Горбунов Евгений Александрович

Сталин и ГРУ

Евгений Горбунов

СТАЛИН И ГРУ

Предисловие

Разведка — игра со многими неизвестными, неудачи в ней неизбежны.

Из доклада Берзина Ворошилову о технической разведке

от 6.3.30 г. — РГВА, ф. 33 987, on. 3, д. 302, л. 26.

Основная задача любой разведки: военной, политической, дипломатической, экономической, научно-технической — информация высшего государственного, политического, военного и дипломатического руководства страны. Информация первична, и для потребителей информации не столь уж важно, в результате какой разведывательной операции она получена и кто ее добыл.

Поэтому любому историку при описании деятельности разведки важно в первую очередь исследовать, проанализировать и оценить информацию разведки. И показать читателю, если история разведки предназначена для массового читателя, как эта информация влияла на принятие конкретных решений на высшем государственном, политическом, военном и дипломатическом уровне.

У любого читателя, взявшего в руки подобное исследование, может возникнуть естественный вопрос: куда попала информация, полученная разведкой, осела ли она в папках архива, принята к сведению руководством разведки или вышла из стен управления и пошла «наверх»? А если пошла, то к кому? Кто из руководителей страны ее читал, как на нее реагировал и какие решения на высшем политическом, военном или дипломатическом уровне были по ней приняты. И от ответа на эти вопросы зависит то, насколько автору удалось полно и правдиво показать историю одной из разведок Советского Союза.

Нельзя строить историю разведки только на анализе и исследовании информации или на описании разработки и осуществлении разведывательной операции и биографиях участников этих операций. Очевидно, наиболее полной и интересной для массового читателя будет та история, где будут разумно сочетаться оба эти направления истории разведки. В истории разведки кроме биографий резидентов и разведчиков надо обязательно упоминать фамилии и биографии руководителей разведки. И здесь в истории Разведывательного управления на первое место выходит Ян Карлович Берзин — бессменный руководитель военной разведки на протяжении 15 лет межвоенного двадцатилетия.

История разведки — очень неудобная тема для исследователя. О разведке любой страны пишут только тогда, когда разведчик или резидент, особенно легальный, провалился, засветился, вышел из строя или был отозван. Тогда появляются статьи: хлесткие, рассчитанные на сенсацию в газетах, и более солидные и серьезные в журналах. И о разведчике начинают говорить. Говорят читатели, смакуя подробности провала, рассуждают историки, пытаясь понять влияние тех или иных ставших известными фактов на развитие исторического процесса. Но это в случае провала. А в случае успеха тщательно разработанной и блестяще осуществленной разведывательной операции, когда полученная ценнейшая информация и документы переданы на самый «верх», — полная тишина в прессе. На высшем государственном или дипломатическом уровне на основе полученной от разведки информации и документов принимаются важнейшие решения, пресса шумит о прозорливости руководителей государства и дипломатов. А разведка скромно молчит, отойдя в сторону. Документы об отлично проведенной разведывательной операции на десятилетия, если не навсегда, оседают в архиве разведки, и все затихает, и никто ни о чем не говорит — разведка выполнила свой долг перед страной. И если молчат о разведке, то, конечно, не говорят и о руководителях разведки, обеспечивающих безопасность страны и информирующих ее высшее руководство о всех важнейших событиях в мире.

История советской военной разведки имеет точную дату своего рождения в открытой литературе. Это день, когда в центральных газетах были опубликованы первые статьи о советском военном разведчике Рихарде Зорге. Официальная версия, существовавшая до этого в Советском Союзе и утверждавшая, что у нас в стране разведки нет, а есть только контрразведка, рухнула. Стена молчания, совершенно неясного, непонятного и ничем не объяснимого, когда о нашей военной разведке писали журналисты и историки многих стран, рухнула.

Естественно, газеты и журналы в 1964 году заговорили не только о разведывательной группе Рихарда Зорге, но и о руководителе военной разведки и авторе разработки операции «Рамзай» Яне Карловиче Берзине. Его биография, конечно, очень скупая и неполная, знаменитая фотография, публиковавшаяся еще в начале 30-х, и все то, что до этого времени хранилось в сейфах специальных архивов с грифом «Совершенно секретно», попало на страницы открытой печати. И перед нами, читателями 60-х годов, из скупых строк газетных статей и официальных документов встал человек, находившийся на переднем крае невидимого фронта. Он защищал самое для него святое — первое в мире социалистическое государство. Его защита была для него целью жизни, и для этого он пожертвовал всем. В те годы для бойцов старой партийной гвардии и не могло быть иначе. Слишком большой была угроза войны, и руководитель военной разведки чувствовал это лучше многих. Отвести удар, выиграть время, помочь окрепнуть молодой стране — в этом была цель и смысл его жизни.

В любой стране биографии руководителей разведки — табу для историков. Исключение делают тогда, когда их сажают в тюрьму или вешают по приговорам международных трибуналов в Нюрнберге или Токио. Но это исключение из правил. Правилом является молчание об их жизни и деятельности и особенно их работе, а исключением — тщательно дозированные крохи информации. Если собрать, обобщить и систематизировать все то, что руководство ГРУ разрешило сказать в Советском Союзе о Яне Карловиче Берзине с 1964 по 1991 год, то на книгу, конечно, не хватит. Архив ГРУ закрыт наглухо, и оттуда невозможно получить ни одного документа, не говоря уже о том, чтобы заглянуть в личное дело Берзина. Следственное и реабилитационное дела Берзина, хранящиеся в Центральном архиве ФСБ, тоже закрыты для исследователей. К ним не подпустят даже его родственников, и никакие принятые в России законы о сроках давности 50 лет для рассекречивания документов разведки здесь не действуют. У ФСБ на этот счет свои законы. Поэтому ни о какой полной документальной биографии Берзина не может быть и речи. Вся надежда любого исследователя — только на то, что удастся найти в других архивах, собирая там по крупицам малейшую информацию о нем, сопоставляя ее с уже опубликованными данными, сравнивая, анализируя и исключая то, что противоречит обнаруженным документам о начальнике советской военной разведки.

Основой при попытке написать биографию Яна Берзина являются, бесспорно, документы, написанные и подписанные им. Они находятся в разных архивах, и при знакомстве с ними этот человек предстает иногда совершенно не таким, как его изображали писатели и журналисты в 60–80-х годах прошлого века. Поэтому для правильного понимания образа этого руководителя разведки каждый документ, под которым стоит его подпись, должен быть изучен, исследован и сопоставлен с другими документами, в которых показывается решение той же самой проблемы, над которой работал Берзин. Такое изучение документов — основа для более правильного показа читателю его жизни и, самое главное, деятельности на посту руководителя советской военной разведки.

Другой пласт материалов, дополняющих и расширяющих его биографию, — воспоминания людей, знавших Берзина, работавших с ним и хорошо помнящих не только начальника разведки, но и атмосферу того далекого времени. Таких воспоминаний немного, большинство людей, работавших со «Стариком», разделили его судьбу в лубянских подвалах. Их воспоминания ценны тем, что при цепкой памяти профессиональных разведчиков они воссоздают дух эпохи межвоенного двадцатилетия и показывают нам, жителям XXI века, ту обстановку, в которой они жили и работали.

После первых статей о Рихарде Зорге скрывать то, что у нас имелась военная разведка, было уже бессмысленно. Вот он, герой-разведчик, со своей группой, вот начальник разведки, вот его ближайшие помощники: «товарищ Оскар» и «товарищ Василий» (Оскар Стигга и Василий Давыдов). Но информация о Берзине, появившаяся на страницах газет, журналов и книг за 27 лет до августа 1991 года, дозировалась очень тщательно. Разрешали подробно писать о детстве, юности, участии в революционном движении. Не возражали и против подробного освещения событий Гражданской, его роли в подавлении эсэровского мятежа и работы в Особом отделе 15-й армии. А вот потом следовало несколько сухих строк о 15-летней работе в военной разведке и подробное описание, особенно во всех очерках Овидия Горчакова, его пребывания на посту главного военного советника в Испании. И у Овидия Горчакова, и у других авторов, писавших о Зорге и упоминавших в своих книгах Берзина, его образ получался, конечно, только положительным, идеологически выдержанным в строгом соответствии с существовавшими тогда канонами верного ленинца, беспощадного борца с троцкистской оппозицией, ученика и продолжателя дела Железного Феликса, рекомендовавшего его в разведку.

Считалось, что работу стратегической разведки — Разведывательного, или Четвертого, управления Штаба РККА, подлинную фамилию и биографию ее руководителя окружала завеса непроницаемой тайны, покровы с которой частично были сняты только в конце 1964 года. В западногерманской военной литературе как-то промелькнуло сообщение, что в середине 30-х годов Абвер и служба безопасности прилагали большие усилия для того, чтобы раскрыть фамилию руководителя советской военной разведки, определить его воинское звание, биографию, боевые награды, получить хотя бы небольшие штрихи его словесного портрета. Трудно поверить в достоверность подобных сообщений, особенно если учесть, что подлинная фамилия руководителя советской военной разведки и его краткая биография не являлись военной тайной уже в начале 30-х годов.

«Красная звезда» — центральная военная газета. 23 февраля 1928 года, в десятую годовщину создания Красной Армии, в ней был помещен список 976 участников Гражданской войны, награжденных высшей наградой Союза — орденом Красного Знамени. И вот в этом списке одна за другой появляются фамилии сотрудников Управления. Ян Карлович Берзин — начальник Управления. Бронислав Бортновский — заместитель начальника, Жигур, Аппен, Гайлис, Мамаев, Порецкий — заместители начальников отделов. Целая группа ведущих сотрудников Управления. Основная тайна любой разведки: подлинные фамилии и занимаемые должности руководящих сотрудников Управления появились на страницах газеты.

И, наконец, совершенно невероятный факт. Советская военная энциклопедия начала выходить в 1931 году. Редакционную коллегию возглавляли крупнейшие военачальники армии и военные теоретики. Фамилии Тухачевского, Шапошникова, Эйдемана, Триандафилова были широко известны в стране в те годы. В первых томах публиковались биографии советских военачальников. Статьи о Блюхере, Буденном, их портреты. И во втором томе, очевидно, по инерции, иначе это трудно объяснить, опять упоминается фамилия начальника Разведывательного управления. Небольшая статья: «Ян Карлович Берзин» — его биография. Все те сведения о нем, которые появились на страницах наших газет в 1964 году, были подробно изложены еще в те годы, за 30 лет до второй публикации. Старый член партии большевиков, участник революции 1905 года, каторжанин и профессиональный революционер, участник Гражданской войны, сотрудник Особого отдела 15-й армии. В конце статьи фраза: «В настоящее время является начальником Четвертого Управления Штаба РККА». Рядом со статьей портрет Берзина — ежик седых волос, три ромба в петлице, орден Красного Знамени на гимнастерке, перехваченной ремнями. Подлинная фотография начальника военной разведки, которая вторично была опубликована в газетах только через 30 лет, в 1964 году.

Сразу возникает вопрос: знали ли иностранные разведки, и в первую очередь польская, английская, французская, немецкая, чем занималось 4-е Управление Штаба РККА? Безусловно знали, тем более что обмен разведывательной информацией между ними был поставлен на широкую ногу и структура Штаба РККА хорошо известна. Нет сомнения в том, что вся открытая советская военная литература тщательно систематизировалась, обрабатывалась и анализировалась. И, конечно, биография руководителя советской военной разведки, хотя и краткая, и его фотография были замечены, а откровенность печати, сообщившей сведения, которые в любой разведке являются совершенно секретными, оценена по достоинству.

В 20-е годы военное сотрудничество между РККА и рейхсвером было очень тесным. Все мероприятия по контактам между двумя этими ведомствами осуществлялись через 4-е Управление Штаба РККА. И Берзин, как руководитель Управления, был в курсе взаимодействия высшего военного руководства двух стран. Он неоднократно встречался со всеми руководителями рейхсвера, которые официально, полуофициально и неофициально приезжали в Союз, и они отлично знали, какую должность в РККА занимает этот латыш. Кроме того, в Москве в течение 10 лет, с 1920 по 1930 год, находился представитель рейхсвера Оскар Нидермайер. Этот опытный и профессиональный разведчик по долгу своей службы регулярно встречался с Берзиным, решая все возникающие вопросы взаимодействия армий двух стран. Так что недостатка в информации о руководителе советской военной разведки, а возможно, и о его ближайших соратниках, у Абвера в 20-х годах не было.

Конечно, в начале 70-х, когда Горчаков на встрече выдвигал свои предположения, все связанное с военным сотрудничеством двух стран являлось военной тайной и об этом нельзя было упоминать даже в виде туманных намеков. Вот и говорил маститый разведчик и писатель о том, что Абвер ничего не знал, хотя досье на Берзина, и, очевидно, досье солидное, у немцев было. Делились ли они этой информацией с французской, польской и особенно английской разведками? Здесь можно строить только предположения. О контакте этих разведок и обмене между ними информацией пока никаких документов в наших открытых архивах обнаружить не удалось.

На подробное описание его деятельности на посту начальника советской военной разведки был наложен жесткий запрет. И не случайно рукопись книги Овидия Горчакова о Берзине, сданная на проверку, навсегда легла на дно «Аквариума». На этом попытки сказать что-то серьезное и солидное о нем закончились. А между тем Берзин, пришедший в разведку в декабре 1920-го, и начальник Разведупра Берзин, ушедший из военной разведки весной 1935-го, — разные люди. Разные по приобретенному опыту, знанию жизни, мастерству руководителя разведки, видению и оценке военно-политических событий в мире. Берзин 1920-го и Берзин 1935-го несовместимы. Новичок в разведке превратился в Мастера.

Берзина в начальники Управления выдвинул новый зампред Реввоенсовета Иосиф Уншлихт. Берзин был, очевидно, человеком команды Уншлихта, то есть человеком команды ОГПУ в РККА. Неудивительно поэтому, что Уншлихт до 1929 года поддерживал Берзина и помогал ему. А эта поддержка «сверху» была очень серьезной и солидной. Очевидно, с ее помощью Берзин мог держать в руках нити советско-германского военного сотрудничества. Уншлихт был хорошим специалистом по разведке и мог во многом помочь Берзину — особенно в 1924–1925 годах, когда он только что возглавил Разведупр. Очевидно также, не случайно пик деятельности активной разведки приходится на вторую половину 1924 года. Здесь, наверное, прослеживается руководство Уншлихтом «Нелегальной военной организации» в 1919–1920 годах на Западном фронте.

Конечно, в книге неизбежны предположения и версии. Можно сделать допущения, высказать мнения о тех или иных поступках, словах, мыслях руководителя разведки. Но все это не должно быть беспочвенной фантазией автора. Любые авторские отступления в биографии имеют смысл только тогда, когда они обоснованы и подкреплены документами. Читатель должен видеть серьезность высказываний, чувствовать солидную документальную основу повествования. Иначе он просто не поверит автору. И книга из истории разведки и биографии ее руководителя, жившего в 20–30-х годах, превратится в обычный детектив.

У Яна Берзина было несколько биографий. Биография официальная, которая помещалась на страницах официальных военных изданий (книги, газеты, журналы) с конца 1964 года, биографии полуофициальные, которые писали журналисты и писатели с известной долей фантазии. Они были допущены в архив ГРУ, где им показали отдельные документы, написанные и подписанные Берзиным, и кое-какие документы из его личного дела, конечно, показывающие его с самой лучшей стороны. Можно не сомневаться, что в архивах военной разведки лежит и закрытая биография начальника Разведупра, которая, несомненно, дописывалась и переписывалась в зависимости от изменения военной и политической конъюнктуры и взглядов на действия военной разведки в различные периоды истории. Была и еще одна биография, которую его заставили написать в Лубянской тюрьме, приложив к ней семь томов выбитых пытками показаний о своей разведывательной деятельности и работе возглавляемого им Разведывательного управления. Но до этой биографии историки могут добраться не раньше, чем через несколько десятилетий, да и то при благоприятных обстоятельствах.

Берзин не был строевым командиром, не участвовал в формировании и обучении крупных войсковых соединений. Но он создал, обучил и воспитал свое особое соединение, которое не значилось в списках боевых частей, не имело порядкового номера, определенного места дислокации. Бойцы этого невидимого соединения воевали во многих странах мира, в самых горячих точках планеты, откуда могла исходить опасность для нашей страны в межвоенные годы. Они следили за событиями, предупреждая об опасности, которая могла угрожать их Родине. И в создании этого особого соединения, сражавшегося на невидимом фронте, большая заслуга руководителя военной разведки.

У этого человека были друзья, соратники, помощники — люди, которых он хорошо знал, которым абсолютно доверял и с которыми многие годы работал в военной разведке. В Разведупре был сплоченный коллектив единомышленников, выражаясь современным языком, команда Берзина. И говорить о Берзине — значит говорить и о его команде. Большинство из этих людей разделило его судьбу — арест, суд, пуля в затылок в лубянском подвале и полная, хотя и секретная, реабилитация в середине 50-х. Поэтому говорить о Берзине — значит говорить и о его окружении. Берзин и его команда неотделимы друг от друга.

В 1929 году у Берзина появился новый начальник — начальник Главного политического управления Бубнов. Но Бубнов не знал специфики работы разведки. В разведке он был дилетантом, и этому дилетанту должен был подчиняться такой профессионал, как Берзин. Бубнова сменил такой же дилетант в разведке Ян Гамарник, не имевший, как и Бубнов, опыта, навыков и знаний в разведке, которыми обладал Уншлихт.

В том же году произошла смена начальника агентурного отдела Бронислава Бортновского на Рубена Таирова. Бортновский — опытный разведчик. Организовал агентурную разведку еще в 1920 году на Западном фронте против поляков. Работал за рубежом — в Германии. Несколько лет был начальником агентурного отдела и помощником Берзина. Руководил агентурной разведкой Управления. Достойный заместитель Берзина в случае его перемещения, с большим опытом, стажем и авторитетом среди сотрудников. После ухода Бортновского Берзин фактически остался в одиночестве. Вести дискуссии по разведке, спорить, советоваться было уже не с кем. Другого такого достойного зама до прихода Мельникова, а потом Артузова в Разведупре у Берзина не было. В случае ухода Берзина Бортновский мог возглавить Разведупр и успешно руководить им.

Таиров — случайная фигура в разведке. До Разведупра — политический советник в Китае. Возглавил агентурный отдел, не имея опыта работы в этой области. Работал недолго (2,5 года) и, конечно, ничего не сделал для агентурной разведки. И, может быть, провалы 1931–1932 годов связаны с его плохим руководством агентурным отделом.

Берзин привык работать «под Уншлихтом», привык к некоторой самостоятельности в обращении с «верхами», так как Уншлихт доверял ему, знал его еще по Западному фронту в 1920 году и не досаждал мелочной опекой. Таким образом, и с 1930 года, и до его ухода из Разведупра в апреле 1935-го Берзин не имел помощи и поддержки «сверху», не имел, выражаясь современным языком, «крыши» и по всем вопросам разведки оставался один на один с Ворошиловым, который был тогда и остался потом дилетантом в разведке, которому трудно было что-либо доказать. Это положение усугубилось в 1930 году, когда по новому распределению обязанностей Управление стало подчиняться непосредственно наркому. Отсюда, очевидно, и серьезные ошибки в работе Управления в начале 30-х годов до ухода Берзина.

Для любого руководителя разведки большое значение имеет то, кто является его ближайшим помощником, его заместителем, на которого он может опереться в работе и опыту и знаниям которого он может доверять. Для Берзина таким опытным и надежным замом в 20-е годы был только Бортновский. Замена Бортновского на Таирова в 1929 году, который был на порядок ниже, была серьезным ударом для Берзина. Он потерял поддержку «снизу», поддержку квалифицированную и надежную. После ухода Таирова агентурный отдел на короткий срок (один год) возглавил Борис Мельников, который также уступал Бортновскому, хотя и был как разведчик значительно сильнее Таирова.

Отсутствие полноценного зама — Давыдов и Стигга только помощники. Никонов — аналитик (с 1925 по 1935 год), агентурной разведкой он не занимался. И, конечно, слабая подготовка кадров как одна из причин будущих провалов. На пятимесячных курсах по усовершенствованию, а это было единственное учебное заведение Разведупра до середины 30-х, учились такие асы разведки, как Борович, Анулов, Винаров, и новички, взятые из строевых частей.

В 1930 году Берзин после ухода Уншлихта и Бортновского лишился поддержки и «сверху», и «снизу» и остался один. Может быть, в 1931 году он один и не смог удержать бразды правления в своих руках, и поэтому начались провалы. Попытка советской литературы показать Давыдова и Стиггу как ближайших соратников Берзина при знакомстве с архивами не выдерживает критики. Эти двое, и особенно Давыдов, были мелковаты для того, чтобы быть ближайшими соратниками такой личности, как Берзин. Ближайший соратник может и должен заменить руководителя в случае необходимости. Но трудно представить Стиггу, а тем более Давыдова во главе Разведупра.

Для многих читателей, особенно 60–70-х годов, имя Берзина связано с операцией «Рамзай» и одним из выдающихся разведчиков — Рихардом Зорге. Но у военной разведки были не только блестящие победы, но и громкие поражения. Провал резидентуры во Франции в 1933 году. Провал в том же году резидентуры Марии Тылтынь в Финляндии и, наконец, знаменитый копенгагенский провал 1935 года. Нашему читателю до сих пор неизвестны эти провалы, хотя еще в те годы о них шумела мировая пресса. Поэтому, говоря о Берзине, надо говорить не только об операции «Рамзай», но и о поражениях и провалах военной разведки в те годы, когда он возглавлял Разведупр. Одно неотделимо от другого. Берзин не перекладывал вину за провалы и поражения на других, а полностью принимал ее на себя. И в апреле 1935 года, на следующий день после постановления Политбюро о снятии его с работы, подал рапорт об отставке и ушел из разведки, в которой проработал 15 лет, именно из-за копенгагенского провала.

Надо отметить и то, что судьба начальника советской военной разведки решалась не в кабинете наркома обороны. Все его перемещения, начиная с апреля 35-го по август 37-го: снятие с должности начальника Управления, назначение в ОКДВА, перемещение в Испанию главным военным советником, утверждение во второй раз начальником Разведывательного управления и окончательное снятие с этой должности — увольнение из разведки — были оформлены решениями Политбюро, а фактически Сталиным. В те годы все кадровые вопросы по руководству военной разведкой принимал только он. Конечно, Ворошилов как нарком обороны и как член Политбюро мог выступать со своими предложениями, но последнее слово было за Сталиным. Берзин, как солдат партии, как партиец с огромным стажем, был обязан подчиняться решению высшей партийной инстанции. И его личное мнение по поводу перемещения и назначения не имело никакого значения. Хотя он понимал, что и ошибку можно исправить, и последствия провала можно локализовать, чувствовал же, что альтернативной замены ему нет, что разведка многое потеряет с его уходом.

* * *

Органы высшего военного руководства Республики (Высший военный совет) создавались генералами русской армии, а они хорошо понимали значение агентурной военной разведки и предусмотрели эти структуры в составе Высшего военного совета, а потом и в составе Реввоенсовета Республики, закамуфлировав их под нейтральным названием Регистрационное управление (Региструпр).

Политическое руководство (Ленин, Троцкий, Крестинский, Сталин) также хорошо понимало значение военной разведки. Эти люди получали всю разведывательную информацию Региструпра. Их предвидение событий объяснялось не гениальностью (например у Ленина), а обширной разведывательной информацией. Опыт Гражданской и особенно поражение в войне с Польшей показали им все значение успешной работы военной разведки в будущем. И не только для целей мировой революции, но и для выживания Республики.

Для 20-х годов можно отметить два временных периода: 1921–1924 годы и 1925–1929 годы. Первый период характерен активной деятельностью СВР на международной арене. Это активная разведка в Польше, участие в «германском Октябре», революция в Болгарии в 1923 и 1925 годах, Таллинском восстании 1924 года. Здесь же можно отметить и подробную информацию Ленина в 1921–1922 годах. Многочисленные разведсводки и подробные доклады Региструпра хранятся в ленинском фонде (РГАСПИ, фонд 5). После начала болезни Ленина этот поток разведывательной информации был переключен на нового генсека.

Для второго периода характерным является поворот деятельности СВР в сторону Китая и активное участие ее агентуры в китайской революции (1925–1927 годы), а также активная деятельность в Европе в связи с угрозой возможной войны («первая военная тревога»).

Для периода 20-х годов характерно тесное взаимодействие трех структур: военной разведки, политической разведки и Отдела международных связей Коминтерна. Следует отметить и такой характерный для конца 20-х и начала 30-х факт, как ротация кадров между Разведупром, ОМСом и ИНО ОГПУ.

Надо отметить, что в 20-е годы военная разведка тесно взаимодействовала с руководством Наркоминдела. Нарком Чичерин, его замы Литвинов и Карахан регулярно получали разведсводки, военно-политические бюллетени, доклады по важнейшим военно-политическим вопросам. Оценки военной разведки учитывались нашей дипломатией при разработке внешнеполитического курса Советского Союза. При обсуждении внешнеполитических проблем на заседаниях Политбюро с обязательным участием Сталина также учитывалось мнение руководства военной разведки.

Для периода начала 30-х следует отметить два основных события: приход Гитлера к власти и многочисленные провалы военной разведки в 1932–1933 годах. Предвидела ли разведка приход Гитлера? Как она реагировала на его приход? И были ли эти оценки объективными? Или уже тогда тенденциозность в анализе и оценках взяла верх? Какую информацию о событиях в Германии получал Сталин от военной разведки? В какой мере эта информация перекликалась с информацией политической разведки? Вопросы поставлены, но, к сожалению, не на все из них можно пока дать ответ.

Такой серии провалов, как в 1932–1933 годах, у Разведупра еще не было. Если провалы 25-го в Польше и 26-го в Чехословакии можно было еще списать на болезни роста и отсутствие опытных агентурных кадров, то у провалов начала 30-х была, очевидно, какая-то другая, более серьезная причина. Нужно сказать о них читателю, не ограничиваясь только констатацией фактов провалов. И сказать, чем объясняло руководство разведки перед Сталиным эти провалы.

Постановление Политбюро от 25 мая 1934 года о работе Разведупра можно считать поворотным пунктом в истории военной разведки 30-х годов. И не только потому, что у Берзина наконец-то появился зам и опытный специалист по руководству агентурной разведкой, хотя и из другого ведомства и со своей командой «варягов». И не только потому, что Артузовым была разрушена структура центрального аппарата Разведупра. Главное, пожалуй, в том, что Сталин брал под свой личный контроль военную разведку страны. Артузов должен был быть в Разведупре «его глазами и ушами» (из письма Артузова Ежову). С этой даты разведкой начали руководить другие люди, и Берзин ушел бы из Разведупра после первого же крупного провала. Поэтому в истории военной разведки первого периода на этой дате надо ставить точку.

Глава первая

СОЗДАНИЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ ТРИАДЫ

Структура военной разведки была создана к ноябрю 1918 года и законспирирована в недрах Реввоенсовета Республики под невинным названием Регистрационное управление, или, по сокращенной терминологии того времени, Региструпр. Молодая военная разведка, в общем, успешно действовала во время Гражданской войны против Колчака, Деникина, Врангеля. При этом использовали богатый опыт и знания офицеров-разведчиков бывшей русской армии, привлекая их для работы в качестве консультантов Региструпра. Конечно, были и просчеты, и провалы, вполне естественные для вновь формирующейся разведывательной службы. Но свои задачи военная разведка здесь выполнила. Трудные времена для нее наступили в 1920 году, когда развернулись основные операции советско-польской войны.

Стремительное наступление войск Западного фронта, когда его армии под командованием будущего маршала Советского Союза Михаила Тухачевского дошли до стен Варшавы, породило эйфорию не только в Полевом штабе Реввоенсовета, но и в руководстве военной разведки. Казалось, что все великолепно, мы побеждаем, еще одно усилие, и панская Польша будет стерта с карты Европы и дорога в Германию для частей Красной Армии будет открыта. В этих условиях победных реляций, когда события неслись галопом, вряд ли кто в руководстве военной разведки думал о серьезной разведывательной работе, о заблаговременном создании надежно действующей агентурной сети в центральных районах Польши и в Варшаве, о действующих линиях связи, позволявших своевременно передавать информацию в штаб фронта в Минске и в Москву. Противника явно недооценили, полагая, что можно действовать в разведке старыми методами, пригодными против Колчака и Деникина.

Расплата за промахи и ошибки не заставила себя долго ждать. Военная разведка просмотрела сосредоточение фланговой группировки польских войск под Варшавой. Штаб Западного фронта не получил своевременно информации и не принял необходимых мер. Отборные части польской армии разгромили малочисленную Мозырскую группу, прикрывавшую левый фланг армий Западного фронта, наступавших на Варшаву. Эти армии оказались зажатыми между Вислой, польскими войсками и границей с Восточной Пруссией. Их ждал разгром, потеря всей боевой техники и десятки тысяч пленных и интернированных. Западный фронт развалился, и польские войска под командованием национального героя и спасителя Отечества маршала Юзефа Пилсудского начали наступление на восток. Была освобождена вся польская территория, захвачена Западная Украина и значительная часть Белоруссии вместе с ее столицей Минском (по условиям перемирия Минск с прилегающим районом пришлось отдать обратно). Польская кампания была проиграна, и поражение военной разведки было одной из причин разгрома войск Западного фронта.

Это хорошо понимали в политических и военных верхах. Понимали и то, что в новых мирных условиях тот аппарат военной разведки, который был создан в военное время, уже не может нормально функционировать и выполнять задачи, характерные для мирного времени, и прежде всего против Польши. 6 сентября 1920 года состоялось очередное заседание Политбюро. Присутствовали Ленин, Троцкий, Калинин, Сталин, Крестинский, Рыков. Председатель Реввоенсовета Троцкий внес предложение реорганизовать Региструпр, учтя при этом ошибки и просчеты в польской кампании и необходимость активизации работы военной разведки уже в условиях мирного времени. Надо отдать ему должное — значение военной разведки и в военное, и в мирное время, особенно в преддверии будущих битв за победу мировой революции, он понимал прекрасно. После обсуждения предложения Троцкого для выработки конкретных мер по реорганизации Региструпра создали комиссию в составе Сталина, Крестинского, нового начальника Региструпра Яна Ленцмана, Курского и председателя ВЧК Дзержинского. Дзержинскому было поручено пополнить руководящий аппарат военной разведки опытными и проверенными кадрами.

В постановлении Политбюро было записано: «Для выработки мер по реорганизации Региструпра назначить комиссию из т.т. Сталина, Крестинского, Ленцмана, Курского и Дзержинского с поручением принять меры к усилению разведки на Западном фронте. Созыв поручить Курскому». Курский был членом Реввоенсовета Республики и комиссаром Полевого штаба. Ему подчинялся Региструпр в своей повседневной работе. Возможно также, что Дзержинский получил указание пополнить руководящий аппарат военной разведки опытными и проверенными кадрами. Участие начальника Управления в работе комиссии было также вполне естественным.

Очевидно, участие в этой комиссии было для Сталина первой возможностью пристально и подробно разобраться в деятельности такой организации, как центральный аппарат стратегической военной разведки, понять необходимость той информации, которую он поставлял «наверх», и оценить значение анализа военного и военно-политического положения Республики для принятия в будущем важнейших решений в области внешней политики и международного коммунистического движения. И неудивительно, что, став через два года генсеком, он не выпускал из-под своего контроля деятельность обеих разведок: военной и созданной в декабре 1920 года политической. Дзержинский и как член Политбюро, и как председатель ВЧК хорошо знал руководство военной разведки, часто сменявшихся начальников Региструпра и их замов. Знал, что подбор руководящих кадров был не всегда удачным — не везло военной разведке на руководителей, особенно в 20-м. У всех, кого назначали на эти должности, был один общий недостаток — не любили они эту работу, не лежала у них душа к разведке. Конечно, в условиях военного времени при жесточайшей партийной дисциплине они не отказывались от назначения и шли руководить такой специфической структурой, как военная разведка, не имея ни опыта работы, ни знаний в этой области. Очевидно, и Ауссем, и Ленцман, и особенно Зейбот с удовольствием занялись бы чем-то другим, более понятным для них и более знакомым. Но партия сказала, то есть партийные чиновники в ЦК решили, и надо было хоть и через силу, но подчиняться.

Владимир Ауссем в революционном движении с 1899 года и в партии с 1901-го. Партийный стаж для того времени огромный. С 1 января 20-го второй помощник начальника Региструпра, с 17 января уже заместитель начальника, а с 15 февраля назначается начальником Управления, сменив на этой должности Григория Пятакова. В июне после конфликта со Сталиным подает рапорт об освобождении: «для какого угодно назначения по усмотрению Реввоенсовета». Его просьба удовлетворяется, и с 12 августа он освобождается от должности начальника Региструпра. Ян Ленцман — латыш, член партии с 1899-го. В 1917–1919 годах член Реввоенсовета и начальник политотдела 15-й армии. С этой должности в Москву — заместителем Ауссема. 12 августа сменил его и стал начальником. Руководил военной разведкой и так же, как и его предшественник, стремился вырваться из объятий военного ведомства и уйти на гражданку. В апреле 21-го ему это удалось — сменил кабинет начальника Региструпра на кабинет начальника Петроградского торгового порта. Кабинет начальника военной разведки занял его заместитель Арвид Зейбот. Вот так и шли они друг за другом — из заместителей в начальники и через несколько месяцев — на выход.

Арвид Зейбот — тоже латыш, но родился в 1894 году. Окончил физико-математический факультет Петербургского университета по профессии математик-статистик. В царской армии не служил — учился. В партии с 1913 года. По сравнению со своими предшественниками — партийный стаж небольшой и опыта подпольной работы нет. В Красной Армии с марта 1919-го по мобилизации ЦК Компартии Латвии. И сразу же высокая должность — помощник начальника политотдела 15-й армии. Затем несколько месяцев — начальник политотдела этой же армии и секретарь Загранбюро компартии Латвии. В августе 20-го перевод в Москву и опять высокое назначение помощником Ленцмана. Чем руководствовались при этом назначении? Военного образования не было — даже ускоренного курса военного училища не имел. Боевого опыта тоже не было. На вопрос анкеты об участии в военных действиях — красноречивый ответ: «В сражениях не участвовал. Так, при отступлении из Риги немного приходилось». И такого молодого человека в 27 лет, без военного образования и боевого опыта, с сугубо мирной профессией — в заместители, а потом и в начальники военной разведки огромного государства! В любой другой стране это было бы немыслимо.

Дзержинский как председатель ВЧК хорошо знал анкетные данные руководителей военной разведки. Знал, что во главе этой специфической организации стояли люди случайные и некомпетентные. Но также понимал, что предлагать Политбюро в руководители военной разведки кандидата со стороны нерационально — не приживется в уже сформировавшемся коллективе разведчиков, да и подходящей кандидатуры тогда не было. И он решил подобрать на должность начальника основного, то есть агентурного, отдела человека со стороны. Такой кандидат должен был иметь солидный партийный стаж и авторитет, опыт подпольной работы, боевой опыт на фронтах Гражданской войны. И, самое главное, хоть какой-то опыт работы с агентурой. В 20-м такой опыт агентурной работы среди сотрудников ВЧК имели только начальники Особых отделов фронтов и армий, которые до образования ИНО ВЧК вели агентурную разведку во фронтовой и армейской зонах и имели какой-то опыт руководства агентурной разведкой. Этими соображениями и определялся его поиск человека на одну из ключевых должностей в Региструпре.

Кандидатура Берзина была, конечно, не случайной. Дзержинский отлично знал всех начальников Особых отделов фронтов и армий, их сильные и слабые стороны, их достоинства и недостатки. И, очевидно, после размышлений и сопоставлений кандидатура начальника Особого отдела 15-й армии Яна Берзина была признана наиболее подходящей. Возможно, он рассчитывал, что этот латыш не будет проходящей фигурой, как его предшественники, что работа в военной разведке станет для него любимой профессией и смыслом жизни и что он навсегда свяжет себя с этой изнурительной и тяжелейшей работой. Хотел ли председатель ВЧК, предлагая чекиста на высокий пост в военную разведку, продвинуть туда своего человека? На этот вопрос ни один исследователь сейчас не даст положительного ответа. Никаких документальных доказательств, подкрепляющих эту версию, пока нет.

* * *

Вызов в Москву к председателю ВЧК был для Яна Берзина неожиданным. Он привык к своей работе в 15-й армии Западного фронта, сдружился с товарищами по отделу и уже разрабатывал планы перестройки Особого отдела в связи с переходом на мирное положение. Конечно, он понимал, что демобилизация неизбежна, что крупные армейские соединения вряд ли останутся в армии мирного времени и Особый отдел, возможно, расформируют, но все это мыслилось и представлялось в тяжелую пору конца 20-го в далеком будущем. Телеграмма, под которой стояла подпись Дзержинского, была лаконичной: «Сдать дела и немедленно прибыть в Москву». Если сдать дела — значит, новое назначение и новое место службы.

* * *

И началась для него новая работа в Москве. Получил кабинет на Лубянке. Встретился со своими старыми друзьями по 15-й армии Ленцманом и Зейботом. Трем латышам было о чем поговорить при встрече. Вспомнили о боях на Западном фронте и августовское отступление. Говорили и о работе разведки в польской кампании. О просчетах, ошибках, о том, что Польша сейчас враг номер один и надо сделать все, чтобы будущая война закончилась победой и взятием Варшавы. Нового начальника отдела вводили в курс дела, знакомили и с сотрудниками отдела, и с сотрудниками Управления. Работы было много, а людей мало. Помощника у Берзина не было, и приходилось работать за двоих, не считаясь со временем. Долго, после того как все уходили, горел свет в окнах его кабинета. И в таком режиме, с утра и до поздней ночи, работа на долгие годы. С руководителями Управления сработался и нашел общий язык быстро, а вот с подчиненными и другими сотрудниками было труднее. Сказывалось то, что пришел из ВЧК с рекомендацией всесильного Председателя. Да еще и из Особого отдела. Не любили в военной разведке чекистов, а особистов тем более. Чувствовался антагонизм между двумя службами, да и попытки ЧК во время Гражданской подмять под себя военную разведку еще не забылись. И много времени и сил пришлось потратить будущему начальнику Разведупра, чтобы побороть отчуждение и неприязнь некоторых сотрудников, найти общий язык и завоевать авторитет и влияние среди них.

В ноябре 20-го с освобождением Крыма закончилась Гражданская война. С территории России исчезли Деникин и Врангель. С поляками в октябре заключили перемирие, и в борьбу вступили дипломаты, разрабатывая в нейтральной Риге основы мирного договора. Каждая из сторон на переговорах отстаивала свои интересы, надеясь не только на искусство своих дипломатов, но и на информацию, которую поставляла разведка. Но всеобъемлющая и достоверная информация о том, что творилось за линией перемирия и в странах Европы, нужна была не только дипломатам, но и военному ведомству. Несмотря на перемирие и зимнее затишье, и в Реввоенсовете, и в Полевом штабе ожидали весной 21-го серьезных неприятностей во взаимоотношениях с Польшей. И готовились к возможному возобновлению военных действий против польской армии и против многочисленных отрядов Савинкова, Булак-Балаховича и Тютюнника, расположившихся на занятой поляками территории. Для подготовки к будущим боям, а такая возможность в Москве не исключалась, нужна была подробная и достоверная информация обо всем, что творилось в Польше. И не только в Польше, но и у ее союзницы Франции. В Москве хорошо знали о той большой помощи советниками, вооружением и материалами, которую Польша получала во время войны 1920 года. Французские самолеты, танки и орудия громили армии Тухачевского у стен Варшавы.

Но подробная информация нужна была не только дипломатам и военным. В Германии вновь, после 1918 года, складывалась революционная ситуация. И в высшем партийном руководстве Республики, а также в Исполкоме Коминтерна рассчитывали на новый всплеск мировой революции. Центром нового революционного пожара должна была стать Германия. И в эту страну нужно было послать людей не только для получения достоверной информации, но и для помощи местным организациям коммунистической партии Германии в подготовке нового вооруженного восстания. Таким образом, к началу 21-го определились три основных направления деятельности военной разведки: Польша, Германия, Франция. В этих странах в первую очередь нужно было создавать обширную и надежную действующую агентурную сеть. Но для ее создания нужны были надежные и опытные кадры, способные акклиматизироваться и закрепиться в этих странах, не вызывая подозрений местной полиции и особенно контрразведки, имевшей большой опыт борьбы со шпионажем, полученный во время мировой войны. С этими мощными структурами должна была вступить в борьбу молодая военная разведка. Именно военная, потому что в начале 21-го политическая разведка (ИНО ВЧК), созданная только в декабре 1920 года, еще не обладала ни опытом работы, ни нужными кадрами. В то время только военная разведка, имевшая опыт Гражданской войны, могла добиться солидных результатов. На нее и легла вся тяжесть получения информации для высшего политического, военного и дипломатического руководства страны.

Для успешной работы нужна была солидная агентура. И Берзин как начальник оперативного (агентурного) отдела должен был искать именно такую агентуру для зарубежной работы. Русских, годных для этой работы, было мало: партийцев с большим эмигрантским и партийным стажем, хорошо знавших языки и условия жизни в Европе. Но таких людей из старой партийной гвардии было немного, спрос на них был огромный, распределялись они Центральным Комитетом поштучно. И, конечно, нельзя было рассчитывать, что Региструпру при распределении кто-либо достанется.

Готовить разведчиков в военно-учебных заведениях, как это делают сейчас, не было возможности. Не было у Республики специальных разведывательных академий, институтов и школ. Созданное в 1920 году при Военной академии восточное отделение начало готовить специалистов для разведывательной и дипломатической работы в странах Востока (Турция, Персия, Китай, Япония). Для работы в европейских странах эти специалисты не годились. Да и учреждений, желавших получить выпускников этого отделения, хватало. Наркоминдел и Коминтерн стремились заполучить специалистов с фундаментальной военно-политической подготовкой. И опять Учраспродотделу ЦК партии приходилось распределять выпускников-«восточников», удовлетворяя понемногу все заинтересованные ведомства.

Обстановка в 21-м и 22-м, когда комплектовались первые кадры разведчиков-нелегалов, была для Разведупра тяжелейшая. Польша — главный враг. Ее военная союзница Франция — тоже враг. За белогвардейскими воинскими формированиями и бандами на территории Польши нужно было смотреть в оба. За прибалтийскими странами, Финляндией и Румынией — тоже. И во всех этих странах нужны были свои надежные и проверенные люди, способные давать ценную военную и политическую информацию. Эта информация нужна была политическому, дипломатическому и военному руководству страны для принятия взвешенных и правильных решений во внешней политике и партийной работе за рубежом по линии Коминтерна. Повторять ошибки 1920 года в Москве не хотели.

Первыми потребовали такую информацию дипломаты, которые в своих дипломатических демаршах нашим западным соседям должны были точно указывать на то, что творится на их территории.

Такую информацию получали не только дипломаты. Все месячные разведывательные сводки в 21-м рассылались: председателю Совета обороны Ленину, председателю Реввоенсовета Троцкому, главкому Республики Каменеву, начальнику Полевого штаба Лебедеву, Чичерину и его заместителю Карахану. Наивно думать, что Ленин был гением, точно предсказывавшим события, никогда не ошибавшимся в оценках политической и военной обстановки в Европе, как об этом писали раньше его многочисленные биографы. Просто он помимо всех разведывательных сводок получал от военной разведки в 21-м подробные доклады, справки и сообщения по политическим и военным вопросам. На основе этой подробной информации нетрудно было прогнозировать события.

* * *

Для четкого и бесперебойного функционирования разведывательной машины нужны были кадры, способные успешно работать за кордоном. Свои, проведшие годы мировой и Гражданской в окопах или кавалерийском седле, для этого не годились. И руководство военной разведки сделало ставку на иностранных коммунистов. Причем не только тех, кто был в рядах РККА, но и тех, кого можно было привлечь для этой работы за рубежом среди немногочисленных членов иностранных компартий. Наверное, впервые эту идею высказал начальник Региструпра Ян Ленцман в своих соображениях о принципах постановки агентурной разведки за границей.

14 сентября Ленцман направил Крестинскому доклад, содержащий предложения о направлениях и методах работы военной разведки, а также текст положения о деятельности этой организации, но уже в условиях мирного времени. В своем докладе начальник Управления отмечал, что в связи с назначением ЦК РКП Комиссии по реорганизации он считает своим долгом представить ей в кратких чертах то направление и методы работы военной разведки, действуя по которым она может дать удовлетворительные результаты.

Ленцман считал, что Региструпр, как орган агентурной разведки, должен освещать военное, политическое и экономическое положение всех государств, которые имеют то или иное отношение к Советской России. Республика находится на особом положении, считал он, и поэтому нельзя сосредотачивать все внимание только на граничащих с Россией странах. Необходимо подробнее освещать и те страны, правительства которых оказывают или могут оказывать в будущем влияние на внешнюю политику пограничных стран. Но все равно, по его мнению, главное внимание агентуры должно быть сосредоточено на выяснении численности вооруженных сил, военной техники, запасов стратегических материалов и производительности военной промышленности тех стран с которыми, вероятнее всего, возможно вооруженное столкновение по тем или иным причинам.

В настоящее время, отмечалось в докладе, условия таковы, что затрудняют постановку агентурной разведки и делают ее более сложной, чем в прежнее время. Советская Россия, отмечал автор, находится в дипломатических отношениях с весьма ограниченным числом государств, причем большинство ее представителей не пользуется всеми теми правами, которыми пользуются представители буржуазных государств. Не было свободного сообщения между Советской Россией и Европой, трудно было наладить надежную связь. В этих условиях нельзя было иметь во всех странах людей, которые находились бы только на нелегальном положении и имели бы возможность получать для Региструпра ценную информацию.

Поэтому Ленцман делал основную ставку на членов иностранных компартий, видя в них активных помощников советской военной разведки. В своем докладе он писал: «Сейчас, когда весь мир находится в состоянии активной гражданской войны, во всех буржуазных государствах компартии являются не только нашими друзьями, но и активными борцами в нашем лагере. Поэтому они принимают и должны принимать активное участие во всех видах борьбы и разной работы, которая ведется непосредственно для этой борьбы и является ее составной частью. В силу этого они должны выделить из своей среды работников, задачей которых является выяснение сил противника — буржуазии. Конкретно: сеть агентов Региструпра во всех странах должна состоять из людей, выделенных коммунистическими организациями этих стран. Единственно при такой постановке вопроса ведение агентурной работы может быть поставлено на широкую ногу и дать результаты, которые удовлетворили бы наши органы как в политическом, так и в военном отношении». Он считал, что такая постановка вопроса значительно облегчает и упрощает условия ведения агентурной разведки в сравнении с теми условиями, в которых приходилось вести ее в прежнее время буржуазными государствами.

И, конечно, должен был остаться на вооружении старый и хорошо проверенный метод — покупка интересующей разведку информации. Он считал, что «этот метод нужно попытаться использовать во всех странах и в самых широких размерах, ибо он до построения нашей сети дает самые полные сведения и будет служить хорошей проверкой и дополнением в то время, когда будет работать и наша сеть». Но для развития деятельности военной разведки необходимо, считал он, чтобы все военные представители во всех странах, то есть военные атташе, назначались Региструпром и подчинялись руководству военной разведки. Считалось также необходимым, чтобы во всех миссиях, делегациях и представительствах, посылаемых за границу, военная разведка имела своих представителей для удобной связи с местными организациями, очевидно коммунистов, и Москвой и более быстрого налаживания разведывательной работы.

Как старый партиец, Ленцман хорошо понимал, что беспартийных специалистов на руководящие посты в военной разведке никто не пустит. Поэтому и писал он в своем докладе, что в работе, которая связана с заграничными коммунистическими организациями и в высшей степени конспиративна, участие беспартийных специалистов совершенно исключено, ибо беспартийный, по его мнению, не смеет даже знать самой системы организации разведывательной сети, работе которой активно помогают иностранные компартии. Здесь должны работать исключительно военные специалисты-коммунисты. Правда, в своем докладе он не уточняет, где в 1920 году военных специалистов-коммунистов можно взять. Но в то же время он считал, что беспартийные специалисты-генштабисты, то есть офицеры бывшей русской армии, при отсутствии соответствующих коммунистов допустимы в информационном отделе, куда поступают материалы для обработки и приведения в общую систему и где приходится констатировать те или иные недостатки этих материалов и в связи с этим ставить дополнительные задания и запросы оперативному отделу.

* * *

В Германии также после 1918 года складывалась революционная ситуация. И в высшем партийном руководстве Республики, а также в Исполкоме Коминтерна рассчитывали на новый всплеск мировой революции. Центром нового революционного пожара должна была стать Германия. В эту страну нужно было послать людей не только для получения достоверной информации, но и для помощи местным организациям компартии Германии в подготовке нового вооруженного восстания. Таким образом, к началу 21-го определились три основных направления деятельности военной разведки: Польша, Германия, Франция. В этих странах в первую очередь нужно было создавать обширную и надежно действующую агентурную сеть. Но для ее создания необходимы были опытные кадры, способные акклиматизироваться и закрепиться в этих странах и не вызывать подозрений местной полиции и особенно контрразведки, имевшей большой опыт борьбы со шпионажем, полученный во время Первой мировой войны. С этими мощными структурами должна была вступить в борьбу молодая военная разведка. Именно военная, потому что в начале 21-го политическая разведка (ИНО ВЧК), созданная только в декабре 20-го, еще не обладала ни опытом работы, ни нужными кадрами. Партийная разведка (ОМС ИККИ) также находилась в стадии становления. Таким образом, из трех ветвей разведывательной триады в то время только военная разведка, обладавшая опытом Гражданской войны, могла добиться солидных результатов. На нее и легла вся тяжесть получения информации для высшего политического, военного и дипломатического руководства страны.

Для успешной работы нужна была солидная агентура. Нужны были люди, знавшие языки, обстановку и условия жизни в европейских странах. То есть люди, которые бы не выделялись из общей массы населения, не вызывали подозрения и не привлекали внимания полиции и контрразведки. Берзин как начальник оперативного (агентурного) отдела должен был искать именно такую агентуру для зарубежной работы. Русских, годных для этой работы, было немного: партийцев с большим эмигрантским и партийным стажем, хорошо знавших языки и условия жизни в Европе. Но таких людей из старой партийной гвардии было немного, спрос на них был огромный, распределялись они Центральным Комитетом поштучно. И, конечно, нельзя было рассчитывать, что при распределении Региструпру кто-либо достанется.

Для четкого и бесперебойного функционирования разведывательной машины нужны были кадры, способные успешно работать за кордоном. Свои, проведшие годы мировой и Гражданской в окопах или кавалерийском седле, для этого не годились. Для успешной работы в разведке преданности партии и идеям мировой революции было недостаточно. И руководство военной разведки сделало ставку на иностранных коммунистов. Причем не только тех, кто был в рядах РККА, но и тех, кого можно было привлечь для этой деликатной работы за рубежом среди немногочисленных членов иностранных компартий. Возможно, впервые эту идею высказал начальник Региструпра Ян Ленцман в своих соображениях о принципах постановки агентурной разведки за границей. Этот документ был написан в сентябре 20-го и адресован секретарю ЦК РКП Крестинскому. Ленцман отмечал, что «компартии являются не только нашими друзьями, но и активными борцами в нашем лагере. Поэтому они принимают и должны принимать активное участие во всех видах борьбы и разной работы, которая ведется непосредственно для этой борьбы и является ее составной частью». Под разной работой он и подразумевал агентурную разведку, для которой иностранные компартии должны были выделить свои кадры. Он считал, что «…сеть агентов Региструпра во всех странах должна состоять из людей, выделенных коммунистическими организациями этих стран. Единственно при такой постановке вопроса ведение агентурной работы может быть поставлено на широкую ногу и дать результаты, которые удовлетворили бы наши органы как в политическом, так и в военном отношении».

Очевидно, идея Ленцмана о привлечении иностранных коммунистов для агентурной работы нашла поддержку в партийных верхах. Берзин, как начальник основного отдела в Управлении, был хорошо знаком с идеями своего руководителя. Но он также хорошо понимал и весь риск, связанный с привлечением иностранных коммунистов к агентурной работе. Для них строжайшая дисциплина, четкое и обязательное выполнение приказов из Центра и глубокая конспирация, без чего не может быть успешной разведывательной работы, являлись не всегда обязательными. Имело значение и то, что конспиративных навыков, которые были у большевиков, годами находившихся в глубоком подполье, у них не было. Как следствие, они часто проигрывали полиции и контрразведке своих стран. В случае их провала неизбежны были громкие судебные процессы с обвинениями местных коммунистов в шпионаже в пользу Советской России. Берзин уже тогда представлял все международные осложнения, связанные с такими возможными процессами. Однако другого выхода в те годы не было, положение было критическим, и приходилось рисковать.

Но людей для агентурной работы решили отбирать не только из числа членов иностранных компартий. В составе РККА было много бывших военнопленных: немцев, австрийцев, чехов, венгров. Все они имели боевой опыт и Первой мировой, и Гражданской, участвуя в боях в составе многочисленных интернациональных частей. Все отлично владели языками, знали условия жизни в Европе, и образование у них было значительно выше, чем у русских солдат и младших офицеров. К ним добавили многочисленную группу коммунистов, эмигрировавших в Советскую Россию из Болгарии, Финляндии и прибалтийских стран. У руководства военной разведки в 1921 году был выбор. Надежных, преданных коммунистическим идеям, а тогда это было главным при отборе кандидатов, можно было найти. И начальник оперативного отдела искал: знакомился, присматривался, беседовал и, конечно, проверял.

Берзин обладал своеобразным умением находить и отбирать нужных людей, разговаривать с ними, убеждать, привлекать на свою сторону. Очевидно, сказался огромный по тем временам опыт партийной и подпольной работы, когда от подобного умения часто зависела свобода на многие годы. А может быть, у него было чутье, своеобразный «нюх» на нужных людей. Он долго присматривался к человеку, тщательно изучал его характер, взгляды, вкусы, привычки. Но если доверял своему нелегалу, то доверял до конца, не сомневаясь в нем и поддерживая его в любых обстоятельствах. Это умение находить и подбирать кадры сразу было отмечено и высоко ценилось и в Реввоенсовете Республики, и в Штабе РККА.

В 21-м он занялся созданием нелегальной сети, которая постепенно начала покрывать Европу, и в первую очередь Польшу, Францию, Германию, прибалтийские страны, Финляндию. Конечно, не все сразу получалось. У некоторых кандидатов на нелегальную работу не было опыта подпольной борьбы. Кто-то был излишне самоуверен, считая, что с помощью местных коммунистов можно преодолеть любые преграды и горы свернуть. Были у этих людей просчеты, ошибки и провалы. Это было естественно — ни одна разведка, особенно на стадии становления, не может похвастаться только победами. Но Берзин умел не только находить и привлекать людей, но и тщательно анализировать их ошибки, учитывать все недостатки в агентурной работе. И постепенно у него накапливались знания и опыт руководства военной разведкой. Молодой по стажу начальник агентурного отдела превращался в Мастера. Этот процесс был длительным и растянулся на годы. И в это же время в его работе в полной мере проявилась та черта характера, которая была у него еще со времен дореволюционного подполья. Он не перекладывал вину за просчеты, ошибки и провалы на своих подчиненных. За все, что случилось, он брал вину на себя, прикрывая своих людей и стараясь отвести от них гнев военного и партийного начальства.

Берзин, если это было возможно, сам знакомился с кандидатами на нелегальную работу, выявлял достоинства и недостатки человека, старался предугадать его действия в экстремальной ситуации за кордоном. Конечно, никаких методик проверки и психологических тестов тогда не было. Приходилось опираться только на свой опыт партийной и подпольной работы, знание жизни и людей и, конечно, на интуицию. Не все получалось гладко. Были ошибки и просчеты, но постепенно начальник агентурного отдела набирался опыта, и работа налаживалась. И надо отметить, что большинство из тех нелегалов, которые прошли через его кабинет в 1921–1922 годах, успешно работали в разведке до 1937 года, когда почти все они (выжили единицы) попали под ежовско-бериевский топор.

О первых нелегалах известно немного. О некоторых можно что-то узнать из архивных документов и их личных дел. Ушли в небытие, не оставив после себя воспоминаний, немногие выжившие в кровавой предвоенной мясорубке. Почти не осталось в живых родственников и близких тех военных разведчиков, которые начинали работу в первые мирные годы. Поэтому об одних можно сказать что-то, а о других только короткие строчки приказов об их назначениях, перемещениях и увольнениях из РККА в связи с арестами органами НКВД — печально знаменитая статья 44, пункт «в».

Германский «Октябрь»

При изучении жизни такого человека, как Ян Берзин, возникает естественный вопрос: а был ли он за границей в 20-х годах, знал ли не по документам и донесениям обстановку в странах вероятных противников? Или довольствовался только тем, что ему рассказывали возвратившиеся оттуда разведчики и резиденты? Конечно, он знакомился с докладами и донесениями. Читал иностранную прессу: газеты, журналы, просматривал зарубежную литературу, поступавшую в библиотеку Управления. Материалов в Москву поступало много: на приобретение зарубежных изданий валюты не жалели. Но помимо знакомства со всеми этими пластами информации необходимо было и живое общение со странами, которые в будущем могли стать возможными противниками. Так что можно высказать предположение — зарубежные поездки у Берзина были, в некоторых европейских странах он бывал.

Поездка в ноябре 1923 году в Германию была документально зафиксирована, и отчет Берзина о командировке в Берлин сохранился в фондах Коминтерна.

«Четверка» эмиссаров Коминтерна под руководством Карла Радека была отправлена в Германию для организации вооруженного восстания германского пролетариата. Организация их безопасности, переправа через германскую границу, подбор конспиративных квартир в Берлине и других городах, обеспечение конспиративных встреч с руководителями Германской компартии были возложены на Артура Сташевского (он же Гиршфельд, он же Верховский, он же Степанов) — первого резидента советской военной разведки в Германии, работавшего под «крышей» секретаря торгпредства РСФСР. Радеку что-то не понравилось в действиях Сташевского и его сотрудников, и руководитель группы написал сердитое письмо в Москву, подчеркивая мнимые, а может быть, в какой-то мере и действительные недостатки в работе сотрудников резидентуры. Письмо из ЦК переправили члену Реввоенсовета Республики Иосифу Уншлихту, курировавшему работу военной разведки, с требованием немедленно разобраться в обвинениях Радека и принять срочные меры.

Получив от Уншлихта приказ, Берзин 13 ноября 1923 года выехал в Берлин — чтобы ознакомиться с работой Сташевского по обслуживанию «четверки», выяснить, в какой степени имеют место дефекты, отмеченные в письме Радека, и принять меры к их устранению. Командировка была короткой, и уже 27 ноября в Москве он подписал докладную записку, адресованную Уншлихту.

В этом документе Берзин анализирует работу берлинской резидентуры Степанова (под этой фамилией Сташевский работал в Германии) по приему Андрея (Карла Радека), размещению его в Берлине на конспиративных квартирах и организации контактов с руководством Германской компартии. Радек ехал в Германию кружным путем через Варшаву и Прагу. Неприятности начались еще на варшавском вокзале, где Радек устроил скандал, привлекший внимание публики. Затем последовало его появление в опере вместе с советским полпредом Оболенским. Берзин писал в своей записке: «Для польской охранки появление тов. Андрея в Варшаве не прошло незаметным, и лишь, может быть, благодаря медлительности таковой он избежал провала». В Праге Радека встретил и помог ему доехать до Берлина посланный Степановым сотрудник резидентуры Алекс. Под этим псевдонимом начинал свою разведывательную деятельность будущий дивизионный комиссар и китайский куратор группы Рихарда Зорге Лев Борович.

В Берлине руководитель коминтерновской «четверки» своим поведением расконспирировал себя почти полностью. Берзин в докладной записке писал:

«Его расконспирированию усиленно содействует еще и т. Л.Р, которая как корреспондентка Известий ВЦИК посещает заседания рейхстага, сносится с немецкими социал-демократами, бывает на официальных собраниях Берлинской коммунистической организации и, имея, без сомнения, за собой наблюдение, — в то же время ежедневно 2 или 3 раза посещает квартиру т. Андрея (сообщение тов. Алекса)».

Проанализировав сложившуюся в Берлине обстановку, действия Степанова, Алекса и сотрудников берлинской резидентуры, обслуживавших коминтерновских эмиссаров, Берзин пришел к выводу, что обвинения Радека по отношению к Степанову беспочвенны и лишены серьезных оснований. В докладной записке Уншлихту он писал:

«Обвинения, выдвинутые тов. Андреем против тов. Степанова, в значительной степени носят теоретический характер, и совершенно верно, что, абстрактно рассуждая, отдельные случаи можно рассматривать как вопиющее нарушение основных правил конспирации. Но практик не может действовать только по теории, а должен делать то, что позволяют условия, и я берусь утверждать, что тов. Степанов сделал все от него зависящее, чтобы удовлетворить требования четверки».

Берзин, несомненно, общался со всеми членами «четверки». Очевидно, тогда и сложились у него дружеские отношения с советским полпредом в Германии Николаем Крестинским, входившим в группу коминтерновских эмиссаров. В общем командировка в Берлин, хотя и короткая, дала возможность Берзину ознакомиться с положением дел в Германии и лучше понять достоинства и недостатки в работе берлинской резидентуры советской военной разведки.

Начальник Управления

В начале 1924 года международное положение Союза изменилось к лучшему. Многие европейские страны, правильно оценив обстановку, поняли, что с огромной страной на востоке надо считаться, признавать ситуацию такой, какая она есть. Советский Союз вступал в полосу признания и установления нормальных добрососедских отношений с европейскими странами. Перемены почувствовали и в Разведотделе. И начальник отдела Арвид Зейбот решил использовать новую обстановку и еще раз попытаться уйти из разведки на какую-либо гражданскую работу.

Такие попытки он предпринимал и раньше, но они всегда заканчивались неудачей. Основными причинами отклонений его просьб об отставке, хотя тогда это слово не употреблялось, было отсутствие полноценной квалифицированной замены ему как руководителю военной разведки и тяжелое международное положение страны, когда угроза возможного военного конфликта была вполне реальной. Это было особенно характерно для 1921 года, когда разрыв дипломатических отношений с главным западным соседом Польшей мог привести к военному конфликту, и мир на западных границах страны висел на волоске. В начале 1924-го эта угроза конфликта отпала, и положение стабилизировалось.

Что касается квалифицированной замены, то здесь положение тоже изменилось к лучшему. Период кадровой чехарды времен Гражданской войны закончился. Большинство случайных людей в разведке, а они были неизбежны в период становления, ушли из отдела. Остались те, кто не только мог, но и хотел работать для того, чтобы создать в Красной Армии надежную разведывательную структуру, которая могла бы на равных бороться с иностранными разведками, имевшими богатейший опыт и квалифицированные кадры. Удачным получился и тандем двух латышей Арвида Зейбота и Яна Берзина. Начальник отдела и его первый зам за три года совместной работы хорошо сработались, и результаты этой совместной деятельности были замечены военным руководством.

10 марта 1923 года тогдашний начальник Штаба РККА бывший генерал российской армии П.П. Лебедев в приказе по Штабу № 151 писал о «чрезвычайно быстром развитии разведывательного дела в Красной Армии, охватывающего, в сущности говоря, весь мир, характеризующего современное состояние вооруженных сил иностранных государств, следящего за развитием военного дела за границей, учитывающего новейшие изобретения сухопутной, морской и воздушной военной техники… Разведывательный отдел зорко следит за всеми событиями и в этом смысле является оком Красной Армии, обеспечивающим ее от неожиданностей. По приказанию Главнокомандующего объявляю от его имени, а также от себя глубокую благодарность Начальнику Разведывательного Отдела тов. Зейботу и всем сотрудникам Разведотдела». Солидная оценка деятельности в устах боевого генерала, который сам отлично разбирался во всех тонкостях разведывательной работы.

Сейчас, не имея доступа ко всем документам Разведупра того периода, трудно высказать однозначное мнение о том, кто из двух латышей тогда, в начале 20-х, работал лучше: начальник отдела, тяготившийся своей работой в разведке, а это значительно снижало ее продуктивность и результативность, или его зам, для которого уже тогда эта тяжелая и изнурительная работа становилась смыслом всей жизни. Автор хотел бы высказать предположение, что к началу 1924-го они оба работали на равных. Возможно даже, что Берзин в чем-то и превосходил своего начальника, особенно учитывая боевой опыт, который у него был и которого не было у Зейбота. А наличие такого опыта немаловажно при руководстве агентурной разведкой. Зейбот, конечно, все это чувствовал и мог предложить кандидатуру зама на свое место… надеясь на то, что в военных верхах отнесутся к такому предложению положительно. Большое значение для всех этих кадровых перестановок имело и появление в наркомате Иосифа Уншлихта, опытного специалиста в области разведки. Во время войны с Польшей он руководил Нелегальной военной организацией (НВО), успешно действовавшей за линией фронта. Один из руководителей неудачного германского «Октября», «серый кардинал мировой революции», каковым его считали, соратник и помощник всесильного председателя ОГПУ — он быстро завоевал позиции в наркомате, оттеснив первого зампреда Реввоенсовета Рудольфа Склянского. Уншлихт начал курировать деятельность военной разведки, и в Разведывательном отделе сразу же почувствовали руку опытного профессионала, прошедшего и польскую, и германскую школу. С его мнением считались не только в высших военных, но и в высших политических кругах. Мнение Уншлихта учитывали в кабинетах ЦК партии, а это имело большое значение при кадровых перестановках работников, входивших в номенклатуру ЦК. Во всяком случае, Зейбот мог еще раз попробовать уйти из разведки… на этот раз с надеждой на успех.

9 февраля 1924 года он написал очередное заявление в ЦК РКП (б) с просьбой о переводе на другую работу. Этот документ дает достаточно полное представление об обстановке в Разведотделе и о работе самого Зейбота, давшего достаточно самокритичную оценку своей деятельности на посту руководителя разведки. Поэтому стоит привести этот документ полностью:

«Я нахожусь на разведывательной работе в штабе с 1920 года. Сначала, пока надо было насаждать агентуру и чистить тот аппарат, который создавался в прежние годы и носил весьма случайный характер, требовалась чисто организационная работа, с которой плохо ли, хорошо ли, но все-таки можно было справляться. В последние годы обстановка резко изменилась в том отношении, что после насаждения работающей агентуры центр тяжести работы переносится на систематическое военное изучение иностранных вооруженных сил, а для этого необходимы глубокие военные знания и узкая специализация в этом направлении. Не питая никакой склонности к военной работе, я поднимал в течение последних двух лет несколько раз вопрос о моем освобождении от этой работы, но напрасно, так как иногда этому мешала напряженная международная обстановка, иногда говорилось, что ввиду бедности в людях отпускать работников РВС не согласен. Сейчас, с одной стороны, условия изменились, так как появились новые работники, есть заместитель т. Берзин, с другой стороны, настало в самое последнее время заменить меня и для пользы дела, и для пользы меня самого: сидя четвертый год на работе, к которой не чувствуешь никакого влечения, начинаешь терять инициативу, заражаешься косностью, одним словом, видишь, что начинаешь определенно портиться. Поэтому прошу об откомандировании меня в распоряжение ЦК РКП и переводе на какую-нибудь хоз. работу».

Уншлихт, ознакомившись с рапортом, также отметил в своей резолюции, что Берзин за эти годы стал уже достаточно опытным специалистом и может самостоятельно руководить военной разведкой. Мнение этого человека решило дело, и просьба Зейбота на этот раз была удовлетворена. В ЦК согласились с его отставкой. 21 марта 1924-го по Штабу РККА был издан приказ № 75, в котором говорилось, что «бывший начальник Разведывательного Отдела Зейбот А.Я. и начальник того же Отдела рапортами от 5.03 с.г. донесли, что первый дела и должность сдал, а второй принял». 26 марта 1924 года был издан приказ Реввоенсовета СССР по личному составу № 71. В нем сообщалось:

«Освобождается от занимаемой должности начальник Разведотдела Штаба РККА Зейбот Арвид Янович с 1 марта с.г. с зачислением в резерв при Штабе РККА.

Назначаются:

Помощник начальника Разведотдела Штаба РККА Берзин Ян Карлович — начальником того же отдела с 1 марта с.г.

Помощник начальника Агентурной части Разведотдела Штаба РККА Звонарев Константин Кириллович — первым помощником начальника Разведотдела Штаба РККА и начальник штаба ЧОН СССР Кангелари Валентин Александрович — вторым помощником начальника того же отдела».

После новой реорганизации центрального аппарата наркомата Разведывательный отдел был реорганизован в Разведывательное управление, и 1 апреля был опубликован приказ Реввоенсовета СССР № 78:

«В связи с новой реорганизацией центрального аппарата НКВМ Реввоенсовет СССР постановил:

Назначить начальника и комиссара Разведотдела Штаба РККА — начальником Разведуправления Штаба РККА».

Реорганизация военной разведки была закончена, и новый начальник Управления занял свой кабинет, в котором проработал одиннадцать лет. Расчет Дзержинского, что для этого латыша работа в военной разведке станет смыслом всей жизни, оказался правильным.

В начале 1924 года, когда Берзин только еще осваивался в новой должности, важными направлениями деятельности еще молодой тогда военной разведки были борьба с бандитизмом и пристальное наблюдение за белой военной эмиграцией. И то, и другое направление работы было связано с действиями агентуры военной разведки на территории Польши. В этой стране осела масса бывших офицеров белых армий, которых нельзя было оставлять без пристального внимания агентуры. И об их деятельности в Москве хотели знать все.

Положение дел в новом Управлении определяли деньги и качество работников в центре и на местах. Денег, в первую очередь в конвертируемой валюте, требовалось все больше и больше. Любая расширяющаяся разведывательная структура требовала и расширения валютного финансирования. Для расширения существующих зарубежных резидентур и создания новых нужны были фунты и доллары. Такая специфическая деятельность разведки, как покупка секретных документов, также требовала увеличения бюджетных ассигнований в валюте. Но валюты не хватало, и начальнику Управления при поддержке своего куратора Уншлихта приходилось прилагать огромные усилия, чтобы получить нужные суммы. Хорошо понимал обстановку с финансированием военной разведки и помощник начальника Штаба РККА Б.М. Шапошников. В своем докладе заместителю председателя РВС и начальнику Штаба РККА М.В. Фрунзе в апреле 1924 г. он писал: «Положение дел и работы Разведупра определяются: размером отпускаемых Управлению кредитов и качеством работников в центре и на местах. Ограниченные средства лишают возможности развернуть зарубежные органы в достаточной степени и в достаточном числе стран, сообщая работе непланомерный ударный характер с приемом сосредоточения всех средств и внимания в каждый данный момент на наиболее интересующей области за счет других, где работа таким образом суживается…»

Не меньшее значение для работы Управления имели и кадры. Требование обязательной партийности для ведущих сотрудников разведки сужало подбор опытных квалифицированных кадров. Наличие партийного билета не всегда являлось гарантией наличия военного образования и знания языков. Вход в святая святых военного ведомства — военную разведку для беспартийных офицеров русской армии был закрыт наглухо. Порочность этого хорошо понимал Шапошников, сам беспартийный генштабист. В том же докладе он отмечал: «Личный состав работников требует, помимо специфических качеств, наличия военного образования, кругозора и знания языков. Трудность подбора партийных работников такой квалификации определяет размеры продуктивности работы Управления в центре и на местах…» Но вопросы партийности сотрудников Управления решались в Оргбюро ЦК. Указания о том, что на работу в разведку надо брать только членов партии, исходили также оттуда. И эту порочную тенденцию не в силах были переломить ни Берзин, хотя он, очевидно, и не пытался этого делать, ни тем более Шапошников, который как беспартийный офицер русской армии не имел никакого веса и влияния в партийных верхах. Красная книжка с профилем Ленина на долгие десятилетия после смерти Берзина определяла принадлежность к разведывательной элите и способствовала продвижению по военной лестнице.

* * *

Рабочий день 20 августа 1924 года начальник Управления начал с просмотра личного дела одного из нелегалов. Накануне состоялся разговор с председателем комиссии ЦК партии по переводу в РКП (б) бывших членов братских компартий. Политэмигранты, живущие в Советском Союзе, работающие за рубежом в нелегальных структурах Коминтерна или в резидентурах обеих разведок, могли по желанию стать членами большевистской партии, конечно, после тщательной и всесторонней проверки. Для этого и была создана в недрах ЦК соответствующая комиссия, которая принимала в члены партии иностранных коммунистов, предварительно собрав на каждого из них досье из автобиографий, справок, характеристик, рекомендаций. Подбором всех этих бумаг и занимались сотрудники партийного аппарата. Через эту канцелярскую, обязательную для того времени процедуру прошли все иностранные нелегалы Разведупра, считавшие для себя честью стать членами Российской коммунистической партии.

На столе у Берзина лежала тонкая папка с грифом «Совершенно секретно». На обложке фамилия: Софья Залеская, псевдоним «Зося». Документов в папке было еще немного. Через девять лет, когда по представлению Берзина разведчица будет награждена орденом Красного Знамени, документов станет больше. Своих нелегалов, особенно женщин, начальник Управления хорошо знал, держал в памяти десятки фамилий, псевдонимов, помнил их биографии, места работы, формы прикрытия. Помнил и ту информацию, которую они передавали в Москву. Но все-таки, прежде чем дать рекомендацию о приеме в партию «Зоей», еще раз открыл ее личное дело и просмотрел документы.

Пять страниц автобиографии. Полька из зажиточной землевладельческой семьи. Родилась в марте 1903 года в Варшавской губернии, училась в средней школе в Берлине. В январе 1918-го вступила в комсомольскую организацию и начала вести активную революционную работу. Из школы за это выгнали. Участвовала в ноябрьской революции 1918-го в Германии, а ведь девушке не было еще и шестнадцати. В 1919 году уехала в Швейцарию. Там работала на фабрике и прислугой в пансионате, училась. Потом, в 1920-м, были сданы все экзамены и получен аттестат зрелости. Залеская переезжает в Вену и поступает на первый курс химического факультета Венского университета.

Здесь она и была привлечена для нелегальной работы в созданной в 1920 году венской резидентуре Разведупра. Три месяца обрабатывала прессу. Кроме польского и немецкого, которыми владела свободно, хорошо знала английский и французский языки. А затем на нелегальной технической работе — курьерская связь и дежурство на явке. Осенью 1921-го — первое самостоятельное задание в качестве резидента Разведупра в Кракове: используя многочисленные родственные связи, попытаться устроиться в штаб округа или контрразведку и подыскать нужные связи среди польских офицеров. Весной 1922-го задание было выполнено, и 19-летнюю разведчицу срочно вызвали в Берлин. Устроили ее кухаркой и горничной к лидеру эсеровской эмиграции в Берлине В.М. Чернову. Через восемь месяцев задание было выполнено, документы эсеровской эмиграции выкрадены, но нависла угроза провала, и, чтобы избежать его, Залескую отправили обратно в Вену. Затем работа курьером в Румынии, Болгарии, Югославии, летом 1923-го снова в Германии. Основная задача — связь между германской и французской резидентурами Разведупра и получение материалов Верховного штаба Антанты. И, наконец, летом 1924-го, после четырех лет тяжелейшей и опаснейшей разведывательной работы — вызов для отдыха в Москву.

Берзин разговаривал с молодой разведчицей. Слушал ее восторженные рассказы о Москве, о Московском университете, в котором она хотела продолжать учебу. Сердцем понимал, что после четырех лет такой каторжной разведывательной работы, когда каждый день — хождение по лезвию ножа, молодой девушке, а ей было тогда всего 21 год, надо дать возможность отдышаться, отдохнуть, дать возможность окончить университет. Все это отлично понимал начальник разведки и молчал — он ничего не мог обещать своей молодой сотруднице. Слишком мало в Разведупре было людей, отлично знавших языки, имевших надежную «крышу» и документы, обладавших опытом успешной разведывательной работы в Европе. И не Московский университет он мог предложить разведчице, а специальную разведывательную подготовку перед новым заданием. А вместо заслуженного отдыха — новую командировку. На этот раз в Польшу, которая в те годы была врагом номер один. В эту страну направлялись лучшие силы военной разведки. Об этом и думал Берзин, листая личное дело разведчицы.

Он подошел к массивному старинному сейфу, которым пользовались все начальники военной разведки, сидевшие до него в этом кабинете. Достал конверт с письмом, полученным с дипломатической почтой из Берлина. Это был ответ на запрос Москвы. Резидент Разведупра в Берлине Бронислав Бортновский писал:

«Берлин 18.06.1924 г.

Настоящим удостоверяю, что тов. Софья Залеская работала в нашем заграничном аппарате с 1920 г. Сначала в Вене по обработке прессы и техники, а затем получила оттуда ряд ответственных нелегальных поручений, в частности, по работе в резидентуре в Кракове, где благодаря восстановлению родственных связей помогла с пользой поставить работу.

В марте 1922 г. была срочно вызвана в Берлин для специальной работы против эсеров, требующей большой самоотверженности, выдержки, причем задачу эту выполнила весьма хорошо. Вследствие возможного провала была отправлена обратно в Вену, где работала в качестве нелегального курьера…»

Два раза перечитал письмо, подумал: отличная характеристика для приема в члены большевистской партии. Можно направлять в комиссию ЦК, ничего не добавляя. В конце письма он поставил свою подпись.

«Подлинность подписи тов. Бортновского, а также сказанное о тов. Залеской подтверждаю.

20 августа 1924 г. Начразведупр Берзин».

Просьбу молодой разведчицы о приеме в большевистскую партию поддержал и А. Степанов в письме к Уншлихту 21 августа 1924 года. Он писал, что Софья Залеская за все время работы в зарубежной организации проявила себя как абсолютно надежная и преданная коммунистка и в самые тяжелые минуты служила связью с балканскими странами. Уншлихт в тот же день переговорил по телефону с председателем комиссии ЦК Емельяном Ярославским, и на следующий день все документы были отправлены в комиссию с сопроводительным письмом заместителя председателя Реввоенсовета. Отлично зная всех, давших рекомендацию «Зосе», он писал: «Все данные исходят от людей, заслуживающих полного доверия во всех отношениях. Я вполне присоединяюсь к оценке, данной ими. Очень прошу Вас срочно оформить партийную принадлежность тов. Залеской, ибо она должна на днях уехать по весьма срочным и конспиративным делам».

Комиссия оперативно рассмотрела все документы, и Софья Залеская уже на следующий день была принята в РКП (б). Ее ждала дальняя дорога и зарубежная командировка, на этот раз опять в Польшу. Потом были другие страны, другие дороги, которые закончились, как и для многих нелегалов военной разведки, в 1937-м. В мае отважная разведчица была арестована и попала в лубянский подвал. «Следствие», скорый суд и по стандартному обвинению в причастности к антисоветской террористической организации — высшая мера. В тот же день, 20 августа, «Зосю» расстреляли. И только через 20 лет после ее гибели, в сентябре 1957-го, полностью реабилитировали.

Глава вторая

«ПЕРВАЯ ВОЕННАЯ ТРЕВОГА»

1925–1927 годы

24 января 1925 года в Разведупр поступило сообщение, которое подняло по тревоге агентуру военной разведки в Польше, Финляндии и прибалтийских странах. В письме от 3 февраля на имя Фрунзе сообщалось, что из Польши получена политическая информация о Балтийской конференции. Источник этой информации подозрений до сих пор не вызывал, и все сведения, которые от него поступали, соответствовали действительности. Но информация о прошедшей в Гельсингфорсе Балтийской конференции была настолько важной, что ее решили перепроверить. Так как информация, доложенная Фрунзе и куратору Управления Уншлихту, проходила по второму агентурному отделу, то по существовавшему порядку сопроводительное письмо было подписано начальником этого отдела и помощником Берзина Константином Звонаревым.

В информации сообщалось, что 18 января 1925 года в Гельсингфорсе был заключен совершенно секретный договор между четырьмя министрами иностранных дел: Польши, Латвии, Эстонии и Финляндии. В договоре указывалось, что эти государства заключают между собой оборонительный союз против СССР. В документе указывалось: «Всякие коммунистические восстания или другие действия Коминтерна против существующего строя будут рассматриваться как акт нападения со стороны СССР. В случае такого факта или прямого военного нападения все четыре государства обязуются солидарно выступить против СССР…» Подобное решение было реакцией на неудачное Таллинское «восстание» 1 декабря 1924 года, инспирированное агентурой Разведупра.

Стратегическая дезинформация

После окончания Гражданской войны первый мирный год закончился благополучно. Новый вооруженный конфликт с Польшей не вспыхнул, и Республика вступила в полосу признаний, в полосу стабилизации. Открывались границы, расширялись контакты с иностранными государствами, и разведки Англии, Франции, Германии, а также всех наших западных соседей решили воспользоваться благоприятной обстановкой и начать активную деятельность на советской территории. Их в первую очередь интересовало состояние промышленности, деятельность партийных органов и работа Наркоминдела. Для Республики в период передышки и активной дипломатической деятельности вопросы дезинформации и дезориентации становились весьма актуальными.

Инициатива в осуществлении этих мероприятий исходила от руководства ГПУ. Но так как самостоятельно по собственной инициативе решать подобные вопросы управление не могло потому, что требовалась согласованная работа разных ведомств, то решили обратиться за разрешением в высшую партийную инстанцию. 22 декабря 1922 года заместитель председателя ГПУ Уншлихт направил докладную записку двум членам политбюро Сталину и Троцкому о необходимости ведения дезинформационной работы. В этом документе он писал: «Умелое, систематическое окружение наших противников сетью дезинформации позволит нам оказывать некоторое влияние в желательном для нас смысле на их политику, позволит нам заставить их строить практические выводы на неверных расчетах. Помимо этого дезинформация помогает нашей непосредственной борьбе с иностранными разведками, облегчает проникновение в разведывательные органы буржуазных государств наших агентов». Он же предлагал подключить к этой работе военных разведчиков и дипломатов, то есть Разведупр и НКИД, и создать при ГПУ особое бюро из представителей всех трех заинтересованных ведомств.

Основные задачи вновь создаваемой структуры, по мнению Уншлихта, должны быть: учет поступающих в ГПУ, Разведупр и другие учреждения (очевидно НКИД) сведений о степени осведомленности иностранных разведок о России, учет сведений, интересующих противника, выяснение степени осведомленности противника. Кроме того, необходимо было начать составление и техническое изготовление целого ряда ложных сведений и документов, дающих неправильное представление противникам о внутреннем положении России, об организации и состоянии Красной Армии, политической работе партийных и советских органов и работе Наркоминдела. И, конечно, основное — снабжение противника этими материалами и документами через агентуру ГПУ и Разведупра. Для большей достоверности передаваемой на Запад информации предлагалось разработать и опубликовать ряд статей для периодической прессы, которые должны были подготовить почву для выпуска в обращение разного рода фиктивных материалов.

Предложения Уншлихта были рассмотрены на очередном заседании Политбюро 11 января 1923 года и приняты без каких-либо серьезных изменений и дополнений. Единственным дополнением было решение о том, что все статьи, которые разрабатывались для периодической прессы, перед их публикацией должны были просматриваться и утверждаться одним из секретарей ЦК партии. Опасались все-таки отдавать все мероприятия по дезинформации на откуп ГПУ и оставили за собой общий контроль. Разведка, контрразведка и дипломаты получили свободу рук для своих дезинформационных действий. То, что разведчики и контрразведчики пытались обмануть своих противников по ту сторону границы, было естественным — тайная война не знала перемирий и каких-то мирных договоров, и для достижения своих целей хороши были любые средства. Но вот подключение для этой деятельности дипломатов было чем-то новым. Обычно дипломаты были людьми порядочными и привыкли отвечать за свои слова. Но в данном случае их мнением не интересовались и поставили руководство Наркоминдела перед свершившимся фактом, когда Чичерин и Литвинов вынуждены были подчиниться высшей партийной инстанции. Может быть, и против своей воли. Литвинов, как старый член партии, был связан жесткой партийной дисциплиной, а бывший царский дипломат Чичерин мог оказаться в затруднительном положении.

В этот же день постановление Политбюро было сообщено наркоминделу Чичерину и его первому заму Литвинову. Ознакомившись с документом, Литвинов, конечно, по согласованию с наркомом, отправил письмо секретарю ЦК РКП Сталину, в котором высказывал мнение дипломатов по проблеме дезинформации. Он писал, что Наркоминдел сознает необходимость циркулирования в тех или иных случаях дезориентирующих сведений и нередко этим способом пользуется. Но он также подчеркивал, что Наркоминдел ни в коем случае не может считать ГПУ компетентным решать, когда и какими путями дезинформационные сведения следует пускать в обращение. Очевидно, дипломаты были не очень высокого мнения об интеллектуальных способностях сотрудников КРО ГПУ, которые должны были заниматься дезинформационными проблемами. Дезинформация должна была уходить за рубеж, а это уже была вотчина дипломатов. Литвинов опасался, и, очевидно, вполне справедливо, что сведения, распространяемые вновь созданным бюро, будут сейчас же опровергаться советскими полпредствами. В полпредствах не должны были подозревать о создании такой организации, как дезбюро. Конечно, Литвинов не собирался возражать против этого постановления Политбюро. Но он просил «дополнить это постановление новым пунктом, обязывающим ГПУ не принимать никаких шагов и не выпускать никаких сведений в обращение без предварительного согласования с одним из членов Коллегии НКИД».

Уже в этом письме были заложены основы той конфликтной ситуации, которая в будущем не позволила развернуть плодотворное сотрудничество между контрразведкой, а другой структуры, способной к проведению подобных мероприятий, в ГПУ тогда не было, и дипломатами. Политическая дезинформация вследствие разногласий по ряду вопросов между Наркоминделом и ГПУ широкого применения не получила. Единственной дееспособной организацией, которая могла что-то сделать, причем только в военной области, была военная разведка.

После принятия постановления Политбюро о дезинформации прошло два года. В военной разведке это новое направление деятельности курировал начальник Разведупра Ян Берзин. И новый председатель Реввоенсовета СССР и начальник штаба РККА Михаил Фрунзе именно от него потребовал отчет о проделанной двухлетней работе по дезинформации. 21 января 1925 года такой отчет за № 0226/сс. был ему представлен. Подробный документ на 12 машинописных листах давал полное представление о двухлетней работе по дезинформации.

В своем докладе Берзин отмечал, что вопрос о создании специального органа по разработке ложных документов для дезинформации противника разрабатывался в Разведупре еще в 1921 году, но практическая работа по этой проблеме началась только после постановления Политбюро. Для практической работы по военной линии на первом же заседании дезбюро было решено создать при Разведупре небольшой аппарат из трех человек, который фактически впоследствии стал рабочим аппаратом этого бюро. Очевидно, деятельность бюро была настолько засекречена даже в центральном аппарате военной разведки, что решили свести до минимума количество посвященных. Дезинформационные материалы по политической линии должны были разрабатываться аппаратом КРО ОГПУ совместно с Наркоминделом.

На практике жизнеспособным оказался лишь аппарат Разведупра. Политическая дезинформация из-за разногласий по ряду вопросов между Наркоминделом и ОГПУ не получила широкого применения. Отделение по дезинформации при Разведупре в составе трех человек под руководством Оскара Стигги приступило к работе 22 декабря 1922 года, то есть в тот же день, когда Уншлихт отправил свою докладную записку Сталину и Троцкому. Берзин отмечал в своем докладе, что основными задачами этого отделения являлись: ведение постоянного учета и изучение сведений об осведомленности противника о Красной Армии и разработка для КРО ОГПУ по его заданиям или по своей инициативе ряда ложных документов и сообщений для передачи разведкам противника. Общее направление работы должно было определяться Реввоенсоветом СССР и контролироваться по военной линии помощником начальника штаба РККА. Вся работа отделения строилась на изучении имевшихся в Разведупре сведений об осведомленности противника и на общей директиве Реввоенсовета СССР.

Общую директиву дал тогдашний председатель Реввоенсовета Троцкий. По его указанию Разведупру предписывалось в дезматериалах рисовать численность, состояние и боеспособность Красной Армии процентов на 50–60 лучше действительного положения. Весной 1924 года эта директива была подтверждена и ее положения оставлены в силе. К этому времени определились и основные противники в дезинформационной игре. Степень их осведомленности определялась по разведсводкам французского, польского, американского, итальянского и японского штабов.

В докладе Берзина отмечалось, что разведку в СССР в том или ином объеме ведут не только непосредственно граничащие с СССР государства, но и ряд других великих и мелких держав. При этом такая разведка производится как непосредственно этими странами, так и через вторых и третьих лиц. При этом как общее правило надо отметить обмен разведывательными материалами в первую очередьмежду государствами, состоящими в союзных отношениях: Польшей, Румынией и Францией, а затем уже идет передача и обмен разведывательными материалами между государствами, не состоящими официально в союзных отношениях. Разведупр считал, что самую деятельную разведку в России ведут Польша и Франция (через Польшу). Из окраинных государств своей активностью выделяется Эстония, которая является в разведывательной деятельности посредником для таких государств, как Финляндия, Англия, Япония и отчасти Германия. Исходя из этих предпосылок, Разведупр должен был в первую очередь уделить внимание Польше и ее покровительнице Франции, но при этом попутно передавать дезинформационные материалы и Эстонии в расчете на то, что они попадут и в другие государства. Эти три государства и являлись основными «клиентами» при получении дезы. Такими были общие основы деятельности Разведупра в начальный период дезинформационных мероприятий.

В числе переданных за два года и подготовленных к передаче дезматериалов были агентурные донесения, выполненные по заданиям противника и по собственной инициативе, подлинные приказы или копии с них, которые уже имелись у противника, «подлинные», но переработанные в Разведупре приказы и документы. И, конечно, совершенно ложные приказы и документы, которые целиком были сфабрикованы в дезбюро. Передавали также противнику и устаревшие секретные издания. Результатом всех этих мероприятий было внедрение в разведорганы противника ложной информации о значительном усилении в Красной Армии пехоты, конницы, артиллерии, особенно тяжелой, броневых средств. И тем паче воздушного флота.

По пехоте за кордон был передан ложный приказ Реввоенсовета со штатами стрелковой дивизии военного времени. В этих штатах общая численность и техническое оснащение дивизии были завышены. Этот штат проверялся противником в течение целого года и был принят как французами, так и поляками. Благодаря ряду дислокационных данных общее количество пехоты являлось в представлении разведок Эстонии, Польши и Франции в 19 армейских корпусов, 41 кадровой и 20 территориальных дивизий, хотя фактически в Красной Армии было 15 армейских корпусов, 36 кадровых и 26 территориальных дивизий. По кавалерии были представлены данные о 13 кавалерийских дивизиях и 6 отдельных кавалерийских бригадах, хотя фактически было 10 дивизий и 9 бригад.

Особенно в Разведупре постарались при предоставлении противнику ложных данных о тяжелой артиллерии. Была дана информация о 10 полках трехдивизионного состава, хотя фактически имелось только 4 полка двухдивизионного состава, то есть численность была завышена почти в 4 раза. То же было и в отношении бронесредств. Бронепоездов было показано 117 против 46 в наличии, а танков — 191, хотя имелась всего одна танковая эскадра. По воздушному флоту противнику была передана ложная дислокация в апреле 1924 года. Численность эскадрилий и отрядов разведчиков, истребителей и бомбардировщиков также была сильно завышена. Данные о военной промышленности представлялись в виде ведомостей месячной продукции основных средств вооружения. Процент увеличения примерно следующий: винтовки — 40 %, пулеметы — 90 %, орудия — 150 %. Все переданные ведомости были вполне положительно приняты иностранными разведками. В отношении вопросов, связанных с мобилизацией армии, был изготовлен ложный график провозоспособности всей железнодорожной сети СССР в военное время. В ложном графике средний процент увеличения по сравнению с фактическими расчетами составлял 35 %.

Такими были результаты работы по военной дезинформации. Берзин в своем докладе делает вывод, «что те государства, которые систематически снабжались в течение двух лет ложными материалами, восприняли таковые как не подлежащие сомнению и на этом основывали свои расчеты». К этим государствам в первую очередь можно было отнести Польшу, Румынию, Францию, Эстонию. На второе место можно было поставить Италию и Японию. Докладчик приходит к одному общему заключению, что «все данные, из которых некоторые были переданы больше года тому назад и проверялись в течение последнего года — логически приводят противников к неверному представлению о Красной Армии и ее боевой мощи в целом, и, следовательно, их предположения о плане войны на этот год также неверны».

Для доказательства правильности всей дезинформационной работы Берзин приводит пример выступления в польском сейме военного министра. Генерал Сосновский 2 декабря 1924 года отстаивал увеличение военного бюджета армии. При этом он ссылался на данные, основанные на последних дезинформациях Разведупра, переданных польской разведке. Он также упомянул о том, что официальный труд разведывательного отдела польского генштаба «Красная Армия» также в значительной степени основан на этих ложных материалах. Так что военным разведчикам было чем гордиться. Двухлетняя операция по стратегической дезинформации протекала успешно.

Но вся эта дезинформация касалась Красной Армии военного времени. Берзин в своем докладе подчеркивал: «Дезинформация же, так же, как и всякая разведка, должна работать по вопросам как военного, так и мирного времени. Поэтому до изменения установившегося взгляда на организацию мирного времени я просил бы Вашего принципиального разрешения передавать противнику, когда это окажется необходимым и полезным, официальные данные, относящиеся к организации армии мирного времени». Начиналась военная реформа, менялись структура и численность Красной Армии, многие данные по армии мирного времени устаревали и уже не являлись секретными. Кроме того, в 20-е годы данные о численности и дислокации стрелковых и кавалерийских частей не являлись секретными, публиковались на страницах военных газет и журналов и были доступны иностранным военным атташе в Москве.

В этих условиях давать противнику ложную информацию о Красной Армии мирного времени было очень опасно, так как могло сорвать всю операцию по стратегической дезинформации.

Конечно, любая разведывательная операция имела не только свои плюсы, но и минусы. Были они и в операции по стратегической дезинформации. Берзин в своем докладе обращал на это внимание. Он отмечал в качестве достижений двухгодичной работы то, что наши ближайшие противники на Западе в целом находятся на совершенно ложном пути в оценке технической мощи Красной Армии и ее мобилизационных перспектив. Но в то же время он подчеркивал, что курс на усиление армии в ложных документах привел к тому, что противники ставили своей задачей срочное усиление своих армий и увеличение мобилизационных запасов. Он подчеркивал, что, возможно, для 1923 года курс на «усиление» был правильным, но в данное время вряд ли целесообразно пугать противников и побуждать их к усилению своих армий. Поэтому его предложение заключалось в том, чтобы прекратить дальнейшее «раздувание» и взять курс на сокращение и качественное улучшение всей армии и ее техники и в этом направлении продолжать дальнейшую работу по стратегической дезинформации. Он считал, что для дезинформационного отделения технически вполне возможно повернуть работу в новом направлении, соблюдая постепенность в изменении «приказов» и донесений. В заключение доклада он просил указаний как относительно курса работы по особенно важным вопросам (технические и специальные войска, воздушный флот, военная промышленность), так и по общему направлению дезинформационной работы с учетом сложившейся к 1925 году внутренней и внешней обстановки.

Фрунзе направил доклад Берзина Сергею Каменеву, который тогда был начальником штаба РККА и должен был представить краткое заключение. Каменев согласился с докладом Берзина и концепцией работы по дезинформации.

В своем заключении он писал: «Вполне соглашаясь с докладом т. Берзина и необходимостью дальше продолжать работу, должен высказать и ряд опасений, которые встречаются на этом пути со стороны нашей военной печати. Дискуссия о реальной пехоте, проведенная «Красной звездой», в полной мере должна была опрокинуть нашу дезинформацию, и если это не произошло, то только случайно. В таком же положении находятся и наши технические средства, о которых сплошь и рядом проскальзывают сведения о нашей бедности. Вот такая дезинформация, надо как-то связать с нашей военной печатью». Фрунзе ознакомился с заключением Каменева и высказал свое мнение: «Предложение об изменении курса информации считаю правильным. Раздувать наши силы не надо. Вести линию сокращений и работы над улучшением качества и техники». Мнение Фрунзе сообщили Берзину, и предложения начальника Разведупра были одобрены на самом «верху».

Дезинформационное отделение Разведупра продолжало свою работу и в последующие годы с учетом новых задач, поставленных Фрунзе. Особое значение эта работа приобрела в 1927–1928 годах во время «первой военной тревоги», когда международная обстановка резко обострилась и угроза войны приобретала реальные очертания. В этот период военная дезинформация являлась сдерживающим фактором, который способствовал укреплению обороноспособности страны. Но этот период продолжался недолго.

В 1930 году после публикации знаменитой статьи Ворошилова «Сталин и Красная Армия» положение резко изменилось. Культ личности разгорался ярким пламенем, а ОГПУ способствовало нагнетанию страха, раскручивая с 1930 года знаменитое дело «Весна». По этому делу по обвинению в шпионаже, связях с иностранными разведками и прочих грехах было арестовано около 3000 командиров РККА, в основном старшего и высшего звена. В таких условиях продолжать контакты с иностранными разведками и передавать им даже ложную информацию было очень опасно, хотя деятельность отделения была тщательно законспирирована и о ней в Разведупре знали всего несколько человек. Поэтому можно не сомневаться, хотя документальных доказательств пока еще нет, что Берзин в самом начале 30-х постарался свернуть эту работу и законсервировать деятельность этого бюро до лучших времен.

С начала 1925 года по инициативе Берзина Управление начало выпускать бюллетени важнейших материалов, поступивших в военно-политическую часть информационно-статистического отдела. Это была совершенно секретная информация, получаемая в основном из надежных, проверенных и перепроверенных агентурных источников в Прибалтике, Варшаве, а также в Берлине, Париже и Лондоне. Информация источников касалась военно-политических вопросов, и начальник Управления считал необходимым своевременно докладывать ее высшему военному руководству, а также другим заинтересованным организациям: дипломатам в Наркоминдел и «соседям» — начальнику ИНО ОГПУ Трилиссеру, с которым у Берзина были хорошие личные и деловые отношения.

К маю 1925 года Управление выпустило четыре номера бюллетеня и два доклада, которые подписал Берзин: «О предпосылках английской и французской ориентации в Польше и Румынии» и «Краткий ориентировочный доклад о международной обстановке и возможности вооруженного выступления против СССР». Конечно, Берзина очень беспокоила возможность даже малейшей утечки информации из этих документов. Бюллетени печатались ограниченным тиражом с грифом «Сов. секретно» и рассылались по особому списку, утвержденному начальником Штаба РККА. И все-таки Берзин тревожился о том, что что-то из этих документов (даже небольшая часть) может стать известным английской, французской или польской разведкам, имевшим на территории солидную агентуру. Поэтому в четвертом номере бюллетеня он подписал специальное обращение к адресатам этого документа. В нем он писал, что присылаемые им (то есть адресатам) бюллетени и доклады носят строго секретный характер, и поэтому они должны храниться как совершенно секретные документы. Предусматривалось, что Особые отделы по соглашению с Управлением будут периодически проверять наличие полученных бюллетеней и докладов, а также порядок их хранения. Берзин писал: «Эти мероприятия вызываются тем, что малейшее попустительство как в хранении, так и пользовании нашими бюллетенями и докладами может сорвать нашу разведывательную работу, то есть привести к расшифровке агентуры военной разведки».

Давая оценку военно-политическому положению страны, Берзин в докладе о международной обстановке и возможности вооруженного выступления против СССР отмечал, что военная угроза СССР со стороны капиталистического Запада будет все увеличиваться. Но, несмотря на такую оценку, его прогноз на 1925 год был достаточно оптимистичным. Он писал в докладе: «Однако экономическое, политическое и военное положение всех наших западных соседей (за исключением Латвии и отчасти Финляндии) в настоящее время таково, что военное выступление против СССР в 1925 году было бы чревато тяжелыми последствиями для них и потому выступление в текущем году исключено» /377/. Военная разведка утверждала, что в 1925 году войны не будет. Доклад был составлен 28 апреля, и руководители разведки Берзин и Никонов поставили под этим документом свои подписи.

20 июля 1925 года Берзин и Никонов подписали очередной доклад о возможном вооруженном выступлении против СССР в связи с враждебной политикой Англии. В докладе анализировалась обстановка в Европе в связи с борьбой между Англией и Францией за господство на европейском континенте. Берзин и аналитики из информационно-статистического отдела Управления считали, что политическая цель Англии — создание общеевропейского «кулака» против СССР с вовлечением в этот союз всех западных соседей СССР, в том числе и Германии. При этом совместное выступление польско-балтийского и балканского блоков против СССР возможно только в том случае, если Англия и Франция придут к соглашению и решатся на совместную вооруженную интервенцию против СССР. Анализируя обстановку в Европе, Берзин считал, что противоречия между этими двумя странами по германскому вопросу и происходящая между ними борьба за гегемонию на европейском континенте исключают возможность подобного соглашения в 1925 году. А без вооруженной поддержки двух великих держав страны польско-балтийского блока даже при поддержке Румынии на интервенцию против СССР не пойдут — сил для войны с надеждой на успех у них нет.

Конечно, Берзин предполагал в будущем возможность совместного выступления Англии и Франции против СССР. Но в 1925 году возможность военной интервенции исключалась. И об этом он прямо писал в своем докладе. Документ с этими выводами за подписями Берзина и Никонова был направлен председателю Реввоенсовета Фрунзе, его первому заму Уншлихту, а также в Наркоминдел и начальнику ИНО ОГПУ Трилиссеру. Обмен информацией между руководителями двух разведок начался с 1925 года и продолжался в последующие годы. ИНО в 20-х годах не имело своей аналитической службы, и обзорные отчеты, составляемые и подписанные начальником военной разведки, имели для Трилиссера большое значение, позволяя ему быть в курсе европейских событий.

21 июля Берзин направил рапорт Фрунзе. Он писал, что по его приказу представил доклад о готовности к выступлению польских вооруженных сил. Документ, под которым Берзин поставил свою подпись, выглядел солидно: 33 страницы машинописного текста и 20 схем и состоял из восьми разделов. В докладе отмечалось, что, по имеющейся в Управлении агентурной информации, оперативный план «Н» на 1925 год слагается из трех вариантов: «Р» — война с СССР, «Зет» — война с Германией и комбинированный вариант — «Р» + «Зет». Известны были в Управлении и принятые распределения сил, и план действий по тому или иному варианту, а также численность армии военного времени. Отмечалось также, что стратегическое сосредоточение по плану, независимо от принятого варианта действий, заканчивается к 15-му дню мобилизации, польская армия может достигнуть полной боевой готовности и перейти во всеобщее наступление. В общем, в своем докладе Берзин мог отметить, что разведка сработала хорошо и представила Штабу РККА все необходимые данные для стратегического планирования при разработке плана войны с Польшей.

В заключение доклада Берзин отмечал, что польская армия при благоприятных для нее условиях — имелась в виду помощь со стороны Англии и Франции — может быть уже сейчас переведена на военное положение с известной гарантией успеха в вооруженном столкновении с противником. Но при этом он утверждал, что самостоятельное выступление Польши невозможно по причинам экономического и финансового характера, а также с учетом неясного внешнеполитического положения, вызванного возможностью совместных действий Германии и Литвы против Польши в случае войны с Германией или СССР. Выводы начальника Управления были достаточно оптимистичны, хотя он и не исключал вероятность в будущем вооруженного конфликта с западным соседом. Берзин постепенно превращался в крупного военного аналитика, и та многочисленная и разнообразная разведывательная информация, с которой он регулярно изо дня в день знакомился, позволяла ему делать правильные выводы и давать верные оценки событий.

В конце каждого года у начальника Управления начинались финансовые хлопоты. Суммы в устойчивой валюте, а таковой в середине 20-х считались английский фунт и американской доллар, на агентурную разведку тратились по тем временам огромные. И по мере расширения агентурной сети, создания новых легальных и нелегальных резидентур они возрастали из года в год. И каждый раз в конце года нужно было доказывать необходимость увеличения сметы, писать рапорты и доклады своему военному начальству. Убеждать Уншлихта, курировавшего повседневную работу разведки, в необходимости увеличения валютной сметы было нетрудно. Опытный профессионал, участник советско-польской войны и «Октября» в Германии, он хорошо понимал, что без солидных валютных средств рассчитывать на успехи в разведке нечего. Времена «мировой революции» и всеобщей поддержки первого в мире социалистического государства уходили в прошлое. Конечно, были среди нелегальных сотрудников люди, особенно среди коммунистов, работавшие на советскую военную разведку бескорыстно, ничего не получая за свой тяжелый и опасный труд. Но были и такие, и их количество возрастало уже в то время, кто требовал солидную оплату и за сотрудничество, и особенно за те ценнейшие документы, которые попадали им в руки.

Берзин хорошо знал историю военной разведки в Германии и России. Знал, что раньше покупали за большие деньги агентуру и документы. Никаких иллюзий на этот счет у него не было. И он хорошо понимал, что чем больше денег у разведки, тем лучше результат ее работы. Но вопрос о валюте для Разведупра решался не в руководстве военного ведомства. Уже несколько лет все валютные дотации для разведывательной триады распределяла «инстанция», как тогда называли в неофициальных разговорах в коридорах наркомата Политбюро. А препятствовал слишком большим ассигнованиям Наркомат финансов, доказывая необходимость экономии валютных средств. Вот и приходилось начальнику Управления в конце каждого финансового года вести борьбу с финансистами: требовать, убеждать, доказывать правильность предложенных сумм, писать доклады, рапорты. Все это отнимало много времени и сил, отвлекало от повседневной работы. Но от получаемых ассигнований во многом зависела успешная работа военной разведки в следующем году, и он делал все возможное, чтобы получить как можно больше фунтов и долларов.

В августе 1925 года Политбюро утвердило валютную смету Разведупра на 1926 год в сумме 1 350 000 рублей золотом, или 135 000 английских фунтов. Это был минимум, который удалось отстоять Уншлихту на заседании комиссии Политбюро. Берзин понимал, что эта сумма — все, что страна может дать военной разведке на следующий год. Денег было мало, но приходилось выкручиваться, экономя где только можно. Политбюро было высшей инстанцией Союза, и его решения были окончательными для всех ведомств, тем более что под подобными решениями стояла подпись Сталина.

Но в ноябре 25-го он получил извещение Бюджетного управления Наркомата финансов. Руководителя военной разведки уведомляли о том, что ассигнования на следующий год сокращаются почти на 200 000 червонных рублей. Вместо уже утвержденных «инстанцией», то есть Политбюро, 1 350 000 червонных рублей Наркомфин выделял 1 153 000 червонных рублей. На 25 000 была сокращена смета военных атташе. Очевидно, Бюджетное управление, не зная всех тонкостей распределения валютных ресурсов, решило проявить инициативу в экономии валютных средств. 17 ноября 1925 года Берзин направил рапорт Уншлихту. Сообщая об инициативе Наркомфина и приводя цифры ассигнований и сокращений, он докладывал своему непосредственному начальнику, что утвержденная «инстанцией» агентурная смета была минимальной, на которую Разведупр мог согласиться при тех задачах, которые на него были возложены. Обстановка в Европе и особенно на Дальнем Востоке обострялась. В Китай отправляли военных советников, советников по разведке, резидентов для создания новых резидентур и отдельных нелегальных агентов, особенно из числа иностранных коммунистов. Оформление документов и отправка в Китай осуществлялись Разведупром. Он же снабжал их валютой из средств, отпускаемых на агентурную работу. Без пачки фунтов в кармане любому советнику или резиденту делать в Китае было нечего.

Денег не хватало, и Берзин писал в своем рапорте: «Обстановка нас вынуждает обратиться с ходатайством о дополнительном отпуске средств на работу по Дальнему Востоку. Согласиться на какое-либо сокращение агентсметы Разведупра считаю совершенно невозможным и ходатайствую о самом категорическом протесте против этого перед Компетентной инстанцией». Решение Бюджетного управления было опротестовано, и 4 января 1926 года Берзин в очередном рапорте Уншлихту сообщил, что: «агентурная смета Разведупра на 1926 год утверждена в размере 1 350 000 червонных рублей, или 135 000 фунтов стерлингов, и 247 000 рублей по смете НКВМ». Кроме того, по согласованию с Наркомфином на покрытие расходов военных и военно-морских атташе была утверждена смета в размере 166 000 червонных рублей. Всего Разведупр получил 1 763 000 червонных рублей, или 176 300 фунтов стерлингов.

1926 год

Что знал Берзин о Польше? Многое, гораздо больше, чем о других странах Европы. Основной противник в случае будущей войны, поддерживаемый правительствами Англии и Франции. За спиной Пилсудского, пришедшего к власти в мае 1926-го, и воинственного офицерства, кричавшего о Польше до Черного моря, стояли английские и французские военно-промышленные концерны, готовые предоставить всю свою военную мощь возможному агрессору. И военные заводы Бельгии и Чехословакии, откуда в Польшу поставлялось новейшее вооружение.

Советские военные разведчики активно работали в этой стране. Деятельность генерального штаба и военного руководства Польши не была тайной для Берзина и оперативного управления Штаба РККА, куда поступала информация военной разведки. Численность армии мирного и военного времени, мобилизационные планы, военные поставки западных стран — все эти сведения, дающие представление о военной мощи возможного противника, были известны во всех подробностях. Даже отчеты о ежегодных маневрах польской армии у границ Союза регулярно поступали в Управление. У варшавской резидентуры Разведупра были свои источники информации в военном министерстве, генеральном штабе и военной разведке. Большинство информации, особенно документальной, просто покупали у польских офицеров. На такие покупки тратились большие суммы в твердой валюте, и бюджет военной разведки в середине 20-х исчислялся сотнями тысяч долларов.

И, наконец, Румыния. Граница с этой страной шла по Днестру, за которым лежала оккупированная Бессарабия. Союзница Польши, заключившая с ней военные конвенции на случай войны против своего восточного соседа. Об этой стране также удалось получить подробную военную информацию. Наши разведчики и здесь добились хороших результатов.

Берзин с волнением вспоминал друзей, которых готовил и направлял на работу в эти страны. Вспомнил тщательно разработанные операции по заброске и внедрению советских разведчиков. Первые удачные операции молодой военной разведки. Но иногда и долгое молчание, невыход на связь, означавшие провал.

Да, провалы были. Последний летом 1925 года, когда провалилась группа Марии Скаковской и Викентия Илинича в Варшаве. Польская дифензива (контрразведка) сработала четко и взяла разведчиков с поличным. Улики были неопровержимы, и начались выступления в польской и европейской прессе о советском шпионаже. Пришлось писать рапорт наркомвоенмору Ворошилову с объяснением причин провала. Но Берзин, как никто иной, понимал, что в разведке бывают не только победы, что провалы неизбежны и в будущем. И хотя с каждым годом их становилось все меньше, сказывался накопленный опыт, сердце не могло смириться с потерей боевого товарища. Значит, где-то ошибка, где-то неправильно учли обстановку, в которой должен был действовать разведчик. Он не пытался искать виноватого. Старое армейское правило, когда командир говорит, что сражение выиграли мы, а проиграл его я, здесь действовало в полной мере.

На западной границе страны обстановка сложная. Вооруженное столкновение в будущем не исключалось. И нужно сделать все возможное и даже невозможное, чтобы оттянуть, отдалить угрозу будущей войны. И в этой борьбе за мирную передышку военная разведка не на последнем месте. Ни одно государство не может обойтись без разведки, и мир выигрывают не только дипломаты, но и разведчики. Но если хочешь мира, — готовься к войне. Эта старая истина сейчас имеет особое значение. Чтобы не проиграть, не быть разгромленным, надо готовиться к будущей войне.

Какой она будет? Можно ли предугадать ее начальный период? Что нужно сделать для подготовки страны?

Берзин достал из сейфа свои доклады с оценками военно-политической обстановки в 1927 году. «Военная тревога» была тогда в самом разгаре. Все говорили и писали о скорой войне, о возможном нападении с запада на наши границы, о возможном военном блоке наших западных соседей — Польши и Румынии и примкнувших к ним прибалтийских государств: Эстонии, Латвии, возможно, Финляндии. Не забывали при этом и о возможной угрозе с востока. Китайские милитаристы с их постоянными попытками захватить КВЖД тоже считались возможными противниками, которые при благоприятных условиях также могут выступить. В общем, угроза войны была отовсюду, и надо было не сидеть сложа руки, а готовиться к новой войне.

Но такие газетные вопли были хороши для обывателя, а для серьезных людей — политиков, дипломатов, высокопоставленных военных работников, сидевших в кабинетах военного ведомства, нужна была точная, взвешенная и объективная информация об обстановке в мире и о возможной угрозе будущей войны. Такую информацию и давал начальник Управления всвоих докладах в 1927 году. Эти доклады он писал сам, а выводы и оценки согласовывал со своим главным помощником по военно-аналитической работе — начальником аналитической службы Управления и своим заместителем А.М. Никоновым. Под всеми докладами и обзорами в конце 20-х годов, которые отправлялись руководству наркомата и в другие инстанции, стояли две подписи: Берзин и Никонов.

В докладе от 29 января 1927 года Берзин, проанализировав всю поступившую в Управление информацию, отмечал, что «в общем, за 1926 год наши западные соседи значительно увеличили свою боевую мощь, в особенности в области усиления воздушного флота, технических и огневых средств, увеличения мобзапасов, а также развертывания военной промышленности. Однако из проведенных в 1926 году мероприятий и намечаемых на 1927 год нельзя усмотреть непосредственной подготовки к войне на ближайший 1927 год». Кто-то из высокопоставленных военных, прочитав этот доклад, подчеркнул все строчки абзаца. Это была оценка по западным границам страны. Что же касается Дальнего Востока, то там, по его мнению, для нас создалась чрезвычайно тяжелая военно-стратегическая обстановка, требующая максимального внимания к вопросам усиления нашего политического влияния на освобождающийся Китай. События 1929 года подтвердили правильность выводов Берзина, сделанных им за два года до конфликта на КВЖД.

Общий вывод доклада был достаточно оптимистичным: «Наше международное положение на Западе ухудшается, и в связи с этим увеличивается возможность военного выступления наших западных соседей. Но неразрешенные спорные вопросы между ними, а также между Польшей и Германией и затруднительность совместного выступления западных великих держав делают военное выступление в ближайший 1927 год маловероятным». Однако, несмотря на такую благоприятную оценку обстановки, Берзин считал, что для оттяжки войны с капиталистическим миром и улучшения военно-политического положения страны необходимо:

«а) Добиться сепаратного серьезного соглашения с Финляндией, гарантирующего ее нейтралитет в случае войны СССР с третьей стороной.

б) Препятствовать разрешению польско-германских спорных вопросов по Данцигскому коридору и Верхней Силезии.

в) Препятствовать заключению польско-балтийского союза.

г) Удерживать Германию от окончательного перехода во враждебный к нам лагерь и содействовать обострению франко-английских отношений».

Вот такими были предложения начальника военной разведки высшему военному руководству страны.

1927 год — совещание

Утром 21 апреля 1927 года в небольшом зале «шоколадного домика», приспособленном для заседаний, собрались 14 человек. Двух гостей — начальника Штаба РККА Михаила Тухачевского и его заместителя Семена Пугачева — Берзин представил присутствующим. На совещание были вызваны: помощник начальника Управления Никонов, два его помощника Демяшкевич и Пунга, сотрудники информационного отдела Мазалов и Ланговой и начальники разведывательных отделов пограничных военных округов. Ленинградский округ представлял Петрусевич, Белорусский — Рябинин, Украинский — Баар, Сибирский — Закол одкин и Среднеазиатский — Рачковский. На больших стенных часах было десять, когда начальник Управления открыл совещание окружных работников по разведке, предоставив слово начальнику Штаба РККА:

— Я хотел бы поделиться с вами теми впечатлениями, которые касаются перспектив нашей разведывательной работы. Опыт проведенной за последние годы разведывательной деятельности показывает, что в области изучения политико-экономических проблем мы далеко ушли вперед. Но в изучении оперативных вопросов, составлении экономических, военно-географических и статистических описаний, а также уяснении вопросов тактики мы недостаточно еще воспитаны и мало имеем разработанных материалов. Мы не имеем ценных материалов в отношении железных дорог на театрах наших вероятных противников. Хотя в исследовании железных дорог мы уже достигли некоторых успехов, но они еще недостаточны, в этом вопросе у нас отсутствует определенная культура, недостаточно правильно практикуется построение заданий и оценка данных. Надо признаться, что в части изучения этой проблемы как стратегического элемента на войне наша разведка только становится на ноги.

Тухачевский, «блистательно» проигравший войну с Польшей в 1920 году, когда пришлось отступать от Варшавы до Минска и сдать столицу Белоруссии польским войскам, страстно мечтал о реванше. Он не сомневался в реальности будущей войны с Польшей, не сомневался, что сам поведет войска фронта на Запад и закончит войну на этот раз взятием польской столицы. И к этой будущей войне готовился заранее, заказывал военной разведке максимум информации о будущем противнике:

— Нам надо взять под лупу ряд основных вопросов, связанных с западным театром военных действий. Этот театр с его дорогами и болотами должен стать объектом наших особых исследований. Вопросы особенностей польского театра должны стать объектом тщательных изучений не только в общем, но и в деталях. Только при таком отношении к работе, товарищи, мы овладеем многим, что нам нужно для войны. Приближение войны возлагает на нас определенные обязанности. В настоящее время не так важны ошибки в отношении учета дивизий противника, но недопустимы ошибки в изучении театра. Вся подготовка нашей армии упирается в эти вопросы, и наша разведка на эти вопросы должна дать ответ. Для достижения этих целей нам нужно искать не только секретные документы и поставить на ноги агентуру, но и культивировать в себе навыки изучения легальных изданий: труды, отдельные выступления с кафедр, речи и т. д. Надеюсь, что ваше нынешнее совещание сделает очередной шаг вперед по пути совершенствования разведывательной деятельности в Красной Армии.

Берзин внимательно слушал выступление. Тухачевского он хорошо знал, хотя познакомились они после Гражданской, когда он уже пришел в Региструпр. Его взволнованность и эмоциональность были понятны — самому пришлось отступать вместе с частями 15-й армии. Но не учитывал начальник штаба, что в первые мирные годы слишком много сил, и особенно опытной квалифицированной агентуры, использовалось не по прямому назначению. Внимание к белой эмиграции было приоритетным. Эсеры, монархисты, савинковцы, особенно в начале 20-х, были в центре внимания не только политической (ИНО ОГПУ), но и военной разведки. Активные диверсионные и партизанские операции на территории Западной Украины, которыми руководил Разведупр, тоже требовали людских и материальных затрат. Поддержка «революции» в Германии и Болгарии в 1923 году тоже дорого обошлась.

Берзин вряд ли знал все подробности решений, принимаемых на уровне Политбюро, и очевидно верил, что эти «революции» идут снизу, а не сверху. И считал правильным, что Разведупр бросил в эти страны свои лучшие силы в ущерб операциям, связанным с получением военной информации. Он не собирался спорить с Тухачевским на этом совещании, но нужно было ответить на критику начальника штаба. Белая эмиграция отошла на второй план, и ею занимались только «соседи», как называли в Разведупре политическую разведку. К 1926 году обстановка изменилась. Закончилась полоса революций в европейских странах. В начале 1925 года была прекращена активная разведка в Западной Украине. Все это дало возможность Берзину перегруппировать агентурные силы, нацелить их на решение других задач, свойственных только военной разведке. Конечно, рассчитывать на быстрые успехи не приходилось, но некоторые результаты такой перегруппировки уже были.

Берзин выступал сразу же после Тухачевского:

— Михаил Николаевич прав, конечно, когда говорит о ряде недостатков в нашей разведывательной работе. Объективно это вполне понятно, так как наша разведка еще молода; она имеет всего лишь 5–6 лет. Если до сего времени в нашей работе мы и имели неправильные уклоны, то они объяснялись главным образом тем, что жизнь страны в это время и международная политическая обстановка ставили специфические задачи разведке и таким образом давали разведывательному аппарату своеобразную установку. Но начиная с 1926 года мы уже взялись за военизацию нашей разведки, проведя это через ряд организационных мероприятий, построение плана добычи и обработки материалов. Конкретно в круг нашей деятельности сейчас уже входят оперативные вопросы, изучение службы связи, железных дорог.

Ответ начальнику штаба дан. Ответ вежливый, тактичный, без излишней откровенности, которая и не нужна при подчиненных. Конечно, в разговоре с Тухачевским без свидетелей он скажет все, что думает о военной разведке и ее работе. А сейчас надо сказать о том, что его очень беспокоило: о работе военной цензуры, которая должна была поставить заслон болтливости печати. Слишком большая откровенность газет, журналов, книг, пишущих о Красной Армии, могла в будущем стоить очень дорого.

— Еще один важный вопрос — изучение того, что дает военная разведка. В этом вопросе приходится отметить, что у нас еще нет единого метода и системы использования материалов для изучения иностранных армий. Третий вопрос нашего совещания — о военной цензуре. Отмечу и здесь, что наша пресса раскрывает военные секреты больше, чем всякая другая пресса. Помещаются иногда такие организационные детали, которые массовому читателю вовсе неинтересны, но они интересны для противника, который их изучает и, не добывая даже секретных материалов, может хорошо знать Красную Армию. Военная цензура в настоящее время занята ограждением нас от этого демаскирования, но аппарат цензуры настолько еще слаб, что нам придется помочь ей в работе.

Берзин высказал все, что считал нужным, и теперь внимательно слушал доклад Никонова. Он был не только начальником самого большого по численности, но скромного по названию информационно-статистического отдела, но и помощником Берзина с ноября 1924 года. Уже больше двух лет они работали вместе в одной упряжке, во всем полагаясь друг на друга, помогая и советуясь друг с другом. Нередко спорили, когда Никонов отстаивал свою оценку полученной информации, свой анализ международных событий. Случалось, что, используя обширную информацию международной прессы, начальник отдела совершенно по-новому давал оценку тем фактам и документам, которые добывались агентурным отделом. И Берзин часто соглашался с его оценками событий и фактов.

Никонов говорил немного суховато, четко и сжато формулируя свои мысли и положения доклада. Чувствовался стиль его довоенной профессии: проповедника и учителя.

— В своем докладе я хочу обрисовать положение работы по изучению иностранных государств в центральном органе военной разведки РККА и наметить некоторые исходные данные для установления единого подхода к изучению иностранных государств в войсковых штабах и частях РККА. 4-му Управлению Штаба РККА приходится выполнять целый ряд весьма сложных и многообразных задач, среди которых наиболее важное значение имеют добыча и обработка материалов, необходимых для составления плана войны и оперативной работы Штаба РККА, а также накопление, систематизация, обработка, издание и распространение материалов, характеризующих организацию и боевое использование вооруженных сил вероятных противников СССР и театра военных действий для надлежащей подготовки РККА к войне.

Наконец, 4-е Управление является также тем органом, в обязанности которого входит тщательное наблюдение за всеми изменениями международной политической обстановки, которые могут затронуть интересы СССР и отразиться на его внешней безопасности. Своевременное предупреждение Реввоенсовета и правительственных органов СССР обо всех подобного рода изменениях доставляет немало забот и отнимает немало сил у центрального органа разведки. Уже из этого краткого перечня основных задач, лежащих на 4-м Управлении, ясно, насколько велика по своим размерам его работа и насколько многообразны те требования, которые к нему предъявляются.

Берзин вслушивался в цифры, которые приводил Никонов. Они впечатляли. 250 тысяч листов агентурных материалов за прошлый год. По четыре тысячи на каждого сотрудника отдела — слишком большая нагрузка. Но здесь уже ничем нельзя было помочь. Ни нарком, ни Реввоенсовет не пойдут на дальнейшее увеличение штатов Управления. И военный бюджет, и штаты РККА сведены к минимуму. Как руководитель военной разведки, он хорошо знал, что численность армии, центрального аппарата НКВМ недостаточна. Но увеличение РККА даже на несколько тысяч человек — функция «инстанции». Только она вправе принимать такие решения. И здесь не поможет и начальник Штаба РККА, хотя и на него цифры, приведенные Никоновым, произвели сильное впечатление.

Никонов подвел итоги своего доклада и перешел к оценке сил возможных противников на западных границах Союза. И сразу же заволновались Петрусевич, Рябинин и Баар. Три крупнейших западных пограничных округа, разведывательными отделами которых они руководили, граничили с возможными противниками. И для них, конечно, было очень важно знать, насколько полной была информация о возможных противниках в Москве.

— В настоящее время, — продолжал Никонов, — 4-е Управление располагает колоссальным запасом материалов и сведений, накопленных в течение ряда лет работы; эти материалы и сведения уже дали возможность изучить большинство вопросов, интересующих высшее военное управление СССР. Значительное количество материалов уже обработано и опубликовано в виде справочников, монографий, периодических изданий, докладов. Однако не менее значительная часть материалов ждет еще обработки и использования. Наиболее важный противник СССР — Польша — изучен во всех отношениях с весьма большой деятельностью и степенью достоверности. Нам документально известна вся существующая организация вооруженных сил Польши, имеются очень важные и крайне редкие даже и у наилучшим образом поставленной разведки документы, касающиеся мобилизации и предполагаемого стратегического развертывания польской армии.

Что касается других сопредельных стран, то наибольшие достижения имеются вслед за Польшей в отношении изучения Финляндии, Эстонии и Латвии. Несколько слабее и менее систематично при весьма ограниченном количестве документов освещается Румыния, условия работы в которой для нашей агентуры крайне неблагоприятны, но в отношении Румынии есть основания надеяться на улучшение работы.

Заканчивался первый день совещания. Стояли, разговаривали, обменивались впечатлениями. Баар, Рябинин и Петрусевич о чем-то беседовали в углу зала — когда еще удастся встретиться втроем и поговорить о своих разведывательных делах, поделиться опытом и информацией. Никонов и Пугачев говорили о событиях в Китае. Налет китайской полиции на советское посольство в Пекине поворачивал китайскую политику СССР в новое русло. И Пугачеву, курировавшему восточное направление в Штабе РККА, хотелось знать мнение Никонова, считавшегося в Управлении авторитетным специалистом по Китаю. Тухачевский и Берзин стояли у окна.

— Хороший доклад получился у Александра Матвеевича, Ян Карлович. Четко, ясно, с солидными выводами. И приводимые цифры впечатляют. Я не знал, что у отдела такая напряженная работа.

— За последний год объем агентурной информации увеличился почти вдвое, Михаил Николаевич. Объемы обрабатываемых материалов растут, а людей у Никонова столько же. Ему надо добавить людей, подобрав опытных и квалифицированных работников.

— Я понимаю ваше желание помочь Александру Матвеевичу, но сейчас это невыполнимо. Свободных должностей в штатном расписании Штаба РККА нет. У оперативного управления такое же положение — объем работы резко возрос, а людей осталось столько же. Если «инстанция» примет решение об увеличении численности РККА, тогда можно на что-то надеяться, но не раньше.

Высказав руководителю разведки то, что он считал нужным, Тухачевский сменил тему разговора:

— Очень хотелось бы послушать доклад Лангового, Ян Карлович, о военной цензуре и дезинформации в разведке, но, к сожалению, совсем нет времени. Прошу прислать мне экземпляр стенограммы совещания, чтобы ознакомиться с докладом. И, кстати, вам надо принять меры предосторожности и при печатании, и при рассылке, чтобы ни один экземпляр стенограммы не ушел «на сторону».

На следующий день Берзин внимательно слушал доклад помощника Никонова Александра Лангового о военной цензуре, о разглашении военных тайн в газетах, журналах и книгах и о дезинформации как мощном и очень результативном, в случае успеха, оружии разведки. Докладчик говорил об агентурной дезинформации и дезинформации через прессу, приводил исторические примеры, говорил о военной цензуре и сохранении военной тайны в печати. К сожалению, у многих представителей комсостава РККА представление о военной тайне, о том, что можно и что нельзя публиковать в печати, полностью отсутствовало. О сохранении военной тайны не говорили на лекциях в Военной академии, и большинство ее выпускников имело об этой проблеме весьма смутное представление.

После доклада Лангового и обмена мнениями Берзин решил сказать несколько слов для иллюстрации доклада:

— Я хочу привести один характерный пример, подтверждающий выступление товарища Лангового. Вы знаете, что мы посылаем часть информации, получаемой агентурным путем, в отдел международных связей Коминтерна. Пятницкий — опытнейший конспиратор и прекрасно знает, как обращаться с такой информацией. Но о сотрудниках его отдела этого, к сожалению, сказать нельзя. В июле 1925 года в очередном номере журнала «Коммунистический интернационал», который распространяется в тысячах экземпляров за границей и, конечно, находится под контролем контрразведок крупнейших стран мира, была помещена статья «Переговоры о гарантийном договоре». Автор статьи, скрывшийся под псевдонимом «CT», поместил в ней три страницы совершенно секретных агентурных данных, взятых из политического бюллетеня Разведупра. Хорошо, что мы вовремя заметили публикацию в журнале и успели принять своевременные меры, чтобы избежать провала агентурного источника, передавшего эту информацию.

Важно сохранять в тайне и детали военного ведомства, так как иногда по мелочам устанавливается многое. Военная цензура должна повести борьбу с разглашением военной тайны, которая у нас чуть ли не на 90 % доходит до противника в докладах, статьях, выступлениях. Мы слишком многое публикуем в печати. Ничего подобного мы не наблюдаем за границей.

Дело Порецкого

В июне 1927 года за кордон уходил очередной нелегал Разведупра. Начальник Управления хорошо знал этого человека, но по сложившейся уже традиции еще раз пересмотрел его личное дело. Короткая по тем временам анкета, всего из 16 пунктов. Порецкий Игнатий Станиславович. Польский еврей, родился во Львове 1 января 1899 года. Место работы — 4-е Управление Штаба РККА. Окончил среднее учебное заведение во Львове в 1917 году и потом проучился два года в Венском университете на юридическом факультете. Для того времени — вполне нормально. В 1924 году женился, жена работала вместе с ним в военной разведке. Был членом компартии Польши с 1921 года. В 1922 году был арестован в Польше. Отсидев 8 месяцев в тюрьме, был освобожден под залог и тут же покинул страну. Не воевал и ни в каких армиях не служил. На вопрос анкеты, бывал ли за границей, где, когда и чем там занимался — короткий ответ: «Да, все время. Нелегальной работой». Владел польским, немецким и русским языками. Вот то, что можно было узнать из анкеты об этом разведчике.

Порецкий в 1926–1927 годах работал в Вене, которую очень хорошо знал по годам учебы в университете, и летом 27-го был вызван в Москву для получения нового задания и инструктажа. На этот раз путь лежал в Чехословакию. И, конечно, разведчик решил воспользоваться этим случаем, чтобы оформить членство в ВКП (б), пройдя чистилище Комиссии по приему иностранных коммунистов при ЦК ВКП (б). Так делали все политэмигранты, живущие в Союзе или работающие на наши разведки. Конечно, не все проходили проверку, отбор был достаточно жестким, но и принятых в партию большевиков, если судить по их личным делам, хранящимся в архиве, было не менее 15 тысяч.

Берзин сразу же подключился к этому делу, направив запрос в Представительство компартии Польши при Исполкоме Коминтерна, и 18 июня 1927 года получил оттуда подробный ответ. В этом документе по сведениям, полученным от ЦК компартии Западной Украины, сообщалось, что Порецкий (Людвиг, он же Райе) действительно являлся членом коммунистической организации. Члены ЦК КПЗУ сообщили также, что знают Людвига как работника специальных военных секретных органов, познакомились с ним в тюрьме, где он держал себя как подобает революционеру. Летом 1923 года он был освобожден из Львовской тюрьмы под залог. На этом документе резолюция Берзина синим карандашом:

«Нужно возбудить ходатайство перед ЦК ВКП (б).

18.6. Берзин».

20 июня 1927 года в Комиссию по приему иностранных коммунистов при ЦК ВКП (б) было отправлено письмо, подписанное Берзиным. Он писал, что Порецкий, по кличке «Людвиг», работал в нелегальной организации военной разведки с конца 1921 года и за это время показал себя как серьезный, преданный работник. В январе 1923 года он был арестован во Львове и просидел более семи месяцев в тюрьме. В письме особо подчеркивалось, что «при аресте и во время заключения т. Людвиг, несмотря на частые побои и истязания, вел себя выше всякой критики, не выдав ни одного из людей и деловых секретов, доверенных ему…». Осенью 1923 года Людвига выпустили под залог, и он сразу же уехал в Германию, где принимал участие в «военно-партийной работе», то есть в организации германского «Октября».

Потом разведывательная работа в Австрии и летом 1927 года вызов в Москву, так как «ему угрожал повторный арест в Вене». В Разведупре решили сменить ему страну пребывания и направить в Чехословакию. В конце письма Берзин просил возможно скорее провести оформление Порецкого членом ВКП (б), «ибо отправка т. Людвига не терпит отлагательства». Чтобы преодолеть партийно-бюрократическую рутину и поскорее закончить оформление Порецкого, Берзин решил 24 июня написать письмо секретарю Центральной контрольной комиссии Емельяну Ярославскому. Он писал главному партийному контролеру:

«Тов. Порецкий в разведке работает с 1921 года, и мы его успели достаточно изучить. Это один из тех весьма немногих «иностранных» коммунистов, которые сумели приспособиться для нелегальной работы и на этой работе не разложиться. Он проявил большую стойкость при неоднократных арестах и истязаниях, что с членами молодых компартий редко бывает. В работе он аккуратен, честен и предан делу. Лично я считаю его вполне подготовленным для принятия в члены ВКП (б)».

Дальше все шло по накатанной колее. Ярославский 28 июня дал распоряжение подготовить все документы Порецкого к рассмотрению. И в тот же день на заседании ЦКК в присутствии представителя Разведупра вопрос был решен: «Считать Порецкого И.С. членом ВКП (б) с 1921 года». Протокол заседания подписал секретарь ЦКК Ярославский, и он был отправлен Берзину для ознакомления. В Разведупре появился еще один иностранный разведчик с советским партийным билетом.

Берзин высоко ценил Игнатия Порецкого как военного разведчика с большим по тому времени стажем разведывательной работы в разных европейских странах и сделал все возможное для того, чтобы на новую разведывательную работу в Чехословакию он отправился уже членом большевистской партии. Очевидно, в те годы и сам Порецкий придавал наличию у него партийного билета большое значение. Высокая оценка его разведывательной работы видна и из того, что в феврале 1928 года он по ходатайству начальника Управления вошел в первую группу военных разведчиков, награжденных к 10-й годовщине РККА высшей наградой Союза — орденом Красного Знамени.

Глава третья

«БУДУЩАЯ ВОЙНА». 1928–1930 ГОДЫ

Диверсионная работа

В начале 1928 г. начальнику Управления пришлось заняться весьма конфиденциальной проблемой. И в разработку этой проблемы он не мог посвятить никого из своих подчиненных. Не потому, что он им не доверял, а в силу того, что все решения о возобновлении диверсионной работы принимались на таком высоком уровне, о котором большинству его подчиненных не следовало бы и знать. Поэтому в тех немногих документах, которые удалось обнаружить в архиве, стояла только подпись Берзина, а список рассылки ограничился только двумя экземплярами: адресату и в дело.

Активная разведка в Польше и Бессарабии, которой занимался Разведупр с 1921 г., закончилась громким провалом после столкновения у пограничного местечка Ямполь. Скандал удалось замять, хотя и польская, и эмигрантская пресса много шумела по поводу этого инцидента. Политбюро во главе со Сталиным несколько раз заседало, рассматривая эту проблему, и приняло два жестких постановления о прекращении «активки» в Польше и Бессарабии. Но в начале 1928-го, когда после «первой военной тревоги» обстановка на западных границах опять резко ухудшилась, пришлось вновь вернуться к идее активной разведки, но уже на новой основе и при других условиях.

Как и в предыдущие годы, руководителем Берзина и его куратором и советчиком в разработке этой деликатной проблемы был его непосредственный начальник — первый заместитель председателя Реввоенсовета Союза Иосиф Уншлихт. Он руководил (не очень удачно) «активкой» на территории Польши и Бессарабии в первой половине 20-х и в 28-м также возглавил работу по возрождению диверсионной работы на западных границах страны, но уже на новой и более качественной основе. Именно эти два человека возглавляли все мероприятия по возрождению «активки» в конце 20-х. Конечно, Берзин действовал не в одиночку. У него было несколько инициативных и опытных помощников с большим, по меркам тех лет, стажем разведывательной работы. Это прежде всего поляк Стефан Жбиковский, латыш Август Гайлис и Михаил Чхеидзе. Были сотрудники и рангом пониже, которые занимались в основном организацией обучения иностранных курсантов в специальных школах. Вся эта большая и трудоемкая работа, требовавшая самого пристального внимания, находилась под непосредственным руководством начальника Управления.

Основная идея новой концепции при разработке диверсионных действий в будущей войне заключалась в том, чтобы исключить возможность использовать советские диверсионные отряды и отдельных диверсантов на территории соседних стран в мирное время. Нельзя было допускать ошибок прошлого и начинать новую партизанскую войну на территории Польши и Бессарабии. Подобными операциями должны были заниматься только местные компартии, привлекая для этого только свои кадры. Но кадры местных партизан и диверсантов надо было подбирать, проверять, чтобы не затесались провокаторы, и обучать трудной науке партизанской борьбы в случае будущей войны. А будущая война во время «первой военной тревоги» считалась неизбежной, и к ней в Союзе готовились заранее. Заранее выводили на советскую территорию кадры будущих боевиков из местных компартий, заранее проводили их обучение на территории СССР и потом переправляли обратно в свою страну.

При разработке концепции диверсионных действий в будущей войне Берзин и его ближайшие помощники учитывали то, что в случае войны собственными силами, то есть силами Красной Армии, может быть обслужен только ближайший тыл будущего противника. В письме Уншлихту от 12 января 1928 г. Берзин писал, что «глубокий тыл противника обслужить значительно труднее. Там будут нами обследованы и подготовлены для диверсионных действий главным образом железнодорожные объекты, и мы почти не сможем охватить в глубоком тылу такие объекты, как военные заводы, воинские склады и проч. Также нам совершенно недоступна работа по разложению армий противника, особенно в части, касающейся подготовки этой работы». Он считал, что такие направления работы, как разложение армий будущих противников и действия в его глубоком тылу, в случае войны могут быть осуществлены только силами местных компартий, и для них это будет являться основной задачей партийной работы в мирное время.

Поэтому уже в начале года начались интенсивные переговоры с представителями компартий, которые выразили готовность развернуть эту работу, так как она соответствует намеченной руководством этих партий работе по военной линии. Но у обеих партий (польской и румынской) не было соответственно подготовленных кадров руководителей для этой работы. Поэтому Берзин предложил компартиям оказать содействие по подготовке нужных работников. Конечно, это не было его личной инициативой. Вопрос о военной подготовке иностранных коммунистов был согласован с Уншлихтом, а через него и с наркомом. Вполне возможно, что Ворошилов получил по этому деликатному вопросу поддержку и у Сталина. Без поддержки высшего партийного руководства организовывать на советской территории специальные школы для обучения иностранных боевиков и приглашать их в Советский Союз не решился бы и нарком по военным и морским делам.

Берзин со своими помощниками провели переговоры на эту тему с представителями компартий Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии и Румынии, которые находились в СССР. Поляки согласились выделить 15 человек, финны — 5, эстонцы — 3 и латыши — 3 человека. Представители Румынии обещали выделить 6 человек, но Берзин, зная, что эта партия ослаблена репрессиями, не очень рассчитывал на прибытие представителей из этой страны. Поэтому было решено первый набор ограничить 26 курсантами с пятимесячным сроком обучения. В программу включили обучение методам агитации и пропаганды в войсках, тактику партизанских действий, подрывное дело и основные принципы вооруженного восстания. Общая смета расходов, включая дорогу сюда и обратно, а также расходы на обучение, определялась 20 000 рублей и 3000 американских долларов. Суммы были небольшими по сравнению с общими валютными расходами Управления (около миллиона долларов в год), и Уншлихт утвердил программу обучения и смету расходов.

Осенью 1927 г. состоялся очередной съезд компартии Польши. На нем было принято постановление об организации партийной работы и создании военного аппарата в предвидении возможной войны. Естественно, что представители Польской компартии, находившиеся в Москве, сразу же связались с сотрудниками Управления. Начались беседы и консультации об установках военной работы, о конкретных задачах на случай войны и о методах разложения армии. При этом имелось в виду использование индивидуального опыта отдельных партийных функционеров, которые занимались активной разведкой, а также изучение материалов Управления о состоянии и характере польской армии. Денег у поляков не было, и они предложили руководству Управления взять на себя все расходы по приему и обучению польских коммунистов, приехавших в СССР. При этом учитывалось то, что польские функционеры, окончившие курсы, будут работать в военном аппарате Польской компартии и использоваться Разведупром как агентура советской военной разведки. О переговорах с поляками и достигнутых договоренностях Берзин сообщил Ворошилову в специальном докладе в феврале 1928 г. В этом докладе также подчеркивалось, что всю ответственность за организационную и политическую сторону этого дела брал на себя, конечно, ЦК КПП.

Не обошлось и без вмешательства Коминтерна. Вопрос организации курсов был утвержден Пятницким и Бухариным, и сразу же приступили к практической работе. Берзин докладывал Ворошилову, что основным в программе является изучение армий и методов работы в войсках, а также изучение русского опыта в деле организации вооружения масс, ведения гражданской войны, партизанских действий и всех видов массового саботажа. Общее руководство подготовкой польских курсантов принял на себя представитель ЦК КПП при ИККИ Пурман. Наблюдение со стороны Управления было поручено Жбиковскому. Лекции начались 20 января 1928 г., весь курс обучения был рассчитан на шесть месяцев.

Совещание — 1928 год

К осени 1928 года в Управлении закончили подготовку к новому совещанию начальников разведывательных отделов штабов военных округов. По сравнению с предыдущим совещанием, которое проходило в апреле 1927 года, Берзин решил увеличить число присутствующих и сделать совещание более солидным по составу и тематике обсуждаемых вопросов. Поэтому решили пригласить начальников разведывательных отделений штабов корпусов и значительно расширить присутствие ведущих сотрудников центрального аппарата Управления. Кроме того, также пригласили начальника Штаба РККА Б.М. Шапошникова и некоторых начальников управлений Штаба РККА. В списке, который Берзин утвердил у Шапошникова, оказалось 44 человека. Так же, как и на предыдущем совещании, первым выступал Берзин:

— Прошло полтора года со времени нашего последнего совещания, которое дало большой толчок в нашей работе. Подводя за этот период итоги нашей работы, мы можем сказать, что мы сделали большой шаг вперед в области подготовки командного состава в разведывательном отношении, уточнения и усовершенствования методов работы разведки, а в области информационной работы привлекли старший и средний комсостав к изучению армий наших противников.

Но эти успехи еще не решают стоящих перед нами задач; мы не должны останавливаться на этом, а обязаны идти дальше. Начальник Штаба указывал, что здесь у нас на последних маневрах выявился ряд недочетов в области ведения разведки. Хотя в данное время в результате нескольких выпусков курсов усовершенствования по разведке мы имеем на местах грамотных разведчиков, все же они, к сожалению, не умеют еще на деле применять свои знания.

Приходится констатировать, что наши товарищи, несмотря на теоретическую подготовку, не научились грамотно использовать все те средства разведки, которые в их распоряжении имеются.

Здесь, в центре, мы подошли к практическому изучению применения авиации как средства разведки, и в результате проведения опытов можно сказать, что она является одним из наиболее важных средств разведки. В области радио также ведутся опыты, и радио, без сомнения, займет одно из первых мест в числе средств разведки. Неумение использовать отдельные виды разведки и их комбинировать, ими маневрировать — основной недостаток наших разведчиков. Кроме усовершенствования, уточнения и углубления дела изучения наших вероятных противников, на что наши товарищи в округах обращают много внимания, необходимо также углубить изучение применения отдельных видов разведки.

В порядке определения роли отдельных видов разведки в общей системе разведки, на данном совещании поставлен вопрос о роли и значении агентурной разведки в корпусах. Этот вопрос осветит в своем докладе т. Бортновский. Мы просим как можно внимательнее отнестись к этому вопросу и проявить максимальную активность при его обсуждении.

Дефектов в нашей работе еще много. О дефектах, о недостатках и, если можно так сказать, «бесправном положении», в котором находятся наши работники на местах, будут говорить товарищи с мест. Будем надеяться, что данное совещание облегчит нам устранение имеющихся недочетов и недостатков.

Переходя к деловой работе, мы примем к сведению указание начальника Штаба, и в результате совещания сумеем предоставить ему наши соображения о тех мероприятиях, которые необходимо предпринять для устранения тех недостатков, которые имеются не только в работе окружных, корпусных разведывательных органов, но и в работе нашего Управления в центре.

В своем выступлении Берзин дал оценку той обстановке, которая сложилась к осени 1928 года. Штаб РККА и руководство разведки считали, что в следующем году опасность военного нападения будет возрастать непрерывно и все более ускоряющимися темпами. И для противодействия этой возможной угрозе от Управления требовалось срочно изучить все недостаточно освещенные вопросы, касающиеся вероятных противников, имеющие перспективное значение для разработки плана войны и вопросов оперативного характера. Кроме того, нужно было привести агентурные сети добывающего аппарата в такое состояние, чтобы они уже в 1929 году были пригодны для выполнения разведывательных задач военного времени в том случае, если этого потребует международная обстановка. Необходимо было закончить все работы по созданию аппарата «диверсионной (активной) разведки», которая могла бы нанести серьезный вред противнику в его тылу во время его мобилизации и сосредоточения.

И опять, так же как и полтора года тому назад, перед Управлением ставились те же «вечные» вопросы: изучение оперативной обстановки на западном театре военных действий, изучение изменений в области военной мощи, военно-экономической базы и организации подготовки вероятных противников СССР. А также осведомление о новейших достижениях военной техники за рубежом и промышленной и экономической мобилизации в крупнейших европейских странах.

Кроме того, Берзин обращал особое внимание в работе агентурного аппарата на вопросы, связанные с военно-политическим обеспечением будущей войны и ролью политического фактора в случае нападения на СССР западных соседей, поддержанных Англией и Францией. Это относилось к таким мероприятиям, как совещания, поездки крупных военных деятелей, договоры, соглашения, конвенции между буржуазными государствами, которые в той или иной мере затрагивают интересы СССР. Сюда же относилось и выявление обещаний и обязательств великих держав по отношению к нашим возможным противникам поддержать их материально и вооруженной силой.

Берзин хорошо понимал, что разработка и освещение агентурным аппаратом этих проблем в какой-то мере перекликается с работой политической разведки (ИНО ОГПУ) и отвлекает агентуру Управления от решения чисто военных задач. Но он знал и слабость агентурного аппарата «соседей» в военно-политических вопросах и не надеялся на то, что ему будут предоставлены необходимые материалы и информация. Поэтому и решил продублировать эту работу, чтобы получить более полный результат и иметь возможность сравнивать работу двух разведок.

Труд Разведывательного управления «Будущая война»

Этот обширный труд, разработанный в информационно-статистическом отделе Управления во второй половине 20-х, был самым содержательным и обширным из того теоретического наследия, который оставил после себя этот крупнейший информационный центр военной разведки в межвоенном двадцатилетии. Более 800 страниц, отпечатанных на гектографе и сведенных в пять томов, были выпущены тиражом в 80 экземпляров — достаточно большой тираж для теоретических трудов военной разведки того времени. Предисловие подписал Берзин, сопроводительное письмо вдохновителю разработки этого фолианта Михаилу Тухачевскому — начальник информационного отдела Александр Никонов. Они оба принимали самое активное участие в разработке основных положений этого труда, и их творческое содружество дало отличные результаты.

15 июля 1928 г. новый командующий войсками Ленинградского военного округа М.Н. Тухачевский вскрыл лежащую на его письменном столе бандероль, доставленную фельдсвязью из Москвы. Пять томов отпечатанного на гектографе труда «Будущая война» были выпущены 4-м Управлением Штаба РККА. Солидный многотомный фолиант предназначался только для высшего командного состава. В первом томе лежало отпечатанное на машинке письмо.

Лично.

«Уважаемый Михаил Николаевич.

Сегодня закончили брошюровку первых экземпляров проведенного под Вашим руководством труда «Будущая война». Спешу прислать Вам это наше коллективное детище с выражением признательности за то идейное руководство и ту поддержку, которую 4-е Управление получило от Вас в процессе выполнения этой ответственной и сложной работы. С нетерпением жду Ваших указаний и замечаний по существу развиваемых в труде взглядов, хотя я знаю, что Вы в настоящий летний период вряд ли сможете быстро прочесть труд. Рассчитываю, что к концу августа или к началу сентября Ваш отзыв уже будет получен. А насколько этот отзыв важен для всей нашей последующей работы, объяснять не нужно.

Труд удастся довести до сведения наиболее заинтересованных в нем кругов, так как он напечатан в 80 экземплярах и будет разослан по центральным управлениям и штабам военных округов…»

Под письмом, датированным 9 июля, стояла подпись А.М. Никонова — начальника 3-го информационного отдела Управления. В этом отделе систематизировалась и анализировалась вся информация зарубежной агентуры Управления. В сектора отдела также поступали газеты и журналы из многих стран мира. Совместный анализ секретной и открытой информации позволял Управлению давать высшему военно-политическому руководству страны полную и достоверную информацию о важнейших событиях и в Европе, и в Азии.

Труд аналитиков военной разведки был тщательно изучен, отзыв написан, и пять томов с грифом «Совершенно секретно» легли на полку сейфа командующего войсками округа. После возвращения Тухачевского летом 1931 г. в Москву эти тома хранились в сейфе заместителя председателя Реввоенсовета до 1937 г. После ареста Тухачевского сейфы в его кабинете очистили, и все эти документы попали в хранилища Центрального государственного архива Красной Армии, где и лежат до сих пор. Такова была судьба одного из 80 экземпляров труда Управления «Будущая война». В 1998 г. Генштаб переиздал этот труд с грифом «Для служебного пользования».

Конечно, оценки военно-политического положения страны в этом капитальном труде давались с позиций того времени. Еще окончательно не утихли призывы к мировой революции, вооруженные силы страны готовились поддержать борьбу пролетариата в Европе и Азии, и китайская революция, как казалось, давала шанс для изменения политической карты азиатского континента. Советский Союз в 20-е годы являлся единственным пролетарским государством, осуществлявшим социалистическое строительство в условиях капиталистического окружения, и играл роль авангарда и оплота международного революционного движения. Мир раскололся на два враждебных лагеря. В 1928 году, когда был закончен труд «Будущая война», между этими лагерями существовало состояние неустойчивого равновесия, именуемое «Мирной передышкой». Но полоса этой передышки считалась временной и должна была смениться неизбежным военным столкновением капиталистического мира с СССР.

Исходя из этого, при анализе военно-политического положения страны руководство военной разведки считало, что будущее военное столкновение между капиталистическим миром и первым социалистическим государством неизбежно. И это было не только мнением Берзина и Никонова. Тухачевский также считал в это время будущую войну неизбежной, и вся его работа на посту начальника штаба РККА в то время была посвящена подготовке армии и страны к будущему конфликту с мировой капиталистической системой.

При определении различных вариантов будущего конфликта аналитики из Управления исходили из того предположения, что война Советского Союза с капиталистическим миром возникнет только по инициативе последнего. Вариант нападения СССР на какого-либо из своих западных, южных или дальневосточных соседей тогда не допускался и не рассматривался. Считалось, что «целью империалистов является ликвидация советского строя в бывшей России, овладение ее рынками и источниками сырья и подчинение ее своему влиянию». Определилась и последовательность этапов в разрешении империалистами «русской проблемы»: сначала политическая подготовка нападения, выражающаяся в попытках к установлению единого антисоветского фронта и осуществлению внешнеполитической изоляции СССР, затем экономическая блокада и, наконец, военная интервенция.

Конечно, в Управлении не считали, что против Советского Союза выступят все государства, окружающие страну, со своими вооруженными силами. В антисоветский фронт могли войти только некоторые наиболее агрессивно настроенные против нашей страны государства, образовав военно-политическую коалицию, в которой они возьмут на себя задачи вдохновителей и банкиров, финансирующих это «предприятие», другие составят военно-экономическую и военно-техническую базу для антисоветского вооруженного фронта, а третьи явятся поставщиками «пушечного мяса». О начале войны иллюзий не питали, и вывод был здесь однозначным — «будущая война, вероятнее всего, начнется без формального объявления ее».

В те годы наиболее враждебную политику по отношению к СССР проводило консервативное правительство Великобритании. Оно и было главным инициатором всех антисоветских комбинаций, направленных на создание антисоветского блока из западноевропейских стран и образование военно-политического союза из всех западных соседей — Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и Румынии, то есть создание плотного «санитарного кордона» на западных границах страны. Большие усилия прилагало английское правительство для того, чтобы ограничить влияние Советского Союза в странах Востока — Турции, Персии, Афганистане и в первую очередь в Китае.

Финляндия и Прибалтийские государства обладали незначительным военным потенциалом и в случае войны могли в основном использоваться как плацдармы для действия вооруженных сил крупных держав. Планы использования их территории английским экспедиционным корпусом для захвата Ленинграда и дальнейшего наступления на Москву разрабатывались в английском генштабе, и об этом было известно в Управлении. Основными противниками на западной границе страны считались Польша и Румыния, имевшие крупные вооруженные силы, связанные между собой военным договором, направленным против СССР, и опиравшиеся на помощь и поддержку Франции и Англии.

В 1928 г. военно-политическая подготовка западных соседей к войне против СССР продолжалась. Управлению были известны многие секретные документы, подписанные в Варшаве и Бухаресте. Польско-французская военная конвенция дополняла союзные договоры 1921 и 1925 годов. В случае войны с СССР Польше обеспечивались поставки французского вооружения, военные советники и инструктора должны были участвовать в боевых действиях против частей Красной Армии. Польско-румынский союзный договор, заключенный в 1921 г., был также дополнен военной конвенцией. Предусматривались совместные военные действия польско-румынских войск, объединенное военное командование в случае войны. Польский и румынский генштабы координировали свои планы войны против СССР.

Не было тайной для советской военной разведки и тесное военное сотрудничество Польши с Латвией и Эстонией. Регулярные встречи руководителей генштабов этих стран, встречи представителей разведок, действовавших против СССР, обмен разведывательной информацией о Красной Армии — все это было известно в Управлении. Вывод из имевшейся информации был однозначным — совместное выступление этих государств в случае войны Польши и Англии против СССР можно считать наиболее вероятным.

В предисловии труда отмечалось, что для того, чтобы план войны мог получиться достаточно обоснованным и глубоким, чтобы он мог стать руководством к ведению войны при современных сложных условиях, необходимо при его составлении опираться на четко сформулированные положения о характере будущей войны. Выработке этих положений и был посвящен этот большой по объему труд аналитиков Управления. Задача разработки таких положений и анализа условий будущей войны, по мнению аналитиков, должна составлять в настоящее время, то есть в 1928 г., один из существенных элементов работы органов по подготовке армии и страны к войне. Анализ иностранной военной и военно-политической литературы, а также имевшихся в Управлении документов иностранных генштабов показывал, что проблема определения характера будущей войны стала весьма актуальной и что в настоящее время составление продуманного и обоснованного плана войны немыслимо без работы над разработкой этой проблемы.

В Советском Союзе, считали в Управлении, также нужна работа по изучению условий будущей войны. Но для правильной разработки плана будущей войны необходимо всестороннее рассмотрение конкретных условий той войны, которая угрожает Советскому Союзу со стороны капиталистического мира. Поэтому и возникла потребность в специфическом совершенно секретном труде, который содержал бы в себе анализ конкретных условий будущей войны при наиболее вероятном ее варианте.

Необходимость разработки подобного труда хорошо понимал и тогдашний начальник Штаба РККА М.Н. Тухачевский. 25 января 1926 г. он разослал директиву всем управлениям Штаба о разработке основных положений теории будущей войны. В документе указывалось, что «одним из существеннейших вопросов нашей подготовки к войне является вопрос об определении характера предстоящих нам войн — в первую очередь, конечно, на европейском театре». При этом директива содержала указания, что выполнение этой задачи не может быть достигнуто сразу же и в короткий срок, так как подлежащая изучению проблема является чрезвычайно сложной и новой, не имеющей до сих пор ни одного аналогичного труда. Тухачевский писал: «В настоящей записке я лишь предварительно ставлю вопросы об изучении характера предстоящих нам войн. Самым скверным было бы, если бы мы пошли по пути упрощенных выводов и предвзятостей. К оформлению наших взглядов по вопросу о характере будущих войн мы будем подходить постепенно в процессе самой нашей работы по подготовке обороны Союза…». Такими были взгляды крупнейшего военного теоретика на эту проблему в конце восстановительного периода. Естественно, что в начале 30-х, после появления на вооружении РККА большого количества таких средств борьбы, как авиация и танки, эти взгляды изменились, и потребовалась разработка уже новых вариантов теории будущей войны.

Глава четвертая

СТАЛИН И ВОСТОК

Берзин и Зорге

Зти две фамилии стали рядом в 1964 году, когда в советских газетах начали публиковаться первые статьи о Зорге, а вслед за ними и первые статьи о Берзине. Все, кто писал о Зорге, не могли не упомянуть Берзина, а все, кто писал о Берзине, не могли не упомянуть о Зорге. Это касалось и первых книг об этих людях, которые начали выходить в 1965 году. В представлении советских читателей, а таких в те годы, в отличие от настоящего времени, были миллионы, эти два человека — гениальный организатор разведки и гениальный разведчик — всегда стояли рядом. И хотя один удостоился памятника еще в советские времена, другой не удостоился даже бюста до сих пор.

Было несколько встреч в конце 1929 года, после которых по заданию Берзина Зорге уехал в Китай. И несколько встреч в конце 1932-го и начале 33-го, после которых также по заданию Берзина Зорге уехал в Японию. Больше они не виделись. Зорге не вернулся из Японии, Берзина расстреляли в 38-м. Можно с уверенностью сказать, что без этих встреч не было бы величайшего советского военного разведчика XX века.

Вопрос о том, когда Берзин познакомился с Зорге и решил привлечь его к работе в военной разведке, постоянно поднимался всеми советскими авторами, писавшими о Зорге и о Берзине в середине 60-х. Уж очень было заманчиво показать прозорливость руководителя военной разведки, увидевшего в немецком публицисте будущего талантливого разведчика, которого он нашел, воспитал и пустил в самостоятельное разведывательное плавание сначала в Китай, а затем в Японию. Но писать в то время о его работе в Коминтерне, а тем более в ОМСе (Отдел международных связей) — партийной разведке этой международной организации было запрещено, хотя на Западе об этом писали, и это не составляло никакой тайны. Говорить о его связи с Бухариным (он был реабилитирован только через 25 лет) — тем более. И появляется версия, что Берзин в конце 20-х регулярно ходил в немецкий клуб в Москве, где слушал страстные выступления Зорге, громившего оппозицию Сталину, и там с ним познакомился. В 1928–1929 годах, когда Зорге мотался по заграницам, ему было не до публичных выступлений. И времени не было, и лишний раз работнику ОМСа светиться не стоило. А вот на конгрессе Коминтерна в 1928-м познакомиться они могли, тем более что оба были делегатами с правом совещательного голоса. Мог посодействовать этому знакомству и Пятницкий, начальник Зорге и друг Берзина.

После поражения Бухарина в Коминтерне и освобождения его со всех коминтерновских постов началась чистка его соратников в этой организации. В эту группу попал и Зорге. 16 августа 1929 года его исключают из списка работников Западноевропейского бюро ИККИ и откомандировывают в распоряжение ЦК ВКП(б). Зорге в это время находился в командировке в Англии и после такого решения очутился в двусмысленном и неопределенном положении. Естественно, он должен был думать о будущем и о своей дальнейшей работе. Во время командировки в Англию он встретился со своей бывшей женой Кристиной, которая познакомила его с резидентом Разведупра в Германии Константином Басовым.

После нескольких встреч и бесед резидент по достоинству оценил выдающиеся способности Зорге. И, очевидно, никакого влияния Берзина здесь не было, так как именно Басов сообщил Берзину о перспективном сотруднике, которого можно привлечь к разведывательной работе. Было желание подпольщика-профессионала сменить работу, стать военным разведчиком, оставаясь в центре событий, и, может быть, очутиться подальше от Москвы, которую он достаточно хорошо изучил за эти годы.

О Константине Михайловиче Басове, как и о многих других резидентах Разведупра, известно немного. Его подлинная фамилия Аболтынь Ян Янович. Родился в 1896 году в Лифляндской губернии, латыш. Участник Первой мировой войны, унтер-офицер. В РККА с 1919 года. В 1920–1922 годах — на Востоке в Разведывательном управлении помглавкома по Сибири. В 1922 году переводится в центральный аппарат военной разведки и до 1927 года работает во втором агентурном отделе Разведупра. В 1927–1930 годах резидент в Германии. Нелегальная разведывательная работа была успешной, и в январе 1931 года Реввоенсовет СССР отправляет в Президиум ЦИК СССР ходатайство о награждении орденом Красного Знамени шести работников Разведупра, «своей выдающейся инициативой и безграничной преданностью интересам пролетариата в исключительно трудных и опасных условиях только благодаря личным своим качествам сумевших дать необходимые и высокоценные сведения». Вот в таких выражениях давалась оценка деятельности нелегалов военной разведки в 30-х годах. В составе этой шестерки, среди таких разведчиков, как Вальтер Кривицкий и Иван Винаров, был и Константин Басов.

В сентябре 1929 года начался интенсивный обмен письмами между Москвой и берлинской резидентурой Разведупра, в которых обсуждалась дальнейшая судьба Зорге. 9 сентября Басов отправил Берзину письмо, в котором писал: «Телеграфировал относительно предложения Зорге. Он действительно очень серьезно намерен перейти на работу к нам. С теперешним его хозяином у него очень неопределенное положение, и уже почти целый месяц, как он не получил никаких указаний относительно своего будущего. Сидит также без денег. Он достаточно известный работник, и нет надобности останавливаться на его характеристике. Владеет немецким, английским, французским, русским языками. По образованию — доктор экономики. Если его положение решится в пользу нас, то он лучше всего подойдет для Китая. Туда он может уехать, получив от некоторых здешних издательств поручения по научной работе».

В этом письме — полная программа дальнейшей работы Зорге в военной разведке, которую резидент и будущий разведчик обсудили во время своих встреч. Несомненно, что инициатива исходила от Зорге, который решил полностью использовать свой журналистский опыт для создания надежной «крыши». Метод журналистского прикрытия являлся в те годы новинкой для советской военной разведки и был по достоинству оценен Берзиным.

Берзин переговорил с Пятницким, выяснил у него, что Зорге собирается возращаться в Москву, и отправил в Берлин ответ резиденту: «…2. Зорге, по сообщению его хозяина, должен приехать в ближайшее время сюда. По приезде пусть зайдет к нам, мы лично с ним переговорим…» Предложение было принято, и у него появилась перспектива для дальнейшей работы. Естественно, что резидент, имевший контакты с коминтерновскими представителями в Германии, постарался собрать как можно больше сведений о будущем сотруднике военной разведки. 16 сентября Басов отправляет еще одно письмо Берзину, сообщая начальнику Управления все, что ему удалось узнать о Зорге:

«Зорге получил телеграмму, в которой ему разрешают поехать в Москву для переговоров. Причем обратно он должен вернуться за свой счет. Как видно, хотят уволить его. Он зайдет к Вам и поставит вопрос о переходе на работу к нам. Я наводил справки — чем вызвано такое поведение в Коминтерне по отношению к нему. Получил некоторые намеки, что он замешан в правую оппозицию. Но все-таки все знающие его товарищи отзываются о нем очень хорошо. Если Вы возьмете его, то самое целесообразное будет — послать в Китай…»

Намеки о возможной связи Зорге с правой оппозицией не смутили Берзина. Очевидно, начальник Управления чувствовал себя в это время достаточно уверенно и имел солидный вес в ЦК партии, чтобы не опасаться каких-либо последствий в том случае, если он возьмет на работу в военную разведку человека, связанного с правыми лидерами Коминтерна. И когда они встретились, то быстро договорились о работе Зорге в Разведупре. Берзин также полностью одобрил намерение Зорге поработать в Китае. Во всяком случае, другие варианты его работы не обсуждались.

Приведенные выше документы из дела Зорге, показывающие также роль Берзина в привлечении его к разведывательной работе в Китае, были опубликованы только в 2000 году. Естественно, в 1965-м, когда наши авторы писали о нем и Берзине первые статьи и книги, упоминать, что он работал в ОМСе, было запрещено, хотя на Западе об этом знали еще в 1966 году. А заикнуться о том, что пламенный коммунист и интернационалист мог примкнуть к правой оппозиции и быть сторонником самого Бухарина! Такое в те годы не могло присниться в страшном сне ни одному из советских авторов. Авторы первых статей о Берзине, образ которого в те годы, так же как и образ Зорге, был жестко зажат в определенные рамки, тоже не могли писать о том, что руководитель военной разведки пригласил в свое управление человека, как-то связанного с Бухариным. Для кристального большевика-ленинца, каким выглядел Берзин в нашей печати тех лет, это было бы невозможно. Поэтому у них и появился Берзин, который ходил в немецкий клуб и выискивал там иностранцев, годных для агентурной работы на советскую военную разведку. Отсюда и его «прозорливость и проницательность», когда он в выступавшем немецком коммунисте увидел будущую звезду разведки.

Но некоторые выводы на основе этих документов можно сделать. Зорге сам предложил себя военной разведке и сам предложил район своей разведывательной деятельности — Китай. Он правильно решил, что в Европе уже достаточно примелькался и мог попасть под подозрение полиции и контрразведок европейских стран. В этом случае опытные разведчики, а Зорге уже можно было считать опытным партийным разведчиком, обычно меняют район деятельности. И роль Берзина в этом была не столь значительной, как пишут советские авторы, хотя решение о переходе Зорге в Разведупр было принято, конечно, им, и в этом его несомненная заслуга. Отметим также, что, по воспоминаниям секретаря Берзина Н.В. Звонаревой, «у них с Зорге сложились хорошие и теплые отношения, они понимали друг друга».

Можно отметить: о многом, что стало у нас известно в 2000 году, на Западе писали значительно раньше. Книга Дикина и Стори «Дело Рихарда Зорге» была издана в Лондоне в 1966 году. Русский перевод появился только в 1996-м. Авторы дают свою оценку советским публикациям 60-х годов: «Нет никакого намека на существование какой-либо связи между Зорге и Коминтерном или какого-то ключа к природе его деятельности в течение предыдущих четырех лет, которую он кратко и умышленно туманно описал для японских следователей. Коминтерновская интерлюдия исчезла из его показаний, и Рихард Зорге выходит из московского сумрака лишь в том роковом 1929 году, чтобы сразу же оказаться в офисе генерала Яна Карловича Берзина, всевидящего и всезнающего главы 4-го Управления разведки Красной Армии».

Конечно, как историки, они имели право на версии и предположения, и одна из этих версий заслуживает пристального изучения: «Во время его пребывания в Москве в 1925 году он, конечно же, заполнил обычную анкету и написал автобиографию еще до своего вступления в советскую партийную организацию, и копии этих документов ушли в 4-е Управление. Таким образом, вполне вероятно, что дело Зорге просматривали в офисе Берзина в 1929 году или благодаря вмешательству Пятницкого, или как часть известной процедуры в тот момент политического кризиса и беспорядков в советской машине, когда военные разведывательные власти протянули свою защищающую длань, чтобы спасти ценных и опытных иностранных коммунистов, которые были изгнаны сталинской политической полицией — ГПУ — из аппарата Коминтерна и других агентств». Вот еще одно предположение английских авторов, на которое следует обратить внимание: «У Берзина, вероятно, было досье на Зорге, начатое еще в бытность последнего в Германии и, уж конечно, со времени его прибытия в Москву. Опыт Зорге в качестве журналиста представлял особый интерес для 4-го Управления как отличное прикрытие для операций за границей и необходимое дополнение для политического наблюдателя. Его бесспорный и разнообразный военный опыт, возможно, имел еще большее значение». Природа таких утверждений не в гениальности английских историков. Просто на Западе о деятельности Коминтерна, в том числе и ОМСа, было известно многое, да и воспоминания Вальтера Кривицкого, изданные на Западе в 1939 году, читались весьма внимательно.

Дикин и Стори, в отличие от наших историков, отлично знали содержание всех трех томов «Дела Зорге», изданных в Японии еще в 1962 г., и полностью использовали протоколы допросов Зорге, неизвестные у нас даже в XXI веке.

А в этих протоколах есть ответы на некоторые вопросы, которые у нас начали исследоваться только в самое последнее время. На одном из допросов Зорге сказал, что он представил в ОМС свои предложения. Суть их заключалась в том, чтобы разделить ОМС и шпионские организации, связанные с политическими и экономическими проблемами: «И далее я предложил, что Москве следует решительнее, чем это было в прошлом, развести тех агентов-шпионов в зарубежных странах с организациями Коминтерна, с тем чтобы быть уверенными, что степень отдаления отвечает требованиям секретности». О переплетении разведывательных сетей триады политической, военной и партийной разведок у нас стали говорить в исторической литературе сравнительно недавно, а на Западе это широко обсуждалось еще сорок лет тому назад. И далее на последующих допросах Зорге сообщил, что он предложил Пятницкому такие изменения: «Поскольку был уверен, что шпионаж, который мне нравится и для которого, думаю, я был вполне пригоден, был бы невозможен в тесной структуре партийной деятельности… Мой характер, вкусы и устойчивые предпочтения — все вело к политической, экономической и военной разведке, как можно дальше от партийных споров». Так что уже в 29-м Зорге принимает решение уйти на работу в военную разведку.

Авторы книги еще тогда правильно уловили изменение тенденций в политической обстановке в Коминтерне после изгнания Бухарина из этой организации и высказали вполне правдоподобное предположение о роли Пятницкого в дальнейшей судьбе Зорге: «После кризиса 1929 года и установления абсолютного сталинского контроля над советским правительственным аппаратом службы безопасности усилили свое проникновение в администрацию Коминтерна, начавшееся в апреле 1925 года, и было бы вполне логичным, если бы именно организация Пятницкого стала их первой мишенью. Независимо от мотивов, переход Зорге в разведку Красной Армии вполне мог быть инициирован самим Пятницким или произошел благодаря его связям и с его помощью».

Вопреки расхожему мнению о своем давнем знакомстве с Берзиным вот что рассказывал Зорге о конце 1929 года: «Во время моей первой встречи с генералом Берзиным наша беседа в основном сосредоточилась на том, насколько 4-е Управление как военная организация могла иметь отношение к политическому шпионажу, поскольку Берзин слышал от Пятницкого, что я интересовался такого рода работой. И после неоднократных встреч с Берзиным я получил в конце концов назначение в Китай». Вот так и встретились, очевидно впервые, легендарный начальник разведки и будущий выдающийся разведчик XX века.

Зорге получил свой псевдоним «Рамзай», очевидно, еще перед поездкой в Китай, а не при разработке знаменитой операции, как об этом писали некоторые советские авторы. В своих письмах «Старику» (Берзину) сотрудник Разведупра Гайлис, работавший в Китае, несколько раз упоминал Рамзая. Одно из писем было послано из Шанхая 30 ноября 1930 года. В нем говорится о возможной поездке в советские районы Сватоу и Амой и помощи Зорге в организации этого опасного путешествия: «Есть еще одна возможность. Это при помощи Рамзая. Он говорит, что у него есть некоторые возможности по организации экспедиции. Кое-какие бумаги он может получить от своего консула, тоже собирается получить охранное письмо от губернатора. Я думаю, что стоило бы дать ему директиву организовать это дело…» В другом письме от 3 декабря 1930 года он пишет об известной ему информации Рамзая о реорганизации Чан Кайши своей армии. При этом реорганизация должна проводиться с помощью немецких военных инструкторов, со многими из которых Зорге был хорошо знаком.

Деятельность Зорге в Шанхае развивалась успешно, но его участие в неудачной попытке освободить супругов Ноуленс в 1932 году, по-видимому, привело к тому, что он попал под подозрение китайской полиции. Дело Ноуленсов достаточно хорошо известно по книгам Дикина и Стори, а также Юлиуса Мадера, и нет нужды повторять уже написанное. Хотелось бы только отметить, что утверждения советских биографов Зорге о том, что он, блестяще выполнив задание в Китае, был отозван в Москву специально для переброски в Японию, не соответствуют действительности. Угроза провала после участия в деле Ноуленсов требовала немедленного исчезновения из Китая, не дожидаясь неизбежного ареста. Это было главное при решении Берзина о прекращении его разведывательной деятельности в Китае. Не будь этой угрозы, возможно, он продолжал бы оставаться в Китае, а для работы в Японии подобрали бы другого кандидата.

4 сентября 1932 года Берзин получил шифровку из Шанхая: «Связь с адвокатом и все дело с больными становится лишней угрозой для нашей безопасности. Местные же друзья достаточно окрепли и могут перенять все эти дела в свои руки. Просим переговорить с Михаилом и дать друзьям соответствующую инструкцию». На телеграмме было две резолюции: «Дайте Михаилу», то есть Пятницкому, и «Нам уже давно следовало освободиться от этого обслуживания». И Берзин, и руководство военной разведки поняли, что совмещение разведывательной деятельности с попытками освобождения политических заключенных не приведет ни к чему хорошему и только поставит под удар Зорге и его разведывательную группу.

Так оно и случилось уже в следующем месяце. 10 октября 1932 года Берзин получил шифровку из Шанхая:

«От китайского источника узнали, что Нанкин якобы обнаружил след военного шпиона. Подозревают будто бы одного немца и еврея. На основании наших старых грехов и слухов среди местных немцев полагаем, что круг подозрений вокруг Рамзая все больше смыкается. Просим срочно сообщить, должен ли Рамзай непременно выждать прибытия замены или же он может уехать независимо от прибытия последнего».

Резолюция: «Т. Попов. Сообщите Рамзаю о немедленном выезде без замены. 11.10.32. Подпись» и резолюция начальника Управления: «Пусть едет, не дожидаясь замены, иначе сгорит. 11.10.32. Берзин».

Этот впервые опубликованный в 2000 году документ поставил точку в рассуждениях и предположениях авторов книг о Зорге относительно причин его отъезда из Китая. Конечно, авторов книг не следует слишком винить в досужих вымыслах. В советские времена писать об участии Зорге в коминтерновских делах в Китае никто бы не разрешил. Вот и писали не об угрозе провала и внезапном отъезде, а об успешном завершении его разведывательной миссии. 12 ноября 1932 года Зорге сел на пароход в Шанхае и прибыл во Владивосток 21 ноября. Руководство группой перешло к «Паулю» (Карл Римм).

Зорге, как резидент в Китае, подчинялся начальнику Управления, то есть непосредственно Берзину. И принимать участие в спасении Ноуленсов он мог только с его согласия. Было ли ошибкой со стороны руководства Разведупра привлечение его к делу Ноуленсов? Сложно ответить на этот вопрос сейчас, спустя столько лет. В те годы людей не хватало, и, очевидно, Пятницкий попросил Берзина помочь людьми особенно в таком благородном деле, как спасение товарищей. Возможно, что на Берзина оказали нажим и по линии ЦК партии и он, как дисциплинированный партиец, не смог отказать, хотя и понимал все отрицательные последствия такой помощи. Ясно одно, что по собственной инициативе Берзин вряд ли мог дать разрешение Зорге оказать помощь в деле Ноуленсов.

Во всяком случае, документально подтверждается, что руководство Разведупра было не в восторге от участия в таких делах. Зорге также тяготился этой «повинностью». Об этом свидетельствует его письмо «Михаилу» в мае 1932 года, в котором он писал: «…Мы просим настойчиво освободить нас от всей этой сверхнагрузки. Не потому, что мы ленимся, а потому, что наше положение не позволяет нам больше заниматься еще этими связями. Я уже по крайней мере достаточно скомпрометирован». Конечно, угрозой провала было не только его участие в деле Ноуленсов. Зорге достаточно открыто общался с Агнесс Смедли, известной своими левыми взглядами и находившейся под подозрением китайской полиции. В 1932 году японские спецслужбы арестовали в Бейпине источник Ходзуми Одзаки по подозрению в шпионаже в пользу компартии Китая. Контакты Зорге с Одзаки не были ни для кого тайной, и тень подозрения могла пасть на резидента. И наконец, накануне отъезда Зорге в Москву его навестил шеф секретной службы компартии Кан Шен и предупредил, что в разведывательную сеть проник провокатор. Сам факт того, что шефу секретной службы был известен нелегальный резидент Разведупра и его адрес, говорил о неблагополучии в системе конспирации резидентуры. Так что проколов и упущений у Зорге в Китае хватало.

Документальное подтверждение отзыва Рамзая из Китая можно дополнить следующим фактом. В 1955 году Следственное управление КГБ занималось реабилитацией погибших в 1937–1938 годах сотрудников военной и политической разведок. Проверялись их «показания», выбитые на следствии, и для этого посылались запросы в другие организации. 19 декабря 1955 года ГРУ в ответ на запрос начальника Следственного управления КГБ сообщило о том, что «нелегальный резидент Рамзай возглавлял нелегальную сеть Разведупра в Шанхае в 1930–1932 годах. В связи с угрозой его провала, ввиду грубых организационных ошибок, допущенных Рамзаем, из Шанхая он был отозван в Центр». Этот документ может поставить точку в спорах о том, почему Зорге был вынужден прекратить разведывательную работу в Китае, хотя впоследствии подозрения о его «засвеченности» не подтвердились. Истинный характер и возможные последствия упущений и ошибок Зорге в Шанхае были основательно изучены и взвешены Берзиным и Мельниковым, после чего был сделан вывод, что нет оснований считать его расшифрованным китайской и сотрудничавшей с ней японской контрразведками. Очевидно, после такого расследования и было принято решение готовить Зорге для новой командировки в Японию.

По прибытии Зорге в Москву произошло его переориентирование, а вернее, более точное нацеливание на новый объект военно-стратегической разведки — Японию. Теперь сама разведывательная цель — вскрытие планов и военных замыслов противника — становилась яснее и проще, зато организационная задача разведки — создание надежной и глубоко проникающей в государственный и военный аппарат разведывательной сети, которая позволяла бы следить за практическими мероприятиями будущего агрессора, представлялась куда труднее, чем с территории третьего государства. Нужно было проникнуть в сердце врага, или, как тогда выражались, в «берлогу зверя», и следить за каждым его шагом.

Первая беседа с Берзиным после возвращения из Шанхая была сугубо информационной. «Старик» предпочитал слушать и вникать в суть событий на Дальнем Востоке, о которых говорил уже опытный журналист и разведчик. На первой беседе были, конечно, и его ближайшие помощники — начальник агентурного отдела Борис Мельников и начальник информационной службы Александр Никонов. Оба внимательно слушали сообщение Зорге. Лишь изредка, когда Рихард называл новые имена или важные факты, Берзин уточнял их, занося при этом в развернутый на столе блокнот. Руководитель военной разведки не любил во время работы или беседы телефонных звонков и больше двух аппаратов на столе не держал: один для связи с подчиненными, другой — аппарат внутренней связи, по которому мог позвонить изредка Ворошилов или кто-либо из его заместителей. Во время беседы в приемной всегда находилась его секретарша Наташа Звонарева, готовая отразить «натиск» любого, спешно ворвавшегося посетителя.

Берзин умел слушать и направлять беседу, лишь изредка корректируя ее ход вопросами и уточнениями. Обычно беседа заканчивалась по обоюдному согласию, и Ян Карлович имел привычку кратко ее подытожить. Так было и на этот раз.

— Ну что ж, — сказал он, — будем считать, что ближайшая задача выполнена. Дальнейшая задача будет несколько труднее. Японскую крепость все равно предстоит брать нам с вами, Рихард.

Перед тем как отпустить Зорге, «Старик» встал со своего места, подошел к Зорге и Никонову и как бы в назидание подчеркнул:

— Александр Матвеевич, постарайтесь до отъезда Рихарда на отдых и в Берлин сверить с ним ваши оценки по Дальнему Востоку, особенно в области военной экономики и новых вооружений в Японии. Мы должны точно знать, каким оружием японцы собираются воевать и на сколько у них хватит пороху.

Вот так — лаконично, без натяжки и повышения тона этот требовательный руководитель умел выслушать, расположить к себе и направить по пути деятельной работы каждого, кто посвятил свой талант, сердце и жизнь благородному делу разведки.

Китайская карта

Дипломатические отношения между Советским Союзом и Японией были восстановлены в 1925 г., и первый полпред Виктор Копп вместе с сотрудниками прибыл в Токио. Японское военное руководство решило воспользоваться ситуацией, и генштаб империи обратился с просьбой как можно быстрее решить вопрос о назначении в Токио советского военного и военно-морского атташе (авиационных атташе тогда еще не было). Генштаб уже подобрал своих кандидатов на эти должности для японского посольства в Москве и сообщил в полпредство все необходимые данные о них.

Еще с конца XIX века военные дипломаты считались легальными разведчиками своей страны в стране пребывания. Поэтому их подбор и назначение всегда согласовывались с руководством военной разведки своей страны. Так было во времена Российской империи, так было и при советской власти. С 1924 г., когда Берзин встал во главе Управления и до его ухода в апреле 1935-го он лично подбирал и инструктировал всех военных дипломатов и их помощников. Конечно, официальные назначения проводились соответствующим приказом наркома и окончательным утверждением в кабинетах ЦК ВКП(б). И Фрунзе, и его преемник Ворошилов подписывали такие приказы о назначениях только после согласования с Берзиным.

Интересно отношение к начальнику военной разведки одного из тех партийных чиновников, которые контролировали отправку за границу сотрудников обеих разведок: военной и политической. Ответственный кадровик ЦК ВКП(б), судя по всему Е.Я. Евгеньев, рассказывал своему преемнику, возможно, И.М. Москвину, в конце 1927 г.: «Атташе выдвигается Берзиным и Бубновым A.C. НКИД только оформляет, он даже их не числит у себя на учете, они жалованье получают не из сумм НКИД. Я грешный человек, когда вставал вопрос о втором секретаре и военном атташе, я никогда не углублялся в эти дела, может быть, грешен, но никогда этих работников не рассматривал. Может быть, потому, что я очень верю в Берзина, а по отношению к этим ГПУ работникам — Трилиссеру». Должность второго секретаря во всех полпредствах предназначалась резиденту политической разведки — ИНО ОГПУ. Трилиссер был руководителем ИНО, а Бубнов был начальником Политуправления РККА и членом Реввоенсовета СССР. Вот таким было отношение в высших партийных верхах к руководителям разведок.

На должность военного атташе в Японии по рекомендации Берзина был назначен Карл Янель. Это был опытный командир, участник Первой мировой и Гражданской войн из когорты латышских командиров, которых так ценил Берзин, используя их для работы в военной разведке. В 1921–1922 гг. он был сотрудником полпредства РСФСР в Берлине, выполняя специальные задания Разведупра. В 1924 г. был сотрудником полпредства СССР в Вене. В этом же году работал на Балканах по заданию Коминтерна. С этой работы Берзин и отправил его в Токио на должность военного и военно-морского атташе в июне 1925 г. Через год после возвращения в Москву он три года, до ноября 1929-го, работал помощником начальника 3-го отдела Разведупра. В 28-м одним из первых разведчиков был награжден орденом Красного Знамени. Вот такая биография была у первого военного атташе в Японии — умел Берзин подбирать людей!

Одновременно с должностью военного и военно-морского атташе Янель был назначен и руководителем военной разведки в Токио. В это время, летом 25-го, в Токио уже действовала резидентура советской военной разведки. Резидентом был «Краб». К сожалению, ничего другого об этом человеке Владимир Лота, упомянувший этот псевдоним в своей книге, не сообщает, только то, что Крабу удалось завербовать несколько ценных японских источников. Один — крупный местный коммерсант, который передавал секретные сведения военно-технического характера. Второй источник — важный специалист по военному кораблестроению. От него резидент получал чертежи новых японских военных кораблей, описание корабельных артиллерийских систем и различную информацию по военному кораблестроению Японии, флот которой тогда занимал третье место в мире. Третий агент передавал резиденту сведения о японской авиационной промышленности. Был у него на связи и японский журналист, который, конечно, за определенную плату, предоставлял материалы по внутриполитическому положению Японии и состоянию японской экономики, в первую очередь военной.

Как сообщает Владимир Лота, эти японские источники в Разведупре получили кодовые номера «Источник 1506», «Источник 1524» и «Источник 1531». Их сотрудничество с советской военной разведкой продолжалось более 10 лет, то есть примерно до 1937 г. Можно предположить, что контакты этих источников с советским военным атташе прервались после отъезда в Москву в октябре 1937 г. военного атташе Ринка. Тогда рвались линии связи со многими резидентурами в разных странах.

Резидент военной разведки Краб и военный атташе Янель своей успешной разведывательной деятельностью в Японии доказали, что вопреки сложившимся в Управлении убеждениям в этой азиатской стране можно вербовать весьма солидную агентуру, которую Янель сумел привлечь к разведывательной работе, естественно, за солидное вознаграждение в твердой валюте. Еще до своего отъезда из Токио он завербовал японского политика (оперативный псевдоним 1504). Этот агент передавал ценную информацию о внутриполитической обстановке в Японии, о борьбе партий за власть, а также о внешней политике империи на азиатском континенте. Еще одним агентом, которого удалось завербовать Янелю, был крупный японский коммерсант (оперативный псевдоним 1521). Он имел доступ к важным политическим, военно-экономическим и военно-техническим сведениям и также работал на материальной основе за солидное вознаграждение в твердой валюте. После отъезда Янеля с ним поддерживал контакт новый военный атташе.

На основании информации этих двух источников 22 апреля 1927 г. резидент военной разведки сообщил в Москву Берзину, что в связи с приходом к власти генерала Танака весьма усилилось влияние на правительство реакционных элементов военной группы, сторонников Англии и Чжан Цзолиня. При этом правительство проектирует усиление войск в Маньчжурии и Китае, активную защиту своих интересов в Китае и согласование своей политики в Китае с Англией и, конечно, энергичную борьбу с влиянием СССР в Китае. А также усиление борьбы с коммунистами в Китае и Японии. В этой же телеграмме сообщалось о том, что подготавливается захват КВЖД. Информация была ценной, и Берзин, который сам расписывал рассылку телеграмм с Дальнего Востока, велел отправить копии этой телеграммы Ворошилову, Уншлихту, Тухачевскому, бывшему тогда начальником Штаба РККА, Сталину и заместителю наркома иностранных дел, курирующему Дальний Восток, Карахану. Следует отметить, что сообщения о предполагаемом захвате КВЖД не подтвердились. Ни в 1927, ни в 1928 г. попыток захвата дороги не было.

Кроме токийской резидентуры, резидентура военной разведки была создана Берзиным и в Харбине — центре Маньчжурии, где находилась крупная колония русской эмиграции, за которой Управление вело тщательное наблюдение. Возглавлявший резидентуру резидент «Николай» имел прямую связь с Владивостоком, и его радиограммы регулярно передавались в Москву и ложились на стол Берзину. Из источников этой резидентуры, которая в 1927 г. считалась одной из наиболее эффективных структур Управления на Дальнем Востоке, в настоящее время известны только три. Это источник 1702 — китайский офицер штаба охранных войск в Харбине, источник «АИ», который передавал полные отчеты о переброске японских войск по КВЖД, и агент «ХВ» — полковник китайской армии и сотрудник главного штаба Чжан Цзолиня. Берзин в 1927 г. регулярно получал разведывательную информацию о событиях на Дальнем Востоке не только из Токио и Харбина, но и из других точек планеты. Информация была обширная и достаточно полная. В некоторые дни в Управление поступало по 3–4 радиограммы из разных мест. Так что Берзину, а все радиограммы он в первую очередь просматривал сам, и аналитикам хватало работы, и высшее политическое, дипломатическое и военное руководство страны получало достаточно подробную информацию о событиях в этом регионе.

В одном из дел РГВА сохранились расшифрованные телеграммы, поступавшие в Управление в 1926–1928 гг. из разных стран и касавшиеся событий в Дальневосточном регионе. Толстый фолиант более 500 страниц содержит сотни документов с разнообразной информацией. Каждая телеграмма была прочитана начальником Управления и расписана по адресам, по которым ее надо было отправить. Регулярно, почти каждый день знакомясь с шифровками из разных стран, он был в курсе всех событий на Дальнем Востоке. Кроме того, расписывая по адресам поступающие телеграммы, он хорошо представлял степень осведомленности высшего военного, партийного и дипломатического руководства страны о событиях у дальневосточных границ и о взаимоотношениях с островной империей. Такое пристальное внимание к дальневосточным делам со стороны руководителя военной разведки было вызвано тем, что он был членом так называемой «китайской» комиссии, которая была создана по постановлению Политбюро 19 марта 1925 г. В работе комиссии также принимали участие Уншлихт, Ягода, Борис Мельников, тогда заведующий восточным отделом НКИД. Секретарями комиссии были Р. Лонгва и Б. Бортновский. Руководящие сотрудники военной разведки активно участвовали в работе комиссии. Вот краткий перечень этой агентурной разведывательной информации.

25 октября 1926 г. из Токио от военного атташе поступила телеграмма, в которой сообщалось, что источник № 1515 ознакомился с докладом японского советника в Мукдене Мацино. В этом документе отмечалось, что секретного соглашения между Чжан Цзолинем и Англией нет, что Япония якобы работает по созданию тройственного союза между Кантоном, Чжан Цзолинем и Дан Дзичжуем и что недавно из Японии в Мукден были посланы 20 офицеров, в том числе генерал Сиругава и полковник Какучи. Военный атташе дал указание источнику достать и прислать копию доклада Мацино. Берзин отправил копии информации Ворошилову, Уншлихту, Чичерину и Трилиссеру.

27 января Берзин получил две телеграммы из Лондона. От источника № 752 пришло сообщение, что дополнительно к дивизии, посланной в Китай, намечаются еще две дивизии и командиром этого корпуса назначается Харринггон. Командиром посланной дивизии назначается Дункан, который был членом штаба армии Деникина в 1919–1920 гг. В телеграмме из Токио сообщалось, что Англия посылает в Китай 13,14 и 20-ю пехотные бригады с артиллерией, танками и ротой броневиков, а Сидехара сделал новое заявление. Вопреки парламентскому миролюбивому заявлению он заявил, что Япония защитит оружием свои интересы в Китае. Обе телеграммы были отправлены Берзиным Ворошилову.

3 февраля в Управление поступила очередная телеграмма из Лондона. Тот же источник № 752 сообщил, что некоторые части Атлантического флота намечаются в Китай. Из сухопутных войск в Китай якобы готовятся к отправке: 42-й артиллерийский полк из Гибралтара, а также дивизия пехоты из Индии и дивизия пехоты, сформированная из частей Англии, Южной Африки и Бермудских островов. Срок отправки — 6 недель. Эта информация была частично подтверждена телеграммой из Кабула от 7 февраля. В ней сообщалось, что индийским командованием формируется смешанная бригада (4 батальона) английских и индийских войск. Бригада должна отбыть в Шанхай в начале февраля. Обе телеграммы были также доложены Ворошилову.

18 февраля Берзин получил две телеграммы из Харбина. В одной из них сообщалось, что 12 февраля генерал Шильников и генерал Плешков официально ходатайствовали о разрешении сформировать русскую группу в китайских войсках в Северной Маньчжурии. Им было категорически отказано. Информация была ценной, хотя и несколько запоздалой. И Берзин отправил ее Ворошилову, Уншлихту, Карахану и Сталину. В другой телеграмме сообщалось, что, по сведениям штаба охранных войск КВЖД, дубань КВЖД Юй в докладе Чжан Цзолиню требовал решительных действий на КВЖД. Маршал считал момент несвоевременным, так как был обеспокоен передвижением частей РККА на границах с Маньчжурией и опасался выступлением Монголии (МНР) с целью объединения Халхи и Барги (пограничные области МНР и Маньчжурии по обеим берегам реки Халхин-Гол). Он также считал необходимым выждать результатов кампании против Юга (Китая), и тогда при успехе можно будет искать и средства осуществить захват КВЖД. Очевидно, от успехов на юге Китая зависела активность маршала на севере Маньчжурии у советских границ. Берзин отправил эти телеграммы по тем же адресам, что и предыдущую.

19 апреля Берзин получил телеграмму из Дайрена. В ней сообщалось: «В связи с событиями в Пекине японский командующий армией приостановил возвращение до распоряжения в Японию 2-й пехотной бригады и 10-й дивизии. Кроме этого, прибыли 14-я пехотная дивизия и батальон железнодорожной охраны. Всего японских войск в Маньчжурии — 17 000. Японские газеты ведут сильную кампанию против СССР». Эта телеграмма была отправлена по тем же адресам. 3 мая поступила телеграмма из Харбина без указания источника резидентуры. В ней Берзину сообщалось, что Шильникову категорически запрещена организация русских частей, однако русские нелегально формируются. Телеграмма была отправлена Ворошилову, Уншлихту, Сталину, Карахану и начальнику ОГПУ Трилиссеру.

13 мая, очевидно, от военного атташе, поступила из Токио очередная телеграмма. Сообщалось, что начались аресты японских коммунистов и враждебная кампания в печати против СССР. Сообщалось также, что Семенов, по агентурным данным, договорился с Чжан Цзолинем о выступлении в районе озера Ханка одновременно с захватом КВЖД. Согласие на этот захват было дано японцами. Телеграмма была отправлена по тем же адресам.

В конце сентября 1927 г. активизировалась деятельность атамана Семенова по подготовке выступления против СССР. Естественно, военная разведка пристально следила за этими приготовлениями. В Москве опасались, что выступление крупных сил под руководством такой авторитетной фигуры, как Семенов, может послужить детонатором для выступлений недовольных, а их было достаточно и в Забайкалье, и в Приморье. Поэтому старались нейтрализовать деятельность белой эмиграции всеми способами, включая и деятельность разведки. 4 октября Бортновский, замещавший Берзина, которого не было в Москве, получил телеграмму из Харбина. В сообщении говорилось, что семеновцы, поддержанные японцами, действительно ведут усиленную подготовку по организации трех полков, куда будут привлекаться белые, находящиеся на Дальнем Востоке, а также прибывающие для этой цели из Европы. За последнее время представитель Семенова в Харбине Бакшеев вошел в тесный контакт по работе с Шильниковым. Автор телеграммы считал, что распри, существовавшие раньше между Семеновым и Меркуловым, под нажимом иностранцев ликвидированы. В Харбине японская военная миссия часто посещается белыми генералами, и там ведутся длительные секретные совещания. В сообщении отмечалось, что белые активно готовятся выступить на районы Забайкалья и Приморья. В районе Благовещенска организованы небольшие партизанские отряды, в которых идет подготовка крестьянства, в основном амурских казаков, к восстанию на нашей территории. На этой телеграмме резолюция наркома «Подробно доложить» и список рассылки: Ворошилову, Уншлихту, Трилиссеру и Карахану, как заму наркома, курирующему дальневосточные дела. Фамилии Сталина в этом списке не было.

В этот же день Бортновский получил телеграмму из Токио. Это был запрос на ответ Москвы — выяснить все возможное о предполагаемом выступлении белых против нас. В телеграмме сообщалось, что план похода Семенова на Монголию в районе Трехречья подтверждается данными двух источников. Будет использован отряд Нечаева после его пополнения русскими эмигрантами в Маньчжурии и получения оружия и денежных средств от Чжан Цзолиня. В телеграмме сообщалось: «Президент ЮМЖД Ямомото скрытно помогает белым, используя их для экономической и политической разведки в Китае, Монголии и на Дальнем Востоке. Желательно наблюдение из Харбина и Мукдена». Также сообщалось, что «на днях в Маньчжурию в секретном порядке выезжает группа офицеров Генштаба во главе с помощником начальника Генштаба. Точно с какой целью, неизвестно, но командировка связана с монгольскими делами». Информация из токийских источников была очень важной, и Бортновский отправил копии телеграмм Ворошилову, Уншлихту, Сталину, Молотову и Карахану. Отправка этой телеграммы Сталину и Молотову подчеркивала то большое значение, которое придавали в Управлении агентурной информации из японской столицы.

И в конце этого краткого мониторинга разведывательной информации по Дальнему Востоку можно дать две телеграммы, полученные Берзиным уже в 1928 г. 13 марта поступила короткая телеграмма советского военного атташе в Токио. Он сообщал, что, по агентурным сведениям, президент Южноманьчжурской железной дороги (ЮМЖД) Ямомото на секретном совещании в Токио заявил о том, что 6 марта в Пекине на заседании Военного совета Чжан Цзолиня было решено захватить КВЖД. Информация была тревожной, источники информации серьезными, и Берзин отправил копии этой телеграммы Ворошилову, Уншлихту, Сталину и Карахану. В 1928 г. захват дороги не состоялся. Было ли это результатом концентрации наших войск у маньчжурской границы или результатом энергичных дипломатических демаршей с нашей стороны? Точного ответа пока нет. 4 июня 1928 г. на правителя Маньчжурии Чжан Цзолиня было совершено покушение. Уже на следующий день из Харбина от резидента Управления Берзин получил телеграмму, в которой сообщалось о покушении, о том, что Чжан Цзолинь тяжело ранен (он скончался в больнице через несколько часов), и о том, что японцы распространяют слухи, что это преступление — дело рук южан, проникших в Маньчжурию. Сообщалось также, что «авторитетные китайские круги заявляют о взятии власти в течение недели молодой мукденской партией. Неизбежны большие перемены власти». Информация была ценной и своевременной, и Берзин уже в тот же день разослал ее Ворошилову, Уншлихту, Сталину, Карахану и Трилиссеру.

Конфликт на КВЖД

В июле 1929 года на Дальнем Востоке запахло порохом. Информация, поступавшая из Маньчжурии в Москву, была очень тревожной. Не прекращались попытки китайских властей дестабилизировать обстановку на КВЖД. Магистраль, являвшаяся становым хребтом экономики Маньчжурии, работала с перебоями. Такая обстановка в этом регионе требовала к себе самого пристального внимания. В эти годы на Дальнем Востоке не было своего центра военной разведки. 18-й и 19-й стрелковые корпуса, части которых прикрывали Забайкальское и Приморское направления и входили в состав войск Сибирского военного округа, не имели агентурной разведки в Маньчжурии и пользовались той информацией, которая поступала из Москвы. Вся надежда была на агентуру Управления в Маньчжурии. Берзин всегда внимательно следил за событиями на Дальнем Востоке. В 29-м в преддверии опасной тревожной обстановки в этот регион направлялись дополнительные силы военной разведки.

Туда был послан с группой сотрудников один из лучших работников Управления, хорошо знавший этот регион, Христофор Салнынь. Во время Гражданской войны он работал там в тылу белых армий под фамилией Завадский, и работал успешно. Его выверенные оценки военно-политических событий и прогнозы учитывались командованием Народно-революционной армии Дальневосточной республики при военном планировании. После изгнания интервентов Салныня перебросили в Харбин. Там он работал под видом крупного торговца, имевшего солидные капиталы в иностранных банках. Основная задача — наблюдение за белой эмиграцией в Маньчжурии и противодействие деятельности английской и японской разведок в этом регионе. Так что маньчжурский театр он знал отлично. Кроме того, он имел большой опыт по организации диверсионной и партизанской деятельности, занимался организацией «красных сотен» в Тюрингии и созданием сети скрытых складов и баз оружия в Германии в 1923 году. В 1924 году участвовал в переброске оружия из СССР в Болгарию, затем был резидентом и военным советником в Китае. Неудивительно, что по просьбе командующего ОДВА Блюхера и рекомендации отлично знавшего его Берзина он стал руководителем диверсионной работы в тылу китайских войск в Маньчжурии.

Вот выдержка из аттестации на Христофора Салныня, подписанной Берзиным 2 декабря 1931 года: «…Специализировался по вопросам партизанской войны и подрывного дела. Обладает твердым характером и сильной волей; в трудных условиях не теряется, обладает большим мужеством и личной храбростью; быстро ориентируется в обстановке и быстро принимает решения. Умеет управлять людьми и подчинять их своей воле; любит дисциплину и сам дисциплинирован; с подчиненными тактичен; пользуется авторитетом и любовью».

На основании всей имеющейся информации Берзин 12 июля 1929 года представил обстоятельный доклад заместителю начальника Штаба РККА Триандафилову. Анализируя обстановку в Маньчжурии, он писал, что события 10–11 июля, когда были высланы 43 высших служащих дороги, выключены железнодорожные телефоны, захвачен телеграф на станции Пограничная и в Харбине, отключены от работы все начальники служб, показывают, что дорога уже китайцами фактически захвачена. И дело не ограничилось только этими мероприятиями китайских властей. 10 июля были закрыты и опечатаны торгпредство, Госторг, Текстильсиндикат, Совторгфлот. Общий вывод доклада начальника Управления: «Очевидно, решено полностью ликвидировать всю нашу деятельность в Маньчжурии».

Чем была вызвана активизация китайских властей на КВЖД именно летом 29-го? Берзин писал в докладе, что основными предпосылками последних выступлений была «известная консолидация основных сил реакции в Китае». Отлично зная обстановку не только в Маньчжурии, но и в континентальном Китае, он правильно подметил, что отношения между Нанкином и Мукденом летом 29-го лучше, чем за весь предшествующий период, и договоренность между двумя режимами об агрессии в отношении дороги сомнений не вызывает. Свидание между Чан Кайши и Чжан Сюэляном в Пекине в начале июля, о котором стало известно военной разведке, подтверждало предположения Берзина. Учитывал он и стремление «молодых», то есть партии Чжан Сюэляна, укрепить свои позиции, получив в свое распоряжение такой лакомый кусок, как КВЖД, а также наступательные планы нанкинского правительства в направлении Внешней Монголии и похода на Синьцзян.

Берзин совершенно правильно высказал мнение, что политика мира и нежелание вооруженного обострения в Маньчжурии со стороны Советского Союза и отсутствие конкретных санкций в связи с рядом инцидентов, например налет на харбинское консульство, могут быть охарактеризованы как доказательство нашей слабости, а это, в свою очередь, приведет к новым налетам и инцидентам. В международных делах в конце 20-х уважали только сильного, и эту истину начальник разведки хорошо усвоил. Поэтому и предлагал поставить барьер китайским авантюрам, при переходе через который должен был последовать контрудар с нашей стороны и, конечно, при наличии у нас в этом регионе достаточных сил. В июле 29-го таких сил у нас там еще не было, и приходилось терпеть провокации, ограничиваясь дипломатическими демаршами.

Очень важным в докладе руководителя военной разведки являлся вывод о том, что новые правительства Японии и Англии, пришедшие летом 29-го в этих странах, не заинтересованы в развитии конфликта между маньчжурским правительством и СССР из-за КВЖД. По его мнению, главные причины насильственного захвата КВЖД следует искать не в политической линии японского, английского или американского империализма, а в условиях внутрикитайской обстановки. Этот вывод позволял военному руководству страны действовать более активно на Дальнем Востоке, не опасаясь дипломатических осложнений с крупнейшими капиталистическими странами. Дальнейшее развитие событий второй половины 1929 года показало, что прогноз Берзина был правильным. В выводах своего доклада начальник Управления отмечал, что фактическое изъятие у нас дороги и угроза официальной деятельности СССР на территории Маньчжурии требуют принятия необходимых мер дипломатического, экономического, а главное, как наиболее действенного, военного характера. Не уточняя меры дипломатического и экономического характера, как не входящие в компетенцию Управления, он предлагал из мер военного характера: демонстративное увеличение войск на границах Дальнего Востока, авиационные рейды над китайскими станциями Маньчжурия и Пограничная и немедленное назначение маневров войск СибВО на границах Маньчжурии.

17 июля Триандафилов и Берзин подписали разведывательную сводку, которая была отправлена командующему войсками СибВО и командирам 18-го и 19-го стрелковых корпусов. В сводке повторялись оценки обстановки в Маньчжурии, данные в докладе Берзина, и давалась агентурная информация о численности войск Мукденской армии. По данным Управления, полученным из Маньчжурии, во всех провинциях имелись 31 пехотная и 13 кавалерийских бригад общей численностью в 272 000 человек, имевших на вооружении 370 пулеметов и 180 орудий. Эти силы значительно превосходили численность 18-го и 19-го корпусов РККА. Но если наши корпуса в компактных группировках прикрывали Забайкалье и Приморье, то китайские войска были на огромных просторах разбросаны по всей Маньчжурии.

Вечером 19 июля из Москвы с пометками «Срочно, секретно» в Хабаровск командующему войсками округа и командирам корпусов была отправлена очередная разведывательная сводка о передвижении частей Мукденской армии. В сводке сообщалось, что четыре кавалерийские бригады движутся по Хухайской железной дороге в сторону Сахаляна (на берегу Амура, напротив Благовещенска), а две пехотные бригады перебрасываются в район пограничной станции Маньчжурия на западной ветке КВЖД. Продолжалось также формирование белогвардейского полка для действий в тылу наших войск в районах Благовещенска и Пограничной. В сводке отмечалось, что группировка мукденских войск на наших границах предположительно следующая: в районе Пограничной четыре пехотные бригады. В районе Маньчжурия — Хайлар две пехотные бригады и перебрасываются еще две бригады. На Сахалинском направлении одна пехотная бригада и перебрасываются четыре кавалерийские бригады. Это была наиболее полная сводка о концентрации частей Мукденской армии у дальневосточных границ Союза, подписанная Триандафиловым и Берзиным, и, очевидно, первая разведывательная сводка, посланная на самый «верх». Копии за подписью Берзина были разосланы Сталину, Ворошилову, Бубнову, Уншлихту, Каменеву, Ягоде и начальнику Штаба РККА.

Все последующие разведывательные сводки, подписанные Берзиным, также рассылались по этому списку. Обстановка обострялась, и он правильно считал, что высшее политическое и военное руководство страны должно было знать о том, что творится на дальневосточных границах страны. Он также хотел показать им, что Управление имеет необходимую и достоверную информацию и держит руку на пульсе событий. Наверняка было у него желание показать в выгодном свете работу Управления и доказать, что оно не зря получает огромные суммы в иностранной валюте. В преддверии борьбы за валютные ассигнования будущего 1930 финансового года такое напоминание о себе было нелишним. Берзин всегда заботился о том, чтобы доверенная ему военная разведка работала четко, продуктивно, получая максимум военной и политической информации.

Вот краткий мониторинг разведывательной информации всего за несколько дней, которую Берзин его помощник и крупнейший специалист по Китаю Никонов подписали и отправили по этим адресам. Сводка 20 июля. Подтверждаются сведения о переброске войск в Баргу (район Маньчжурии, примыкающий к Забайкалью и МНР). Туда же прибыл второй бронепоезд. Сводка 22 июля. Продолжается стягивание частей пехотных бригад в район Пограничной. Туда же из Харбина вышел бронепоезд. Устье Сунгари минировано китайцами. В Дайрене идет вербовка белых генералом Семеновым. Позиция Японии по-прежнему выжидательная. Сводка 24 июля. Получено сообщение, что Нанкин (правительство Чан Кайши) военной помощи в Маньчжурию не пошлет, и поэтому следует рассчитывать только на себя. Позиция Японии остается прежней. Никаких военных приготовлений ни в частях Квантунской армии, ни в метрополии не отмечается. Это была нормальная, повседневная работа начальника Управления — знакомиться каждый день с поступающей из Маньчжурии информацией, проверять, перепроверять и анализировать ее, подписывать разведывательные сводки. И так изо дня в день на протяжении нескольких месяцев до окончания конфликта на КВЖД. И это помимо основной работы — разработки новых разведывательных операций, подбора кадров для них, подготовки и отправки их за рубеж. Если добавить сюда анализ информации и действия разведки в европейских странах и на Ближнем Востоке, то работы хватало на полные сутки. Приходил он в Управление рано, а уходил поздно вечером. И в таком режиме — работа круглый год.

Внешняя Монголия, которая с 1921 года стала независимым государством, примыкала с запада к маньчжурскому району Барги и прикрывала операционное направление в обход КВЖД и Забайкальской железной дороги к Транссибирской магистрали. Это была безлесная, почти ненаселенная равнина с редким кочевым населением, без четко обозначенной границы, на которую не обращали внимания живущие по обе стороны монголы. Ни центральное правительство Китая, ни маньчжурское правительство не признавали независимость Внешней Монголии. Чан Кайши признал независимость МНР только в 1946 году. Поэтому концентрация мукденских войск на западной ветке КВЖД в Барге и в районе Хайлара создавала реальную угрозу вторжения маньчжурских войск на территорию Внешней Монголии.

Тревожная обстановка в этом районе требовала обстоятельного анализа и оценки всех событий, которые там происходили в первой половине 1929 года. Собрав все сведения, которые поступали в Москву, Берзин 22 июля 1929 года составил и подписал подробный доклад об угрозе Внешней Монголии. В этом документе он отмечал последнее заявление Чан Кайши в центральном комитете Гоминьдана о том, что кроме вопроса о КВЖД существуют еще и другие вопросы, которые должны быть урегулированы, в частности вопрос о Внешней Монголии. Это заявление подтверждало ту информацию, которая поступала в Управление об особом интересе Нанкина к проблеме Внешней Монголии, считавшем территорию республики неотъемлемой частью Китая.

По агентурным каналам, отмечал Берзин в своем докладе, в Москву поступила информация о том, что в конце марта 1929 года в Шанхае состоялось особое совещание. Обсуждались вопросы обеспечения окраин Китая от проникновения коммунистических идей. На этом совещании главной темой была монгольская проблема. Присутствовали министры иностранных дел и финансов нанкинского правительства, представители штабов Нанкина и Мукдена, японские и английские офицеры разведок, а также атаман Семенов, без которого не обходилось ни одно подобное совещание. Министр иностранных дел в своем выступлении от имени нанкинского правительства заявил, что Китай может быть полностью огражден от проникновения коммунистических идей СССР в том случае, если на его окраинах будет создана система буферных государств, включая и Внешнюю Монголию. При этом он заявил, что правительство придает особое значение Внешней Монголии и той опасности, которая может угрожать Китаю со стороны этого не признанного никем государства ввиду наличия в нем сильного влияния СССР.

Проанализировав все возможности вооруженного нападения на Внешнюю Монголию, начальник Управления пришел к выводу, что «угроза со стороны Барги в основном определится общим развитием событий в Северной Маньчжурии и в случае развития нашего конфликта с Мукденом — не исключена. Наиболее реальная угроза Внешней Монголии намечается со стороны Внутренней Монголии, где с начала 1929 года усилилась подготовительная работа со стороны нанкинцев и в основном солидаризирующихся с ними монгольских феодальных и ламаистских группировок». Но, несмотря на солидную подготовку к возможной агрессии против республики, Берзин считал, что в настоящий момент, то есть летом 1929 года, такая подготовка еще недостаточна для нападения. В этом же документе он отмечал и повышенную активность реакционных элементов внутри республики, а также недостаточную консолидацию левого руководства внутри Монгольской революционной партии. Последующие события показали, что оценки обстановки, данные в документе, были точными.

Итоги своеобразного мониторинга угрозы дальневосточным рубежам страны были подведены в Управлении в конце августа 1929 года. 24 августа были разработаны «Соображения об оперативном использовании китайских войск против СССР». Документ адресовался начальнику Штаба РККА Б.М. Шапошникову. В первом разделе «Политические условия возможного военного выступления Китая против СССР» отмечалось, что возможность образования блока главнейших военных группировок, а также согласование и объединение их стратегических планов является тем условием, которое определяет вероятность вооруженного выступления Китая против СССР в настоящее время (в августе 1929 года). Основное условие подобного выступления, по мнению Управления, — возможность контакта и согласованных действий между Мукденом и центральным правительством Китая в Нанкине, а также позиция Японии.

Чжан Сюэлян считал себя независимым правителем трех восточных провинций Китая, и чтобы обезопасить себя от угрозы со стороны нанкинского правительства и вторжения нанкинских войск в Маньчжурию, до конца августа 1929 года не перебрасывал к советско-китайской границе ни одной своей части из Мукденской провинции. Это обстоятельство, зафиксированное агентурой военной разведки, также учитывалось в Управлении и Штабе РККА. Шапошников, ознакомившись с «Соображениями» переадресовал этот документ начальнику Оперативного управления для сведения и учета при текущем планировании.

Глава пятая

РАЗВЕДКА СТАЛИНА

Разведупр — Абвер

Контакты двух разведок

В одном из солидных трудов по истории советской военной разведки 20–30-х годов есть утверждение о том, что начальник Разведупра Ян Берзин «был твердо уверен в том, что взаимодействие между разведками различных государств невозможно, нежелательно и опасно». Утверждение достаточно спорное. Ведь любой контакт между представителями двух спецслужб на официальном уровне, то есть с разрешения своего командования, является взаимодействием даже при обмене информацией в устной или письменной форме. А таких контактов в 1923–1933 гг. было вполне достаточно, хотя исследователи и историки располагают пока что немногими документами по исследованию этой проблемы.

Историки считают, что начало обмена разведывательными данными между военной разведкой СССР и германским Абвером началось во время рурского кризиса в январе 1923 г., когда угроза вторжения французских и бельгийских войск становилась достаточно реальной. В этих условиях Польша, отношения с которой были очень напряженными, могла решиться на военный конфликт со своим западным соседом. Чтобы создать хоть какой-то противовес польским угрозам с Востока, главнокомандующий рейхсвера генерал Сект и начальник неофициального генштаба Хассе встретились с советским полпредом Николаем Крестинским и находившимся тогда в Берлине Карлом Радеком и ознакомили их с имевшимися у Абвера сведениями о положении под Мемелем и о мобилизационных мероприятиях ПОЛЯКОВ. Информация была ценной, а дальнейшие контакты в этой области были признаны перспективными. Но в то время вряд ли советские дипломаты и политические деятели могли оценить по достоинству эти мероприятия.

Подобные контакты советских политиков и дипломатов с высшими военными чинами рейхсвера по таким специфическим вопросам, как обмен разведывательной информацией, были не совсем удобны. И уже с конца 1923 г. все вопросы военного сотрудничества и связь с представителями рейхсвера были поручены заместителю председателя Реввоенсовета Иосифу Уншлихту. Так как Уншлихт курировал повседневную работу Разведупра, то контакты с Абвером и обмен разведывательной информацией были переданы начальнику Управления Берзину. Уже в августе 1925 г. наркомвоенмор Фрунзе принял решение объединить все военные контакты, в том числе и обмен разведывательной информацией, в руках Разведывательного управления. Таким образом, Берзин вместе с Уншлихтом стали одними из ключевых «рабочих» фигур в советско-германских военных контактах.

Конечно, нельзя исключить того, что, передавая разведывательную информацию, советская сторона рассчитывала искусственно подогреть в Германии и рейхсвере сильные антипольские настроения. Вполне возможно, что в массу разведывательного материала могли быть включены и некоторые дезинформационные сведения, тем более что дезбюро Разведупра работало с полной нагрузкой и нашим разведчикам было что подсунуть своим немецким «коллегам». Любая разведка при возможности занимается дезинформацией, и Берзин, руководивший этой работой, не был исключением. Можно не сомневаться и в том, что если такие мероприятия по дезинформации против немецкой разведки проводились, то они встречали полную поддержку и понимание со стороны непосредственного начальника Берзина Уншлихта. Этот поляк отлично разбирался в вопросах разведки и хорошо понимал значение стратегической дезинформации на таком высоком уровне, как контакты военных разведок Советского Союза и Германии.

Первые контакты представителей двух разведок начались, очевидно, в 1924 г. Более точной информации нет, не все документы по этой деликатной теме пока рассекречены. Из того немногого, что стало известно исследователям, можно сослаться на справку о результатах обмена разведывательными материалами между РККА и рейхсвером. Этот документ охватывает период с мая 1925-го по январь 1926 г. В нем говорится, что в 1925 г. Абвер передал Разведупру:

Варианты развертывания польской армии к весне 1925 г. Материал был признан ценным и подтверждался имевшимися в Управлении соображениями.

Организация артиллерии польской и румынской армий. Подобная информация имелась и, конечно, была перепроверена по немецким источникам.

Численность польской армии военного времени (число дивизий) и сроки мобилизационной готовности. Этот материал был представлен по данным, имевшимся в генштабе рейхсвера.

Состав румынской армии военного времени — также по данным генштаба рейхсвера.

Военные и политические сведения по Турции.

Из документальных материалов, которые удалось получить Абверу, Москве были представлены две секретные инструкции польской армии — по технике мобилизации и снабжению.

Какова была общая оценка полученной от немцев информации? Начальник Управления Берзин, который вместе с Никоновым подписал эту справку, высказал общие впечатления руководства военной разведки:

«Примерно до ноября (1925 г.) немцы не давали нам более или менее ценных материалов, за исключением вариантов развертывания польской армии, переданных в мае. После Локарно следует отметить, что передаваемые материалы стали более доброкачественными. Однако осязаемых реальных результатов обмен разведывательными материалами не дал ни нам, ни немцам».

Что же получили немцы от наших разведчиков? По данным той же справки Абверу были переданы:

Материалы о развертывании польской армии по данным Разведупра (вариант: война Польши против Германии при нейтралитете СССР).

Материалы по организации чехословацкой армии мирного времени.

Мобилизационные указания польской армии на 1924/25 г. о технике проведения мобилизации.

Две инструкции польского Генштаба о призыве резервистов (очевидно, это был документальный материал).

Можно не сомневаться, что обе контактирующие стороны не давали друг другу всего того, что они имели. Ни одна разведка никогда не выкладывает на стол все свои козыри. Эту аксиому Берзин хорошо знал, и его куратор Иосиф Уншлихт был с ним полностью согласен. Ворошилов и Тухачевский, а мимо начальника Штаба РККА такие контакты не могли пройти, придерживались, очевидно, такого же мнения. К сожалению, имеющихся рассекреченных документальных материалов по этой теме очень мало, и сведения приходится собирать буквально по крохам.

В марте 1926 г. Берлин посетила представительная советская военная делегация во главе с заместителем председателя Реввоенсовета СССР Уншлихтом. Огласка этого визита не нужна была ни нам, ни немцам, и по взаимной договоренности визит был секретным. Руководитель делегации привез развернутую программу наращивания двустороннего военного сотрудничества. Одним из пунктов этой программы был обмен разведывательными данными. При этом подчеркивалось, что «его желательно развивать так, чтобы с немецкой стороны получать больше, так как мы передаем все, могущее их заинтересовать».

В конце 1926 г. Уншлихт выдвинул идею о совместном обсуждении оперативных вопросов с руководством рейхсвера. В частности, им было предложено обсудить «возможный план стратегического развертывания Прибалтийских государств и Польши». Естественно, что подобное обсуждение можно было проводить только при условии хорошей подготовки и согласовании деталей «по линии разведывательной и дезинформационной». Очевидно, подобное предложение тогда не нашло поддержки у высшего военного руководства, и эта интересная идея заглохла. Через два года в конце 1928-го с идеей оживить и расширить контакты по обмену разведывательными данными выступили уже немцы. Ими были использованы неофициальный представитель рейхсвера в Москве полковник Оскар Нидермайер и советский военный атташе в Берлине Корк. Через них командование рейхсвера предложило «контактирование разведывательной деятельности обеих армий против Польши, обмен разведданными о Польше. Кроме этого, советской стороне было предложено организовать встречу руководителей обеих разведок для совместного рассмотрения данных о мобилизации польской армии.

В конце 28-го года в Москве, очевидно, подводили итоги военного сотрудничества с рейхсвером. В докладе Ворошилову от 24 декабря 1928 г. Берзин отмечал, что все военные предприятия немцев в СССР: Липецк, Казань, Томка, кроме прямой своей задачи имеют также и задачу экономической, политической и военной информации. Разведывательная деятельность немецких сотрудников на территории СССР не была секретом для сотрудников советской военной разведки. В докладе указывалось, что наблюдающим за всеми немецкими предприятиями был «такой махровый разведчик германского штаба, как Нидермайер. С этой стороны предприятия нам приносят определенный вред». Но это не особенно беспокоило Берзина, так как, по его мнению, подобный шпионаж не был «направлен по линии добычи и собирания секретных документов, а ведется путем личного наблюдения, разговоров и устных информаций.

Такой шпионаж менее опасен, чем тайный, ибо не дает конкретных документальных данных, а ограничивается лишь фиксированием виденного…».

Берзин считал, что немцы на территории Союза имеют достаточно своих глаз и ушей для того, чтобы получать подробную информацию и без помощи сотрудников немецких предприятий, и что они «могут организовать прекрасную тайную разведку». Поэтому даже если и удалить с территории СССР все немецкие тайные предприятия, то это ничего не даст в смысле уничтожения немецкого шпионажа.

Берзин в своем докладе отмечал и новый подход руководства рейхсвера в организации военного сотрудничества с РККА. По его мнению, с учетом командировок в СССР таких крупных военных деятелей, как заместитель начальника генерального штаба Миттельбергер, а затем и начальник генерального штаба генерал Бломберг, во взаимоотношениях между двумя странами отмечается более дружественный тон, чем это было раньше. Но он и предупреждал высшее военное руководство страны, а доклад был отпечатан в шести экземплярах и разослан по соответствующему списку, что «сейчас еще рано говорить о серьезном длительном курсе на восточную ориентацию». По его мнению, новые предложения командования рейхсвера объясняются неудачами на Западе (неудачи по договоренностям в репатриационных вопросах и в вопросе об освобождении от оккупационных войск рейнской зоны). Поэтому, по мнению Берзина, именно этим и было вызвано новое предложение командования рейхсвера об урегулировании и расширении сотрудничества обеих армий, которые были предложены Москве через Нидермайера и Корка.

Немецкая сторона предлагала «контактирование разведывательной деятельности обеих армий против Польши, обмен разведывательными данными о Польше и встречу руководителей обеих разведок для совместного рассмотрения данных о мобилизации и развертывании польской армии». После обстоятельного обсуждения немецких предложений Берзин в докладе Ворошилову выдвинул предложения руководства военной разведки: «Предложение об обмене разведывательными данными по Польше и совместном обсуждении вопросов мобилизации и развертывания польской армии принять. Попытки установить организационные контакты между разведками — отклонить». Эти предложения были приняты наркомом. Сейчас вряд ли можно выяснить причину отказа начальника Управления от встречи с руководством немецкой военной разведки. По имеющимся у исследователей архивным документам это сделать невозможно. Неофициальный представитель рейхсвера, а заодно и немецкой разведки в Москве Нидермайер отлично знал Берзина, неоднократно с ним встречался и об этих встречах регулярно докладывал в Берлин. Так что о нем там хорошо знали. Может быть, в Москве опасались, что в случае его визита в германскую столицу эта информация пойдет дальше? Любопытных глаз и ушей представителей европейских разведок там хватало. Тем более что, очевидно, уже тогда в Управлении думали о поездках Берзина по странам Европы (поездка была организована в 1930 г.) и лишний раз засвечивать своего начальника не хотели. Но это можно высказать только как предположение.

Но начинался уже 29-й год, и после шахтинского процесса обстановка в стране резко изменилась. ОГПУ набирало силу, начались поиски шпионов, и в этих условиях контактировать с иностранной разведкой без солидного прикрытия «сверху» было рискованно. Возможно, поэтому в 1929 г. в Управлении и был разработан проект постановления Политбюро: «О существующих взаимоотношениях с рейхсвером». В этом документе предлагалось «…в) обмен разведывательными данными о Польше и совместное обсуждение вопросов мобилизации и развертывания польской армии признать целесообразным. Предложение об установлении совместной организационной работы обеих разведок отклонить». Не удалось установить, был ли этот проект внесен на рассмотрение Политбюро и принят, но сам факт его разработки достаточно симптоматичен. Может быть, и Берзин категорически отказывался от личных контактов с руководством Абвера по тем же причинам. Без разрешения «инстанции» идти на такие контакты было рискованно.

В начале января 1930-го в Управление поступила очередная информация из Абвера, которая оказала влияние на развитие такой специфической отрасли разведки, как радиоразведка. Абвер представил в Москву очень полную информацию о крупных польских маневрах у города Лиды. Еще со времен Первой мировой войны Германия имела сильную службу радиоразведки. После войны в Восточной Пруссии под Кенигсбергом был создан мощный радиоцентр, направленный против основного врага Германии — Польши. И в 1929 г. четыре пеленгаторные и пять перехватывающих установок этого центра были направлены на район маневров. Немцам удалось перехватить 640 зашифрованных радиограмм, обнаружить 320 позывных радиостанций и установить местоположение 145 польских радиостанций. Все разведывательные радиостанции были связаны прямыми проводами с центром обработки в Кенигсберге, откуда перехваченные зашифрованные радиограммы направлялись для дешифровки в Берлин.

Берзин в докладе Ворошилову отмечал, что «использованные крупные радиоразведывательные средства целиком оправдали себя, дав ценные сведения о ходе польских маневров, о польском воздушном флоте и о порядке использования радиосвязи». При этом полученная информация была документальной, абсолютно точной и не вызывала никаких сомнений. И этим она сильно отличалась от агентурной информации, которую надо было проверять и перепроверять. В Управлении знали о предстоящих польских маневрах и доложили об этом начальнику Штаба РККА, который дал указание Инспекции войск связи о наблюдении за этими маневрами. Но из этих наблюдений ничего серьезного не вышло. В том же докладе Берзин сообщал наркому: «В то же время для выполнения распоряжения начальника Штаба о проведении нами радиоразведки за теми же польскими маневрами Инспекцией войск связи были выделены две пеленгаторные радиостанции с совершенно не подготовленным личным составом и неисправным имуществом…»

Неудача с попыткой пеленговать маневры польской армии вызвала расследование, которое было проведено в декабре 1929 г. по распоряжению начальника Штаба РККА. Расследование проводили сотрудники Управления, и о его результатах Берзин докладывал Ворошилову. Обследование радиоразведывательных радиостанций ЛBO, которые участвовали в наблюдении за польскими маневрами, показало, что из трех станций одна находилась в удовлетворительном состоянии, а две были полностью небоеспособны. Вывод в докладе Берзина был неутешительным: «Изложенное показывает, что, несмотря на постоянный нажим со стороны 4-го Управления на органы связи, имеющий целью поднять на должную высоту нашу службу радиоразведки, последняя все еще находится в небоеспособном состоянии». Причинами этого, по мнению начальника Управления, были: весьма слабая подготовка личного состава радиостанций и служб по радиоразведке, недостаточное количество материальной части и отсутствие в составе разведывательных отделов штабов пограничных округов специалистов по радиоразведке, которые могли бы руководить работой разведывательных радиостанций и обработкой материалов.

Контакты между Разведупром и Абвером не ограничивались только взаимной передачей информации о вооруженных силах возможных противников — Польши и Румынии. В 20-е годы около десяти лет в Москве находился неофициальный военный представитель (военный атташе) и, конечно, сотрудник Абвера полковник Оскар Нидермайер. Он хорошо знал Берзина и ведущих сотрудников Управления, встречался с ними для урегулирования вопросов по германским военным объектам в СССР — «Юнкере», «Липецк», «Томка», «Берсоль». В Управлении, да и в ОГПУ его справедливо считали крупнейшим немецким военным разведчиком в СССР. Помимо Берзина и его сотрудников он хорошо знал руководство наркомата, в частности Тухачевского. Можно не сомневаться, что был под плотным наружным наблюдением КРО ОГПУ. Но осенью 31-го он отзывался в Германию, и его военная карьера в России заканчивалась. Поэтому перед отъездом он решил встретиться со своим «другом» Берзиным и поговорить о будущем. Встреча состоялась 29 ноября 1931 г. Присутствовал на ней и начальник отдела внешних сношений Управления Василий Сухоруков. Естественно, что начальник военной разведки тут же проинформировал об этой встрече наркома.

Нидермайер сообщил Берзину, что вследствие тяжелого экономического и финансового положения Германии чрезвычайно сокращен бюджет рейхсвера, а также под давлением политических обстоятельств в сотрудничестве рейхсвера и Красной Армии в будущем году наступит некоторая «пауза», а деятельность немецких военных предприятий на территории СССР будет значительно сокращена. О всех предстоящих изменениях в сотрудничестве советскую сторону должен официально проинформировать генерал Адам, приезд которого ожидался в Москву в ближайшее время. Нидермайер сказал Берзину, что он, проработавший десять лет на «укреплении дружбы» Германии и СССР и как сторонник восточной ориентации, счел необходимым сообщить ему об этом до приезда Адама. Все это Нидермайер изложил в довольно путаной форме, без точных формулировок, причем все время ссылался на частную информацию, полученную от друзей.

Нидермайер в беседе подчеркнул, что он при всех условиях не хочет отказываться от дружбы с СССР и хочет оказывать услуги, где только сможет. Он готов предупреждать и информировать нас по тем вопросам, которые ему будут доступны. Но для этого ему нужно получить связь в Германии или с полпредом, или с военным атташе, или с каким-либо доверенным лицом в Берлине. Берзин отмечал в своем докладе, что Нидермайер делал все свои заявления в завуалированном, но достаточно понятном виде и что он был сильно раздражен тем, что придется переходить с хорошей должности в Москве (1000 американских долларов), на скромную должность в рейхсвере. Такой вариант полковника не устраивал, и, очевидно, этим и объяснялось его предложение о сотрудничестве с советской разведкой.

Берзин в заключительной части доклада высказывал предположение, что пересмотр взаимоотношений и объема сотрудничества между РККА и рейхсвером, очевидно, решен, и поэтому можно ожидать значительного сокращения возможностей наших учебных командировок в рейхсвер. Что касается Нидермайера, то, по мнению Березина, «Нидермайер обозлен отзывом в Германию; перспектива подполковничьей должности его не удовлетворяет; он «самовербуется» на официальную или неофициальную работу у нас, в частности в качестве информатора в Германии».

Вопрос был серьезный, подобные предложения поступали начальнику разведки не каждый день, и на докладе появилась резолюция Ворошилова: «Т. Берзину. Доложить лично, вопрос важный. Ворошилов. 2.10.31». После беседы с наркомом Берзин получил санкцию на дальнейшее сотрудничество с немецким разведчиком. Подтверждением этого может служить запись беседы полпреда СССР в Берлине Александровского с Нидермайером, о которой советский дипломат сообщал в Москву 7 февраля 1933 г.

В 1932 г. контакты между двумя разведками продолжались. 4 марта 1932 г. Берзин докладывал Ворошилову, что «друзья» неоднократно ставили вопрос о приезде в Москву капитана Ланца. Этот представитель Абвера приезжал в Москву в 1931 г., когда и состоялся обмен устаревшими материалами. Учитывая желание немецкой разведки продолжать обмен, Берзин предлагал наркому дать согласие на приезд Ланца и к его приезду подготовить для обмена «соответствующий материал с максимальным соблюдением секретности интересов РККА». Для подбора материалов он предлагал создать комиссию под руководством Никонова, включив в нее заместителя Никонова Туммельтау и его помощника Рябинина. При этом все подготовленные комиссией материалы будут передаваться немцам только с согласия начальника Штаба РККА. Так что Берзин застраховался со всех сторон от возможных неприятностей со стороны ОГПУ, если бы эта организация узнала о подобных контактах. Нарком тоже решил ознакомиться с тем, что разведка будет передавать в Берлин, и на докладе наложил резолюцию: «Не возражаю. Материал, подготовленный к передаче «друзьям», покажите предварительно мне. В. 4.3.32».

4 июня 1932 г. Берзин и Никонов составили очередной доклад, в котором сообщались данные о переговорах Пилсудского в Бухаресте. Это были агентурные данные германской разведки, полученные в Управлении. В переговорах обсуждался французский план Дунайской федерации и попытки улучшить румыно-венгерские отношения, чему поляки придают особое значение. Обсуждались также события на Дальнем Востоке и возможности войны между Японией и СССР. Польша видит в этой ситуации наилучшую возможность для самой себя и для Румынии совместно выступить против СССР с целью обеспечить на будущее свои восточные границы путем создания новых буферных государств. Что касается пакта о ненападении с СССР, то Пилсудский заявил, что подписание этого документа не должно беспокоить Румынию, так как это еще не означает окончательного решения польско-советского вопроса. Информация была ценная, и неудивительно, что ее направили Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову и в ИНО ОГПУ.

Что знала германская разведка об РККА, что было передано нами и что они узнали по своим разведывательным каналам? Частично ответ на этот вопрос может дать информация Абвера, которая поступила в Управление в феврале 1933 г., когда уже после прихода Гитлера к власти началось свертывание контактов обеих разведок. В Берлине высоко оценивали Красную Армию, считая, что она способна вести оборонительную войну против любого противника. При нападении на Красную Армию современных европейских армий великих держав (очевидно, имелась в виду армия Франции) их возможная победа может быть поставлена под сомнение. И, конечно, при своем численном превосходстве она может вести победоносную наступательную войну против Польши и Румынии. В заключении Управления, сделанном на основании материалов германской разведки, отмечалось, что Абверу известна численность и дислокация стрелковых частей и конницы, которая до 1932 г. не являлась секретной. Что касается сведений по численности и дислокации технических частей (авиация, танковые, инженерные и артиллерийские части), то эта информация не является полной и точной. В Управлении также считали, что в материалах немецкой разведки имеется наличие агентурных сведений, в которых чувствуется влияние дезинформационной работы Управления.

Информация о Польше поступала в Управление, конечно, не только в результате работы агентуры военной разведки и обмена информацией с Абвером. Очевидно, серьезное значение имела и устная разведывательная информация о Польше, которую иногда удавалось получить нашим крупным командирам во время их поездок в Германию. В конце 1928 г. в командировке в Германии был Уборевич. Были у него встречи и беседы с начальником германского генерального штаба генералом Бломбергом. Во время одного из разговоров с ним Уборевич задал вопрос о том, что они знают и предполагают о мобилизационных и оперативных планах Польши. Состоялся отдельный разговор на эту тему с Бломбергом, а затем и с сотрудником польского направления разведотдела немецкого генштаба капитаном Альмингером.

Уборевича интересовала численность польских пехотных дивизий, которые могут быть выставлены в случае войны, сроки мобилизации польской армии, сроки ее стратегического развертывания и распределение польских сил между Германией и СССР. Бломберг и германская разведка считали, что в случае войны Польши против СССР поляки выставят 47 пехотных дивизий на 20-й день мобилизации. Это силы могут быть поддержаны тремя сотнями танков и от 800 до 1000 самолетов. Основной удар Польша будет наносить южнее Полесья во взаимодействии с румынской армией. Общую численность этой объединенной группировки немецкая разведка определяла в 60 дивизий, из них 14 румынских. Немецкая разведка считала, что нанесение главного удара севернее Полесья в направлении Минска полностью исключается. Уборевич также сообщил в Москву, что, по имеющейся у него информации, германским генштабом сейчас начата большая двусторонняя оперативная игра — «Война Польши с СССР» под руководством Бломберга.

Информация была серьезной, и 2 ноября 1928 г. Берзин представил доклад Уборевича, полученный в Управлении, заместителю председателя Реввоенсовета Сергею Каменеву. Конечно, в Управлении очень тщательно проверяли и перепроверяли полученные из Берлина данные и, очевидно, вносили свои коррективы с учетом имевшейся у нашей разведки информации. Но можно не сомневаться, что полученная информация была использована в полной мере.

Документов, подписанных Берзиным, в архивах сохранилось много. Если собрать их все за период его работы в военной разведке с 1920 по 1937 год, обобщить, систематизировать и проанализировать, то получится большой и солидный том, дающий довольно полное представление о том, как работал начальник разведки, какие он принимал решения в сфере своей разведывательной деятельности, как мыслил и думал и, вероятно, как спорил со своими оппонентами. А такие споры и дискуссии с товарищами по Управлению и со своими начальниками, которым он подчинялся по долгу службы, конечно, были. Его ближайшие соратники, такие как Никонов, Бортновский, Стигга, Давыдов, не были безвольными исполнителями его приказов и распоряжений, и если нужно было, то свое мнение перед начальником отстаивали достаточно жестко, не считаясь с тем, сколько у кого было ромбов в петлицах.

Берзин, конечно, полностью доверял своим сотрудникам. Но те доклады, рапорты и докладные записки, которые составлялись в отделах по его указаниям, тщательно с карандашом в руках прочитывал и правил, прежде чем поставить под документом свою подпись. Но это относилось только к текущей работе, которой всегда хватало. Основные же документы по вопросам разведывательной службы и направлениям деятельности военной разведки он всегда составлял сам. У него был свой стиль в составлении основополагающих документов, свой «почерк», своя манера речи. И те документы, которые были написаны начальником Управления, невозможно было спутать с другими документами Разведупра, которые хранятся в архивах. Они сразу бросаются в глаза и привлекают к себе внимание.

Нарком, его первый зам и начальник Штаба РККА, то есть та тройка, которой в Наркомате подчинялся Берзин, часто просили его высказать свое мнение по военно-политическому положению страны и международным вопросам или дать оценку тем или иным проблемам или направлениям деятельности военной разведки. Конечно, он понимал, что подобная просьба была равноценна жесткому приказу и подлежала исполнению в кратчайший срок. Поэтому, когда его вежливо «просили», надо было садиться за письменный стол и писать подробный доклад или докладную записку.

Вот и сейчас, в начале марта 30-го, наркому надо было представить в виде подробного доклада свои соображения по поводу организации нового направления в деятельности военной разведки — технической разведки. В стране начиналось выполнение первого пятилетнего плана индустриализации. Для успешного выполнения намеченных мероприятий по усилению армии, флота и авиации нужна была подробная информация о военно-технических достижениях в этих областях у крупнейших и наиболее развитых капиталистических стран. Все, что удастся добыть разведке, в первую очередь о вооружении армии и авиации Франции, Италии, Германии, Чехословакии и даже маленькой Швеции, надо пустить в дело и использовать для усиления РККА. Это позволит не только выиграть время, но и сэкономить большие средства в иностранной валюте, которую пришлось бы платить этим странам за приобретение патентов, технической документации, технологий производства и образцов оружия и приборов.

Нужно было создавать новое направление в работе Разведупра, искать опытных людей с хорошим техническим образованием, создавать специальную техническую агентуру в крупнейших европейских странах. И, самое главное, для успешного развертывания новой отрасли разведки нужны были финансовые вливания. Без солидных сумм в твердой валюте ни один разведчик не мог надеяться на серьезный успех в любой европейской стране.

В докладе, адресованном Ворошилову, Берзин отмечал, что до сих пор Управление вело техническую разведку по тем направлениям, которые предусматривались заданиями Штаба РККА, и теми ассигнованиями, которые оставались у разведки после выполнения неотложных текущих задач. А оставалось очень немного. Остаточный принцип ассигнования действовал и в те далекие годы. При этом основными задачами было изучение организации, тактики, методов подготовки технических войск иностранных армий. Имелись в виду в первую очередь авиация и танковые войска. Кроме того, агентура Разведупра по мере возможности собирала сведения о технических данных новых образцов оружия, которые принимались на вооружение в армиях крупнейших иностранных государств.

Берзин по своему обыкновению не приводил в докладе никаких фамилий. Сейчас известно, что с конца 1929 года в северных промышленных районах Италии действовала нелегальная военно-техническая резидентура под руководством Льва Маневича, который выступал под именем австрийского предпринимателя Конрада Кертнера. Помимо коммерческой деятельности, естественной для любого предпринимателя, он руководил Международным бюро изобретений и патентов «Эврика». Через эту организацию проходило много изобретений и патентов, и все, что представляло интерес для научно-технической разведки, сразу же отправлялось в Москву.

Кандидатура Маневича на роль резидента, подобранная Берзиным, была удачной. В Гражданскую повоевал, за границей жил, английским, французским, немецким и итальянским владел. С образованием также все было в порядке. В 1921 году окончил Высшую школу штабной службы РККА. В 24-м — Военную академию РККА, а в 29-м — Курсы усовершенствования начсостава ВВС при Военно-воздушной академии. Вот таким был человек, который после полутора лет разведывательной работы в Германии начал создавать нелегальную резидентуру в Италии.

Берзин отмечал в своем докладе, что помимо недостатка инвалютных средств техническая часть информационного отдела была очень слабой. Пять специалистов, которые имелись, не могли справиться с большим потоком информации, которая поступала из-за рубежа и нуждалась в анализе, обработке и распределении по различным организациям для дальнейшего использования: «50 % всего материала по технике не получает в 4-м Управлении достаточной предварительной обработки, оценки и использования. При таком положении, естественно, хромает и работа агентуры, ибо если работа источника не получает нужной оценки и не признана полезной, резидентура не может его держать месяцами и оплачивать в ожидании оценки».

Анализируя создавшуюся обстановку в Европе, он докладывал наркому, что военно-промышленная разведка может быть с успехом развернута в Германии, Франции, Италии, Чехословакии и Америке. Что же касается Англии, то предпосылок для быстрого налаживания там технической разведки чрезвычайно мало, так как связи Управления в этой стране ничтожны. Очевидно, не было у Управления серьезных зацепок на острове, не было солидной агентуры, тем более в такой новой и специфической области, как военно-техническая разведка. И начальник Управления честно признавался в этом.

Берзин считал, что для быстрого и успешного налаживания военно-технической разведки необходимо уже в 1930 году выделить дополнительные ассигнования в размере 100 000 американских долларов. Возможно, запрос был сделан с запасом, с расчетом на то, что чем больше просишь, тем больше дадут. Он отмечал, что этой суммы будет достаточно для организации агентурного аппарата и оплаты его работы. Очевидно, начальник Управления не особенно надеялся на успешную работу вновь создаваемой структуры на идейной основе и понимал, что за ценнейшие военно-технические секреты нужно будет платить, и платить щедро. И поэтому указывал в докладе, что в отдельных случаях необходимо будет отпускать спецсредства на приобретение рабочих чертежей, описания особо интересных технологических систем и готовых образцов новейшей военной техники.

Кроме того, для успешного развертывания нового направления военной разведки требовалось, конечно, увеличение личного состава технической части Управления. Нужных специалистов он предлагал привлечь из научно-технических комитетов соответствующих управлений наркомата. А чтобы работа технической разведки была более результативной, предлагалась передача всех получаемых материалов по военной технике в один центр (технический штаб начальника вооружений), который и распределял бы эту информацию по соответствующим учреждениям и заводам. И в дополнение ко всему Берзину хотелось получить в Управление «крепкого, технически грамотного инженера-партийца для руководства технической частью, а также выделить несколько технически грамотных знающих языки партийцев для работы за границей».

6 марта 1930 года доклад был подписан и отправлен наркому. Через два дня он был прочитан и с резолюцией «Не возражаю. Созвать спец. совещание и внести конкретные предложения» возвращен тогдашнему начальнику вооружений Иерониму Уборевичу и Берзину. Совещание созвали, изменения и предложения внесли, и в Разведупре начали создавать новое направление — научно-техническую разведку. Руководить новым направлением было поручено Оскару Стигге. Он должен был создать свою агентурную сеть в крупнейших странах Европы и наладить получение научно-технической информации. Работа началась, и материал «пошел», но вот использовался он уже в Союзе в первое время очень плохо. Дело было новое, незнакомое, опытных специалистов в НИИ, КБ и на военных заводах, хорошо знающих языки, не было. И ценнейшая разведывательная информация, добываемая иногда с риском для жизни разведчика, оседала в сейфах и ящиках письменных столов. Но здесь военная разведка была бессильна что-то сделать и изменить. И от Берзина ничего не зависело — контроль за использованием полученной научно-технической информации был вне его компетенции.

Весной 1930 года Берзину пришлось обратиться к наркому с письмом, в котором он писал о деятельности военного атташе в Японии Виталия Примакова. Причиной такого обращения было нарушение военным атташе финансовой дисциплины и значительный перерасход денежных средств в твердой валюте, то есть в американских долларах, которые выделялись для аппарата военного атташе в Токио. Обстановка на Дальнем Востоке после конфликта на КВЖД была тревожной, активность Японии на азиатском континенте не исключалась, и аппарат военного атташе, включая и агентуру, должен был работать с полной нагрузкой. Поэтому Берзин очень внимательно следил за всем, что творилось в столице островной империи.

Примаков работал военным атташе в Японии с весны 1929 года. Но и до этого, как писал Берзин Ворошилову, «в течение ряда лет Примаков, находясь на зарубежной военной работе (Китай и Афганистан), проявил себя работником, небрежно и неэкономно относящимся к народным деньгам». При этом Примаков за один год работы в Афганистане израсходовал 34 500 долларов, а его предшественник Ринк примерно в такой же ситуации израсходовал за год 15 000 долларов. В Японии Примаков продолжал ту же тактику, допуская сверхсметные расходы, не связанные с работой агентуры. При этом Примаков покрывал перерасход «из средств, отпущенных на агентурную разведку, чем затормозил ряд очередных наших работ по Японии». Берзин писал Ворошилову, что «наш аппарат в Японии до Примакова при меньших денежных затратах добывал больше ценных материалов, чем в период руководства этой работой Примаковым». И как следствие: «Назначение Примакова военным атташе и руководителем агентурной работы в Японии не внесло существенных улучшений ни в руководство нашего военного аппарата в Японии, ни по линии добычи агентурных материалов».

Из этого документа можно сделать два вывода: Берзин признавал свою ошибку, так как назначение Примакова в Японию могло произойти только при его согласии — в 29-м мнение руководителя военной разведки еще учитывалось. Возможно, он думал, что герой Гражданской войны учтет свои афганские ошибки и будет скромнее тратить казенные деньги. А может быть, при назначении в Японию прославленного боевого командира на него подействовал ореол легендарного конника, ромбы в петлицах и боевые ордена на гимнастерке. И второй вывод — агентурная разведка Управления в этой стране существовала за несколько лет до начала разработки и осуществления операции «Рамзай». И Зорге был не первым, кто создал агентурную сеть военной разведки в островной империи. Доклад Берзина Ворошилову — пока единственное документальное подтверждение этой версии.

Докладывая об этом, Берзин просил Ворошилова дать распоряжение о том, чтобы отозвать Примакова с должности военного атташе в Японии и назначить на эту должность другого командира РККА. Его доводы были обоснованны, и нарком дал согласие на замену. На документе появилась резолюция: «Не возражаю, подыскать заместителя. В. 20.4.30», которая и была сообщена Берзину 25 апреля 1930 года. Участь Примакова была решена, он был отозван из Токио и окончательно ушел из военной разведки на строевые должности.

Вполне возможно, что такая отрицательная оценка деятельности своего подчиненного в Японии, а военные атташе подчинялись начальнику Управления, объяснялась не только плохим руководством агентурной работой, но и значительным перерасходом валютных средств, которые находились под строгим контролем НКРКИ. Этим и было вызвано письмо Берзина Ворошилову, обычно сдержанно относившегося к недостаткам работы своих подчиненных.

1930 год. Провалы в начале 30-х

Можно с уверенностью утверждать, что 1930 год был очень тяжелым в жизни и работе начальника военной разведки Яна Берзина. После ухода в июле 1929 г. опытного и квалифицированного профессионала Бронислава Бортновского важнейший в 4-м Управлении Штаба РККА агентурный отдел остался без надежного руководителя. Руководство резидентурами и отдельными агентами попало в руки человека слабого и, мягко говоря, некомпетентного в специфических вопросах агентурной разведки. Рубен Таиров не обладал ни опытом, ни знаниями и навыками своего предшественника. Партийный стаж, преданность линии партии, поддержка в цековских кабинетах — все это не давало никаких гарантий успешного руководства агентурой военной разведки. Понимал ли это начальник Управления? Очевидно, он в силу специфики своей работы достаточно хорошо знал нового начальника агентурного отдела и своего фактического зама. И, очевидно, не смог уже противиться напору партийных чиновников со Старой площади, где размещался ЦК ВКП(б), предлагавших человека преданного, идейно выдержанного, проверенного в партийных чистках и т. д. Но над Москвой в 29-м дули уже другие партийные ветры. Ушла в прошлое эпоха свободного высказывания своего мнения, отстаивания своей позиции, своих взглядов. Апофеоз года — пятидесятилетний юбилей генсека и сразу же ставшая знаменитой и руководящей статья Ворошилова: «Сталин и Красная Армия». Рамки воинской дисциплины, и это в полной мере касалось Берзина, уже не позволяли всем стоящим ниже наркомвоенмора высказывать свое мнение, не совпадающее с мнением «луганского слесаря». А у Ворошилова по серьезным вопросам не было уже своего мнения. Основополагающим было мнение генсека и его партийного окружения.

Конечно, для любого руководителя разведки большое значение имеет то, кто является его ближайшим помощником, его замом, на которого он может опереться в работе и опыту и знаниям которого он может доверять. Для Берзина таким опытным и надежным замом в 20-е годы был только Бортновский. Замена Бортновского на Таирова, который был на порядок ниже как руководитель агентурной разведки, была серьезным ударом для Берзина. Он потерял поддержку «снизу», поддержку квалифицированную и надежную. Усугубляло тяжелое положение начальника Управления и то, что у него тогда не было опытного и квалифицированного зама, который в его отсутствие мог бы возглавить разведку и успешно ею руководить. По действующему «Положению о 4-м Управлении Штаба РККА» у него имелись два помощника — начальники информационного и агентурного отделов. Но начальник информационной службы Александр Никонов был аналитиком и не занимался руководством агентурной разведки. А пришедший «варяг» Таиров смотрелся бы во главе Управления просто неважно. И в руководящих кабинетах наркомата и ЦК это уже понимали. И после провалов 1931-го, когда он показал свою беспомощность, тихо убрали на Дальний Восток на ничего не значащую должность члена Реввоенсовета ОКДВА, заменив более опытным и квалифицированным Борисом Мельниковым.

С 1924 г., когда новый зампред Реввоенсовета Иосиф Уншлихт поддержал в ЦК его кандидатуру на пост начальника Управления, Берзин привык работать «под Уншлихтом», привык к некоторой самостоятельности в общении с «верхами», так как Уншлихт доверял ему, знал его еще по Западному фронту в 20-м и не досаждал мелочной опекой. Он представлял ему свободу действий и с партийными структурами в ЦК, и с руководством Коминтерна, когда дело касалось таких деликатных проблем, как подготовка разведывательных и диверсионных кадров для будущей войны или совместной разведывательной деятельности с Отделом международных связей Коминтерна. Такой стиль работы позволил новому начальнику военной разведки стать за несколько лет заметным политическим деятелем, державшим в своих руках и тайные контакты с рейхсвером, и пружины и рычаги китайских событий, так как вся политическая и военная информация из Китая шла в московскую «инстанцию» (Политбюро ЦК ВКП(б) через его кабинет.

Но в 1930-м Уншлихта «ушли» из военного ведомства и переместили на второстепенную гражданскую работу. Место опытного профессионала, курировавшего повседневную деятельность Управления, занял партиец Ян Гамарник, который был дилетантом в вопросах разведывательной службы. Рассчитывать на его квалифицированное руководство и поддержку, так же как и на свободу действий, Берзин уже не мог. Он уже не имел помощи и поддержки «сверху», не имел, выражаясь современным языком, «крыши» и по всем вопросам разведки оставался один на один с Ворошиловым, который был тогда и остался потом некомпетентным в разведке, которому трудно было что-либо доказать. Это положение усугубилось в 1930 г. и тем, что по новому распределению обязанностей Управление стало подчиняться непосредственно наркому.

Поэтому Берзин в 1930 г. после ухода Уншлихта и Бортновского лишился поддержки и «сверху», и «снизу» и остался один. Следует отметить, что в начале 30-х помимо 120 человек штатного состава в Управлении имелось и около 350 секретных сотрудников, или «прикомандированных», как они числились в документах. Держать в своих руках деятельность около 500 человек не под силу ни одному руководителю. А полноценного, квалифицированного и авторитетного первого зама не было. Попытка советской литературы 60–70-х годов, заданная руководством ГРУ, показать Василия Давыдова и Оскара Стиггу как ближайших соратников Берзина при знакомстве с архивными документами не выдерживает критики. Эти двое, и особенно Давыдов, были мелковаты для того, чтобы быть ближайшими соратниками такой крупной личности и такого политического деятеля как Берзин. Ближайший соратник может и должен заменить руководителя в случае необходимости и в разведке, и во взаимоотношениях с рейхсвером, и в высоких кабинетах, где надо иметь вес и влияние. Но очень трудно представить в этой роли Стиггу, а тем более Давыдова, который был в это время только сотрудником для особых поручений при главе Управления.

И, как следствие событий 30-го, 1931 год стал годом серьезнейших неприятностей для руководителя военной разведки. Результаты кадровых перестановок внутри Управления, связанные с приходом нового неопытного и неквалифицированного начальника агентурного отдела, начали сказываться в полной мере. Берзин, будучи один и не имея поддержки ни «снизу», ни «сверху», начал, очевидно, терять бразды правления, пытаясь в одиночку осуществлять управление разросшимся разведывательным аппаратом. Как опытнейший руководитель разведки, он хорошо понимал, что одному не справиться, что рано или поздно наступит сбой в дирижировании таким сложным оркестром, как агентурная разведка. Нужен был надежный и квалифицированный заместитель, но его не было. Нужен был опытный руководитель, прекрасно ориентирующийся во всех тонкостях и нюансах «разведывательной кухни», способный поправить, подсказать, дать дельный совет, но такого человека рядом тоже не было. С уходом из военного ведомства Уншлихта, который имел вес и влияние в отделах ЦК и к мнению которого прислушивались в Политбюро, Берзин потерял возможность влиять на перестановки в руководящих разведывательных кадрах. Да и обстановка в стране менялась на глазах. Наступали зловещие тридцатые годы с фальсифицированными политическими процессами, культом личности Сталина и Ворошилова, с той гнетущей тяжелой атмосферой, которая накапливалась в обществе. И Берзин, прекрасно знавший обстановку и за рубежом, и внутри страны, чувствовал, быть может, лучше других военачальников, наступление этих перемен и в работе военной разведки, но был уже бессилен что-либо изменить.

Обстановка в стране в конце 1930-го и особенно в 1931-м определялась процессом «Промпартии». Дутый фальсифицированный процесс с надуманными обвинениями, в том числе и о «подготовке» Францией в союзе с Польшей войны против СССР, всколыхнул всю страну. Процесс был открытым, его стенограмма публиковалась в печати, и по страницам газет и журналов начало гулять слово «интервенция». Францию и Польшу обвиняли во всех смертных грехах, приписывая им то, чего никогда не было. Руководство наркомата и ОГПУ потребовало от военной и политической разведок представить доказательства того, чего не было, — подготовки Францией и Польшей при поддержке Англии и США войны против Советского Союза. И обе разведки, военная и политическая, были подняты по боевой тревоге. Резидентуры Управления в этих странах начали активно работать с агентурой. Привлекались для такой работы и сотрудники военного атташата СССР в этих странах, которые традиционно находились под «колпаком» местных контрразведок. К сожалению, подбор военных атташе и их помощников не всегда зависел от начальника Управления. Иногда на эти должности назначали строевых командиров, не имевших специальной разведывательной подготовки. И, как следствие, неумение работать с местной агентурой, уходить от наружного наблюдения, слабое знание языка и страны пребывания. Результат всего этого — элементарные провалы, которых можно было бы избежать.

Вечером 11 июля 1932 г. сотрудники польской контрразведки вели наблюдение за «объектом» на одной из варшавских улиц. Находившийся под наблюдением мужчина подошел к стоявшей у тротуара легковой машине, внимательно посмотрел по сторонам и юркнул в любезно распахнувшуюся дверцу. После короткой беседы владельцу машины был передан пакет. Дальнейшие события развивались по классической схеме бульварного детектива. В момент передачи пакета дверцы машины распахнулись, сверкнула вспышка фотоаппарата и обоих собеседников попросили выйти из машины и предъявить документы. Севший в машину предъявил документы на имя майора разведывательного отдела польского генштаба Петра Демковского. Владельцем автомашины оказался помощник советского военного атташе в Польше Василий Боговой. Задержанных доставили в полицейское управление. Там в присутствии представителя полпредства вскрыли пакет, сфотографировали обнаруженные в нем секретные документы и составили протокол. После подписания протокола обладавший дипломатической неприкосновенностью советский дипломат был отпущен, а польский майор арестован. Не дожидаясь дипломатического демарша и объявления его персоной нон грата Боговой в ту же ночь выехал в Данциг и оттуда на самолете «Люфтганзы» через Кенигсберг улетел в Москву. Судьба Демковского была печальной: после обыска на квартире, где были обнаружены неопровержимые доказательства его шпионской деятельности в пользу СССР, он был 18 июля приговорен военным трибуналом к смертной казни за государственную измену и в тот же день расстрелян в цитадели Варшавской крепости.

Шифровка о событиях в Варшаве легла на стол Берзина уже утром 12 июля. Вчитываясь в расшифрованные строчки, он хорошо понимал значение для Управления провала советского дипломата. Дипломатический скандал, шум в европейской прессе, особенно эмигрантской, вопросы на дипломатических приемах. Но это на дипломатическом уровне. А на уровне разведки? Провал ценнейшего источника в разведывательном отделе польского генштаба. Неизбежный и очень неприятный доклад наркому, обсуждение поступка Богового на самом «верху» и серьезные неприятности для Наркоминдела, а значит, и для Управления при назначении нового военного атташе в Польше. Но все это будет зависеть от польских властей — если они дадут информацию в прессу и пойдут на публичный скандал.

Надежды Берзина и руководства наркомата на то, что на этот раз удастся обойтись без шума в печати, не оправдались. Польские власти пошли на скандал, и 20 июля польские и эмигрантские газеты Варшавы начали публиковать подробности очередного провала советской военной разведки в Польше. 22 июля в советском официозе «Известия» появилась заметка об утверждениях варшавской печати о том, что майор польского генерального штаба Демковский передавал документы заместителю советского военного атташе Боговому. Поскольку улики были бесспорны, то на этот раз обошлось без трафаретных заявлений о происках реакционной варшавской черносотенной прессы.

23 июля заместитель наркома Литвинова Николай Крестинский направил письмо Сталину (копия Ворошилову и Гамарнику) о провале Богового. С вернувшимся в Москву Боговым разговаривал Гамарник. Боговой сообщил, что он выехал из Варшавы 16 июля в Данциг по железной дороге, получив предварительно в польском МИДе визу на въезд в Данциг и на обратный приезд из Данцига в Варшаву. Таким образом, писал Крестинский, «отъезд т. Богового носил характер совершенно открытого официального отъезда, и так как он уехал через пять дней после происшествия, говорить о его бегстве, как пишет польская печать, не приходится». Крестинский писал в своем письме, что он не думает, чтобы можно было настаивать на возвращении Богового в Варшаву, так как работать ему там было бы невозможно и его возвращение вызвало бы взрыв враждебных выступлений в польской печати. Дипломат также не надеялся, что поляки дадут ему въездную визу. Но и просто так оставлять без ответа этот инцидент не хотелось. Поэтому он предложил Сталину вызвать польского посла Патека и сделать ему следующее заявление: «Т. Боговой приехал в Москву и сделал доклад своему начальству. В результате этого доклада советское правительство пришло к полному убеждению, что т. Боговой никакого отношения к приписываемому майору Демковскому предательству не имеет, что т. Боговой вел себя вполне лояльно по отношению к польскому правительству. Советское правительство не видит поэтому никаких оснований для отзыва т. Богового. Учитывая, однако, что при создавшемся в варшавских официальных кругах отношении к т. Боговому последнему было бы трудно выполнять возложенные на него обязанности, советское правительство решило дать т. Боговому другое назначение». В переводе на обычный язык это означало — сделать хорошую мину при плохой игре.

Публичного скандала избежать не удалось, и 25 июля Крестинский докладывал членам Политбюро подробности провала. Решили вызвать Богового для объяснений. 5 августа на очередном заседании Политбюро опять обсуждали деятельность Богового и скандал в Варшаве. Выступали Сталин и нарком иностранных дел Литвинов. Интересы военного ведомства представлял Ян Гамарник. Очевидно, военным и разведчикам удалось оправдаться, так как Боговой получил только выговор, даже не строгий, и из разведки его не выгнали. Интересен последний пункт постановления, где говорится, что военные атташе являются представителями Реввоенсовета СССР, а не 4-го Управления Штаба РККА. В переводе с партийно-бюрократического на обычный язык это означало — быть военными дипломатами, представлять интересы военного ведомства в стране пребывания и не лезть в те разведывательные дела, где можно провалиться.

Провал Богового закончился для Берзина благополучно. Начальник Управления не получил даже выговора от «инстанции», и в кабинет Сталина для разноса его тоже не вызвали. Может быть, сыграло роль выступление Гамарника, который принял огонь на себя, может быть, Боговой сумел доказать, что документы, которые нес польский разведчик на встречу, были настолько ценными, что ради их получения стоило идти на угрозу провала. Сейчас без архива ГРУ, где наверняка осел отчет Богового о встрече в Варшаве, установить истину невозможно. Важно, что на этот раз обошлось.

Незадолго до варшавских событий Ворошилов обратился с циркулярным письмом к военным и военно-морским атташе. В нем он отмечал неудовлетворительное состояние их работы. Это, по его мнению, объяснялось отсутствием твердо установленной системы в подборе кандидатов на должность военного атташе. Такой подбор должен быть основан на плановости, заблаговременной подготовке и изучении кандидатов. Нарком отмечал, что существующая практика назначения на заграничную работу не вполне обеспечивает тщательного отбора наиболее подготовленных кандидатов. Выбор кандидатов и назначение проводятся в большинстве случаев в спешном порядке, на основании послужных списков и аттестаций и без личного знакомства с ними. При этом большинство назначенных атташе очень слабо владеют иностранными языками и плохо знакомы с политической обстановкой и армией той страны, куда их назначают. Поэтому новые военные атташе вынуждены тратить почти год для того, чтобы ознакомиться с элементарными сведениями о стране пребывания и ее армии, а также приобрести первоначальные навыки в разговорной речи и чтении прессы.

Берзин решил выжать максимум из создавшейся ситуации. 6 сентября 1931 г., после окончания истории с Боговым, в докладе своему непосредственному начальнику Гамарнику, от которого многое зависело в подборе кандидатов на должности военных атташе, он предлагал, чтобы назначение на должность атташе, их помощников и секретарей рассматривалось как поощрение по службе и производилось из числа начсостава, владеющего иностранными языками и обладающего качествами военно-дипломатических работников. Составление списков кандидатов на эти должности должно производиться Управлением совместно с командным управлением. Кандидаты на эти должности должны утверждаться наркомом, ставиться об этом в известность и использовать имеющееся время для изучения армии и страны возможного пребывания. Кандидаты в округах должны отбираться при помощи четырех (разведывательных) отделов, а в Военной академии — ее начальником совместно с представителями Управления. Отправляя этот доклад Гамарнику, внося в нем свои предложения по улучшению подбора кандидатов для заграничной работы, Берзин, очевидно, надеялся через него воздействовать на Ворошилова и как-то улучшить подбор кадров военных атташе.

Варшавская эпопея закончилась, но 1931 год по-прежнему был для Берзина богат на провалы. 14 апреля немецкие и эмигрантские газеты Берлина сообщили об аресте 13 германских коммунистов. Обвинение — кража производственных секретов на химических заводах концерна И.Г. Фарбениндустри по поручению советского торгпредства, то есть промышленный шпионаж, или научно-техническая разведка, которой начало заниматься Управление. 25 апреля газеты сообщили, что арестованный в Аахене по обвинению в промышленном шпионаже в пользу советского правительства инженер Пеш сознался в своих преступлениях. 8 мая — новое сообщение в газетах. Сознался еще один из арестованных — инженер машиностроительного завода в Кельне. За солидное вознаграждение он передавал секретные сведения служащим советского торгпредства. 27 сентября новое сообщение в газетах об аресте на металлургическом заводе в Тангермюнде еще двух коммунистов. Обвинение то же — промышленный шпионаж в пользу Советского Союза. Начальнику Управления оставалось только фиксировать газетные сообщения и подсчитывать потери в агентурной сети Германии.

Немцы предъявили претензии по дипломатическим каналам в ноябре, когда следствие было закончено и неопровержимые улики были собраны. И опять дипломатические претензии рассматривались на заседании Политбюро 10 ноября. Но перед заседанием 9 ноября начальника разведки вызвали в Кремль. В присутствии Ворошилова он давал объяснения и отвечал на вопросы Сталина. Пришлось Берзину выступить и давать объяснения и на следующий день на заседании Политбюро. Вопрос был серьезным и обсуждался на высшем уровне — выступали Сталин, Молотов, Ворошилов, Мануильский. После обсуждения и обмена мнениями в протокол записали, что Берзин нарушил постановление ЦК от 8 декабря 1926 г. о запрещении привлекать членов иностранных компартий к разведывательной работе. Ему поставили на вид (самая малая форма партийного взыскания в те годы) и решили для выяснения всех обстоятельств дела образовать комиссию под председательством Кагановича, а Берзину вызвать своего представителя из Германии. Комиссия после опроса Берзина и вызванных из Германии сотрудников Управления Гришина и Улановского доложила на заседании Политбюро 20 ноября, что начальник Управления давал указания своим сотрудникам в духе решений ЦК от 1926 г., а Гришин и особенно Улановский нарушили директиву в части, предлагавшей привлекавшихся к агентурной работе иностранных коммунистов исключать формально из партии. Берзина обязали принять решительные меры, обеспечивающие «действительное и полное проведение в жизнь постановления ЦК от 8 декабря 1926 г.». Постановление Политбюро заканчивалось дежурной фразой, что малейшие попытки обойти решение ЦК повлекут за собой исключение из партии. Для нелегала это было самое страшное наказание, так как без партийного билета он сразу же становился невыездным и его выгоняли из разведки. Выписки из этого постановления послали Берзину, Гришину и Улановскому, и дело закрыли.

Последний удар в 1931 г. по агентурной сети Управления в Европе был нанесен австрийской полицией. 9 декабря газеты сообщили об аресте в Бадене (курорт под Веной) группы коммунистических агентов. Они обслуживали расположенную в этом курортном городке радиостанцию, которая передавала радиограммы посольств крупнейших европейских государств, добываемые агентурой военной разведки в Берлине, Брюсселе, Праге, Берне и других столицах в Москву. Это был первый радиотрансляционный центр, созданный в центре Европы. Возглавлялся он сотрудником Управления, имевшим германский паспорт на имя Мартина Клейна, но австрийской полиции удалось установить его подлинную фамилию — Абелтынь. Вместе с ним была арестована его жена Рут Клейн, она же Гертруда Браун, и четверо разведчиков, связанных с работой радиоцентра. У всех арестованных были германские паспорта. Для их освобождения был использован нелегал Разведупра Василь Дидушок. Он был уроженцем Галиции и капитаном австрийской армии. В 1917 году попал в русский плен, а затем с 1920 года стал нелегалом Разведупра. Работал в Польше и Румынии, где отсидел три года за шпионаж. Потом была разведывательная работа в Маньчжурии и Финляндии. С 1931 по май 1932 года он работал в Германии и Австрии против Польши и Румынии.

После провала группы Константина Басова (Абелтыня) Дидушок обратился к сотруднику контрразведки Абвера Протце. По просьбе Дидушка Протце сумел тогда добиться освобождения арестованных австрийскими властями резидента Басова и четырех его агентов. Поводом для его вмешательства послужило то, что Басов при аресте заявил австрийским властям, что выполнял задание в контакте с рейхсвером. Австрийские власти не захотели раздувать скандал и просто выслали из страны всех арестованных.

Этот инцидент имел продолжение в следующем году. 7 июня 1933 года Берзин написал письмо начальнику политической разведки (ИНО ОГПУ). В нем он сообщал Артузову, что, по данным помощника военного атташе в Берлине, немецкая разведка, в которую входит и вновь созданная контрразведка рейхсвера, усиленно ищет выход на советскую разведку. Сожалея об ухудшении советско-германских отношений в результате действий гестапо и полиции, руководство рейхсвера хотело бы установить контакт между разведками, что позволило бы, по его мнению, своевременно предотвращать трения и устранять препятствия. Немцы, писал Берзин, хотели бы, в частности, продолжить контакт, имевшийся в начале 1932 года с нелегальным сотрудником Разведупра Василием Дидушком («Францем») у контрразведчика Абвера Протце.

«Я категорически запретил своим сотрудникам, — писал далее Берзин, — вступать в какой-либо контакт. По официальной линии согласно указаниям наркома и с ведома «инстанции» (Политбюро) у нас с разведотделением рейхсвера ежегодно происходит обмен материалами по Польше. Этот обмен нам по существу ничего не давал, так как немцы никаких серьезных материалов нам не передавали. Не давали серьезных материалов и мы, но пользу они себе извлекали.

В настоящий момент, когда польско-германские отношения весьма обострились и когда в «воздухе пахнет порохом», они усиленно добиваются обмена с нами материалами по Польше. Так как по официальной линии мы все разговоры отклоняли, они ищут теперь неофициальный контакт и делают намеки насчет возможных «услуг». Исходя из опасности такой связи, с одной стороны, и бесплодности и вредности их для наших работников — с другой, я категорически приказал нашим работникам пресекать всякие попытки немецкой разведки связаться или пролезть в наш аппарат. Вам я сообщаю об этом предложении немецкой разведки, полагая, что, может быть, Вы все это дело сможете как-нибудь использовать для своей оперативной работы».

Как руководитель военной разведки Берзин держал в своих руках все контакты с рейхсвером, в том числе и по линии сотрудничества разведок, особенно когда дело касалось обмена информацией по Польше и Румынии. Он хорошо знал неофициального представителя рейхсвера в Москве полковника Нидермайера и регулярно встречался с ним. Особенно частыми такие встречи были в конце 20-х годов, когда такие контакты и обмен информацией были санкционированы на высшем политическом уровне.

Осенью 1931-го Нидермайер собирался покинуть Москву. Заканчивался его десятилетний срок пребывания в нашей стране, и его переводили в рейхсвер на низовую строевую должность в одну из частей. Перед отъездом он решил встретиться с Берзиным и поговорить с ним по основным, актуальным для него вопросам. Встреча состоялась 29 сентября, и на ней присутствовал начальник отдела внешних сношений Разведупра Сухоруков. Заявив, что будет говорить сугубо конфиденциально и в «приватном» порядке, полковник проинформировал начальника разведки об изменениях в военном сотрудничестве между двумя странами.

Нидермайер сообщил, что вследствие тяжелого экономического и финансового положения Германии, сокращения бюджета рейхсвера и под давлением политических обстоятельств в сотрудничестве рейхсвера и РККА в следующем году наступит некоторая «пауза». По его словам, в Липецкую авиационную и Казанскую танковую школы не будет доставлена новая материальная часть. Очевидно, сократятся и командировки германских представителей в Советский Союз. Сам Нидермайер и ряд его сотрудников отзываются в Германию. Полковник объяснил свою откровенность тем, что, проработав десять лет над укреплением дружбы Германии и СССР, он стал сторонником восточной ориентации и поэтому счел нужным проинформировать руководство советской военной разведки.

Была, конечно, и еще одна причина для встречи полковника с Берзиным. Ему предстояло вернуться в рейхсвер на подполковничью должность или в министерство, или в один из штабов на очень небольшое жалованье. Хорошее финансовое обеспечение в Москве, когда он получал 1000 американских долларов в месяц, кончилось. Полковник также подчеркнул, хотя Берзин и сам отлично знал об этом, что с начала Первой мировой войны и по сей день он находился на чрезвычайно ответственной работе и был особо доверенным человеком при руководстве рейхсвера. Поэтому мелкая должность в строю или штабе его не прельщает.

Берзин писал в докладе, что Нидермайер, находясь в Германии, при всех условиях не хочет отказываться от дружбы с СССР и хочет нам оказывать услуги, где только сможет, в частности в области предупреждения и информации по тем вопросам, которые ему будут доступны. Для этого он хотел бы получить связь с полпредом, военным атташе или каким-либо нашим доверенным лицом в Берлине. Вывод Берзина был однозначным: «Нидермайер обозлен отзывом в Германию; перспектива подполковничьей должности его не удовлетворяет; он «самовербуется» на официальную или неофициальную работу у нас, в частности в качестве информатора в Германии». Ворошилов, ознакомившись с докладом, решил, что вопрос важный, и после разговора с Берзиным было решено продолжать разработку этого перспективного источника. В исторической литературе промелькнуло сообщение о том, что в 1936 году от Нидермайера в Москву поступила ценная информация.

Контакты с немецкой разведкой не ограничились только встречами с Нидермайером. В марте 1932 года Берзин в очередном докладе Ворошилову писал о том, что «друзья» неоднократно ставят вопрос о том, чтобы их представитель капитан Ланца приехал в Москву для обмена разведывательными материалами по Польше и Румынии. Не имея конкретных указаний от наркома, Берзин оттягивал встречу, пока это было возможно, хотя в 1931 году капитан приезжал в Москву и обмен разведывательной информацией состоялся. Поэтому он писал в докладе, что, учитывая стремление «друзей» провести и в этом году обмен информационными сведениями, можно было бы дать согласие на приезд Ланца, подготовить для обмена соответствующие материалы с максимальным соблюдением секретности и создать комиссию для ведения переговоров в составе Никонова, его заместителя Туммельтау и помощника Никонова Рябинина. Нарком не возражал, потребовав предварительно показать ему все материалы, подготовленные для обмена. Капитан приехал, обмен состоялся, и, очевидно, это была последняя официальная встреча представителей двух разведок.

В 1933 году обстановка резко изменилась. После прихода Гитлера к власти ни о каком сотрудничестве между двумя разведками не могло быть и речи. «Инстанция» вряд ли дала бы добро на подобные контакты, и Берзин не выступал с подобными инициативами. Кроме того, операция «Весна», о которой, конечно, знал Берзин, была в самом разгаре. И за контакты с фашистской разведкой любой сотрудник Разведупра мог попасть под удар. Очевидно, поэтому и было решено передать всю информацию «соседям» — пусть сами и разбираются, что к чему. Конечно, это только предположение автора — документальных доказательств нет. Но и такая версия имеет право на существование.

Год заканчивался, и нужно было подводить итоги. Неутешительным он был для руководителя военной разведки. Шумные провалы с подробными описаниями в иностранных газетах не способствовали поднятию авторитета Управления ни в кабинетах ЦК, ни у руководства наркомата. Ставка на использование членов иностранных компартий для агентурной работы оказалась неудачной. Из-за отсутствия дисциплины, профессиональной подготовки, элементарных навыков разведывательной работы коммунисты проваливались и в Европе, и на Востоке. Проваливались и тянули за собой резидентов, приезжавших из Москвы. Берзин хорошо знал недостатки такой агентуры. Понимал, что, несмотря на преданность коммунистической идее, профессионализма у этих людей нет, а вызвать их в Москву и дать фундаментальную профессиональную подготовку невозможно. На тринадцатом году существования Управления не было у военной разведки не только своего высшего учебного заведения, но даже нормальной разведывательной школы с двухлетним сроком обучения. У пехотинцев, кавалеристов, артиллеристов такие школы были, а у разведчиков не было. И все попытки Берзина создать такое учебное заведение, которое готовило бы специалистов и для мирного времени, и для будущей войны, натыкались на равнодушие наркома, а может быть, и на его безразличие. Не ценил Ворошилов разведку и не понимал ее значение в укреплении обороноспособности страны.

Миссия в Европе

В 1930-м Берзин решил провести в Европе разведывательную операцию, которая до этого еще не проводилась в Управлении. Очевидно, идея проведения этого мероприятия была выдвинута Константином Звонаревым, который занимался историей разведки Российской империи и исследовал в архивах Российского генштаба все документы, связанные с деятельностью российских спецслужб. Многочисленные архивные материалы, хранившиеся в недрах внешнеполитического ведомства с конца XIX века, позволяли руководству МИДа Российской империи иметь достаточно полное представление о деятельности дипломатических представителей иностранных государств в Петербурге и о том, что они сообщали своим правительствам.

Вся срочная переписка между дипломатическими представительствами Петербурга и европейскими столицами проходила по телеграфным линиям, связывающим столицу империи с крупнейшими городами Европы. Конечно, все депеши иностранных дипломатов сдавались на петербургский телеграф в зашифрованном виде, но перед передачей в столицы иностранных государств с них снимались копии и передавались в «черный кабинет» Министерства иностранных дел империи. Там работали специалисты, которые могли расшифровывать любые дипломатические сообщения иностранных посольств. И эта ценнейшая, а главное, документальная информация шла из «черного кабинета» руководству дипломатического ведомства империи и учитывалась при принятии основных внешнеполитических решений.

Этот метод получения документальной и достоверной дипломатической информации был взят на вооружение военной разведкой и широко использовался при перехвате дипломатической корреспонденции иностранных государств. Но того, что удавалось перехватывать с московских радиостанций, было, конечно, недостаточно. Радиопереписка, и в первую очередь военных атташе, не поддавалась перехвату и дешифровке с московских станций. Нужно было проникнуть в центр Европы и там попытаться получить с европейских правительственных радиотелеграфных станций ту информацию, которую передавали в первую очередь иностранные военные атташе своим правительствам в Риме, Париже, Лондоне. Этим и должна была заняться специальная группа военных разведчиков Управления.

Идея этой операции принадлежала, очевидно, Константину Звонареву. Опытный разведчик, прекрасно знакомый с историей военной разведки Российской империи, он, конечно, знал и о существовании «черных кабинетов», и о той информации, которую получал МИД империи в конце XIX и начале XX века, когда перехватывались и дешифровывались не только дипломатические депеши вероятных противников — Германии и Австро-Венгрии, но и депеши такого союзника, как Великобритания. Можно не сомневаться, что Звонарев и Берзин очень хорошо обдумали идею перехвата дипломатической переписки дипломатических миссий таких стран, как Польша, Франция, Италия, Англия. Тем более что подобный перехват позволял получать документальную информацию разведывательного характера.

Руководителем группы, которая создавалась в Вене, был выбран Иван Винаров. До этого он несколько лет работал в Китае, достаточно засветился, и его было решено перебросить в новый регион — Европу, где контрразведкам европейских стран он не был известен. Группа Винарова имела задание проследить за деятельностью военных атташе Германии, Италии, Венгрии, Польши, Испании и некоторых других стран в Софии, Бухаресте, Белграде и Афинах. Самая существенная часть задания состояла в получении копий их шифрованных телеграмм, адресованных своим штабам и правительствам.

В то время посольства, как правило, не имели собственной радиосвязи со своей страной, которую они представляли. Кроме курьеров, военные атташе и другие дипломатические представители использовали единственный в то время канал для быстрой связи — радиотелеграф страны пребывания. Поэтому, чтобы гарантировать надежность шифропереписки, во всех почтово-телеграфных учреждениях были созданы секретные радиотелеграфные отделы, которые гарантировали надежность секретной радиотелеграфной переписки иностранных миссий.

Задача агентуры военной разведки состояла в том, чтобы проникнуть в секретные радиотелеграфные службы Болгарии, Румынии, Греции и Югославии, получать копии шифрованных телеграмм иностранных военных атташе перед их уничтожением и переправлять в Москву для дешифровки. Такие сообщения могли содержать ценнейшую для Разведупра информацию о политическом и военном положении в этих странах, прогнозы их развития в области политики и военной стратегии. В телеграммах могла быть и разведывательная информация о вооруженных силах этих стран: их численности, вооружении, уровне боевой подготовки. Много могло быть интересного и ценного, тем более что в отличие от информации агентуры такая информация была бы строго документальной, а это значительно повышало ее ценность.

Для развертывания этой разведывательной операции Винаров, используя свой китайский опыт, создал торговую фирму с представительствами в этих странах и развернул бурную деятельность. Это давало ему и его сотрудникам возможность часто ездить в Болгарию, Грецию, Югославию, не вызывая подозрений полиции и контрразведок этих стран. Постепенно были найдены подходы к секретным радиотелеграфным отделениям, появилась агентура, и работа пошла. Каналы связи с Веной, где находился центр группы, работали бесперебойно, и шифровки уходили в Москву. Вся система получения информации работала без серьезных провалов до января 1933 года. Сейчас еще трудно представить, сколько шифровок было получено в Москве. Но можно не сомневаться, что Берзин постарался выжать максимум информации из этой операции, которая получила шифр «Телеграф».

Иван Винаров писал в своих воспоминаниях: «До января 1933 года, когда поступило распоряжение приостановить работу с телеграммами, по нашей линии провалов не было. Только в Бухаресте было схвачено несколько наших людей из-за небрежности технического лица, который работал по каналу Бухарест — Прага — Вена». Но полиция не смогла добраться до их истинной деятельности, и суд вынес незначительные наказания за некие «неправомерные» действия. Больше провалов в этой операции не было. По результатам операции в характеристике Винарова появилась запись: «От Винарова получены исключительно интересные сведения государственного значения от источников в Бухаресте, Белграде, Афинах и Софии…»

В 1931 году после знаменитых фальсифицированных процессов «Промпартии» и «Союзного бюро меньшевиков», на которых подсудимые давали «показания» о подготовке Франции и ее союзников к войне с СССР, на страницах советской печати появилось слово «мобилизация». О мобилизации промышленности, армии и всей страны для отражения агрессии со стороны Франции и ее союзников, а также якобы поддерживающей их Германии писали газеты и журналы. Об этом говорили в своих выступлениях государственные и партийные деятели. Старалась и разведка. В начале 1931 года ИНО ОГПУ, ссылаясь на свои источники в Париже, Берлине и Варшаве, докладывало, что французское правительство хочет перетянуть Германию на свою сторону, добиться ухудшения германо-советских отношений и расторжения договоров, заключенных этой страной с Советским Союзом. Для этого немцам предлагается якобы заем в несколько миллиардов золотых франков. При этом разведка ничего не говорила о том, где Франция в условиях жестокого мирового экономического кризиса может найти такую фантастическую по тем временам сумму.

Летом 31-го от источников в Берлине было получено сообщение о том, что канцлер Германии фон Папен якобы ведет переговоры в Париже о военном союзе Франции, Германии и Польши, направленном против СССР. Первая цель проектируемого союза — поход на Украину. Такая информация, посланная на самый «верх», будоражила умы и усиливала нервозность в правительственных кругах Советского Союза. А отсутствие серьезного и объективного анализа этой информации, учитывавшего баланс сил и все внешнеполитические факторы, приводило к принятию поспешных и непродуманных решений, особенно в области военного строительства и развития РККА. Отсюда и заявления на высшем военном уровне о мобилизации и подготовке к отражению не существовавшей в 1932 году агрессии.

Обмен информацией между политической и военной разведками в 1931 году был регулярным, и начальник Разведупра хорошо знал весь материал, который посылался из ИНО наркому и после ознакомления с ним спускался в Штаб РККА. Много в этих материалах было неясного и непонятного. Как рассчитывали организаторы будущего похода на Украину совместить непримиримые противоречия между побежденной Германией и Польшей, получившей по Версальскому договору данцигский коридор и немецкую Силезию? О каком военном союзе между победившей Францией и поверженной Германией может идти речь? В Германии слишком хорошо помнят и капитуляцию в Компьенском лесу, и мирный договор, по которому страна лишилась армии (стотысячный рейхсвер не в счет) и статуса великой державы. Никогда еще побежденный, не вернувший еще ничего из потерянного, не заключал военного союза с победителем.

И, наконец, какими силами собирались совершить триумфальный поход? У Германии не было ни армии, ни обученных резервов. Франция не собиралась посылать своих солдат на Украину. А сил польской армии в 1931 году тоже не хватало для похода на Клев. В 1931 году обстановка была не та, что в 1926–1927 годах. Красная Армия была другой и по численности, и по количеству самолетов, танков, орудий. В случае войны ее передовые части очень быстро оказались бы у стен Варшавы с гораздо большими шансами на успех, чем это было в 1920 году. Берзин прекрасно знал это. Аналитики разведки из информационного отдела с цифрами и фактами в руках доказали ему, что в 1932 году любая вооруженная авантюра на Украине закончилась бы быстрым разгромом польских и румынских войск. Поэтому начальник военной разведки относился скептически к сообщениям берлинской, парижской и варшавской резидентур ИНО, считая их в какой-то мере тенденциозными, подгоняемыми под общий настрой об «угрозе» войны в 1932 году.

Но «наверху» в руководстве наркомата думали иначе. Тенденциозные выступления об «угрозе» войны принимались там как истина в последней инстанции. В соответствии с этим «вниз» спускались директивы о мобилизации. И эти директивы приходилось выполнять. Доказывать их неразумность и ненужность было уже невозможно. Времена 1926–1927 годов, когда военная разведка давала взвешенные и обоснованные оценки военно-политического положения страны (как в труде «Будущая война»), навсегда ушли в прошлое. Начальник Управления чувствовал изменение обстановки, и для него не был неожиданным документ, определявший основные задачи работы Управления на 1932 год. В этой директиве, утвержденной начальником Штаба РККА в декабре 1931 года, указывалось, что «центральной задачей Управления на 1932 год ставится обеспечение его мобилизационной готовности (выделено в документе. — Е.Г.) как центрального органа военной разведки». В соответствии с этой задачей указывалось, что в области изучения вероятных противников должно быть выявление их планов мобилизации и стратегического развертывания на 1932 год. Пришлось аналитикам информационного отдела, отложив в сторону основные дела, заниматься составлением записок о мобилизации и стратегическом развертывании возможных противников в 1932 году.

С поляками поступили просто. Агентуре Управления в Польше удалось получить документ из штаба 10-го корпусного округа о проведении призыва резервистов на чрезвычайные сборы, составленный в январе 1931 года. Перевод этого документа был направлен заместителю начальника Штаба РККА Левичеву. В сопроводительном письме, подписанном Берзиным и главным аналитиком Управления Никоновым, отмечалось, что «подобного рода сборы являются частичной мобилизацией, имеющей в польских условиях большое значение», и могут проводиться в случае «вползания» Польши в войну. Материалы были отправлены в Штаб РККА в марте 1932 года.

Записка о мобилизационном развертывании французской армии была направлена в Штаб РККА 5 апреля 1932 года. 12 страниц машинописного текста вместили всю информацию, которая имелась в Управлении. Были исследованы численность армии мирного и военного времени, общие принципы мобилизации, мобилизация пехотных и кавалерийских частей. Основной вывод, к которому пришли аналитики Управления, — оборона против нападения Германии и союзной с ней Италии. В разделе записки, исследовавшем численность и состав армии военного времени, отмечалось: «Франция должна быть готова к обороне на северо-востоке, откуда может появиться ее главный противник, на юго-востоке — против возможных атак со стороны Италии и в Северной Африке против атак со стороны какой-либо морской державы». Обстановка весны 1940 года была предсказана точно. И уж конечно, в записке не было сказано ни слова о возможном военном союзе двух врагов — Франции и Германии.

А к Берзину продолжала поступать информация из ИНО ОГПУ. Общий тон этой информации — назревает новая война крупнейших европейских государств против Советского Союза. И главный поджигатель войны — канцлер Германии фон Папен. Карандаш начальника Управления подчеркивал наиболее характерные фразы в сообщениях: «Папен считает, что мягкотелость германского правительства в отношении Восточной Европы должна быть резко изменена…»; «Папен давно считает, что эпоха расширения взаимоотношений между СССР и капиталистическим миром кончилась…». Конечно, канцлер может считать все что угодно — это его право. Но реальную политику страны определяет не мнение главы государства, а вооруженная сила, поддерживающая эту политику. Серьезных вооруженных сил у Германии не было. И нужны были годы огромного труда и колоссальные затраты для того, чтобы они появились. Берзин гораздо лучше, чем руководители ИНО, знал возможности германского рейхсвера, скованного в своем развитии ограничениями Версальского договора. Канцлер может сколько угодно ездить в Париж и Лозанну, но с государством, имеющим только стотысячную армию, никто ни о каком серьезном военном союзе договариваться не будет. Эту военно-политическую аксиому начальник военной разведки усвоил очень хорошо. В сообщении из Берлина от 1 июля 1932 года он подчеркнул фразу: «Хотя сейчас и не заметно непосредственной опасности нападения на СССР, но война против СССР не заставит себя долго ждать». Странная оценка обстановки — и непосредственной опасности нападения нет, и война не заставит себя долго ждать. Одно утверждение исключает другое, но это, видимо, не смущает тех, кто посылал сообщение из Берлина в Москву.

Информация была тенденциозной, а иногда и противоречивой. И шла она на самый «верх» без серьезного анализа. Это было естественно, так как анализировать военно-политическую информацию в ИНО было некому. Берзин хорошо знал структуру центрального аппарата политической разведки, знал, что никакого аналитического центра там нет и его создание не планируется даже в перспективе. Влезать в работу чужого ведомства и давать свои рекомендации он не мог, да и с его мнением в руководстве ОГПУ никто не стал бы считаться. Не мог он и открыто выступить перед высшим партийным и военным руководством страны с критикой работы политической разведки и с обвинениями в тенденциозности ее оценок военно-политической обстановки в Европе. Такое выступление никогда бы не допустил Ворошилов — для него указующее и руководящее мнение Политбюро (то есть Сталина) было законом и руководством к действию. Поэтому свое мнение и свои оценки тенденциозности в разведке Берзин мог высказать только в завуалированной форме, без конкретных указаний на информацию ИНО и перед такой аудиторией, где его выступление выглядело бы естественно и не вызвало резкой критики наркома.

Такая возможность представилась осенью 1932 года. Начался новый учебный год в Военной академии, и начальник кафедры разведки попросил Берзина прочесть лекцию для слушателей выпускного курса. Была предложена свободная тема по общим принципам ведения стратегической разведки, и не ограничено время лекции. Поэтому начальник Управления мог сказать то, что считал нужным, высказать свое мнение и проанализировать информацию военной разведки для оценки военно-политического положения страны, не вызывая нареканий и упреков со стороны руководства наркомата. А в том, что содержание лекции будет доложено и наркому, и начальнику Штаба РККА, он не сомневался.

Стоя около трибуны, Берзин вглядывался в зал. В первых рядах сидели преподаватели кафедр разведки и истории военного искусства. Почти всех он хорошо знал, особенно сотрудников кафедры разведки, которые довольно часто бывали в Управлении, решая свои вопросы, связанные с разработкой лекций и проведением семинарских занятий. А дальше почти весь зал был заполнен слушателями академии. Лекция не афишировалась, объявление не вывешивали — хотели собраться в узком кругу в одной из аудиторий. Но молва о приезде начальника разведки разнеслась быстро, слушателей собралось много, и пришлось перейти в актовый зал. Перед таким количеством людей он выступал очень редко и, конечно, сильно волновался.

— Я хотел бы поговорить о некоторых проблемах работы военной разведки. О ее работе, функциях, направлениях деятельности в мирное и особенно в военное время, к сожалению, говорят мало и на лекциях, и на семинарских занятиях. Поэтому мое выступление считайте как бы дополнением лекционного курса по разведке.

Берзин посмотрел в зал. Слушали внимательно, заинтересованно. Некоторые ироничные улыбки преподавателей — не в счет.

— Людендорф, конечно, прав: «война не учебник арифметики». Но алгебры в ней много. Каждая война, каждая операция и бой — это уравнение со многими неизвестными. Даже очень хорошо поставленная разведка бессильна решить все из них. Но она должна, она обязана возможно более уменьшить их число.

Разведчик постоянно и очень тщательно изучает войска возможных противников. Обобщает, систематизирует и анализирует всю информацию о них, которая поступает в Управление по легальным и нелегальным каналам. Но это о противнике. А вот «свои войска» часто отпадают для разведчика как предмет специального исследования. Его ищущая мысль по необходимости лежит по ту сторону фронта. Но опасность впасть в абстрактное изучение, оторванное от запросов и возможностей потребителя, заставляет и разведчика если не специально изучать, то, во всяком случае, хорошо, по-настоящему знать свои войска, свою армию, без этого разведчик становится мертвым добытчиком и держателем ценнейших сведений о противнике, не зная, для чего, когда, кому и какие из них нужно добыть и отдать. Это, конечно, все элементарно. Но еще не везде и не всегда создается эта абсолютная необходимость обязательного знания разведчиками своих войск, и еще попадаются разнокалиберные разведывательные чудаки, все в «стратегическом» масштабе, похваляющиеся тем, что «мы, мол, изучаем только противника». Эти чудаки редки — это правда. Они вымирают — тем лучше. Но хотя и в единичных экземплярах, они еще сохранились.

Берзин основывался на собственном опыте. Как руководитель стратегической военной разведки он отлично знал численный состав и вооружение Красной Армии, знал все достоинства и недостатки в организации и боевой подготовке. Не было для него тайной и перспективное планирование развития армии на вторую пятилетку. В руководстве Штаба РККА хорошо знали «Старика». Он получал нужную ему информацию и у начальников ведущих управлений, и у заместителей начальника штаба. Так что ему было что сравнивать, сопоставлять и анализировать при подписании обзоров по вооруженным силам возможных противников. Он хорошо знал, кому из руководящих работников и что именно надо было добывать, чтобы эта информация была использована при текущем и перспективном планировании.

— Хочу затронуть еще одну тему разведки. Клаузевиц писал: «Современная война расплывается во все стороны, не находя определенных рубежей», а разведка «расплываться» не может, и ей необходимы рубежи. Но не отстанет ли тогда разведка от потребностей и запросов войны? Нет, не отстанет. Вопрос в использовании работы других и в рационализации собственной работы, вопрос в том, чтобы заставить работать на себя, за собой оставить лишь те задачи, которые никто, кроме военного разведчика, выполнить не может. Все то, на что не нужны специальная и узкоразведывательная подготовка и квалификация, пусть делают другие. Я — разведчик — соберу и использую. Все то, на что нужна специальная подготовка военного разведчика, и только это, не больше, сделаю я сам. Только этот принцип разделения и рационализации труда и ограничения потуг «объять необъятное» может оздоровить современную разведку и оставить за ней задачи, строго пропорциональные ее силам.

Но для этого надо четко разграничить деятельность основных видов разведки. Грубо говоря, их три: военная, экономическая и дипломатическая. Можно было бы выделить еще политическую, но фактически политическая разведка определяет и направляет все три остальные и входит в понятие каждой из них точно так же, как и они частично перекрывают друг друга. Все перечисленные виды разведки уже существовали и существуют всегда во всех странах и имеют свои готовые рабочие аппараты. Вспомним хотя бы поучения полковника Николаи: «За свое будущее может быть спокойно лишь то государство, политические, хозяйственные и военные руководители которого и в области разведки выполняют свой долг совместно». Разве дипломатия одной из двух самых активных задач не имеет выяснение вопроса о войне, о соотношении и состоянии враждующих сил, о всех комбинациях, связанных с расстановкой последних? Эта часть чисто стратегической задачи («дипломатического плана войны»), бесспорно, в руках дипломатов. Армия в лице своего главного (генерального) штаба использует, а часто и направляет эту работу.

Берзин говорил о разгрузке работы военной разведки, о том, что за ее добывающим и обрабатывающим аппаратом остается прежде всего изучение армии противника и вероятного театра военных действий, а также использование результатов дипломатической и экономической разведки. Задачи и без того огромные, чтобы к ним можно было еще что-либо добавить. И, конечно, недопустимо стремление некоторых военных работников растрачивать время, средства и силы на самостоятельное изучение дипломатических и экономических проблем, прямой ответ на которые уже лежит или, во всяком случае, должен лежать, и этого можно потребовать, в соседних гражданских наркоматах. Начальник Управления считал, что каждый вид разведки должен иметь свой строго определенный сектор работы, и перебегать друг другу дорогу они не должны.

— Всякое наслаивание разведывательных органов военной, экономической и дипломатической разведки может быть только вредным. Это эшелонирование в глубину было бы плохой системой. Каждый вид разведки должен иметь свой строго определенный сектор работы. У них единая цель, но разные объекты и разные пути. Перебегать друг другу дорогу они не должны. Единый орган выпускает их на работу, и он же отбирает и использует ее плоды.

Пожалуй, впервые Берзин высказал мысль о том, что нужен единый информационный центр, который бы обобщал, систематизировал и анализировал всю информацию, поступающую в Москву. Возможно, он имел в виду какую-либо структуру в составе Совета труда и обороны? А может быть, предполагал наличие чего-то похожего при аппарате председателя Совнаркома? Трудно сейчас ответить на эти вопросы. Ясно одно: до войны единого органа, собирающего и анализирующего всю военную, политическую, дипломатическую и научно-техническую информацию, не существовало.

Он остановился передохнуть, выпил несколько глотков воды из стакана и посмотрел в зал. Ироничные улыбки у преподавателей исчезли — слушали очень внимательно. Он хотел поговорить о рационализации труда и специализации военной разведки, о распределении задач стратегической, оперативной и тактической разведки. Но, посмотрев на часы, решил, что для первого выступления достаточно. Надо сказать о главном, из-за чего и согласился прочесть эту лекцию — о тенденциозности в работе разведки, когда информация подгоняется под заранее заданную схему, а иногда и под мнение или высказывание какого-либо высокого начальника.

— Я заканчиваю, товарищи. Но в конце хочу сказать еще несколько слов о том, что может помешать успешной работе разведки.

Смертельная борьба с тенденцией в разведывательной службе во всех ее видах, формах и проявлениях. Воспитывать в этом свое сознание и свою волю еще в мирное время. Не сбиваться на неверные дороги. Удерживаться от веселого шествования по заманчивому пути поддакивающих донесений и якобы оправдавшихся предположений. Бояться тенденциозности больше всего, бояться ее как опаснейшего, хитрого и лукавого врага разведки. Все время помнить, что, когда среди командования и в штабе начинается заболевание тенденциозностью, опрокидываются все сведения, идущие вразрез с тенденцией. Их встречают недоверие и сарказм. Они становятся обязательно «ничего не стоящими», «маловероятными», в лучшем случае непременно «требующими проверки». И напротив, все, что говорит в пользу облюбованной гипотезы, встречается удовлетворенными возгласами, радостным смехом.

Даже враждебные противоположные сведения принимаются как законная дезинформация, «тем более подтверждающая правильность прежнего анализа», предвидение и дальнозоркость их творцов. Идет непрерывный обман самих себя, обман своего командования и вышестоящего штаба и обман своей страны и армии. И для того, чтобы не пасть жертвой этой болезни воли и самолюбия, нехватки знаний и недостатка разведывательной культурности, требуется не только ясный ум и трезвый, не поддающийся опьянению минуты диалектический анализ. Необходимо и большое личное мужество, одинаково нужное и для борьбы со своими собственными человеческими слабостями, и для нелицеприятного доклада самой суровой истины своему командованию.

Таких слов здесь, пожалуй, никогда не слышали. Больше двух лет с января 1930-го после публикации знаменитой статьи Ворошилова «Сталин и Красная Армия» здесь выступали с оглядкой на мнение начальства, тщательно взвешивая каждое слово наркома и его замов и учитывая их мнение по различным военным проблемам. К таким выступлениям уже привыкли, воспринимая их как должное, как какой-то ритуал. И вдруг выступает человек «со стороны», высказывающий собственное мнение и совершенно не беспокоящийся о том, как это мнение будет воспринято «наверху». Первые ряды преподавателей ошеломленно молчали. Но Берзин думал не о преподавателях, этих уже не переделаешь, а о слушателях. Как они воспримут его слова? Ведь многим из них после окончания академии придется служить в разведке и в Москве, и в штабах, и в частях военных округов. Поймут ли они правильно его выступление? Вглядываясь в их лица, начальник военной разведки надеялся, что поймут, и поймут правильно.

Февраль 1932-го. За окном засыпанный снегом Большой Знаменский переулок. Не по-февральски крепкий мороз, иней на окнах кабинета. Берзин стоял у окна, смотрел на дворников, расчищавших снег, и обдумывал рапорт на имя Ворошилова. Думал и об изменившейся обстановке в работе разведчиков в начале 30-х. Если в 20-х в случае провала нелегал мог получить несколько лет тюрьмы и имел возможность обмена, то теперь в Польше приговаривали к смертной казни через повешение, в Румынии расстреливали, а в Китае и Японии могли просто убить без суда. И нужно было награждать выдающихся нелегалов, выражая признательность страны за их тяжелый и смертельно опасный труд. Подошел к столу, еще раз просмотрел все документы на представление к награждению. На бланк начальника Управления легли строчки рапорта наркому: «К десятилетней годовщине РККА мною были представлены к награждению орденами Красного Знамени пять преданнейших, имеющих за собой ряд подвигов и проявления личного героизма разведчиц, а именно: т.т. Скаковская, Залесская, Бортновская, Тылтынь и Бердникова.

Тов. Уншлихт в то время, согласившись с представленными к награде списками работников-мужчин, принципиально отказал в представлении к награждению женщин. Не знаю, какими принципиальными соображениями руководствовался тов. Уншлихт (я тогда перед ним протестовал), но по существу такое решение было неправильным. Указанные товарищи, женщины, проявили не меньше стойкости, выдержки и личной храбрости, чем мужчины. Из указанного списка орденом была награждена т. Бердникова как разведчица-партизанка на Дальнем Востоке. Стефа Бортновская умерла в 1929 году после выхода из польской каторжной тюрьмы. Оставшихся в нашем распоряжении Залесскую, Тылтынь, а также перешедшую на гражданскую работу по болезни т. Скаковскую прошу наградить орденами Красного Знамени.

Кроме того, прошу также наградить ныне находящуюся на работе Голубовскую-Феррари, активно работавшую в тылу Деникина еще во время Гражданской войны и имеющую не меньшие заслуги, чем остальные трое товарищей…»

Еще раз просмотрел личные дела разведчиц. Мария Скаковская начала работу в военной разведке в парижской нелегальной резидентуре в 1921-м. За три года работы прошла путь от рядового сотрудника до помощника резидента. В 24-м была направлена в Варшаву, где возглавила нелегальную резидентуру. Весной 25-го вместе со своим ближайшим помощником Вячеславом Илиничем была арестована по обвинению в шпионаже в пользу СССР. По приговору суда оба получили по пять лет каторжной тюрьмы. В январе 28-го оба в составе группы польских коммунистов были обменены на группу арестованных в СССР польских агентов. Мария Тылтынь пришла в Разведупр в декабре 20-го. И 11 лет непрерывной нелегальной работы в разных странах. Участие в создании разведывательных сетей в Чехословакии, США. С 1931 года резидент нелегальной резидентуры во Франции. Берзин еще раз перечитал подписанное им ходатайство о ее награждении: «Не жалея сил и отдавая себя целиком любимому делу, она служит примером твердости и исключительности. Несмотря на возросшие трудности, за короткое время пребывания во Франции она добилась значительного расширения работы и выявила себя как разведчица с еще большей пользой». И, наконец, дело Ольги Голубовской. На агентурной работе в военной разведке с 20-го. Вначале на Балканах среди частей врангелевской армии, затем в 1922–1925 годах на агентурной работе во Франции, Германии, Италии. С начала 30-х на нелегальной разведывательной работе во Франции в качестве помощницы резидента. За это время неоднократно была на грани провала, но всякий раз благополучно выходила из сложнейших ситуаций. За рубежом проживала под именем Елены Константиновны Феррари.

На этот раз надо добиться согласия наркома, и в этом должен помочь Гамарник, с мнением которого, как представителя ЦК в наркомате, Ворошилов считался. Берзин написал заключительный абзац рапорта: «Награждение сотрудников чрезвычайно важно, потому что нам необходимо чем-нибудь компенсировать и стимулировать агентурных работников, рискующих ежедневно своей головой. При таком положении вопрос награды становится вопросом привлечения новых работников, так как работники-партийцы, соглашаясь рисковать головой, терпеть материальные лишения, работать в отрыве от партии и семьи, все же претендуют и могут претендовать на какое-то особое признание за проводимую в исключительно тяжелых условиях геройскую работу». И поставил дату — 16 февраля 1932 года. Через несколько дней на этом документе появилась резолюция Ворошилова: «Т. Постышев! Ознакомьтесь лично с рапортом т. Берзина и поддержите нас перед ПБ ЦК. Это награждение надо провести через ПБ. Ворошилов», — и он был отправлен в наградной отдел ЦИК. На всех представленных к награждению завели наградные дела и начали собирать необходимые документы: анкеты, справки, характеристики.

Награждение приурочили к 15-й годовщине РККА. Постановление ЦИК СССР было подписано 21 февраля 1933 года. Но награждали тайно, без каких-либо публикаций в центральных газетах. Это относилось только к награждению женщин-разведчиц. О награждении сотрудников Управления Бориса Мельникова и Василия Сухорукова, представления на которых также подписал Берзин, сообщила газета «Красная звезда» в номере от 23 февраля 1933 г. с указанием их должностей и организации, где они работали, — 4-го Управления Штаба РККА. В те годы, как и теперь, награждение разведчиц-нелегалов не афишировалось. В Управлении постановление ЦИК с туманной формулировкой «За исключительные подвиги, личное геройство и мужество» объявили совершенно секретным приказом только награжденным и узкому кругу руководства военной разведки. Кому было положено — тот знал!

Судьба трех из четырех разведчиц была трагичной. Мария Тылтынь, будучи в 1933 г. резидентом в Финляндии, была арестована вместе с 25 сотрудниками своей резидентуры. По приговору финского суда получила восемь лет каторжной тюрьмы. В 1938 г. умерла в заключении. Елена Феррари продолжала работать в других странах. В мае 35-го ей присвоили воинское звание капитана. 1 декабря 1937 г. была арестована. 16 июня 1938 г. Военной коллегией Верховного суда по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации была приговорена к расстрелу. В тот же день была расстреляна. Реабилитирована 23 марта 1957 г. Софья Залеская успешно продолжала работать разведчицей-нелегалом. Была арестована одной из первых в Управлении — 26 мая 1937 г. 22 августа 1937 г. по обвинению в участии в антисоветской террористической организации приговорена к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в тот же день. Реабилитирована 14 сентября 1957 г.

Борис Мельников

4 февраля 1932 г. секретарша Берзина Наташа Звонарева положила ему на стол очередной приказ по личному составу, касающийся назначений и перемещений сотрудников Управления. Этого приказа он ждал с нетерпением и сделал все возможное, чтобы он появился. Рубен Таиров наконец-то освобождался от должности начальника агентурного отдела и помощника начальника Управления и зачислялся в распоряжение наркома. По слухам, в наркоматовских коридорах и кабинетах ему готовили должность у Блюхера в Хабаровске. Таиров уже не вернулся на службу в Москву. В 1932–1935 гг. он был членом Военного совета ОКДВА и заместителем Блюхера. В январе 35-го был назначен полпредом СССР в МНР и уполномоченным ЦК ВКП(б) по Монголии. В 1937 г. был награжден орденом Ленина. В 38-м арестован и расстрелян. Посмертно реабилитирован. Руководство агентурного отдела менялось в очередной раз. Но теперь кабинет начальника отдела должен был занять старый разведупровец, работавший в Управлении еще в начале 20-х и отлично знавший Дальний Восток, Японию, Китай и Монголию.

Берзин был очень доволен новым назначением. Можно было все дальневосточные дела передать в надежные руки и быть уверенным, что новые разведывательные операции в этом регионе будут разработаны с учетом всех обстоятельств, вызванных японской агрессией в Маньчжурии. Агрессия Квантунской армии на азиатском континенте резко меняла стратегическое равновесие, которое сложилось там после разгрома китайских войск на КВЖД в 1929 году. И в этих условиях необходимо было резкое усиление разведывательной активности и в Китае, и в Японии: усиление существующих резидентур, разработка новых разведывательных операций и создание новых агентурных сетей, особенно в Японии, которая после захвата Маньчжурии и выхода частей Квантунской армии к дальневосточным границам превратилась в основного противника. Опыт Мельникова и знание им дальневосточных проблем были незаменимы в создавшейся обстановке.

У этого человека была богатая биография даже по меркам того бурного времени. Родился в Забайкалье в 1895 году. Из крестьянской семьи. Учился в начальном городском училище и в реальном училище. В 1915 году поступил на первый курс Петроградского политехнического института на кораблестроительное отделение. Но через год призвали на военную службу и командировали в Михайловское артиллерийское училище, которое и окончил в 1917 году. Была у парня мечта — строить корабли. Об этом откровенно и написал в анкете Всероссийской переписи членов РКП(б) в 22-м. Но вместо дальнейшей учебы и осуществления своей мечты пришлось осваивать профессию разведчика. С начала Февральской революции принимал в ней активное участие, находясь в это время в Петрограде. В партию вступил в 1916 году. После окончания училища был отправлен на военную службу в Иркутск. Там избран членом иркутского Совета солдатских и рабочих депутатов. Во время Октябрьской революции был назначен Советом начальником иркутского гарнизона. Под его командованием войска гарнизона взяли власть в городе в декабре 17-го. За руководство восьмидневными боями за Иркутск был в феврале 1933 года награжден орденом Красного Знамени. Представление к награждению подписали Постышев, Блюхер и Берзин.

После восстания чехословаков вступил в Красную Армию, пошел на фронт. И началась война гражданская. Попал в плен к японцам. Сидел в тюрьме в Хабаровске и после освобождения в декабре 18-го эмигрировал в Китай. Год в эмиграции в Китае и Японии. После возвращения в начале 20-го был командирован на Амур: комиссар штаба Амурского фронта, член Реввоенсовета Амурского фронта, комиссар 2-й Амурской армии, командующий войсками Приамурского военного округа. Комиссарские должности были прикрытием для руководства разведывательной деятельностью и против белых, и против японских оккупационных войск на Дальнем Востоке. В начале 22-го Мельников откомандировывается в распоряжение Реввоенсовета Сибири и назначается помначразведупра Сибири. Началась работа в военной разведке уже на более высоком уровне. Летом 22-го его откомандировывают в Москву, в Разведупр Республики. Центральному аппарату военной разведки нужны были люди с боевым опытом, хорошим по тем временам образованием, знающие языки (а английским он владел свободно), обстановку в зарубежных странах и имевшие опыт разведывательной работы.

Тогда-то они и встретились: заместитель начальника Управления Берзин и новый сотрудник, назначенный начальником восточного отделения агентурной части. Год работы в Москве под его руководством: полученный опыт, навыки разведывательной деятельности, расширение кругозора разведчика — люди в тот бурный период росли быстро. И в мае 23-го, как он писал в автобиографии, — «командировка на секретную работу в Китай».

Весной 24-го Мельниковым заинтересовались в Наркоминдел е. Дипломатам нужен был заведующий отделом Дальнего Востока: образованный, знающий хотя бы один иностранный язык и, главное, хорошо знающий обстановку в этом регионе. Нарком иностранных дел Чичерин обратился к Берзину, и новый начальник Разведупра дал отличную характеристику своему сотруднику: «…B разведке специально по Дальнему Востоку работает с 1920 года. Лично побывал в Японии, Китае и Монголии. Изучил и знает во всех отношениях как Китай, так и Японию. Весьма развитый и разбирающийся в сложной обстановке работник, не увлекающийся и не зарывающийся. Политически выдержан. Большая работоспособность и инициатива». Но при этом он добавлял, что «затруднение с его откомандированием в Ваше распоряжение только в том, что на Востоке нам некем его заменить…». Способных и опытных работников не хватало в то время ни дипломатам, ни разведчикам. И началась многомесячная тяжба двух ведомств, в которую вмешались и кадровики Учетно-распределительного отдела ЦК РКП. Пришлось Берзину разъяснять цековским аппаратчикам, что «Разведупр настолько беден людьми, что не может выделить для других учреждений людей, если этого не требуют интересы Республики». Но все-таки он согласился на то, чтобы Мельников временно поработал начальником отдела Дальнего Востока, полагая, что полученный дипломатический опыт пригодится в его дальнейшей разведывательной работе.

Несколько месяцев дипломатической работы Мельникова прошли, и в середине 24-го Берзин потребовал вернуть обратно своего сотрудника. Но дипломаты уже считали его своим и расставаться с новым способным работником не желали. 8 сентября Чичерин обращается с письмом к секретарю ЦК Кагановичу, в котором пишет, что «Разведупр покушается на отнятие у нас заведующего отделом Дальнего Востока т. Мельникова. Я не только самым решительным образом против этого протестую, но рассчитываю на Ваше содействие и убедительно прошу Вас помочь в этом деле».

Ввел в действие «тяжелую артиллерию» и Берзин, убедив своего куратора Уншлихта обратиться в Организационно-распределительный отдел ЦК. В письме от 18 сентября он, мотивируя отзыв Мельникова из Наркоминдела, указывал: «Разведупру, в силу объективных условий, необходимо срочно заменить ряд ответственных работников на западе, для чего требуются люди с военной подготовкой, знанием языков и солидным опытом разведработы. Таковых работников в резерве Разведупра не имеется, не может их выделить и армия». Мельникова готовили к серьезной разведывательной работе в Европе, и за него Берзин дрался до конца, используя все средства воздействия на кадровиков из ЦК.

На этот раз история с Мельниковым закончилась компромиссом. В течение двух лет он совмещал дипломатическую работу с разведывательной, работая и в Наркоминделе, и в Разведупре. С 1926 года ему пришлось заниматься только дипломатической работой. С 1928 по 1931 год он генеральный консул в Харбине, а в 1931 году поверенный в делах полпредства СССР в Японии. Но Берзин надеялся вернуть Мельникова обратно в Разведупр. И в начале 32-го ему это удалось. Может быть, он использовал вес и влияние нового зампреда Реввоенсовета Яна Гамарника в цековских кабинетах, а может быть, помог и Ворошилов. Мельников вернулся в «шоколадный домик», в котором начинал свою работу в разведке десять лет назад. Но вернулся зрелым квалифицированным работником, обогащенным большим опытом дипломатической работы и ценнейшими знаниями проблем Дальнего Востока. В Управление пришел человек, способный успешно руководить агентурной работой и курировать дальневосточное направление деятельности военной разведки.

Любая разведывательная операция любой разведки не начинается на пустом месте. Нужны серьезные события в дипломатической, политической или военной областях, которые дали бы толчок для возникновения идеи операции и определили бы ее замысел. Знаменитая операция «Рамзай» — не исключение. События, начавшиеся 19 сентября 1931 года в Маньчжурии, привлекли к этому району внимание всего мира. Первый очаг Второй мировой вспыхнул на азиатском континенте за восемь лет до начала войны в Европе. Встрепенулись и навострили уши разведки крупнейших стран мира: английская, французская, американская. Японская разведка развернулась в полную силу. Лучшие ее представители, такие как Доихара и Итагаки, отправились на азиатский континент в сопровождении целой свиты более мелких разведчиков.

В «шоколадном домике» — штабе советской военной разведки — внимательно следили за событиями. Для получения более точной информации использовалась китайская резидентура Рихарда Зорге. Но пока неясно было, как развернутся дальнейшие события. После захвата Южной Маньчжурии японские войска могли повернуть и на запад, в сторону китайской провинции Чахар, чтобы получить выход к центральным районам Китая. В этом случае необходимо было усиливать разведывательную сеть и создавать новые резидентуры в этой стране. Конечно, в Москве не исключали и такой вариант, когда японская агрессия на материке распространилась бы в северном направлении, к границам Советского Союза. Но в последние месяцы 1931 года ясности еще не было.

К весне 1933 года японская разведка, получив маньчжурский плацдарм и прямой выход к советским дальневосточным границам, начала активную разведывательную и диверсионную деятельность против дальневосточных районов страны, используя свои филиалы в крупнейших маньчжурских городах. Филиалы были прикрыты вывесками военных миссий и руководили многочисленными белоэмигрантскими организациями в Маньчжурии, используя членов этих организаций в качестве своей агентуры. Обо всем этом знали в Разведывательном управлении Штаба РККА. Руководитель военной разведки Берзин и его ближайшие помощники понимали, что активность японской разведки будет нарастать. Такой была обстановка, когда началось осуществление операции «Рамзай».

Мельников был ближайшим помощником Берзина вместе с начальником информационно-статистического отдела Александром Никоновым. Еще одним помощником «для особых поручений» был Василий Давыдов. С ними Берзин начал разработку операции «Рамзай».

Документальным подтверждением участия Мельникова в разработке операции могут служить собственноручные показания Берзина, данные им во время следствия 7 февраля 1938 года: «…B связи с трудностью организовать агентурную разведку на Японию у меня возникла мысль использовать его (Зорге. — Е.Г.) для работы на Японию, так как с положением на Дальнем Востоке он ознакомился и создал там себе прочное положение журналиста. В 1932 году в конце или в первой половине 1933 года Рамзай был вызван в Москву для доклада и выяснения возможности его работы в Японии. Он считал работу в Японии (под маркой немецкого журналиста) вполне возможной и считал успех обеспеченным. Разработку плана организации нелегальной резидентуры Рамзая в Японии и инструктаж самого Зорге, насколько мне помнится, вел мой заместитель по агентуре Мельников. В задачи Зорге ставилось: создать нелегальную резидентуру в одном из крупных центров Японии (где ему удобнее по местным условиям проживать), установить радиосвязь с нами и вести военную разведку по Японии…»

Почему в литературе о Зорге не упоминается фамилия Мельникова? Ответ могли бы дать сотрудники Главного разведывательного управления, ведь это они в 1964–1965 годах разрабатывали «образ» первого советского военного разведчика, о котором разрешили писать нашей прессе. Можно не сомневаться, что все газетные и журнальные статьи, а также книги, написанные в те годы, тщательно просматривались в кабинетах этой организации, и из них выкидывалось все, что не соответствовало заданному «образу». Наивно думать, что журналистам и писателям предоставили папки с документами операции «Рамзай» и позволили их использовать в своей работе. Это могли сделать только в 90-х годах, хотя основная масса документов, особенно касающаяся организационного становления резидентуры «Рамзай», до сих пор находится на секретном хранении и неизвестна исследователям и историкам.

Фамилия Мельникова в те годы не вписывалась в заданную идеологическую схему. И его заменили в газетных и журнальных статьях и книгах Оскаром Стиггой — человеком далеким и от проблем Востока, и от разработки операции «Рамзай». С 1931 года Стигга возглавлял научно-техническую разведку Разведупра, работал в крупнейших европейских странах, создавая там свои опорные пункты и свою агентурную сеть. Вполне возможно, что он мог оказать какую-то помощь Зорге в Германии, используя свои возможности в этой стране, и не более того. Но читателю в те годы нужно было показать помощников и соратников руководителя советской военной разведки. Не мог же Берзин один, не советуясь, не обмениваясь мнениями и не дискутируя ни с кем, разработать эту сложнейшую операцию. В такую гениальность «Старика» не поверили бы даже тогда. И ввели в оборот фамилию Стигги, чтобы создать сплоченный коллектив единомышленников.

Если бы в те годы назвали фамилию Мельникова, то появились бы, естественно, вопросы и у журналистов, и у читателей о его дальнейшей судьбе. И тогда надо было бы сказать, что после работы в Разведупре он в 1935–1937 годах был заведующим Службой связи Исполкома Коминтерна, то есть работал в партийной разведке. А существование этого засекреченного отдела и ротацию руководящих кадров военной и партийной разведок в те времена охраняли как государственную тайну. Так же, как ни малейшим намеком не писали о том, что Зорге работал в ОМСе Коминтерна с 1927 по 1929 год и пришел к Берзину по рекомендации руководителя ОМСа Пятницкого уже опытным нелегалом и конспиратором, а не кабинетным ученым, в котором Берзин якобы распознал будущего гениального разведчика.

После трех лет пребывания в Шанхае Зорге раньше других, в том числе и некоторых военачальников в Москве, увидел и понял, что сильного и коварного противника, каким уже в то время была Япония, надо изучать изнутри, находясь в самом логове врага. Так родилась идея создания сильной разведывательной организации в Токио. Вначале идея Зорге была изложена в письме на имя Берзина, а после его возращения в Москву в конце 1932 года разрабатывалась во всех деталях в Управлении.

В какой-то мере Берзин и Мельников планировали операцию «Рамзай» как экспериментальную. В отличие от крупных европейских стран в Японии почти не было нелегальных резидентур Разведупра. И Зорге стал первым, кто должен был попробовать ее создать. Нужно было проверить возможность действия под журналистской «крышей», наладить прямую радиосвязь между японскими островами и Владивостоком, убедиться в создании агентурной сети из местного населения. Конечно, все это требовало значительного времени, и на быстрый успех в Москве не рассчитывали, так как эти мероприятия приходилось осуществлять впервые в специфических условиях Японии.

Каким был руководитель военной разведки в начале 30-х, как он работал, как относился к людям и как сотрудники Разведупра относились к нему, что он в первую очередь ценил в своих помощниках? Вопросы естественные для тех, кто будет читать книгу о нем. Но на эти вопросы автору труднее всего дать ответ. Ответа на них нет в служебных документах, под которыми стоит подпись Берзина. Для докладов, отчетов и докладных записок лирика неуместна. А его помощники и сотрудники, с которыми он работал многие годы, воспоминаний о нем в 30-е годы не писали. Не принято это было тогда, да и фигура руководителя военной разведки не была предназначена для публикаций. Потом наступил 37-й, и большинство сотрудников центрального аппарата военной разведки ушли в небытие вместе со «Стариком», так и не оставив ни строчки воспоминаний. Выжили знавшие Берзина и работавшие с ним единицы. Да и они начали писать о нем только в ноябре 1964 года, когда появились первые статьи о Зорге и была названа фамилия руководителя советской военной разведки. Таких людей и их воспоминаний немного. Им слово.

Генерал-майор Николай Ляхтеров — кадровый разведчик, военный атташе, сотрудник центрального аппарата ГРУ. «Берзин обладал аналитическим умом, он был изобретательным в разработке самых сложных разведывательных операций. Основой стратегической разведки Берзин считал агентурную разведку. На создание нелегальных радиофицированных резидентур в странах вероятного противника он направлял весь свой организаторский талант и опыт подпольной партийной работы. Павел Иванович принимал непосредственное участие при подборе и подготовке нелегальных резидентов (Зорге, Маневич, Мрочковский, Стигга, Узданский, Кравченко, Треппер)… Все мы, в те годы работники Разведывательного управления, ощущали заботливое отношение Берзина к легальным зарубежным разведаппаратам. Он лично участвовал в подборе достойных руководителей на должности военных советников и военных атташе (Путна, Геккер, Рыбалко, Орлов, Тупиков) и крышевых оперативных работников».

Полковник Василий Сухоруков — участник Гражданской, один из старейших военных разведчиков, резидент в Маньчжурии и Китае, работник центрального аппарата Управления, военный атташе в Прибалтике и Болгарии, чудом выживший в колымских лагерях после семнадцатилетнего заточения. «Берзин, отправляя сотрудника Управления за рубеж, всячески подчеркивал полное ему доверие, уверенность в его способности выполнить поставленное задание, в способности всегда находиться в более выгодном положении, чем противник. Он давал понять разведчику, что в случае неудачи он его поддержит и не даст в обиду. Все это формировало у оперативных работников чувство ответственности и готовности даже ценой сверхусилий выполнить поставленную задачу во имя интересов Родины. Павел Иванович никогда никого не отправлял за рубеж без теплого и сердечного напутствия, а с наиболее близкими соратниками прощался путем товарищеского объятия. Так же тепло и сердечно он встречал своих дозорных часовых, возвратившихся из стана противника».

Наталия Звонарева, подполковник, многолетний секретарь Берзина: «П.И. Берзина окружали талантливые помощники и сотрудники. К каждому из них он относился по-отцовски внимательно и строго. Особенно бережно он относился к С.И. Мрочковскому — выдающемуся разведчику-нелегалу. Когда поступало сообщение об его приезде в Москву (примерно раз в год), Берзин вызывал меня и предупреждал: «Проследи, чтобы лишние люди не встречались с ним. В комнату, где он будет работать, пропускать только сотрудников, с которыми он связан по службе…» Стефан Иосифович приезжал рано утром и проходил в комнату секретариата, в которой стояло два сейфа с его документами. Поздно вечером он обычно заходил в кабинет Павла Ивановича, где они еще долго обсуждали служебные проблемы или просто беседовали. Мрочковский добывал ценнейшую информацию и снабжал Управление крупными суммами валюты. Берзин учил и требовал от работников Управления соблюдения строжайшей конспирации и оперативной дисциплины и тяжело переживал неудачи и провалы в работе. Он проявлял большую заботу о семьях товарищей, попавших в беду. Так было, например, с СЛ. Узданским, семьей Маневича, семьей 3. Скарбека и другими разведчиками».

«Появлялся П.И. Берзин в приемной ровно в 9.00, обычно вместе со своим помощником В.В. Давыдовым. Тотчас же к нему приходил с телеграммами начальник шифротдела Э.Я. Озолин. Затем появлялся порученец В. Зимин — ответственный за получение и отправку зарубежной почты и за оформление уезжающих в командировки сотрудников управления. Когда Зимин приносил зарубежную почту, Берзин говорил: «Никого не пускай ко мне. Буду думать и писать». Он всегда первым просматривал почту, и уже потом она после регистрации передавалась в отделы… Целымиднями у Берзина были люди, бесконечно звонил телефон. Только поздно вечером Павел Иванович имел возможность знакомиться с объемными документами. Обычно он садился на тахту, включал лампу и радиолу, и так он мог работать часами. Павел Иванович любил как классическую музыку, так и народные песни. Он и сам с удовольствием пел с товарищами, которых изредка увозил после работы к себе домой на чашку чая…»

(Воспоминания относятся к периоду начала 30-х годов.)

Полковник Лев Маневич, знаменитый «Этьен»: «Я почти не знал его как начальника. Для меня он всегда был «Стариком» — очень близким и очень умным советчиком. Он никогда не выделял себя из рядов наших товарищей. Ни манерой разговора, ни поведения. Зато выделялся главным: умением слушать. Вникать в твои мысли и потом, только потом дать добрый совет. «Старик» не терпел зазнайства. Часто повторял, что наш враг умен и хитер, что он имеет огромный опыт. Победить его можно только своим умом, своим мужеством и находчивостью, глубоким анализом происходящих в мире явлений… Мне всегда казалось, что он знал о мире все. И в редкие наши встречи очень щедро делился этими знаниями». (Записано с его слов латышским поэтом Э. Веверисом, сидевшим с Маневичем в Маутхаузене.)

Адмирал Леонид Бекренев — в Разведупре с 1932 года, с 1963 года заместитель начальника ГРУ: «Каким он запомнился мне? Крепко сложенный, седая голова — поэтому и звали его «Стариком», коротко подстриженные волосы, серо-голубые глаза, улыбка открытая, обаятельная. Я, например, не слышал, чтобы он хохотал, громко смеялся, а вот когда ему что-то нравилось или был в приподнятом настроении, то обязательно улыбался. Но был строгим, требовательным начальником. В то же время трепетно ценил людей, прямо-таки по-отечески относился к работникам Управления. Заботился о семьях: отправит кого-нибудь за рубеж, а сам, не перепоручая заместителям, постоянно справляется, как там в семье, не нужна ли какая помощь».

Айно Куусинен — сотрудница Коминтерна, перешедшая в 1933 году по рекомендации Иосифа Пятницкого на работу в военную разведку: «Через несколько дней я была у него в кабинете. Берзин был статный красавец, с лицом, будто высеченным из камня. Разговаривая, он постоянно моргал воспаленными глазами. Времени на пустые разговоры не тратил. Узнав, что я работаю в Коминтерне референтом по Скандинавии, Берзин сказал, что дело для меня найдется.

…Он при мне позвонил Пятницкому, спросил, чем я занималась в Коминтерне, положив трубку, сказал, что Пятницкий меня горячо рекомендовал. Берзин спросил, была ли я когда-нибудь на Дальнем Востоке. Я ответила отрицательно. Он предложил мне ехать в Японию. Я согласилась не сразу. Мне ведь не были знакомы тонкости работы тайных служб, да еще я должна была ехать в совершенно чужую страну. Генерал, конечно, заметил мое замешательство, сказал:

— Не бойтесь. Мы вам разведывательные задания не дадим. В Японии можете устраивать жизнь по своему усмотрению, учите японский и вообще знакомьтесь со страной, Мы будем вас финансировать, отчитываться будете передо мной. Единственное условие: в Японию вы должны ехать надолго…»

Более подробные воспоминания о Берзине оставила разведчица Мария Полякова, работавшая в Разведупре в 1932–1950 годах. На работу в военную разведку ее рекомендовали после пяти лет работы в Коминтерне. Она жила с родителями в Германии, училась там, свободно владела немецким. Это и определило ее дальнейшую судьбу. У Берзина было правило — прежде чем решить судьбу нового сотрудника, встретиться с ним и обстоятельно поговорить. Об этом вспоминали многие, кто стал разведчиком. Мария Полякова не составляла исключения, и первая встреча с руководителем разведки запомнилась ей на всю жизнь. Вот несколько фрагментов из ее воспоминаний:

«…Пропуск был заказан. Прошла мимо дежурного в приемную и вручила свое направление секретарю, милой девушке в военной форме, с большими красивыми глазами. Вскоре меня пригласили в кабинет товарища Берзина. Сердце стучало так громко, что мне казалось, его можно услышать на расстоянии. За большим письменным столом сидел седоватый, но не старый человек. В военной форме. В руках он держал мое направление.

— Ну, садитесь и давайте знакомиться. Меня зовут Павел Иванович. Кое-что я о вас уже знаю, но хотел бы узнать кое-что и от вас лично. Итак, вы дали согласие работать у нас. Понимаете ли вы четко, что вас ждет? Готовы ли вы вступить в ряды РККА? Нам нужен не сотрудник за письменным столом, нам нужен боец Красной Армии, добровольно вступивший в ее ряды, безоговорочно выполняющий приказы командования, строго соблюдающий воинскую дисциплину. А главное — чтобы этот боец был думающий товарищ и умел каждую минуту использовать для учебы, для поисков новых путей в своей работе и, конечно, крепко усвоить нашу науку со всей ее спецификой. Это, дорогой товарищ, краткая преамбула того, что мы от вас хотим. Ну как, не испугались?

И правда, я не испугалась ни его строгого тона, ни строгого, серьезного выражения его глаз, у меня даже стало как-то легче на душе, я поверила ему, почувствовала силу и уверенность. С таким начальником не пропадешь…

— Я вижу, вы не из пугливых, это уже хорошо. Ну, расскажите о себе. Когда были в Германии, сколько, где были, кроме Берлина. Говорите по-немецки, я послушаю ваше произношение. Так, хорошо. Все, что вы мне рассказали, интересно и важно для наших планов. А сейчас поговорим конкретно, что вас ожидает по работе. Я скажу главное, а товарищ, который будет готовить вас в командировку, даст вам и конкретные знания и задания.

И Павел Иванович объяснил, что благодаря ряду моих данных и хорошему знанию немецкого языка я выбрана для нелегальной работы за рубежом, в Германии. Он просто и доходчиво изложил суть этой работы, кратко рассказал об обстановке в стране, перечислив основные трудности, обратил мое внимание на особенности жизни и деятельности под чужим именем. Более подробно он остановился на контактах с людьми, объяснил, с какими их категориями придется работать, кому из них отдавать предпочтение для сотрудничества, сказал, что нужно стремиться искать симпатизирующих нашей стране немцев и друзей среди них.

Я описываю предельно кратко нашу первую беседу, но она произвела на меня тогда большое впечатление. Я запомнила ее на всю жизнь, хотя прошло с тех пор более полувека! И я помню, что тогда ощутила главное: я сделаю все, чтобы оправдать доверие этого человека. Я как-то поверила в свои возможности принести пользу этому важному делу. Павел Иванович излагал свои мысли так просто и доходчиво, что я все сразу понимала и чувствовала в себе растущий интерес к этой работе. Не раз, будучи за рубежом в трудное время (а это был год прихода к власти Гитлера), я вспоминала советы Павла Ивановича, его указания и никогда не позволяла себе отступать от них. Мне кажется, именно поэтому моя первая нелегальная командировка прошла благополучно и многому меня научила».

В 34-м она вернулась из Германии, где два года проработала помощником нелегального резидента. И через полтора года после возвращения состоялась их вторая встреча, во время которой она напомнила Берзину его обещание отпустить ее на учебу в институт, но Берзину пришлось отказать молодой разведчице. Со времени их первой встречи прошло более трех лет, и обстановка в Германии резко изменилась.

— Да, это точно, я обещал, — ответил Павел Иванович, — но разве ты сама не понимаешь, после того, что там видела, пережила и узнала… Обстановка резко ухудшилась, войны не избежать, она в планах Гитлера, и наш долг неотступно следить за его намерениями и знать их! А учиться можешь пойти по нашей линии, у нас новая хорошая школа, а через год поедешь опять, мы не можем отказаться от полученного тобой опыта работы в сложных условиях. Короче, я не вижу возможности выполнить свое обещание…

На этом мы расстались, Должна сказать, что после этой беседы у меня никогда больше не возникало сомнений в правильности моего пути в жизни, и решение отдать всю свою жизнь разведке осталось со мной навсегда. Ровно через год я готовилась к новой командировке — предстояла самостоятельная работа (резидентом) в сопредельной с Германией стране (Швейцарии). Задача та же. Мой начальник Оскар Стигга сам готовил меня. Накануне отъезда мы пошли, опять ночью, на прощальную беседу с Павлом Ивановичем. Проверив мои документы, Павел Иванович дал мне несколько полезных советов по стране моего будущего пребывания, обратив внимание на особенности оперативной обстановки в ней. Мы простились, и я даже представить себе не могла, что навсегда!»

Мария Полякова была рядовым сотрудником военной разведки в небольших чинах (в 1936 г. — старший лейтенант) и с небольшим опытом разведывательной работы за рубежом — два года помощником резидента в Германии. С деятельностью Берзина на посту начальника Управления она познакомилась только в 1937–1946 годах, когда уже работала в центральном аппарате и могла знакомиться с делами по разведывательным операциям, которые разрабатывались под руководством Берзина. И здесь она давала уже более зрелые оценки деятельности руководителя военной разведки:

«Работая в оперативном аппарате Управления с 1937 по 1946 год (потом ушла на преподавательскую работу), я по-настоящему поняла, кем был Берзин для нашей военной разведки. Все многочисленные дела, которые прошли через мои руки за эти годы, свидетельствуют, как он, кирпичик к кирпичику, создавал ее организацию. Ведь хорошую агентурную сеть быстро создать нельзя, для этого требуются иногда годы. Изобретательность, настойчивость, умение работать с людьми, партийное чутье и неиссякаемая энергия помогали Берзину быть не просто начальником, а настоящим творцом и руководителем высокого класса. Берзин сам подбирал и готовил кадры, способные выполнять его замыслы. Дела резидентур, созданных до 1937 года, как правило, несут следы его пристального внимания к их жизни и работе. Организации под руководством Рихарда Зорге, Шандора Радо, Ильзы Штебе и ряд других являются классическими в истории разведок, они до конца выполнили свой долг во время войны…

Изучая дела тех лет, я поняла, какие глубокие планы он разрабатывал, сколько интересных комбинаций придумывал и как строго следил за их осуществлением. Я поняла также, как трудно было ему работать, особенно в последние годы, как мало средств выделяли ему на наше дело и как мало интересовались нашей работой «наверху». И, наконец, деятельность военной разведки во время войны показала, что стабильно работали ее фундаментальные организации, созданные под руководством П.И. Берзина. Некоторые из них продержались всю войну и добывали ценную информацию».

А вот оценка деятельности Берзина, данная человеком, знавшим начальника разведки с 1932 по 1936 год и воевавшим с ним в Испании. Это адмирал JT. Бекренев, начальник Военно-дипломатической академии ГРУ в 1967–1978 годах: «Заслуга в том, что действовавшая перед Великой Отечественной войной стратегическая военная разведка успешно решала свои задачи, принадлежит прежде всего П.И. Берзину. Его организационные и методические принципы построения столь сложной специфической службы, какой является стратегическая военная разведка, вполне себя оправдали. Заслуга в этом принадлежит также и другим оперативным работникам — помощникам Берзина. Все они были первопроходцами стратегической военной разведки — разведки нового типа. К великому сожалению, приходится констатировать, что ни Берзину, ни его ближайшим помощникам не пришлось испытать радости от результатов своего труда, которому они отдали все свои силы, ум, знания».

Вот так писали об этом человеке в 60–70-х годах прошлого века. Образ вырисовывался сугубо положительный, без единого изъяна. В те годы и не могло быть иначе. Если бы у Берзина и были какие-либо отрицательные черты характера, а их не могло не быть — идеально положительных людей не бывает просто по определению, — то об этом тогдашняя цензура не пропустила бы ни одного слова. Первый известный образ руководителя советской военной разведки (о других руководителях тогда не упоминали), должен был быть кристально чистым — верный ленинец, беспощадный борец с троцкизмом и прочей оппозицией, несгибаемый большевик и т. д. и т. п. На самом же деле это был живой человек со всеми присущими человеку достоинствами и недостатками. И если бы те, кто писал о нем тогда, были живы сейчас, то вполне возможно, что они написали бы о Берзине иначе и коллективный образ, созданный ими, получился бы более живым и человечным. Помпезного парадного портрета не было бы.

Что знали об этом человеке в начале 30-х иностранные военные разведчики, которые под прикрытием должностей военных атташе сидели в своих посольствах в Москве? Конечно, они видели Берзина, знали его в лицо, общались с ним достаточно регулярно, тем более что в Управлении существовал 4-й отдел — отдел по связям с иностранными военными атташе, позднее переименованный в отдел внешних сношений Наркомата обороны. Военные атташе обменивались между собою информацией о начальнике военной разведки — это тоже было естественно. Но вот детали его биографии вряд ли были им доступны. Не писали о Берзине газеты и журналы в те годы, и это было естественно. Один раз только проскользнула в открытой печати заметка о нем (возможно, что прозевала цензура). Во втором томе Советской военной энциклопедии, изданной первым изданием в 1933 году, была опубликована небольшая биографическая статья с той самой знаменитой фотографией, которая потом воспроизводилась во всех газетах, журналах и книгах с 1964 года. Статья стоит того, чтобы воспроизвести ее полностью:

«Берзин Ян Карлович (род. 1890 г.), активный участник революций 1905 и 1917 гг. и Гражданской войны. По социальному происхождении рабочий. Член ВКП(б) с 1905 г. Начал революционную работу в нынешней Латвии в качестве бойца и организатора красных партизанских отрядов («Лесных братьев»). Во время столкновения с царской жандармерией был тяжело ранен и арестован. Как активный боевик, был присужден к смертной казни, которая была затем («по малолетию») заменена тюремным заключением. Вторично был судим за принадлежность к РСДРП и сослан в Восточную Сибирь. Из ссылки несколько раз бежал и продолжал революционную работу. Февральская революция застает его в Петрограде на нелегальном положении. С первых же дней революции Берзин становится одним из активных работников Петроградского комитета большевиков. В период гражданской войны занимал ответственные командно-политические должности в РККА. Был начальником политотдела 11-й стрелковой дивизии и Особого отдела 15-й армии на Эстоно-Латвийском и Польском фронтах. За боевые заслуги награжден орденом Красного Знамени. В настоящее время — начальник 4-го Управления Штаба РККА. Активный работник Московской организации ВКП(б)».

Вот такая биографическая справка на рядового партийного функционера и участника Гражданской войны. Таких статей в выпущенных двух томах энциклопедии были десятки, и если бы не последняя фраза о том, какую должность Берзин занимает в настоящее время (в 1933 году), то вряд ли иностранные военные атташе обратили бы на нее внимание. А так получилась достаточно полная справка о начальнике военной разведки.

Информация из Лондона

Очевидно, для начальника Управления было характерным стремление получать информацию из всех источников, которыми можно было воспользоваться. И это в первую очередь касалось тех стран, откуда информация поступала нерегулярно и в небольших количествах. Если проанализировать общий объем рассекреченной агентурной информации за первую половину 30-х годов, то выяснится, что меньше всего такой информации поступало из Англии. Германия, Франция, Польша, Италия — из этих стран информация в «шоколадный домик» поступала регулярно, и обстановка в этих странах была в Москве хорошо известна. А вот с Англией были проблемы. Не случайно Берзин в одном из своих докладов писал, что агентурные возможности в этой стране ничтожны. И, возможно, что для такого утверждения были основания.

В начале 1933 г. из Лондона поступали информационные письма, адресованные Берзину. Если анализировать содержание этих документов, то можно прийти в выводу, что их автором мог быть сотрудник нашего посольства или торгпредства, который договорился непосредственно с Берзиным и снабжал его информацией обо всех своих беседах с иностранными дипломатами. Конечно, ни в одном из писем нет даже намека на фамилию информатора. Только фамилии иностранных дипломатов и содержание бесед с ними. Но и эта информация высоко ценилась в Управлении и сразу же докладывалась начальнику Штаба РККА Егорову. Берзину, естественно, хотелось знать обстановку и настроения в британской столице. Наши дипломаты в начале 30-х наверняка уже в отличие от второй половины 20-х не делились текущей информацией с военными разведчиками. Своих сотрудников, то есть военного атташе и его помощников, там еще не было (военными атташе с англичанами обменялись только в 34-м), общаться с иностранными дипломатами, в том числе и с военными, было некому. А знать обстановку в Лондоне было необходимо для правильного понимания ситуации в этой стране. Поэтому начальник разведки всегда пользовался возможностью получить дополнительную информацию из других источников. Вот только несколько сообщений из этих писем.

В письме от 5 марта сообщалось, что «большой интерес сейчас к флирту французов и поляков с нами, в связи с этим кое-кто договаривается до намечающегося союза нашего с этими государствами. Большая спекуляция и в связи с проникшими в печать сведениями об учреждении постов военных атташе — французского у нас и нашего во Франции. Все это прежде всего рассматривается как акт французской защиты перед нарастающей угрозой со стороны Германии, Италии и Венгрии». В письме от 24 марта лондонский корреспондент Берзина высказывает свое мнение о событиях в Москве, связанных с арестом британских специалистов Тортона и Макдональда (известное дело фирмы «Виккерс») и возможностью разрыва торговых и дипломатических отношений между двумя странами. Он пишет, что московские аресты создали весьма напряженную атмосферу в Лондоне и были с самого начала использованы как наша попытка сделать англичан козлами отпущения за хозяйственные трудности. Мы якобы намеренно произвели аресты, организуем инсценировку суда и этим стараемся отвлечь недовольство населения СССР. Давая свою оценку положения в Европе, лондонский корреспондент отмечал, что Англия готова нажимать на Францию, понуждая ее пойти на уступки Германии. Он отмечал также, что «Польша сейчас еще сильнее Германии (для первых месяцев войны), но если будет принята схема Макдональда и Германии будет разрешено вооружаться, то преимущество, которое Польша сейчас имеет, будет очень скоро утеряно. То же относится и к Малой Антанте. Эти страны поэтому будут нажимать на Францию, восстанавливая ее против Пакта четырех».

Общий вывод, к которому пришел лондонский источник Берзина, был достаточно утешителен, а прогноз дальнейших событий точным. Он считал, что мировая обстановка еще не созрела для интервенции, и поэтому он не ожидал разрыва дипломатических отношений с нами. Англии придется делать усилия, чтобы поднять против нас другие страны и не остаться в одиночестве. Так что ей придется несколько раз проверить — кто пойдет за ними сейчас. Пока что шансов сейчас меньше, чем было в прошлом. Рвать же отношения изолированно от других нет никакого смысла. Таким был взгляд из Лондона на европейские события весной 1933 г.

В двух следующих письмах от 24 апреля и 8 мая, представленных Берзиным Егорову, говорилось (помимо торговых и экономических вопросов) и о взглядах из Лондона на события в Дальневосточном регионе. Лондонский корреспондент в письме от 24 апреля сообщал, что в связи с англо-советским конфликтом (арест Тортона и Макдональда, также введение эмбарго на торговлю с СССР) японцы могут получить поощрение от английского правительства на вооруженное нападение на СССР. Но он считал, что для того, чтобы ввязаться с нами в вооруженный конфликт, необходимо сосредоточить соответствующее количество войск, а для этого нужно время. У него не было информации о начавшемся большом сосредоточении войск, хотя он пристально изучал все вести с Востока, поступавшие в Лондон. Он также считал, что конфликт между СССР и Японией если и возникнет, то не раньше чем через три месяца. В информационном письме от 8 мая лондонский корреспондент сообщил Берзину, что положение дел на Дальнем Востоке вызывает здесь большие опасения. На прошлой неделе в Лондоне ожидали нашей войны с Японией буквально со дня на день. Но за последние дни атмосфера несколько разрядилась в связи с сообщением о созыве в Токио конференции с участием Японии, МЧГ и СССР для обсуждения конфликтных дел по КВЖД и предложения СССР продать КВЖД Японии. Можно не сомневаться, что Берзин и в дальнейшем продолжал получать информационные письма из Лондона, но пока обнаружить их в архиве не удалось.

Сколько «стоит» разведка

Любая разведка любой страны стоит дорого, и дешевой разведки не существует. Эта истина не требует доказательств, и обе наши разведки, военная и политическая, не составляют исключения. Но если просмотреть все опубликованные в России статьи и книги по истории наших разведок в межвоенный период, то в них нет ни одного упоминания о том, в какие суммы обошлось содержание обеих структур за эти двадцать лет. Может быть, у историков руки не дошли до исследования этой проблемы. А может быть, писать об этом скучно и неинтересно. Конечно, писать о какой-либо блестящей операции или о действиях какого-либо великолепного агента гораздо приятнее и интереснее, чем о том, сколько миллионов долларов или фунтов было на это потрачено. А вопрос этот не праздный. Чтобы представить хотя бы приблизительно, сколько сейчас съедают валюты обе наши разведки — военная и политическая, надо попытаться выяснить, а сколько они «кушали» валюты на заре своего существования, в 20-х и 30-х годах, когда на счету был каждый доллар и фунт, а шедевры Эрмитажа продавались за рубеж, чтобы выручить хотя бы немного валюты для развития народного хозяйства.

Обе наши разведки в межвоенный период работали на равных. Почти одинаковая численность центрального аппарата. Легальные и нелегальные резидентуры в одних и тех же странах мира. Очевидно примерное равенство резидентов и агентуры. Обе разведки покупали информацию и имели многочисленную агентуру, работающую на Советский Союз «на материальной основе» и не за советские рубли. Зорге и члены его группы, члены кембриджской пятерки и «Красной капеллы» работали на нас не за деньги, а по идейным соображениям. Но это скорее всего исключение из правил. За ценные документы и информацию так же, как и ценным агентам, приходилось платить, и платить щедро. Бессребреников на Западе и на Востоке было не так уж много. Вывод из всего сказанного может быть только один — обе разведки тратили примерно одинаковое количество валюты. Конечно, бывали и исключения. В какой-нибудь год одна из разведок могла потратить валюты больше, чем другая. Но если бы удалось просчитать и суммировать все валютные расходы обеих разведок за двадцатилетие, то суммы получились бы примерно одинаковые. Отсюда вывод — если знать, сколько за некоторые годы тратила валюты одна разведка, то можно предположить, что столько же в это время тратила и другая разведка.

Валютные ассигнования для всех трех ведомств, связанных с разведкой, утверждались на заседаниях Политбюро. По каждому ведомству образовывалась комиссия, которая и решала, сколько нужно фунтов или долларов той или иной разведке. Предложения комиссии обсуждались на очередном заседании, и решение фиксировалось в протоколе с грифом «Совершенно секретно. Особая папка». Выписки для сведения посылались руководителям ведомств. Нарком Ворошилов и его первые замы Иосиф Уншлихт и Ян Гамарник, курировавшие повседневную деятельность военной разведки, так же как и руководители ОГПУ Дзержинский, Менжинский и Ягода, отлично знали, сколько валюты получают их разведки. Сменившие Ягоду Ежов и Берия тоже знали, сколько давали ИНО перед войной из государственного бюджета. Поэтому для того, чтобы обнаружить и опубликовать цифры ассигнований, достаточно заглянуть в личные фонды этих деятелей. И очень неубедительно выглядят утверждения некоторых официальных авторов, заявляющих, что в архивах нет соответствующих документов. Документы, конечно, есть, и найти их можно, а вот желания их публиковать, очевидно, не хватает.

Военной разведке в этом отношении повезло больше, чем политической. Некоторую, хотя и разрозненную, информацию удалось обнаружить в архивах. Поэтому можно представить, сколько тратило в 20-е и 30-е годы это ведомство.

В конце каждого года у начальника Управления начинались финансовые хлопоты. Суммы в устойчивой валюте, а такой в середине 20-х считались английский фунт и американский доллар, на агентурную разведку тратились по тем временам огромные. И по мере расширения агентурной сети, создания новых легальных и нелегальных резидентур они возрастали из года в год. И каждый раз в конце года нужно было доказывать необходимость увеличения сметы, писать рапорты и доклады своему военному начальству.

Убеждать Уншлихта, курировавшего повседневную работу разведки, в необходимости увеличения валютной сметы было нетрудно. Опытный профессионал, участник советско-польской войны и «Октября» в Германии, он хорошо понимал, что без солидных валютных средств рассчитывать на успехи в разведке нечего. Времена «мировой революции» и всеобщей поддержки первого в мире социалистического государства уходили в прошлое. Конечно, были среди нелегальных сотрудников люди, особенно среди коммунистов, работавшие на советскую военную разведку бескорыстно, ничего не получая за свой тяжелый и опасный труд. Но были и такие, и их количество возрастало уже в то время, кто требовал солидную оплату и за сотрудничество, и особенно за те ценнейшие документы, которые попадали к ним в руки.

Берзин хорошо знал историю военной разведки в Германии и России. Знал, что раньше покупали за большие деньги и агентуру, и документы. Никаких иллюзий на этот счет у него не было. И он хорошо понимал, что чем больше денег у разведки, тем лучше результат ее работы. Но вопрос о валюте для Разведупра решался не в руководстве военного ведомства. Уже несколько лет все валютные дотации для разведывательной триады распределяла «инстанция», как тогда называли в неофициальных разговорах в коридорах наркомата Политбюро. А препятствовал слишком большим ассигнованиям Наркомат финансов, доказывая необходимость экономии валютных средств. Вот и приходилось начальнику Управления в конце каждого финансового года вести борьбу с финансистами: требовать, убеждать, доказывать правильность предложенных сумм, писать доклады, рапорты. Все это отнимало много времени и сил, отвлекало от повседневной работы. Но от получаемых ассигнований во многом зависела успешная работа военной разведки в следующем году, и он делал все возможное, чтобы получить как можно больше фунтов и долларов.

В августе 1925 года Политбюро утвердило валютную смету Разведупра на 1926 год в сумме 1 350 000 рублей золотом, или 135 000 английских фунтов. Это был минимум, который удалось отстоять Уншлихту на заседании комиссии Политбюро. Берзин понимал, что эта сумма — все, что страна может дать военной разведке на следующий год. Денег было мало, но приходилось выкручиваться, экономя, где только можно. Политбюро было высшей инстанцией Союза, и его решения были окончательными для всех ведомств.

Но в ноябре 25-го он получил извещение Бюджетного управления Наркомата финансов. Руководителя военной разведки уведомляли о том, что ассигнования на следующий год сокращаются почти на 200 тысяч червонных рублей. Вместо уже утвержденных «компетентной инстанцией», то есть Политбюро, 1 350 000 червонных рублей Наркомфин выделял 1 153 000 червонных рублей. На 25 тысяч была сокращена смета военных атташе. Очевидно, Бюджетное управление, не зная всех тонкостей распределения валютных ресурсов, решило проявить инициативу в экономии бюджетных средств. 17 ноября 1925 года Берзин направил рапорт Уншлихту. Сообщая об инициативе Наркомфина и приводя цифры ассигнований и сокращений, он докладывал своему непосредственному начальнику, что утвержденная «компетентной инстанцией» агентурная смета была минимальной, на которую Разведупр мог согласиться при тех задачах, которые на него были возложены. Обстановка в Европе, и особенно на Дальнем Востоке, обострялась. В Китай отправляли военных советников, советников по разведке, резидентов для создания новых резидентур и отдельных нелегальных агентов, особенно из числа иностранных коммунистов. Оформление документов и отправка в Китай осуществлялась Разведупром. Он же снабжал, их валютой из средств, отпускаемых на агентурную работу. Без пачки фунтов в кармане любому советнику или резиденту делать в Китае было нечего.

Денег не хватало, и Берзин писал в своем рапорте: «Обстановка нас вынуждает обратиться с ходатайством о дополнительном отпуске средств на работу по Дальнему Востоку.

Согласиться на какое-либо сокращение агентсметы Разведупра считаю совершенно невозможным и ходатайствую о самом категорическом протесте против этого перед Компетентной инстанцией». Решение Бюджетного управления было опротестовано, и 4 января 1926 года Берзин в очередном рапорте Уншлихту сообщил, что «агентурная смета Разведупра на 1926 год утверждена в размере 1 350 000 червонных рублей, или 135 000 фунтов стерлингов, и 247 000 рублей по смете НКВМ». Кроме того, по согласованию с Наркомфином на покрытие расходов военных и военно-морских атташе была утверждена смета в размере 166 000 червонных рублей. Всего Разведупр получил 1 763 000 червонных рублей, или 176 300 фунтов стерлингов.

К концу 20-х увеличилась разведывательная сеть, появились новые резидентуры, возросли расходы на приобретение документов. Разведупр уже не укладывался в те суммы, которые он получал в 1926 году. Валютная смета, хотя и медленно, но неуклонно росла, и «инстанция», то есть Политбюро, согласилась с требованием военных. Нарком Ворошилов был членом Политбюро, и ему легче было убеждать своих партийных коллег в необходимости увеличения валютных средств на ведение военной разведки. В необходимости такого увеличения Ворошилова убеждал Уншлихт, а Уншлихта соответственно Берзин. Последний считал, что лишних денег в разведке не бывает — чем больше валюты, тем лучше работа и лучше результаты. В конце 20-х при определении валютных расходов перешли с фунтов на доллары. Американский доллар уже тогда был мировой валютой, и разведки крупнейших стран мира использовали его в качестве универсального средства при расчетах со своей агентурой. Разведупр также в течение нескольких лет получал сотни тысяч «зеленых» в год.

1929 финансовый год начался с октября 1928 года и продолжался до октября 1929 года. 20 сентября 1928 года на заседании Политбюро была образована комиссия под председательством Янсона для рассмотрения валютной сметы Разведупра на следующий финансовый год. На очередном заседании Политбюро 11 октября 1928 года Янсон представил соображения комиссии. Политбюро постановило:

«27 — Принять предложение комиссии т. Янсона:

а. Утвердить смету 4-го Управления Штаба РККА на 1929 год в размере: американских долларов — 900 000 и червонных рублей — 487 560.

б. Представить 4-му Управлению Штаба РККА право в случае изменения обстановки возбудить в конце второго квартала 1929 бюджетного года ходатайство об увеличении валютной сметы».

Выписки были посланы Уншлихту для сведения и наркому финансов для исполнения.

1930 год был особым годом. Для строящихся по плану первой пятилетки заводов и фабрик за границей закупалось в большом количестве новейшее оборудование. А за него надо было платить не только традиционным экспортом: нефтью, лесом и пушниной, но и валютой, которой катастрофически не хватало. Поэтому специальная комиссия Политбюро шерстила все наркоматы и ведомства, урезая валютные расходы, где только можно. Добрались и до военной разведки. Как и в прошлом году, комиссия Янсона рассмотрела смету Управления, но выделила на 150 тысяч долларов меньше, чем в прошлом году. 15 декабря 1929 года Политбюро постановило:

«49 — Принять предложение комиссии т. Янсона:

а. На оперативную работу 4-го Управления Штаба РККА ассигновать на 1930 год — 750 000 американских долларов.

б. В советских рублях на специальную работу 4-го Управления Штаба РККА ассигновать на 1930 год — 515 000 рублей».

Выписку на этот раз послали Ворошилову. Очевидно, решили, что обходить наркома в таких вопросах негоже. Чтобы как-то компенсировать Управлению сокращение валютных ассигнований, из его сметы изъяли расходы, в валюте и рублях, на содержание военно-морских атташе и заграничные научные командировки по военному ведомству. Их отнесли на другие параграфы сметы Наркомата по военным и морским делам.

В октябре 30-го правительство решило не начинать новый финансовый год, а ввести Особый квартал — октябрь — декабрь 1930 года. Естественно, что Ворошилов и Менжинский сразу же подняли перед Политбюро вопросы о дополнительных ассигнованиях для военной и политической разведок на эти месяцы. Уже 5 октября Политбюро рассмотрело вопросы Ворошилова и Менжинского. Разведупру выделили на спецработу — агентурную разведку — на эти месяцы 127 тысяч американских долларов и 141 тысячу червонных рублей. ОГПУ получило дополнительно к смете на особый квартал и 1931 год на особые нужды один миллион червонных рублей.

Уже в ноябре 1930-го руководство военной разведки доложило наркому цифры сметы Разведупра на 1931 год. Соответствующее письмо за подписью Ворошилова было отправлено в Политбюро. И, как в предыдущие годы, комиссия что-то урезала в проекте сметы. Но, очевидно, представленные цифры не удовлетворили членов Политбюро, и на очередном заседании 25 декабря 1930 года было принято решение: «Поручить комиссии Политбюро пересмотреть смету Разведупра в сторону дополнительного сокращения». Но в Разведупре руководствовались принципом «Проси как можно больше». Разведывательное руководство можно было понять. В разведке лишних денег не бывает — все, что имеется, идет в дело. И, несмотря на все сокращения комиссии, Разведупр получил на агентурную разведку в 1931 году максимальную за последние несколько лет сумму в валюте. В постановлении Политбюро от 7 января 1931 года было записано: «Утвердить смету Разведупра на 1931 год в сумме 948 754 американских доллара». Выписки из постановления были посланы: Ворошилову для сведения и новому наркому финансов Гринько для исполнения.

К сожалению, в постановлении не указывалось, какое количество червонных рублей получила военная разведка дополнительно к валюте. Но если судить по предыдущим годам, то не менее 500 тысяч. Если подвести итоги, то за три года, 1929–1931, военная разведка получила около трех миллионов американских долларов и более полутора миллионов червонных рублей. Политическая разведка получила примерно столько же. Если к этому добавить валюту, которую получал отдел международных связей Коминтерна, то есть партийная разведка, то можно сказать, что разведывательная триада Сталина, обеспечивавшая высшее партийное, государственное, военное и дипломатическое руководство страны своевременной, достоверной и документальной информацией, стоила дорого. Пока не удалось из-за закрытости архивов установить те суммы в валюте, которые военная разведка расходовала в 1932–1933 годах. Но можно не сомневаться, что эти суммы не сокращались, а только увеличивались. Мир шел к войне, в Европе пахло порохом, и руководство Разведупра понимало это лучше других. Поэтому и Берзин, и его преемник комкор Урицкий старались выжать из бюджета максимум возможного. В 36-м положение было такое же, как и в предыдущие годы. Валютную смету пытались урезать, и Ворошилову приходилось бороться за каждую сотню тысяч, выделяемую разведке. Хорошо зная обстановку в Политбюро, когда все вопросы валютного финансирования решал лично Сталин, нарком обращался непосредственно к нему. В письме от 27 марта 1936 года он докладывал генсеку, что Наркоматом обороны было заявлено Наркомату финансов требование в иностранной валюте на 1936 год на неторговые нужды в размере 2 510 000 золотых рублей. Из этой суммы на агентурные расходы военной разведке предполагалось использовать два миллиона. Остальные деньги предназначались на официальные заграничные командировки и содержание военных атташе.

Решением Валютной комиссии агентурные расходы были урезаны до 1 479 000 золотых рублей, что было на 21 000 меньше суммы, отпущенной в 1935 году, когда было выделено 1,5 миллиона золотых рублей, и не отвечало потребностям разведки на 1936 год. Обосновывая необходимость увеличения расходов на эти цели. Ворошилов писал Сталину: «В текущем году перед разведкой стоят задачи: широко развернуть работу за рубежом, выбросить за рубеж большое количество новых работников, усилить вербовку новых агентов и источников, создать надежную радиосвязь и закупить запас необходимых технических материалов для обеспечения связи и паспортной техники на случай войны». Сталин хорошо понимал значение разведки в преддверии назревавшей войны в Европе, и разведчики получили запрошенные ими два миллиона. На копии письма, хранящегося в архиве, надпись рукой Ворошилова: «Принято. К. В».

Можно подвести предварительные итоги. Военная разведка в среднем тратила в 20–30-х годах по миллиону долларов в год. Можно также с уверенностью утверждать, что политическая разведка тратила примерно столько же. К этим суммам необходимо добавить валютные расходы партийной разведки — отдела международных связей Коминтерна. В итоге разведывательная триада, созданная Сталиным, обошлась государству примерно в 50 миллионов долларов. Сумма огромная для того времени. Такова была цена информированности высшего политического, государственного, военного и дипломатического руководства Советского Союза в межвоенное двадцатилетие.

Мобилизация разведки и планы управления в 1932 г

В 1931 г., после знаменитых фальсифицированных процессов «Промпартии» и «Союзного бюро меньшевиков», на которых подсудимые давали «признательные» показания о подготовке Франции и ее союзников к войне с СССР, на страницах советской печати появилось слово «мобилизация». О мобилизации промышленности, армии и всей страны для отражения агрессии со стороны Франции и ее союзников, а также якобы поддерживающей их Германии, писали газеты и журналы. Об этом говорили в своих выступлениях государственные и партийные деятели. Старалась и разведка. В начале 31-го ИНО ОГПУ, ссылаясь на свои источники в Париже, Берлине и Варшаве, докладывали, что французское правительство хочет перетянуть Германию на свою сторону, добиться ухудшения советско-германских отношений и расторжения договоров, заключенных этой страной с Советским Союзом. Для этого немцам предлагается якобы заем в несколько миллиардов золотых франков. При этом разведка ничего не говорила о том, где Франция в условиях жестокого мирового экономического кризиса может найти такую фантастическую по тем временам сумму.

Летом 31-го от источника в Берлине было получено сообщение о том, что канцлер Германии фон Папен якобы ведет переговоры в Париже о военном союзе Франции, Германии и Польши, направленном против СССР. Первая цель проектируемого союза — поход на Украину. Такая информация, посланная на самый «верх», будоражила умы и усиливала нервозность в правительственных кругах Советского Союза. А отсутствие серьезного и объективного анализа этой информации, учитывавшего баланс сил и все внешнеполитические факторы (например, заключение в том же 1932 г. Договора о ненападении между Польшей и СССР), приводило к принятию поспешных и непродуманных решений, особенно в области военного строительства и развития РККА. Отсюда и заявления на высшем военном уровне о мобилизации и подготовке к отражению не существовавшей в 1932 г. агрессии.

Обмен информацией между политической и военной разведками в 1931 г. был регулярным, и начальник Разведупра хорошо знал весь материал, который посылался из ИНО наркомвоенмору и после ознакомления с ним спускался в Штаб РККА. Много в этих материалах было неясного и непонятного. Как рассчитывали организаторы будущего похода на Украину совместить непримиримые противоречия между Германией и Польшей, получившей по Версальскому договору данцигский коридор и немецкую Силезию?

О каком военном союзе между победившей Францией и поверженной Германией может идти речь? В Германии слишком хорошо помнят о капитуляции в Компьенском лесу и мирный договор, по которому страна лишилась армии (стотысячный рейхсвер не в счет) и статуса великой державы. Никогда еще побежденный, не вернувший ничего из потерянного, не заключал военного союза с победителем. И, наконец, какими силами собирались совершать триумфальный поход? У Германии не было ни армии, ни обученных резервов. Франция не собиралась посылать своих солдат на Украину. А польской армии в 1931 г. уже не хватало для похода на Киев. В 1931 г. обстановка была не та, что в 1926–1927 гг. И Красная Армия уже была другой. Берзин прекрасно знал это. Аналитики разведки из информационного отдела с цифрами в руках доказали ему, что в 1932 г. любая вооруженная авантюра на Украине закончилась бы быстрым разгромом польских и румынских войск. Поэтому начальник военной разведки относился скептически к сообщениям парижской, берлинской и варшавской резидентур ИНО, считая их в какой-то мере тенденциозными, подгоняемыми под общий настрой об «угрозе» войны в 1932 г.

Но «наверху» в руководстве наркомата думали иначе. Тенденциозные выступления об «угрозе» войны принимались там как истина в последней инстанции. В соответствии с этим «вниз» спускались директивы о мобилизации. И эти директивы приходилось выполнять. Доказывать их неразумность и ненужность было уже невозможно. Времена 1926–1927 годов, когда военные разведчики давали взвешенные и обоснованные оценки военно-политического положения страны (как в труде «Будущая война»), навсегда ушли в прошлое. Начальник Управления чувствовал изменение обстановки, и для него не был неожиданным документ, определявший задачи работы 4-го Управления на 1932 год. В этой директиве, утвержденной начальником Штаба РККА в декабре 1931 г., указывалось, что «центральной задачей Управления на 1932 г. ставится обеспечение его мобилизационной готовности как центрального органа военной разведки». В соответствии с этой задачей указывалось, что в области изучения вероятных противников должно быть выявление планов мобилизационного и стратегического развертывания на 1932 г. Пришлось аналитикам информационного отдела, отложив в сторону основные дела, заниматься составлением записок о мобилизационном и стратегическом развертывании возможных противников в 1932 г.

С поляками поступили просто. Агентуре управления в Польше удалось получить документ из штаба 10-го корпусного округа о проведении призыва резервистов на чрезвычайные сборы, составленный в январе 1931 г. Перевод этого документа и был направлен заместителю начальника Штаба РККА Лeвичеву. В сопроводительном письме, подписанном Берзиным и главным аналитиком управления Никоновым, отмечалось, что «подобного рода сборы являются частичной мобилизацией, имеющей в польских условиях большое значение», и могут проводиться в «случае вползания Польши в войну». Материал был отправлен в штаб РККА в марте 1932 г.

Записка о мобилизационном развертывании французской армии была направлена в Штаб РККА 5 апреля 1932 г. 72 страницы машинописного текста вместили в себя всю информацию, которая имелась в Управлении. Были исследованы численность армии мирного и военного времени, общие принципы мобилизации, мобилизация пехотных и кавалерийских частей. Основной вывод, к которому пришли аналитики управления, — оборона против нападения Германии и союзной с ней Италии. В разделе записки, исследовавшем численность и состав армии военного времени, отмечалось: «Франция должна быть готова к обороне на северо-востоке, откуда может появиться ее главный противник, на юго-востоке — против возможных атак со стороны Италии и в Северной Африке — против атак со стороны какой-либо морской державы». Обстановка весны 1940 г. была предсказана точно. И уж конечно, в записке не было сказано ни слова о возможном военном союзе двух врагов — Франции и Германии.

Историк Игорь Бунич в своем двухтомном исследовании «Операция «Гроза» писал:

«Командующий рейхсвером генерал Сект вынашивал план удара по Польше в качестве первого шага к ликвидации Версальского договора, поскольку Польшу он считал французским бастионом на востоке. Его планы находили живой отклик у Михаила Тухачевского и у других руководителей Красной Армии, у которых Польша также была бельмом в глазу. Они прямиком требовали заключения военного союза с Германией, пугая Сталина возможностью того, что Германию могут переманить к себе западные страны и объединенным военным союзом начать поход против СССР. Братство по оружию внизу и единые военные планы наверху и породили именно то, что называлось «духом Рапалло», и, разумеется, сама мысль о возможном военном столкновении между СССР и Германией никому не могла прийти в голову даже в страшном сне».

А к Берзину продолжала поступать информация из ИНО ОГПУ. Общий тон этой информации — назревает новая война крупнейших европейских государств против Советского Союза. И главный поджигатель войны — канцлер Германии фон Папен. «Папен считает, что мягкотелость германского правительства в отношении Восточной Европы должна быть резко изменена…» «Папен давно считает, что эпоха расширения взаимоотношений между СССР и капиталистическим миром кончилась…» Конечно, канцлер может считать все что угодно — это его право. Но реальную политику страны определяет не мнение главы государства, а вооруженная сила, поддерживающая эту политику. Серьезных вооруженных сил у Германии не было. И нужны были годы огромного труда и колоссальные затраты для того, чтобы они появились. Берзин гораздо лучше, чем руководители ИНО, знал возможности германского рейхсвера, скованного в своем развитии ограничениями Версальского договора. Канцлер может сколько угодно ездить в Париж и Лозанну, но с государством, имеющим стотысячную полицейскую армию, никто ни о чем серьезном договариваться не будет. Эту военно-политическую аксиому начальник военной разведки усвоил очень хорошо. В сообщении из Берлина от 1 июля 1932 г. он подчеркнул фразу: «Хотя сейчас и незаметно непосредственной опасности нападения на СССР, но война против СССР не заставит себя долго ждать». Странная оценка обстановки — и непосредственной опасности нападения нет, и война не замедлит себя долго ждать. Одно утверждение исключает другое, но это, видимо, не смущает тех, кто посылал сообщение из Берлина в Москву.

Информация была тенденциозной, а иногда и противоречивой. И шла она на самый «верх» без серьезного анализа. Это было естественно, так как анализировать военно-политическую информацию в ИНО было некому. Берзин хорошо знал структуру центрального аппарата политической разведки, знал, что никакого аналитического центра там нет и его создание не планируется даже в перспективе. Влезать в работу чужого ведомства и давать свои рекомендации он не мог, да и с его мнением в руководстве ОГПУ никто не стал бы считаться. Не мог он и открыто выступить перед высшим партийным и военным руководством страны с критикой работы политической разведки и с обвинениями в тенденциозности оценок военно-политической обстановки в Европе. Такое выступление никогда не допустил бы Ворошилов — для него указующее и руководящее мнение Политбюро (то есть Сталина) было законом и руководством к действию.

В декабре 1931 г. в Управлении был подготовлен доклад: «Основные задачи работы 4-го Управления штаба РККА на 1932 г.», который должен был утвердить начальник Штаба РККА. В документе указывалось, что основной задачей Управления на следующий год является: «обеспечение его мобилизационной готовности как центрального органа военной разведки». При изучении вероятных противников основное внимание должно было быть обращено на «выявление планов мобилизации и стратегического развертывания вероятных и возможных противников СССР по состоянию на 1932 г.». Предусматривалось, что Управление будет систематизировать и обобщать полученные агентурным путем материалы о направлениях и взглядах «оперативно-технической подготовки буржуазных армий». Предусматривалось также, что агентура Управления будет получать регулярную информацию о военной и военно-политической жизни за рубежом, и в первую очередь о конкретных военных приготовлениях против СССР, а также о новых достижениях в области технических средств борьбы и о новых формах боя и операций. Армии крупнейших стран мира — Англии, Франции, Италии, Японии — насыщались новой боевой техникой. Их генштабы разрабатывали новые формы операций, и, естественно, в Москве хотели знать, с чем может столкнуться РККА в будущей войне.

Вся разведывательная информация, полученная Управлением к 1932 г., была сведена в основной документ: «Записка о мобилизационном и стратегическом развертывании вероятных и возможных противников СССР на 1932 г.». В документе учитывались возможности противников на западных, южных и восточных границах. Очевидно, руководство разведки считало так же, как и в 1928 г., что в случае войны против Союза будет воевать весь капиталистический мир. Документ был солидным, в информационном отделе Управления продолжали работать с размахом: 6 печатных листов текста, 10 печатных листов таблиц и 60 карт и графиков. К сожалению, в открытых фондах РГВА не удалось найти более подробной информации об этом документе. С большой долей вероятности можно предположить, что такой солидный труд был отправлен на самый «верх», руководству наркомата. Тональность действий военной разведки была задана. И начиная с 1932 г. агентура Управления работала с полной нагрузкой и в Европе, и на Дальнем Востоке, добывая все новую и новую информацию о странах, которые считались вероятными противниками СССР. Все полученные к 1932 г. материалы так же, как и в предыдущие годы, систематизировались, обобщались и анализировались в мозговом центре Управления — информационном отделе, которым так же, как и в конце 20-х, руководил А.М. Никонов. Они использовались для составления мобилизационных справочников по армиям стран, которые считались возможными противниками в то время (Польша, Румыния, Финляндия, Латвия, Эстония, Литва), а также для составления обычных справочников по вооруженным силам, военной технике, тактике и оперативному искусству. Очень большой объем составляла и периодическая информация. Это в первую очередь знаменитый журнал «Информационный сборник» (для служебного пользования), выпускавшийся с 1926 по 1941 год. В начале 30-х его тираж доходил до 10 000 экземпляров, и он рассылался по бесплатной подписке до командира батальона. Из других периодических изданий, выпускавшихся с грифом «Сов. секретно», можно отметить «Военно-политический бюллетень», регулярную радиосводку по итогам деятельности радиоразведки и ежемесячный отчетный доклад о важнейших полученных материалах.

В июне 1932 г. Берзин и Никонов представили высшему военному руководству: Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову и «соседям» — ИНО ОГПУ информацию о взаимоотношениях двух союзников — Польши и Румынии. Это был агентурный материал германской разведки, который Абвер по существующим договоренностям отправил в Москву. Пилсудский выехал в Бухарест, где и провел переговоры с высшим руководством страны. Германская агентура, имевшая в Румынии традиционные сильные позиции, подробно освещала эти переговоры. И так как агентура Управления в Румынии была слабой, то она мало что могла сообщить о переговорах на таком высоком уровне. Поэтому информация Абвера имела для Москвы определенное значение.

По информации немецкой разведки, в переговорах Пилсудского в Бухаресте обсуждались французский план Дунайской федерации и попытки улучшить румыно-венгерские отношения. Улучшению этих отношений поляки придавали большое значение. Обсуждались события на Дальнем Востоке и возможность войны между СССР и Японией. Поляки считали, что такая война является лучшей возможностью для них и для Румынии совместно выступить против СССР, чтобы обеспечить на будущее свои восточные границы, возможно, путем создания новых буферных государств. Было в этой информации и сообщение о том, что Пилсудский согласовал с румынским королем его (короля) назначение на пост верховного главнокомандующего в случае войны с СССР. Это было наиболее сомнительное сообщение из всей немецкой информации, и Берзин в сопроводительном письме отметил, что оно дополнительно проверяется по каналам уже нашей разведки.

20 августа 1932 г. Берзин представил начальнику штаба РККА Егорову перевод материалов иностранной разведки. В этих материалах рассматривались вопросы оперативного развертывания польской армии в начальный период войны. И хотя в материалах ничего не говорилось, о какой разведке идет речь, можно не сомневаться, что имелся в виду Абвер. Ни от какой другой разведки в Европе Берзин не мог получать такой ценной информации о польской армии. В материалах отмечалось, что существуют два плана наступления на Германию. Один из вариантов предусматривал ведение войны при условии, что СССР будет угрожать восточным границам Польши. Этот вариант разрабатывался в первую очередь. Но после переговоров с СССР и заключения с ним пакта о ненападении был разработан другой план войны с Германией. С учетом изменившейся обстановки на восточных границах страны польский главный штаб предусматривал выделить против СССР всего три армейских корпуса, а основную массу польской армии бросить против Германии. По данным германской разведки, второй вариант плана был якобы утвержден несколько недель назад в Париже после длительных обсуждений с офицерами французского и польского главных штабов. При этом польский главный штаб считал, что в случае немецко-польского конфликта правительство СССР останется нейтральным.

По этому новому плану наступление польской армии предусматривалось усиленным правым флангом, очевидно, в направлении Померании. Следовавшая за этой ударной группировкой армейская группа должна была захватить Восточную Пруссию и Данциг. Следует отметить, что все эти планы войны против западного соседа, так же как и планы бомбардировок немецких военно-промышленных объектов, существовали для 1932 г., когда Германия имела стотысячный рейхсвер и не имела военно-воздушных сил. Уже после прихода Гитлера к власти 30 января 1933 г. и начала пока еще тайного перевооружения Германии все эти планы можно было сдать в архив и заняться новым военным планированием с учетом изменившейся военной обстановки на западных границах Польши.

6 сентября 1932 г. Егорову был представлен еще один агентурный материал, полученный Управлением тоже от иностранной разведки. В сопроводительном письме, подписанном на этот раз Берзиным и Никоновым, говорилось, что агентурный материал получен от агентурной разведки, «которая всегда рассматривает военные действия стран Малой Антанты и Польши с точки зрения военной опасности для Германии». В полученных в Москве материалах о взаимодействии двух армий в случае германо-польской войны говорилось, что чешская армия вместе с польской армией должны нанести главный удар с тыла немецким войскам, сосредоточенным у восточных границ Германии, чтобы после разгрома германских войск на востоке открыть дорогу на Берлин.

Информация из Европы — 1932 г

В 1932-м обстановка в Европе была очень напряженной. Активная политика Польши по отношению к Германии, Румынии и странам Малой Антанты, назревавшие события в Германии, закончившиеся 30 января 1933 г., — все это находилось под пристальным вниманием военной разведки.

И Берзину, как руководителю Управления, приходилось читать многочисленные шифровки, приходившие из европейских стран, обзорные сводки, прежде чем поставить под ними свою подпись, и многочисленные аналитические записки и доклады, прежде чем они отправлялись высшему политическому и военному руководству страны. Опытного квалифицированного зама, отлично разбиравшегося в европейских делах, у него не было. Борис Мельников был великолепным специалистом по Востоку, и за этот регион Берзин был спокоен. Но в европейских делах он значительно уступал начальнику Управления, и здесь нужно было полагаться в основном на себя. Многочисленная агентурная информация из европейских стран систематизировалась, обобщалась, анализировалась и докладывалась высшему военному и политическому руководству страны. Работы для сотрудников центрального аппарата Управления было, как всегда, много, людей тоже, как всегда, мало, и они, как и их начальник, работали с полной нагрузкой. Большинство агентурной информации, так же как и доклады военных атташе, засекречены до сих пор, так что исследователям приходится довольствоваться тем немногим, что удается извлечь из открытых фондов архивов.

С начала 30-х информационный отдел начал выпускать ежемесячные перечни важнейших материалов, которые поступали в Управление. Это были документы высшей степени секретности (грифы: «Сов. секретно», «Хранить наравне с шифром»). В них давался краткий обзор получаемой разведывательной информации и указание, кому она была послана для сведения. В августе 1932 г. был выпущен очередной перечень, подписанный Берзиным и Никоновым. В информации о взаимоотношениях Франции и стран Малой Антанты говорится, что французский генштаб намерен созвать конференцию генштабов стран Малой Антанты в Праге, на которой предлагается обсудить следующие вопросы:

«…а) Что сделали страны Малой Антанты к 1 июля с предоставленной им французским генштабом помощью.

б) Французский генштаб разъясняет, что его финансовые возможности в настоящее время ограниченны и дальнейшее оказание финансовой помощи французским генштабом в прежних размерах невозможно, несмотря на то что эти страны еще не закончили реорганизацию армии. Учитывая это, французский генштаб постарается найти из создавшегося положения выход.

в) Французский генштаб считает необходимым усиление военной связи между Румынией и Югославией. Взаимоотношения Польши с обеими странами ослабли, что отрицательно сказалось на военном положении всех стран Малой Антанты…»

Эта информация была направлена Ворошилову и Егорову, а также Карлу Радеку. Радек был в 1932 г. заведующим бюро международной информации ЦК ВКП(б). Работа этого бюро была засекречена, и Радек имел доступ к разведывательной информации высшей степени секретности. В этом же перечне сообщалось о том, что во Франции были запрещены все русские эмигрантские организации, а их руководители готовятся выехать в Югославию. Эта информация была отправлена начальнику ИНО ОГПУ, а также Радеку.

Военная разведка не всегда получала от своей агентуры документальную информацию. Часто в Москву поступала и устная информация, получаемая источниками в доверительных и конфиденциальных беседах с военными, политическими и дипломатическими сотрудниками различных иностранных государств. Ценность подобной информации во многом зависела от того, какое место источник занимал в военной, политической или дипломатической структуре того или иного государства, а также его собственной информированности. Чем выше была информированность самого источника, тем больше у него было шансов получить адекватную информацию от других. Принцип «Ты мне — я тебе» при обмене информацией действовал в таких случаях в полной мере. Такие источники военной разведки, как Зорге в Японии или Рудольф Гернштадт в Польше, очень авторитетные, много знавшие и, естественно, получавшие от своих собеседников ценную информацию, хорошо известны. Но были и такие источники, псевдонимы и фамилии которых не известны до сих пор и о которых мы никогда ничего не узнаем. Такова специфика работы разведки.

5 августа Берзин и заместитель Никонова Боговой, бывший военный атташе, провалившийся в Варшаве в 31-м, подписали сопроводительное письмо к агентурному материалу, посланному Ворошилову и Егорову. Достоверный источник сообщал из польской столицы о разговоре с высшим офицером польского генштаба. Офицер был откровенен и высказал мнение руководства генштаба о польско-советских отношениях в связи с подписанием польско-советского договора. Этот материал достаточно интересен, и его стоит привести более подробно:

«Большевики не будут проявлять агрессию даже в случае польско-германского вооруженного конфликта, хотя такой вариант мобилизационного плана в Москве имеется. Все еще не установлено твердо, разработан ли этот план совместно с офицерами германского генштаба. Два года тому назад мы имели соответствующее сообщение, которое подробно описывало развертывание русских в случае польско-германского конфликта. Этот план с военной точки зрения был столь логичен, что (особенно после тщательной военной экспертизы) не оставлял никакого сомнения в аутентичности его. В противоположность многим планам, которые мы получали от русских эмигрантов и которые после проверки их генштабом оказывались на 95 % фантазиями, этот мобилизационный план был абсолютно возможным и содержал некоторые детали, о которых могли знать лишь посвященные лица. К сожалению, источник этот не вернулся из своей последней поездки в Москву. Он исчез бесследно, как будто он сквозь землю провалился. Ни разу больше мы о нем ничего не слышали. Следует предположить, что он выдал себя где-либо по собственной неосторожности или, вернее, был выслежен в Варшаве агентами ОГПУ во время его встреч с представителями польских эндеков. После его исчезновения больше не удалось подыскать осведомителя, который мог бы достать более подробные детали…» Информация о польском агенте была особенно ценной для ОГПУ, и Берзин отправил это сообщение в контрразведывательный отдел.

Донесения агентурной разведки дополнялись такими источниками информации, как доклады и сообщения военных атташе. Для военных дипломатов, которыми они являлись, это была обычная повседневная работа: смотреть, слушать, обрабатывать и анализировать местную прессу, общаться с иностранными военными дипломатами в стране пребывания и обмениваться с ними информацией. Бывали случаи, когда нашим военным атташе удавалось создавать свою агентурную сеть, бывали случаи, как с Боговым в Польше, когда они проваливались, если контрразведка страны пребывания эту сеть вскрывала. В общем, бывало по-всякому, но разведчики с дипломатическими паспортами продолжали действовать.

4 июля 1932 г. Тухачевскому было представлено письмо военного атташе в Польше Лепина с оценкой польско-германских отношений. Он подчеркивал, что среди польской буржуазии имеются группировки, которые открыто высказываются за польско-германское соглашение против СССР. Но здесь, по его мнению, очень трудно примирить имеющиеся серьезные польско-германские противоречия по Данцигу и польскому коридору. При этом очень сомнительно, что возможные комбинации для Польши типа присоединения Литвы или получения коридора через Украину до Одессы могут увенчаться успехом. Советский Союз в 32-м был не тем государством, каким он был во время «первой военной тревоги» 1926–1928 годов. Он писал, что в случае участия в этой авантюре «Польша может потерять все, и даже при успешном завершении общего антсоветского похода нет уверенности в том, чтобы ослабленную войной Польшу как следует не обидели более сильные соседи».

14 июля 1932 г. Лепин отправил Ворошилову и Тухачевскому еще одно сообщение из Варшавы. Ему удалось достать, очевидно через агентуру, секретное письмо, разосланное боевыми фашистскими организациями Восточной Пруссии в мае 1932 г. В этом документе давались некоторые оценки германского генштаба, который, по мнению военного атташе, руководит этими союзами. По мнению генштаба, на все военно-политические решения Польши имеет большое влияние Франция, но это влияние не играет исключительной роли, так как «Польша не цепная собака, которая прежде всего должна спускаться с цепи Францией». Франко-польский военный договор заканчивается в 1932 г., но, по мнению германских военных, противоречия с Германией продолжают тесно связывать Польшу и Францию. И когда Польша понадобится Франции, то на месте будут французские деньги, французские средства и офицеры. Лепин считал, что на основе этого письма можно лишний раз убедиться в том, что кампания, поднятая весной в немецкой и западной прессе о том, что Польша вот-вот начинает наступление против Данцига, была только антипольской пропагандой немцев. Фактически Польша ничего не предпринимала для непосредственной подготовки к наступлению. В этом признавались сами прусские фашисты.

23 ноября 1932 г. в Москву поступило очередное информационное письмо из Рима. Военный атташе в Италии Tay подробно на 15 листах прислал доклад об обстановке на полуострове и в соседних странах. По имеющейся у него информации, 14 ноября в Белграде состоялась очередная конференция генеральных штабов стран Малой Антанты (Чехословакия, Румыния и Югославия). В конференции участвовали начальники генеральных штабов и руководители разведок этих стран. Обсуждались вопросы о конференции по разоружению и текущие вопросы о согласовании действий в случае войны. Итальянская печать, по сообщениям Tay, писала, что особое внимание на конференции уделялось согласованию действий против Болгарии, Венгрии и Италии и что созвана она была по инициативе французского генштаба. Печать также сообщала, что кроме общего военного союза с Францией якобы заключены двухсторонние военные соглашения между Чехословакией и Югославией, между Чехословакией и Румынией и между Румынией и Югославией. Информация была достаточно ценной, и письмо отправилось по обычным адресам: Гамарнику, Тухачевскому и Егорову.

Гитлер у власти (Информация из Германии и Польши)

С начала 1933 г. вся информация из Германии была в центре внимания военной разведки. Все сообщения о положении в этой стране, поступавшие из самой Германии, Польши и Франции, в которых содержалась информация о германо-польских и германо-французских отношениях, изучалась, анализировалась и за подписями Берзина и Никонова отправлялась на самый «верх». Руководство наркомата было хорошо информировано о том, что творилось в этой стране. Агентурная разведка в Германии, Польше и Франции, поднятая Берзиным по боевой тревоге, работала с полной нагрузкой. Линии связи с Москвой действовали без перебоев.

С 1931 г. Управление начало выпускать ежемесячные перечни важнейшей разведывательной информации, поступавшей в Москву как из Европы, так и с Дальнего Востока. Это была наиболее важная информация, предназначенная для высшего военного руководства. Грифы на обложке перечня «Сов. секретно» и «Хранить наравне с шифром» говорили сами за себя. В одном из перечней за февраль 1933 г. была опубликована агентурная информация из Германии о приходе Гитлера к власти. Отмечалось, что нацисты якобы не имели намерения вступать в правительство, но им пришлось это сделать, так как под вопрос было поставлено существование партии. Гитлер вел переговоры о предоставлении ему поста рейхсканцлера и о перемещении Папена на пост министра иностранных дел. Слухи о готовящемся походе Гаммерштейна с верными ему частями на Берлин для поддержки Шлейхера заставили Гитлера принять предложение Гинденбурга. Президент требовал назначить Папена вице-канцлером.

В январе 1933 г. в условиях борьбы за власть всех против всех рейхсвер был наиболее крупной и организованной вооруженной силой, значительно превосходившей штурмовые и охранные отряды нацистской партии. И от того, чью сторону примет эта сила, зависело очень многое. Это отлично понимали и нацисты, и националисты. Хорошо представляли расстановку сил в Германии и в Управлении. Поэтому информация из Берлина о том, что руководители рейхсвера вновь потребовали назначения Шлейхера рейхсканцлером, была включена в доклад Управления, представленный Ворошилову, Тухачевскому, Егорову. В этом же докладе отмечалось, что «слухи о готовящемся рейхсвером путче подействовали угрожающе на Гитлера и Гутенберга и ускорили сближение между ними».

Гитлер хорошо понимал значение того, чтобы рейхсвер был на его стороне. Поэтому уже 3 февраля 1933 г. он выступил с большой программной речью перед высшими представителями рейхсвера. Конечно, сейчас это выступление известно историкам во всех подробностях. Но тогда содержание речи нового рейхсканцлера было совершенно секретным, и иностранные разведки, в первую очередь французская, английская и польская, прилагали все усилия, чтобы заполучить этот документ. Агентуре Управления уже в феврале удалось получить запись выступления Гитлера. Перевод речи был представлен Ворошилову, Тухачевскому и Егорову, а краткое содержание было опубликовано в перечне:

«выход из кризиса путем внешней экспансии, то есть путем захвата чужих территорий;

— разграничение роли рейхсвера от задач фашистских вооруженных отрядов. Роль рейхсвера — борьба с внешним врагом, роль фашистских отрядов — борьба с внутренним врагом;

— требование от рейхсвера лишь моральной поддержки национал-социалистам в проводимой ими внутренней борьбе;

— обещание уничтожить марксизм в течение 6–8 лет».

В этом же перечне было помещено агентурное донесение о перспективах правительства Гитлера в области советско-германских отношений:

«Правительство Гитлера в отношении СССР не предполагает вести враждебную политику. Это объясняется следующими причинами:

— давлением на Гитлера со стороны германской промышленности, стремящейся к развитию экономических отношений с СССР;

— политикой министра иностранных дел Нейрата, считающего обострение отношений с СССР невыгодным для германской политики;

— нажимом генерала Бломберга, считающего обострение отношений с СССР противоречащим военно-политическим интересам рейхсвера;

— советами Муссолини сохранить Берлинский и Рапалльский договоры».

Очевидно, это была первая наиболее полная информация из Германии после прихода Гитлера к власти.

В феврале в Управление почти ежедневно поступала разнообразная информация из Германии. 13 февраля Берзин получил доклад двух весьма осведомленных источников о внутренней и внешней политике и новых военных мероприятиях Германии. В документе подробно говорилось о причине прихода Гитлера к власти 30 января, образовании правительства Гитлера — Гутенберга и причинах отставки военного министра генерала Шлейхера. В докладе отмечалось, что генерал «даже не представлял возможности соглашения между Гитлером и Гутенбергом, так как оно вплоть до настоящего времени казалось невероятным. Шлейхер, и это характерно для условий в германском правительстве, до дня своего падения не имел никакого понятия, насколько его противники поколебали его позиции перед президентом Гинденбургом. 28 и 29 января Папен и руководители Клуба Господ приложили все усилия к тому, чтобы достигнуть соглашения между национал-социалистами и националистами. Только благодаря сильнейшему нажиму удалось склонить президента согласиться на назначение Гитлера канцлером, причем Гинденбург поставил условием полнейшее соглашение с Гутенбергом. На Гутенберга и Гитлера подействовали угрозами, что возможен рейхсверовский путч под руководством Шлейхера. Под давлением этого между двумя политиками произошло значительное сближение, и 30 января последовало известное соглашение. При таком положении дел и в связи с событиями последних дней была дана отставка Шлейхеру, и националисты были весьма обрадованы посадить в рейхсвер близко к ним стоящего генерала Бломберга».

Вот такая подробная информация о событиях в Германии поступила в Москву через две недели после событий в Берлине. В этом же сообщении говорилось и о том, как Гитлер стал рейхсканцлером. Шлейхер сообщил Гинденбургу, что если будет создано правительство Папена — Гутенберга, опирающееся на десятую долю населения страны, то президент страны не может рассчитывать на рейхсвер. Угроза была достаточно серьезной, и, узнав об этом, Папен преодолел имевшиеся противоречия между Гитлером и Гугенбергом и сообщил об этом президенту. После этого утром 30 января Гитлер был назначен рейхсканцлером. Гитлер, Папен и Гутенберг собрались для совещания у Гинденбурга, который заявил новому рейхсканцлеру, что не желает иметь Шлейхера министром рейхсвера в новом кабинете. Карьера политиканствующего генерала была закончена, и вместе с ним ушел в отставку и генерал фон Бредов.

Москву интересовало не только то, как Гитлер пришел к власти, но и то, как новое правительство Германии будет относиться к Советскому Союзу. Информация об этом поступила в Управление уже 19 февраля и тут же была доложена Ворошилову и Егорову. Осведомленный источник из Берлина (даже в этих сообщениях он не указывался) сообщил, что «наши официальные отношения с СССР не будут ухудшены. Экономически мы слишком связаны с русским рынком…». В сообщении также отмечалось, что в руководящих кругах Германии убеждены в том, что «Япония не будет воевать с СССР, так как Япония слишком слаба для этого и, кроме этого, нет реальных оснований для такой войны».

Большое значение для высшего военного руководства СССР имела программная речь Гитлера, с которой он выступил уже 3 февраля 1933 г. Несмотря на то, что выступал он «при закрытых дверях» перед высшим командованием рейхсвера, содержание этого выступления стало известно военной разведке уже в конце месяца. По мнению присутствовавших генералов, по словам источника, «он говорил очень логично, теоретически хорошо и убедительно относительно внутренних проблем и менее ясно — по внешнеполитическим проблемам». Пятницкому в ИККИ был представлен перевод неофициально составленной протокольной записи. Более полный текст записи выступления, полученный, очевидно, из других источников, был представлен Ворошилову, Тухачевскому, Егорову. Уже через несколько дней после прихода к власти новый канцлер четко сформулировал внешнеполитический курс Германии:

«…Я ставлю себе срок в 6–8 лет, чтобы совершенно уничтожить марксизм в Германии. Тогда армия будет способна вести активную внешнюю политику, и цель экспансии германского народа будет достигнута вооруженной рукой. Этой целью будет, вероятно, Восток. Однако германизация населения завоеванной земли невозможна. Можно германизировать только территорию. Нужно, подобно тому как это сделали Польша и Франция после войны, безоговорочно выслать несколько миллионов человек…»

В начале марта из Германии начала поступать агентурная информация о разногласиях в коалиционном правительстве национал-социалистов и националистов (Гутенберг — Папен). Сводка по Германии № 3, представленная Берзиным Егорову 10 марта, была посвящена анализу противоречий между обеими партиями. Информация поступала из агентурных источников, и, анализируя ее, начальник Управления пришел к выводу, что разногласия и противоречия между нацистами и националистами, между штурмовыми отрядами и «Стальным шлемом» не уменьшаются и не ослабевают, а получение нацистской партией на последних выборах в рейхстаг более 17 миллионов голосов еще больше усилит в них желание прибрать к рукам всю власть и не делить ее с националистами. Такой виделась в Москве ситуация в Германии после 30 января.

В следующей сводке по Германии (№ 4 от 15 марта 1933 г.) анализируется информация о борьбе нацистов с националистами за монопольное руководство вооруженными силами Германии. В своих выводах Берзин и Никонов, подписавшие этот документ, отмечали, что борьба за рейхсвер, как за орудие не только внешней, но и внутренней политики между наци и националистами, за последнее время резко усилилась. В рейхсвере усилилась позиция наци, и он перестал быть монопольной вотчиной Гинденбурга и связанных с ним восточнопрусского юнкерства и крупповской промышленности.

Но агентурная информация о внутренней и внешней политике Германии поступала не только из Берлина. В июне 1933 г. в Москву начали поступать сообщения из Варшавы из вновь созданной резидентуры, руководимой Рудольфом Гернштадтом. В одном из первых коротких сообщений говорилось: «Германский посол в Варшаве был принят Гитлером. Последний заявил, что, несмотря на кажущееся улучшение польско-германских отношений, напряжение осталось и остается впредь. В отношении СССР Мольтке не представляет себе иной политики, кроме Рапалло». В Управлении информация была признана особо ценной и доложена Ворошилову, его первому заместителю Гамарнику, а также Тухачевскому и Егорову.

Разведку интересовали взаимоотношения фашистской Германии не только с Польшей и СССР, но и с крупнейшими европейскими странами, и в первую очередь с Англией и Францией. 4 июля 1933 г. Берзин представил Ворошилову агентурную информацию, исходящую из английских дипломатических кругов. В ней сообщалось о секретных переговорах руководящих сотрудников нацистской партии с английским правительством. Предполагалось по личному поручению Гитлера подготовить посещение Англии Герингом, который должен был передать проект Гитлера по заключению союзного договора. Этот проект якобы содержал предложение Гитлера помочь английскому правительству в его борьбе с мировой большевистской опасностью. Ну и в награду за это получить для Германии свободу довооружения. Предложение о союзном договоре содержало заявление Гитлера, что в случае войны против СССР Германия может выставить экспедиционный корпус численностью в два миллиона человек.

В этих заявлениях фюрера не было ничего нового. Он ссылался при этом на планы генерала Гофмани, который еще в начале 20-х годов открыто требовал организовать интервенционистскую войну против России. Кроме того, в своем предложении Гитлер подчеркивал то обстоятельство, что, разгромив коммунизм в Германии, он оказывал Англии огромную услугу и может рассчитывать на благодарность и помощь английского правительства. В информации, полученной из Лондона, сообщалось, что Форейн Офис отнесся с большой серьезностью к этому проекту союзного договора и изучает возможность заключения такого договора в рамках общей английской политики.

Вот такая информация поступала из английской столицы. Она была достаточно тревожной для Москвы. В случае приезда в Лондон второго лица рейха и заключения англо-германского соглашения ситуация в Европе менялась кардинально. Конечно, в Москве должны были учитывать подобную возможность, и, очевидно, соответствующие выводы были сделаны и в Наркоминделе, и в ЦК партии, куда подобная информация также могла попасть. Характерно было и то, что в 33-м ни Берзин, ни главный аналитик Управления Никонов уже не давали своих оценок поступающей из-за рубежа агентурной информации. Она расписывалась по адресам (Ворошилову, Тухачевскому, Егорову, иногда Гамарнику), и высшее военное руководство должно было самостоятельно, каждый по-своему, анализировать и оценивать поступающую в Москву разведывательную информацию. Период второй половины 20-х годов, когда в информационно-статистическом отделе Управления давали свои прогнозы и оценки, очевидно, надолго закончился.

8 октября 1933 г. Берзин представил Егорову очередной агентурный материал о внешнеполитическом положении в Германии. Это была оценка, которую дал министр рейхсвера генерал Бломберг на совещании начальников отделов правительственных органов. Информация была получена от источника, близкого к руководящим кругам рейхсвера, и оценивалась в Управлении как заслуживающая доверия. Это было заявление Бломберга после подробных переговоров с Гитлером. Генерал в своем заявлении говорил о том, что внешнеполитическое положение Германии в настоящее время чрезвычайно неблагоприятно. После национального переворота в Германии Франция напрягала все свои силы для того, чтобы изолировать Германию, и достигла в этом отношении значительных успехов. Главным успехом, по мнению генерала, было то, что Франция добилась известного охлаждения отношений между Россией и Германией и рейх в настоящее время пользуется симпатией только в Италии. Он также считал, что «взаимоотношения между Германией и французским блоком держав никогда еще не были столь напряженными и особо обострялись со дня на день после национального переворота. Англия все еще полностью находится в фарватере французской политики. Положение Польши чрезвычайно укрепилось после изменения польско-русских отношений; сейчас Польша чувствует себя гораздо более смелой в отношении Германии, чем когда-либо раньше…». Анализируя отношения с СССР, министр заявил на совещании: «Главнейший фактор нашего, как видим, далеко не завидного положения — «Россия» — в настоящее время является предметом наиболее серьезных опасений с нашей стороны. Мне удалось убедить рейхсканцлера в том, что позиция России в отношении ее к нам имеет для нас громадное и решающее значение. Рейхсканцлер проявил в отношении этих моих убеждений полное понимание и сочувствие… Я лично, а вместе со мной и ответственные в этом отношении начальники (имеется в виду главным образом Гаммерштейн и Адам), придерживаемся того мнения, что опасения этого рода необоснованны и что мы не имеем серьезных оснований в этом вопросе не доверять нашим русским коллегам… Мне удалось и в этом отношении убедить рейхсканцлера; у меня и у министра иностранных дел полная в этом вопросе согласованность. Нынешняя несомненная напряженность в прежде хороших взаимоотношениях может быть устранена…»

Эта информация так же, как и предыдущая, была отправлена военному руководству без анализа и сопоставления с другой агентурной информацией, несомненно, поступавшей из Германии. Возможно, Берзин считал, что оценки военного министра, к тому же согласованные с фюрером, были достаточно важными, чтобы докладывать их текстуально и без комментариев.

Но информация по Германии поступала в Управление не только из Берлина, но и из Москвы. Можно предположить, что у Берзина были информаторы в германском посольстве в Москве. Содержание докладов нового германского военного атташе полковника Гартмана, сменившего в 1933 г. генерала Кестринга, ему было известно. 8 октября 1933 г. он представил Егорову подборку этих докладов, в которых Гартман дает оценку военному сотрудничеству между СССР и Германией, которое стремительно сокращалось, а также высказывает свои впечатления от посещения воинских частей и учений.

Получили в Управлении и доклад германского посла в Москве Дирксена. В докладе сообщается, что Россия снимает в настоящее время войска со своей западной границы, но только небольшая часть этих войск отправлена на Дальний Восток. Все остальные силы были отправлены внутрь страны из-за опасений волнений на почве продовольственных затруднений. Что касается взаимоотношений с СССР, то здесь, по мнению посла, решающей будет позиция, которую займет СССР на конференции по разоружению. Опубликованные многими газетами статьи о военном сотрудничестве в прошлые годы подействовали ошеломляюще. Посол считал, что на конференции по разоружению Германия будет начисто отрицать военное сотрудничество с СССР, если возникнут разговоры об этом сотрудничестве. Эта информация была представлена Берзиным Ворошилову 4 сентября 1933 г., а копии разосланы Егорову и начальнику ИНО ОГПУ Артузову.

Следует отметить, что большинство из рассекреченных и известных исследователям агентурных сообщений за период начала 30-х годов находятся в фонде Оперативного управления и были представлены начальнику Штаба РККА А.И. Егорову. Если в документе нет специальных отметок, то очень трудно определить, куда еще была направлена полученная разведывательная информация. Это приходится учитывать при анализе доступных документов. К сожалению, неизвестно, какую разведывательную информацию из Управления получали руководители Наркоминдела (Литвинов, Крестинский), а в том, что такую информацию они получали, можно не сомневаться. Как эта информация использовалась? Какие выводы из нее делались при планировании тех или иных внешнеполитических мероприятий? Или ценнейшая разведывательная информация, добываемая агентурой Управления иногда с риском для жизни, ложилась под сукно, а все важнейшие внешнеполитические вопросы решались в кабинете Сталина? На все эти вопросы у автора нет ответа.

А информация, очевидно из окружения полковника Гартмана, продолжала поступать в Управление. В сентябре 1933 г. Берзин представил Егорову очередное сообщение. Военный атташе в своем очередном докладе отмечал, что нынешняя весьма дружественная политика России в отношении Польши и Франции, а также Румынии объясняется тревожной обстановкой на Дальнем Востоке, что вынуждает Россию обеспечить свою безопасность на Западе где только возможно. А кроме того, возрастающая опасность организации самостоятельного Украинского государства грозно диктует России ее нынешнее отношение к Польше. Возможно, германский военный атташе имел в виду неофициальную поездку в Варшаву эмиссара Сталина — заведующего бюро международной информации ЦК ВКП(б) Карла Радека. Польские и немецкие газеты писали об этом вояже, и, конечно, Гартман был в курсе событий.

В начале 34-го разведывательная информация из Германии продолжала регулярно поступать в Управление. Так, в перечне важнейших материалов за март 1934 г. помещен агентурный материал о разногласиях между министерством рейхсвера и воздушным министерством по вопросу превентивной войны со стороны Франции. Руководство воздушного министерства считает, что Франция весной или летом 34-го выступит против Германии, чтобы помешать ее довооружению. Разведывательный отдел министерства рейхсвера, наоборот, считает возможность превентивной войны маловероятной. При этом в Абвере (разведке рейхсвера) учитывали то, что Франция переживает, большинство населения настроено против войны, а правительство не пользуется доверием населения. Учитывались также и внешнеполитические затруднения, которые испытывала Франция. Как показали дальнейшие события, оценки Абвера оказались правильными. Очевидно, разведка воздушного министерства не была еще достаточно сильной, чтобы давать правильные серьезные прогнозы, да и квалифицированных аналитиков, таких, как в Абвере, у них не было. Другой агентурный материал сообщал, что министерство рейхсвера считает войну между СССР и Японией маловероятной, исходя из того, что она является слишком большим риском для Японии, так как если даже удастся оттеснить русских к Байкалу, то и тогда СССР не пойдет на заключение мира. А это будет означать длительную войну на измор, что непосильно для Японии из-за ее финансового положения. Таким было мнение германской разведки о возможном развитии событий на Дальнем Востоке. Этот агентурный материал был доложен Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому и наркому иностранных дел Литвинову.

В следующем перечне важнейших агентурных материалов за апрель 1934 г. отмечалось, что намерения Гитлера положить конец бесцельному обмену с Францией нотами и перейти к открытому довооружению встречает возражения со стороны министра иностранных дел и министра рейхсвера. Эти возражения основаны на опасении, что подобный решительный шаг Германии может только осложнить Саарскую проблему. В этом же сообщении говорилось: «По сведениям, исходящим из кругов, связанных с восточным отделом МИД Польши и с польским генштабом, польско-германский пакт имеет две или три секретные статьи. Первая из этих статей касается Австрии, вторая — вопроса о германском равноправии и вооружениях. Содержание третьей статьи неизвестно. Этот пакт якобы встречает полное одобрение Англии…»

К 1 мая 1934 г. Берзин представил Ворошилову аналитическую сводку по довооружению Германии к маю 1934 г. Сообщая цифры ассигнования на рейхсвер, военный флот и воздушные силы, он отмечал, что общий бюджет на вооруженные силы, полицию и штурмовые отряды увеличился в 1934 г. на 607 миллионов марок и составил 1544 миллиона марок из общегосударственного бюджета на 1934 г. в 6458 миллионов марок. Очевидно, бюджет прошел через рейхстаг, и в Москве получили точные цифры для анализа. Начальник Управления в этом документе отмечал, что развертывание рейхсвера с 7 до 21 пехотной дивизии, по сделанным подсчетам, будет в основном закончено к началу 1935 г., а необходимое вооружение будет без особого труда изготовлено в Германии и на германских заводах в Швеции, Голландии и Швейцарии. Рассматривались в этом документе, составленном при участии сотрудников информационно-статистического отдела, и различные варианты будущего мобилизационного развертывания германской армии. Аналитики разведки предложили два варианта: по первому варианту предусматривалось утроение состава рейхсвера до 60 пехотных и 3 моторизованных дивизий и увеличение кавалерии до трех кавалерийских корпусов (9 кавалерийских дивизий вместо существующих трех). По второму варианту предусматривалось удвоение рейхсвера до 40 пехотных и двух моторизованных дивизий с оставлением кавалерии в прежнем составе.

Московские аналитики были близки к истине. 16 марта 1935 г. германское правительство объявило о создании германских вооруженных сил (вермахта) и о формировании армии мирного времени в составе 36 пехотных дивизий. Ошиблись только они, очевидно в силу советского подхода к структуре армии в численности кавалерийских частей в Германии. Кавалерийские дивизии рейхсвера были использованы для формирования моторизованных частей. От применения кавалерии в чистом виде в будущей войне в Германии отказались.

В этой же сводке говорилось и о взаимоотношениях между руководством штурмовых отрядов и руководством рейхсвера. События «ночи длинных ножей» достаточно хорошо известны из истории, и та информация, которая давалась в документе, вполне достоверна. Отмечалось, что «Рем выдвигает план превращения рейхсвера в школу командиров и специалистов (несмотря на численное увеличение рейхсвера); основной же военной силой в Германии должна стать территориальная милиционная армия штурмовиков. Военное министерство отстаивает точку зрения, согласно которой основой вооруженных сил должен оставаться рейхсвер, вспомогательной силой — штурмовики». Нарком внимательно ознакомился с документом и, очевидно, сочтя его важным, наложил резолюцию: «Интересно. Держать под рукой. В.»

1 августа 1934 г. Берзин представил Тухачевскому очередную сводку по довооружению Германии. В документе на основании имевшейся в Управлении агентурной информации говорилось, что формирование новых дивизий рейхсвера предусматривается в следующие сроки: до 1 октября в каждом военном округе должна быть сформирована новая пехотная дивизия и к 1 октября в составе рейхсвера будет 15 пехотных дивизий. Остальные 7 новых пехотных дивизий должны быть сформированы к 1 мая 1935 г. Численность рейхсвера на 1 октября 1934 г. должна быть доведена до 200 000, а к 1 мая 1935 г. до 300 000 человек. По агентурным данным, к 1 мая 1935 г. состав рейхсвера достигнет 21 пехотной, 1 моторизованной и 3 кавалерийских дивизий, сведенных в 7 корпусов.

Самое пристальное внимание военная разведка уделяла строительству и развертыванию ВВС Германии. Возрождение воздушного флота, который создавался на новейшей технической базе, представляло серьезную угрозу для всех германских соседей, в том числе и для Советского Союза. Изучению и анализу этого процесса в Управлении придавали первостепенное значение. 29 августа 1934 г. новый первый заместитель Берзина А.Х. Артузов направил Егорову донесение о составе германских ВВС. В донесении говорилось, что полученные в августе из Германии документы позволяют довольно точно определить фактический состав скрытых германских воздушных сил. Из этих документов видно, что воздушное министерство за короткий срок (около года), начав с нуля, смогло сформировать 25 авиаотрядов с 265 самолетами, 21 авиашколу с 285 самолетами, 10 авиапарков и построить 18 военных аэродромов. В документе также говорилось о том, что при развертывании авиации особое внимание обращается на бомбардировочную авиацию: 60 % бомбардировочной авиации и по 20 % истребительной и разведывательной авиации. Особо ценной была информация о том, что в составе ВВС начали формироваться эскадрильи пикирующих бомбардировщиков для борьбы с морским флотом. В то время таких эскадрилий специального назначения в других иностранных морских флотах не имелось.

В конце 34-го разведывательная информация из Управления продолжала регулярно поступать «наверх» — Ворошилову, Тухачевскому, Егорову. Эти три фамилии чаще всего встречаются в донесениях и докладных записках, под которыми стоят подписи Берзина и его нового первого заместителя Артузова. Конечно, информация из Германии, поступавшая в Москву, не всегда была равноценной. Кроме того, можно не сомневаться, что наиболее ценная и уникальная информация о событиях в рейхе не рассекречена до сих пор и недоступна исследователям. Так что то, что дает автор в этой книге, это какая-то часть того потока информации, которой снабжалось высшее военное руководство страны. Старалась и политическая разведка, изредка подкидывая информацию в «шоколадный домик». Но к ней относились с известной степенью недоверия, тщательно перепроверяя все то, что поступало с Лубянки. Очевидно, Артузов достаточно знал своих бывших коллег из ИНО, чтобы доверять их информации без ее тщательной проверки. Вот только один пример.

23 декабря 1934 г. Артузов отправил Егорову очередную разведывательную информацию о положении в Германии. В этом документе говорилось, что в конце ноября Разведупр получил от ИНО ОГПУ сообщение о том, что в высших нацистских кругах крепнет убеждение о необходимости начала внешней войны. Внутренняя война с штурмовиками к этому времени была успешно завершена, и до самого разгрома Германии они уже не занимали того ведущего положения, которое имели в 1933–1934 гг. Но к концу 1934 г. против войны выступали военный министр Бломберг и начальник генштаба генерал Фрич. За войну уже весной 1935 г. выступали генерал Рейхенау и Геринг. Причем предполагалось выставить заслон против Франции и нанести основной удар на восток в двух направлениях: на Балканы со втягиванием Италии и при нейтралитете Польши или против СССР одновременно с Японией. При этом намечался десант в Прибалтике с поддержкой со стороны Финляндии и втягивание в войну Польши на стороне Германии. В сообщении также говорилось, что Рейхенау и Геринг считают армию готовой к войне к марту — маю 1935 г.

Сейчас, по прошествии стольких лет, зная все немецкие документы того периода, трудно поверить, что рейхсвер с 21 дивизией (последние из них должны были быть сформированы как раз весной 1935 г.) и слабыми военно-воздушными силами ринется в восточную авантюру. Но информация была получена и по существующим правилам должна была быть проверена, что и было незамедлительно сделано. Как отмечалось в донесении Егорову: «Проверка этих сведений была поручена нашему серьезному агенту…» Соответствующие запросы были немедленно посланы в Берлин. Агент Разведупра действительно располагал солидными возможностями, и его отчет был доложен Егорову:

«Сегодняшнее руководство рейхсвера (Бломберг — Рейхенау) вполне восприняло внешнеполитическую установку Гитлера — Розенберга и необходимость войны с СССР, и в этом направлении идет подготовка рейхсвера. Рейхсвером разрабатывается только северо-восточный вариант войны, то есть совместно с Польшей и Финляндией, с германским десантом в Прибалтике. Существует полная договоренность с генштабами Финляндии и Польши в том направлении, чтобы начать войну после того, как японцы нападут на СССР. Рейхсвер считает, что Франция по внутриполитическим мотивам останется нейтральной. Что касается вопроса, когда Германия будет готова к войне, то это не играет существенной роли. Вполне готовой ни одна армия никогда не бывает. Существуют, правда, разногласия в вопросе о том, когда армия будет окончательно готовой. Сухопутные генералы считают, что армия будет готова лишь через три года (недостаток тяжелой артиллерии и боеприпасов), а Геринг и авиационное начальство считают, что можно начать войну при выгодной общественно-политической ситуации для Германии. И в этом случае, то есть при военном столкновении между СССР и Японией, отпадут разногласия между Герингом и Фричем относительно готовности армии, так как последний (Фрич) в случае войны на Дальнем Востоке тоже за войну против СССР».

Таким образом, это, очевидно, был один из первых вариантов плана рейхсвера по возможному военному конфликту на востоке. О том, что такие планы в германском генштабе разрабатываются, разведка, конечно, знала, но точной и конкретной информации, очевидно, еще не было. Автору приходится высказывать подобное предположение, так как далеко не вся разведывательная информация рассекречена и наверняка в секретных архивах находятся многие документы военной разведки, недоступные исследователям.

А в Разведупр продолжала поступать разведывательная информация из Германии. 2 ноября 1934 г. Берзин направил Ворошилову донесение с разведывательной информацией о мобилизационном развертывании рейхсвера. По сведениям из достоверного источника, министерство рейхсвера решило в случае объявления войны довести вооруженные силы до 84 дивизий (252 пехотных полка). Предполагалось, что каждый из 252 батальонов армии мирного времени 1935 года (21 дивизия) будет развернут в полк с добавлением батальона штурмовиков и батальона трудовой повинности. Но источник был осторожен в своих оценках и в заключении донесения отметил: «Выльется ли мобилизационное развертывание рейхсвера в эти формы — с уверенностью сказать пока еще нельзя, так как недостаточно выяснена проблема оснащения техникой такой многочисленной армии». Все эти расчеты и планы были характерны для рейхсвера 1934 года. Когда в марте 35-го был принят закон о всеобщей воинской повинности, рейхсвер переименовали в вермахт, и официально было объявлено о его численности в 12 корпусов и 36 пехотных дивизий. Тогда же все планы 1934 г. были сданы в архив, и начался новый этап планирования мобилизационного развертывания исходя из других цифровых показателей.

Таков краткий итог разведывательной информации за 1933–1934 гг., полученной из Германии. Этот обзор составлен только по рассекреченным документам и, конечно, не является полным. Но и он дает представление о том, что агентура военной разведки действовала в этой стране достаточно активно, снабжая Москву нужной информацией. При этом следует отметить, что агентура имела источники информации достаточно высокого уровня. Так, например, 12 ноября 1934 г. Артузов представил Меженинову донесение германского источника о его беседе с начальником управления армии генералом Фричем о внутреннем и внешнем положении Германии. Источник писал в Москву: «Замечу, кстати, что оценку положения, совершенно аналогичную данной начальником управления, я слышал и от многих влиятельных лиц в министерстве иностранных дел». Или еще пример: 26 ноября 1934 г. Берзин представил Ворошилову донесение агентурного источника из Германии о направлении внешней и внутренней политики. Этот источник писал в Москву: «Благодаря представившемуся случаю удалось говорить с начальником штаба 5-го дивизионного округа (Штутгарт) о военно-политических и политических установках, которые в министерстве рейхсвера считаются основными положениями». Вот такие возможности были у германских информаторов.

Глава шестая

1934–1935 ГОДЫ. СМЕНА «КАПИТАНОВ»

В начале 30-х годов агентурная сеть военной разведки, наброшенная почти на всю Европу, работала достаточно эффективно. Провалы 1925–1926 годов, вызванные неопытностью и болезнью роста, были в прошлом. Но, может быть, самоуспокоенность руководства разведки, замкнутость этой организации и отсутствие жесткого контроля за действиями агентуры привели к большим неприятностям, которые повлияли на деятельность военной разведки в последующие годы. Конечно, ни одна разведка не может похвастаться только победами. Провалы были и будут у любой разведки. Об этом Берзин писал еще в 1930 году в одном из своих докладов: «Разведка — игра со многими неизвестными, неудачи в ней неизбежны». Но на этот раз в Разведупре дело было серьезным.

Неприятности начались с короткого сообщения в газете «Правда». На первой странице, где помещались наиболее интересные иностранные новости, под характерным для партийного официоза заголовком «Антисоветская кампания французских черносотенцев» появилось короткое сообщение из Парижа о том, что французская печать после нескольких месяцев молчания пытается использовать дело о шпионской организации, раскрытой осенью 1933 года во Франции, для антисоветской кампании. Газета заявила, что «с этой целью большинство газет помещает вымышленные сообщения о том, что шпионская организация действовала якобы в пользу Советского Союза…». Короткое сообщение вряд ли привлекло внимание рядовых читателей, которым в том году хватало своих забот. Но на партийном Олимпе, где, конечно, обладали большей информацией, чем та, что помещалась в газете, засуетились. «Правда» ограничилась разовым сообщением и больше к этой теме не возвращалась. Но на страницах европейских газет кампания о советском шпионаже расширялась, обрастая все новыми и новыми подробностями, не очень приятными для советского руководства. Шум был поднят солидный, и надо было как-то сбить накал газетных публикаций.

Берзин получал все сводки иностранной прессы из информационного отдела, и все, о чем писали в Европе, было ему хорошо известно. Советские газеты, как правило, очень редко писали о наших провалах. И если уж «Правда» сообщила об этом, то нужно было ждать обсуждения на высшем уровне. И готовиться к критическому разбору обстановки. С соответствующими выводами.

Через несколько дней были подготовлены все материалы для обсуждения этого вопроса на очередном заседании Политбюро. Уже 29 марта 1934 года с докладом «О кампании за границей о советском шпионаже» выступил сам Сталин. Случай был достаточно неординарным, потому что Сталин в это время почти не выступал с докладами на заседаниях Политбюро. После обсуждения доклада приняли решение: заместителю наркома иностранных дел Крестинскому сегодня же представить текст опровержения ТАСС для опубликования в печати, а Ворошилову подробно ознакомиться с вопросом и доложить Политбюро. Крестинский выполнил поручение, и уже на следующий день во всех центральных газетах на первой странице появилось опровержение ТАСС: «В связи с появившимися во французской печати утверждениями, будто группа лиц разной национальности, арестованная в Париже по обвинению в шпионаже, занималась им в пользу СССР, ТАСС уполномочен заявить со всей категоричностью, что эти утверждения являются ни на чем не обоснованным клеветническим вымыслом». Обычный прием для советской прессы — выдавать черное за белое и отрицать очевидные факты.

Как же обстояло дело в действительности?

Провалы начались в Латвии. 4 июня 1933 года латвийская полиция разгромила одну из резидентур 4-го Управления. Основные агенты резидентуры — Чауле, Матисон и Фридрихсон — были арестованы. Провал произошел по вине руководства Управления, которое, зная о том, что Чауле и Матисон известны латышской контрразведке, тем не менее не предприняло никаких мер для того, чтобы убрать их из страны. В частности, Чауле был расшифрован еще в году после венского провала Василия Дидушка и Константина Басова.

О самом латвийском провале руководство Управления узнало из бюллетеней иностранной информации ТАСС. Однако и на этот раз ничего не было предпринято, и провал распространился на другие страны. В Гамбурге 6 июля был арестован агент-вербовщик Управления, член компартии Германии Юлиус Тросин, долгое время работавший курьером на разведывательных линиях, связывающих Латвию, Францию, Румынию, Эстонию, Англию и Финляндию с Москвой.

В Управлении не знали о связях резидентур Финляндии и Германии и о переплетении линий связи в этих странах. Резидентура в Латвии не предупредила об опасности, что и привело к германскому провалу. Этот провал был тем более опасен, что в руках Тросина было сосредоточено большое количество линий связи. Хотя еще по плану 1932 года Управление намечало разукрупнение связей, все же вплоть до ареста они оставались у Тросина. После ареста германской контрразведкой он выдал известные ему линии связи, явки и лиц, принимавших и отправлявших почту. Связь с резидентурами в Америке, Румынии, Эстонии и Англии на продолжительное время была нарушена.

Очень крупным был провал в Финляндии. 10 октября 1933 года в Хельсинки финской полицией были арестованы нелегальный резидент Управления Мария Юльевна Шуль-Тылтынь и ее помощники Арвид Якобсон, Юхо Эйнар Вяхья и Франс Клеметти, а также значительная часть советской агентурной сети. Как писал в своей докладной записке Сталину Генрих Ягода, провал произошел вскоре после разоблачения бывшего начальника Пункта разведывательных переправ 4-го отдела штаба ЛBO Армоса Утриайнена как финского агента, якобы выдавшего финской полиции всю известную ему агентурную сеть в Финляндии и линии связи резидентуры. Естественно, после измены Утриайнена необходимо было перестроить работу резидентуры. Однако 4-м Управлением никаких мер предпринято не было. Принявший резидентуру в 1932 году военный атташе Александр Яковлев по-прежнему оставил линии связи в руках лиц, внушавших серьезные подозрения. Более того, игнорируя элементарные требования конспирации, Яковлев и его помощники Николай Сергеев и Яков Торский встречались с нелегальным резидентом Шуль-Тылтынь у нее на квартире. Когда в октябре 1933 года начались аресты второстепенных источников сети, у Яковлева и руководства Управления еще была возможность вывести из-под удара наиболее ценную агентуру и вывезти ее в Советский Союз. Однако это сделано не было, и вся резидентура была разгромлена.

Сразу же за финским провалом последовал грандиозный провал во Франции. 19 декабря 1933 года в Париже были арестованы резидент 4-го Управления Вениамин Беркович с женой, его помощник Шварц, связистка Лидия Шталь, профессор Луи Мартен, работавший в отделе шифров морского министерства, и несколько агентов. Аресты продолжались более года и затронули кроме Франции также Великобританию, Германию и США. Лишь немногим сотрудникам резидентуры удалось скрыться. У арестованных были изъяты документы, радиоаппаратура (коротковолновые приемники и передатчики). Французский провал, явно связанный с финским, так же, как и последний, можно было предотвратить. Еще в 1932 году тогдашний резидент в Париже Кильчицкий обнаружил за собой наблюдение и сообщил об этом руководству, но его не отозвали.

Конечно, провалы у военных разведчиков бывали и раньше. Неопытность, особенно в начале 20-х годов, отсутствие квалифицированной агентуры и, как следствие этого, использование для разведывательной работы членов местных компартий — все это было и у Разведупра, и у ИНО ОГПУ тоже. Но такое количество серьезных провалов, причем за такой короткий срок, было, пожалуй, впервые. На фоне этих провалов деятельность руководства Управления во главе с Берзиным выглядела не лучшим образом. После публикаций во французской печати и выступления Сталина на Политбюро Особый отдел ОГПУ, который наблюдал за работой Наркомата по военным и морским делам, забил тревогу. Так как уже в те годы работа всех звеньев разведывательной триады (Разведупр, ИНО ОГПУ и отдел международных связей Коминтерна) курировалась Сталиным, то ему и была адресована подробная докладная записка о работе 4-го Управления Штаба РККА. На десяти страницах шло сухое перечисление всех резидентур Управления с фактами, датами, фамилиями провалившихся. Выводы были сведены в один абзац: «Тщательное изучение причин провалов, приведших к разгрому крупнейших резидентур, показало, что все они являются следствием засоренности предателями; подбора зарубежных кадров из элементов сомнительных по своему прошлому и связям; несоблюдения правил конспирации; недостаточного руководства зарубежной работой со стороны самого 4-го Управления Штаба РККА, что, несомненно, способствовало проникновению большого количества дезориентирующих нас материалов». Документ подписал всесильный зампред ОГПУ Генрих Ягода.

Время тогда было тихое. Киров был еще жив, и массовый террор еще не начался. В 1937 или 1938 годах за подобные провалы расстреляли бы все руководство Разведупра, обвинив каждого из руководителей в принадлежности одновременно к нескольким иностранным разведкам. Но весной 1934 года до этого еще не дошло и к стенке никого не поставили. Сталин внимательно изучил докладную Ягоды, наложил на первой странице, как он всегда это делал, резолюцию «В мой личный архив. И.Ст.» и решил рассмотреть работу военной разведки на очередном заседании Политбюро. Были подготовлены необходимые документы и проект постановления. И 26 мая на очередном заседании Политбюро обсуждался пункт 229/213 «Вопросы 4-го Управления Штаба РККА». Было принято развернутое постановление, и протокол № 7 был упрятан в «Особую папку», где и пролежал 60 лет до 1994 года.

Все вспомогательные материалы к постановлению Политбюро до сих пор находятся в недрах президентского архива, и установить авторов проекта постановления Политбюро о работе Разведупра пока невозможно. Но, очевидно, проект этого документа готовили профессиональные разведчики, тщательно проанализировавшие причины провалов в странах Европы. В постановлении отмечалось, что создание крупных резидентур в некоторых странах и сосредоточение в одном пункте линий связи нескольких резидентур — неправильно и возможность провалов резко возрастает. Отмечалось, что «переброска расконспирированных в одной стране работников для работы в другую страну явилось грубейшим нарушением основных принципов конспирации и создавало предпосылки для провалов одновременно в ряде стран».

Особое внимание при обсуждении в Политбюро было обращено на «недостаточность подбора агентурных работников и недостаточную их подготовку». Обстановка в Европе после прихода Гитлера к власти резко обострилась. Разведупр активизировал агентурную работу против Германии, создавая новые резидентуры как в этой стране, так и в соседних странах. Особое значение имела Варшавская резидентура, созданная Рудольфом Гернштадтом. Она успешно работала без единого провала до разгрома Польши, используя для получения ценнейшей информации сотрудников германского посольства в Варшаве во главе с послом Мольтке.

До 1935 года у Разведупра не было своего высшего учебного заведения, которое бы готовило военных разведчиков высокой квалификации. Берзин хорошо понимал необходимость создания хотя бы нормальной разведывательной школы с двухгодичным сроком обучения. Но все его попытки создать такое учебное заведение натыкались на непонимание и равнодушие Ворошилова, и он был бессилен что-либо изменить. Курсы усовершенствования по разведке при Управлении были в основном рассчитаны на новичков, которых набирали в Разведупр и которые получали там начальную подготовку. Восточный факультет Военной академии, большинство выпускников которого распределялось в Разведупр, давал только фундаментальную военно-политическую подготовку, и его выпускники работали в основном в странах Востока. Опытных и квалифицированных разведчиков не хватало, и приходилось использовать на агентурной работе малоопытных сотрудников. В постановлении Политбюро было признано также неправильным удовлетворение «всех запросов военных и военно-промышленных учреждений» по военно-технической разведке и «освещение агентурным путем почти всех, в том числе и не имеющих для нас значения стран». Время глобальной агентурной разведки, которой славилось ГРУ в послевоенные годы, еще не наступило.

Все предложения по реорганизации деятельности военной разведки были просмотрены и одобрены Сталиным. И это объяснялось не только тем, что генсек продолжал опекать свою разведывательную триаду, решая основные вопросы деятельности разведок. Это постановление так же, как и многие другие важнейшие вопросы того времени, принималось опросом членов Политбюро. Эта форма принятия решения исключала какое-либо свободное обсуждение на очередном заседании Политбюро, тем более что в 34-м состав высшего партийного органа был уже не тот, который был в середине 20-х годов. Сталину уже никто из них не возражал. И, зная, что любой вопрос, который выносился на заседание, предварительно рассмотрен и утвержден генсеком, они всегда голосовали «за». Возражавших, очевидно, не было. Так было и с постановлением о работе 4-го Управления. Вынесенное на утверждение постановление с предварительными поправками и замечаниями было принято. Текст был послан обоим наркомам: Ворошилову и Ягоде, и обоим руководителям разведок: Берзину и Артузову.

После обсуждения всех вопросов, связанных с деятельностью военной разведки, Политбюро решило вывести Управление из системы Штаба РККА и подчинить его непосредственно наркому. Чтобы избежать чрезмерной загрузки зарубежной агентуры, было рекомендовано все задания выдавать только через наркома или с его ведома и одобрения. Начальник Разведупра должен был в кратчайший срок перестроить всю систему агентурной работы, создав небольшие и совершенно самостоятельные резидентуры. Каждая резидентура должна была иметь самостоятельную связь с Центром. Чтобы решить очень острую кадровую проблему зарубежной агентуры, было решено в кратчайший срок создать специальную школу разведчиков на 200 человек и укомплектовать ее тщательно проверенным командным составом.

Была определена группа стран, против которых должна быть в первую очередь направлена деятельность агентурной разведки: Польша, Германия, Финляндия, Румыния, Англия, Япония, Маньчжурия, Китай. Изучение вооруженных сил остальных стран было решено вести легальным путем через официальных военных представителей. Чтобы увязать работу военной и политической разведок, решили создать постоянную комиссию в составе начальника Разведупра и начальника ИНО ОГПУ. Комиссия должна была обсуждать и согласовывать общий план разведывательной работы за границей, заниматься взаимной информацией, предупреждать друг друга о возможных провалах, обмениваться опытом. Комиссия должна была также изучить все провалы как по линии Разведупра, так и по линии ИНО и выработать мероприятия против возможных провалов в будущем. Тщательная проверка отправляемых на закордонную работу сотрудников также возлагалась на эту комиссию.

Таким было это развернутое постановление Политбюро. Впервые работа военной разведки рассматривалась и анализировалась так тщательно и подробно в сталинском кабинете и, можно не сомневаться, в присутствии представителей разведки. В 34-м Сталин самостоятельно такие вопросы еще не решал. Разобрали «по косточкам» всю работу центрального аппарата и деятельность зарубежных резидентур. Решили, хотя и в половинчатом виде (школа была создана одногодичной, что было явно недостаточно для солидного обучения), вопрос о подготовке кадров. Можно не сомневаться, что Берзину удалось выбить дополнительные валютные ассигнования и пополнить бюджет Управления. Всю систему военной разведки в центре и на периферии встряхнули настолько основательно, что отзвуки этой встряски чувствовались еще очень долго. Берзину удалось удержаться на посту руководителя военной разведки, но оценка его деятельности была очень критической и суровой.

Летом 1933 года Мельникова опять перевели на Дальний Восток, и Берзин уже в который раз лишился хорошего начальника агентурного отдела и надежного помощника. Такая чехарда продолжалась уже несколько лет и, конечно, не способствовала нормальной работе зарубежной агентуры. Если для того, чтобы вырастить хорошего начальника разведки, нужны были годы, то для того, чтобы вырастить опытного и квалифицированного начальника ведущего отдела Управления, срок должен быть не меньшим. Можно не сомневаться, что при обсуждении деятельности Разведупра в Политбюро Берзин высказал свое мнение по поводу частой смены начальников агентурного отдела. И это мнение было принято во внимание.

Очевидно, поэтому было решено усилить руководство военной разведкой. Поскольку у Берзина не было официального первого заместителя, а были только помощники, было решено ввести эту должность в штат Управления и назначить первым замом начальника военной разведки А.Х. Артузова, который в это время был начальником ИНО ОГПУ, то есть возглавлял политическую разведку страны. Контроль за выполнением постановления Политбюро возложили на Ворошилова. Выписки из постановления послали обоим руководителям разведки — Берзину и Артузову.

После серии провалов руководство военной разведки надо было, конечно, усиливать крупным профессионалом, отлично разбиравшимся во всех тонкостях разведывательной работы, имя и авторитет которого были бы хорошо известны в военной разведке. Сталин понимал это, но он также хорошо понимал и то, что в военном ведомстве такого профессионала нет. За последние десять лет военная разведка, если так можно выразиться, варилась в собственном соку. Это была довольно замкнутая организация, и туда практически не попадали крупные военные работники со стороны, которые со временем могли бы вырасти на разведывательной работе и занять руководящие посты в руководстве разведки. Это привело к тому, что в руководстве Разведупра работника, равного Берзину по таланту, опыту руководства разведывательной работой, умению подбирать людей для работы в разведке, к сожалению, не было. И Стигга, и Давыдов при всем их опыте, знаниях и навыках работы как руководители разведки были значительно ниже начальника Разведупра. Как театр одного актера, так и Разведупр был организацией одного руководителя. Все основные перемещения происходили внутри Управления. Работники разведки перемещались вверх или вниз, переходили из одного сектора или отдела в другой, уходили на какое-то время за кордон на нелегальную работу или на периферийную работу в пограничный округ и затем возвращались в родное Управление. К 1934 году для высшего руководства было ясно, что надо встряхнуть эту устоявшуюся организацию, влить в нее со стороны свежие силы, расшевелить образовавшееся разведывательное болото.

Артузов стал начальником ИНО летом 1931 года. К моменту заседания Политбюро — четырехлетний стаж руководства разведкой, огромный опыт, блестящие разведывательные операции — одна вербовка «великолепной пятерки» в Англии чего стоит. Это был специалист высшего класса по руководству разведкой, равного которому не было в то время ни в Разведупре, ни в ИНО. Поэтому его кандидатура и оказалась наиболее приемлемой для Сталина. Кандидатура Артузова была подсказана Сталину, очевидно, Ягодой, который хотел избавиться от неугодного сотрудника, явно не вписывавшегося в окружение всесильного зампреда ОГПУ. Слишком резкий, заметный даже со стороны контраст был между ближайшими соратниками Ягоды и умным, опытным и блестяще образованным интеллектуалом и крупнейшим специалистом в области разведки и контрразведки. Белую ворону всегда изгоняют из стаи, и Ягода не упустил представившейся возможности. Но Сталин не был бы Сталиным, если бы понадеялся только на рекомендации Ягоды. Он и сам хорошо знал руководителя ИНО, встречался с ним, знал его твердость в отстаивании своего мнения даже перед «хозяином». Мнение у генсека о руководителе разведки ОГПУ было высокое. И для этого у него были основания.

Летом 1933 года обстановка в Центральной Европе обострилась. После прихода нацистов к власти воинственные заявления в Берлине о присоединении к Третьему рейху Данцига и данцигского коридора звучали все громче. В Варшаве хорошо понимали, что в случае войны в одиночку уже не выстоять и не удержать то, что было получено по Версальскому договору. Нужно было определяться — с кем и против кого? Можно было с Москвой против Берлина, но можно было попробовать с Берлином против Москвы. Если с Москвой — можно было сохранить коридор и Силезию, отрезанные от Германии по Версальскому договору; если с Берлином — можно рассчитывать в будущем на часть Украины после начала войны Германии с Советским Союзом. С кем будет Варшава? От точного ответа на этот вопрос зависело многое и во внешней политике Советского Союза, и в строительстве Красной Армии.

Чтобы определиться с Польшей, летом 1933 года в Кремле созвали совещание. Пригласили представителей Наркоминдела, Отдела международной информации ЦК партии, представителей Разведупра и ИНО. И дипломаты, и руководитель Отдела международной информации Карл Радек, недавно побывавший с неофициальным визитом в Варшаве, и представители военной разведки доказывали Сталину, что Польша повернулась в сторону Советского Союза, что союз с Варшавой — дело ближайшего будущего. Диссонансом прозвучало заявление начальника ИНО Артузова о том, что Варшава никогда, ни при каких обстоятельствах не пойдет на союз с Москвой. 1920 год, когда армии Тухачевского стояли под Варшавой, слишком хорошо помнили в Польше. Информация из агентурных источников, которой располагал руководитель политической разведки, показала, что возможное сближение с Москвой — тактический ход польской дипломатии, рассчитанный на то, чтобы усыпить бдительность кремлевского руководства. Нужно было обладать большим мужеством, чтобы вопреки всем выступлениям на этом ответственном совещании высказать свою точку зрения по такой важной проблеме, как развитие в будущем советско-польских отношений.

Выступление Артузова и его оценка советско-польских отношений не понравились Сталину. Он бросил упрек руководителю политической разведки, что его агентурные источники занимаются дезинформацией. И даже в конце 1933 года, когда обстановка в Центральной Европе достаточно прояснилась, генсек продолжал думать так же. Обстановка прояснилась в январе 1934 года, когда с подписанием германо-польского протокола о ненападении началось сближение двух стран, и антисоветская политика Польши стала достаточно откровенной. Предположения Артузова, высказанные им на совещании, полностью подтвердились.

Эти события определили отношение генсека к начальнику ИНО. Накануне принятия решения Политбюро о работе Разведупра, то есть 25 мая 1934 года, Артузов был вызван в Кремль. Он вошел в кабинет Сталина в 13 часов 20 минут. Там уже были два наркома: Ворошилов и Ягода. Подробная обстоятельная беседа продолжалась шесть часов. Конечно, уходить в другой наркомат, хотя и на родственную работу, с понижением в должности и без всяких перспектив продвижения по службе не хотелось. Артузов понимал, что как штатский человек он никогда не станет начальником Разведупра. Но требования Сталина исключали выражение недовольства в любой форме. Как послушный член партии, Артузов не мог спорить с генсеком. Хорошо зная обстановку и взаимоотношения в военном ведомстве, он сказал Сталину, что ему одному трудно будет вписаться в новый коллектив и сработаться с руководством военной разведки. Он попросил разрешения взять с собой группу сотрудников, которых хорошо знал по работе в ИНО. Сейчас уже невозможно выяснить, сколько людей запрашивал Артузов. Вместе с ним на работу в Разведупр перешли 13 сотрудников ИНО. Очевидно, что запрашивал он побольше, с запасом. Сталин дал согласие на этот переход. Со Сталиным была согласована и расстановка новых людей в структурах Разведупра. Без приказа «хозяина» Ворошилов никогда бы не отдал пришельцам важнейшие посты в военной разведке.

Наиболее крупными фигурами из 13 сотрудников были Ф.Я. Карин и О.О. Штейнбрюк. И не только потому, что они были назначены начальниками двух важнейших отделов Разведупра. В ноябре 1935 года в РККА были введены персональные воинские звания. Звание комкора, что соответствует генерал-лейтенанту, получил новый начальник Управления С.П. Урицкий. Звание корпусного комиссара, что соответствует званию комкора, получили бывший начальник Разведупра Берзин и Артузов. И это же воинское звание было присвоено Карину и Штейнбрюку. Эти начальники отделов по своим знаниям разведывательной службы и опыту работы в разведке были приравнены к руководству военной разведки. Уже по этим присвоениям воинских званий можно судить о том, что и Карин, и Штейнбрюк были специалистами высокого класса.

Переход в другое ведомство начальника и 13 лучших (а Артузов забрал с собой, конечно, самых талантливых и квалифицированных работников политической разведки) сотрудников значительно ослабил ИНО. Новый начальник отдела Абрам Слуцкий был и по опыту, и по знаниям, не говоря уже об интеллекте, значительно ниже Артузова. Ослаблен был и общий состав отдела. Почему же Сталин согласился на такое перемещение? ОГПУ — вооруженный отряд партии. Разведка ОГПУ — глаза и уши партии, разбросанные по всему миру. Чем объяснить их резкое ослабление? Дать четкий и верный ответ, не зная о том, что говорилось в кабинете у Сталина, невозможно. Можно только строить предположения с достаточной долей вероятности. Одно из таких предположений можно сделать, исходя из сложившейся к маю 1934 года военно-политической обстановки в Европе.

После января 1934 года отношения между двумя странами нормализовались и началось сближение Германии и Польши во многих областях, в том числе и в военной. Начала вырисовываться возможность военного союза между этими странами и их совместного выступления против СССР. Япония, проводившая после захвата Маньчжурии и создания военного плацдарма у дальневосточных границ Советского Союза активную антисоветскую политику, также стремилась привлечь на свою сторону Польшу, обещая ей всяческие блага после разгрома СССР. Такая ситуация, когда эти три страны могли выступить совместно, начинала учитываться в Москве. В этих условиях деятельность Разведупра, занимавшегося именно военной разведкой, выдвигалась на первый план. Значение военной разведки резко возрастало, а состояние ее резидентур и агентурной сети после многочисленных провалов в Европе было тяжелым. В этих условиях деятельность ИНО, которое в большинстве случаев получало политическую информацию, отступало на задний план и его временным ослаблением можно было пренебречь.

Для доказательства возможности такого предположения можно сослаться на план стратегического развертывания на Западе и Востоке, составленный Генштабом в марте 1938 года. Через четыре года после описываемых событий начальник Генштаба Б.М. Шапошников считал, что Советскому Союзу надо быть готовым к войне на два фронта: на западе — против Германии, Италии и Польши, а на востоке — против Японии. Главным считался западный театр военных действия, на котором против Красной Армии выступали совместно вооруженные силы Германии и Польши. Если начальник Генштаба высказал в таком документе уверенность в выступлении Польши против СССР, то у него наверняка было для этого достаточно разведывательной информации.

Новый заместитель приступил к работе. Времени на раскачку не было. Нужно было проанализировать работу Управления, выявить все недостатки в работе, разработать и предложить свои рекомендации по реорганизации центрального аппарата военной разведки. На все про все отводился месяц. И уже 23 июня 1934 года подробный доклад был готов. Основные соображения доклада в предварительном порядке были доложены наркому обороны Ворошилову. Возражений с его стороны не последовало. Нарком был опытным политиком и с посланцем Сталина в Разведупре спорить не стал.

Объемный, на 16 страниц, доклад о состоянии агентурной работы Управления и мерах по ее улучшению был адресован «Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Сталину». Второй экземпляр доклада предназначался наркому обороны Ворошилову. Сейчас невозможно определить, был ли в это время в Москве начальник Управления Берзин. Но если он был в Москве, то сам факт обращения с докладом через его голову, да и через голову наркома обороны непосредственно к Сталину является беспрецедентным. Такое обращение подкрепляет фразу Артузова в разговоре с Б.И. Гудзем в 1936 году: «Сталин, направляя меня в Разведупр, сказал, что я должен быть там его глазами и ушами». Только таким указанием и можно объяснить поведение тщательно соблюдавшего чинопочитание Артузова, пославшего свой первый доклад в новой должности на самый «верх».

Артузов был в военной разведке человеком новым, никакой ответственности за провалы не нес, и ему не нужно было ничего скрывать или приукрашивать, анализируя работу Управления. В докладе отмечалось, что после провалов нелегальная агентурная разведка Управления фактически перестала существовать в Румынии, Латвии, Франции, Финляндии, Эстонии, Италии. Сохранилась нелегальная агентурная сеть в Германии, Польше, Китае, Маньчжурии. В некоторых странах (Турция, Персия, Афганистан, Корея) агентурная разведка ведется полулегальным путем, когда резидент и его помощники являются сотрудниками посольств, консульств и торговых представительств.

Говоря о разведывательной работе в Германии, Артузов отмечал, что там имеется несколько ценных агентов, дающих нам документы об организации, вооружении и боевой подготовке рейхсвера, а также данные германских военных атташе об иностранных армиях, в частности и о Красной Армии. Одним из серьезных недостатков работы в этой стране он считал то, что несколько подпольных работников нелегальной резидентуры были получены в свое время от ЦК Германской компартии. Иностранные коммунисты часто не исполняли приказы о прекращении всяких связей с партией в случае перехода на разведывательную работу. При провалах, а бывшему начальнику ИНО об этом было хорошо известно, полиция без труда доказывала связь с компартией и советской разведкой. Артузов опасался, что в случае провала в Германии гестапо легко может доказать связь между компартией и советской военной разведкой.

Его пожелание в докладе о том, что, «как правило, не следует использовать на разведывательной работе в данной стране коммунистов данной страны», осталось на бумаге. И до этого были случаи провала коммунистов, работавших в советской разведке. Были судебные процессы, обвинения компартий в шпионаже, скандальные статьи в иностранной печати. Следовали грозные постановления Политбюро, но шум стихал, и все начиналось по-старому. Надежной агентуры, великолепно знавшей языки, могущей легко акклиматизироваться и легализоваться в европейских странах, не хватало ни в ИНО, ни в Разведупре. Поэтому по прошествии некоторого времени после очередного провала все возвращалось на круги своя.

Артузов считал, что Управление не обеспечило закрепления за собой кадров агентурных работников. Опытные разведчики, выросшие на агентурной работе, возвращаясь в СССР после нескольких лет жизни в другой стране, сталкивались с очень тяжелыми условиями и жизни, и работы. Управление не могло предоставить им ни приличного жилья, ни хорошего денежного содержания. Возможности окончить академию и получить высшее военное образование, что очень содействовало продвижению по служебной лестнице, у вернувшихся разведчиков тоже не было. Время было тревожное, квалифицированных кадров с опытом зарубежной работы было мало, и по нескольку лет в Советском Союзе их не держали. После короткого отдыха и переподготовки — снова за рубеж. В таком режиме тогда работали и разведчики Разведупра, и разведчики ИНО ОГПУ.

Неудивительно, что такие условия жизни и такой режим работы устраивал не всех. Кто-то покорно нес свой крест, кто-то пытался вырваться и уйти. Некоторым это удавалось. А так как нелегальная агентурная работа очень способствовала быстрому общему развитию разведчиков, то уходили они, как правило, на хорошо оплачиваемую и более престижную работу и делали вне Разведупра неплохую карьеру. В докладе Сталину Артузов упоминает несколько фамилий сотрудников Управления, покинувших военную разведку. Зильберт стал начальником Научно-исследовательского института военно-воздушных сил РККА, А.Тылтынь — командиром механизированной бригады, Горев — помощником командующего бронетанковых войск ЛBO, Коханский — командиром особой авиабригады. В докладе предлагалось вернуть хотя бы некоторую часть утерянных кадров на агентурную работу.

Большие претензии в своем докладе Артузов предъявил и к подготовке иностранных коммунистов, которых Управление привлекало для агентурной работы. Болтливость, отсутствие навыков конспиративной работы, невыполнение требований Управления были достаточно распространенным явлением в их среде. Вот один из характерных случаев, который приводился в докладе. Посланный в Париж в качестве отдельного резидента немецкий коммунист, встретив там знакомого венгерского коммуниста географа Шандора Радо, выболтал ему все о своей работе и назвал человека, приезжавшего к нему для связи. Узнав об этом, начальник Управления приказал освободить резидента от всех заданий и порвать с ним связь. Знаменитый теперь Радо не остался в долгу и дал понять парижскому резиденту о своей работе для советской разведки. Что выболтал Радо немецкому коммунисту, осталось тайной для руководства военной разведки. Его, к счастью, решили не отстранять, и Разведупр получил великолепную разведывательную группу «Дора».

Для улучшения работы Управления Артузов предложил прекратить текучесть агентурных кадров. Для этого предполагалось ввести особое положение о продвижении агентурных работников по службе. Работа за кордоном приравнивалась к службе в действующей армии на фронте со всеми вытекающими отсюда привилегиями. Предлагалось также разрешить агентурным работникам учебу в военных академиях с годовыми перерывами для заграничной работы. Создавался особый жилой фонд для возвращавшихся из-за рубежа агентурных работников, улучшалось их материальное положение и денежное содержание. Все эти меры подействовали, и утечку опытных агентуристов из Управления удалось приостановить.

Наиболее серьезные предложения Артузова касались изменения структуры центрального аппарата Разведупра. Эта структура сложилась в середине 20-х годов и не менялась до 1934 года. В Управлении было четыре отдела и несколько отделений. Наиболее сильным и по составу, и по квалификации сотрудников был 3-й информационно-статистический отдел, который с 1925 года возглавлял A.M. Никонов. Это был аналитический центр военной разведки, который систематизировал, обобщал и анализировал всю поступающую информацию, давая свою оценку текущим событиям в Европе и мире. Из этого отдела поступали заявки во 2-й агентурный отдел на получение информации по военным и политическим проблемам, которые интересовали высшее военное руководство страны. Недостатком этой структуры было то, что в 3-м отделе при составлении заявок на информацию плохо представляли агентурные возможности 2-го отдела. А во 2-м отделе почти не видели результатов своего труда. Если такая структура была хороша в начале и середине 20-х, то в 1934 году, когда обстановка в Европе резко изменилась, в нее нужно было вносить существенные изменения. И Артузов с его большим опытом работы в ИНО понимал необходимость перестройки структуры Разведупра.

Им было предложено сократить состав Управления и ликвидировать деление на добывающий и обрабатывающий аппараты, то есть расформировать сложившиеся и имевшие многолетний опыт работы 2-й и 3-й отделы. Сейчас трудно сказать, чем он руководствовался, предлагая полностью сломать сложившуюся структуру организации центрального аппарата военной разведки. Может быть, он решил предложить хорошо знакомую ему схему структуры ИНО ОГПУ? А может быть, рукаводствовался какими-то другими соображениями, но предложенную им ликвидацию мощного аналитического центра в Разведупре нельзя признать удачной.

Значение аналитической службы и необходимость создания ее мощного аппарата хорошо понимали еще в начале 20-х годов и в руководстве Наркомата по военным и морским делам, и в руководстве военной разведки. По штатам Разведупра, утвержденным 20 декабря 1924 года заместителем председателя Реввоенсовета М.В. Фрунзе, агентурный отдел имел 15 человек, а информационно-статистический — 59 человек при общей численности сотрудников 90 человек. Какое-то количество людей было во вспомогательных структурах (архив, библиотека, типография), но все равно сотрудников обрабатывающего аппарата было значительно больше, чем агентурного. Это соотношение сохранялось и к 1934 году.

Артузов, предлагая раздробить этот сложившийся аналитический центр, очевидно, руководствовался знакомой и привычной ему за несколько лет работы структурой ИНО, который не имел сильной аналитической службы. Структура ИНО без такой службы сохранялась и в последующие годы, вплоть до начала войны. Конечно, Артузов не мог предвидеть тех промахов и ошибок, которые допустила внешняя разведка в предвоенные месяцы 1941 года из-за отсутствия аналитической службы. Но тщательно проанализировать работу аналитического аппарата Разведупра, прежде чем предлагать его ликвидировать, он был обязан. Этого сделано не было, и в этом был крупный просчет Артузова.

Было предложено создать два отдела стратегической разведки для ведения агентурной разведки в европейских странах (первый отдел) и странах Востока (второй отдел). Агентура этих отделов действовала в европейских странах, а также в Турции, Персии, Афганистане, Китае, Маньчжурии, Японии и США. Отдел технической разведки должен был вербовать агентуру на военных заводах, в секретных конструкторских бюро и лабораториях и добывать данные о новой военной технике. На отдел активных действий за рубежом возлагалась подготовка кадров партизан для действий в тылу противника в случае войны. На отдел по руководству разведкой военных округов — руководство разведотделами пограничных округов, через которые насаждалась периферийная агентура на территории соседних стран для непосредственного наблюдения за действиями в пограничной полосе. Укрепления, концентрация войск, железнодорожные перевозки, маневры в погранзоне. Таковы были функции пяти ведущих отделов по новой схеме организации, предложенной Артузовым.

Доклад был отправлен Сталину. Генсек внимательно ознакомился с документом. Очевидно, он полностью доверял своему протеже в военной разведке. Замечаний с его стороны не было, и с резолюцией на первой странице «Мой архив. И.Ст.» он был упрятан в святая святых — личный архив Сталина. Уже через месяц было разработано и введено в действие «Положение о прохождении службы в РККА оперативными работниками разведорганов». В этом документе были учтены все предложения, изложенные в докладе Артузова. 27 ноября 1935 года нарком утвердил новые штаты разведывательного управления РККА. В Управлении было создано 12 отделов. В первом (западном) отделе было пять отделений и 36 человек. Второй (восточный) отдел тоже имел пять отделений и 43 человека. Общая численность сотрудников не только не была сокращена, как предлагал вначале Артузов, но была увеличена на 100 человек. По новому штату в Управлении было 403 сотрудника. Реорганизация закончилась. На ключевые посты во главе ведущих отделов были поставлены сотрудники ИНО, пришедшие с Артузовым в военную разведку. И началась повседневная работа.

Через девять месяцев события, приведшие к назначению нового зама в Разведупр, повторились. На этот раз скандал разразился в Дании. В первых числах марта 1935 года датская полиция арестовала несколько датчан и иностранцев, обвинив их в шпионаже в пользу СССР. Появились статьи в датских газетах, зашумела и европейская пресса. Сразу же после того, как в Управлении разобрались в обстановке, Артузову пришлось писать подробный доклад наркому обороны. Почему именно Артузов писал этот доклад? Здесь можно высказать два предположения. Или Берзина не было в Москве, а время не ждало и надо было срочно оправдываться. Или Ворошилов сам поручил Артузову написать доклад о копенгагенском провале, наделавшем столько шума в мировой и европейской печати. Точного ответа уже дать нельзя. Датская полиция арестовала девять человек: четырех работников Центра и пятерых иностранцев, привлеченных на месте для работы по связи. Главной фигурой среди арестованных был Александр Улановский — старый работник Разведупра и резидент связи в Дании. Его основной задачей было получение нелегальным путем материалов от резидентур в Германии и пересылка их в Советский Союз. Для перевозки почты он завербовал трех датчан и одного американца. На этой вербовке старый разведупровский волк и погорел во второй раз.

Нельзя привлекать для агентурной разведывательной работы в какой-то стране членов компартии этих стран. У них и партийная дисциплина на порядок ниже, чем в разведке, и навыков разведывательной работы почти нет. Но самое главное — члены партии под «колпаком» у полиции. В случае малейших подозрений в шпионаже за коммунистами устанавливается наружное наблюдение, и разведчик, выходящий с ним на связь, рискует нарваться на крупные неприятности или быть арестованным с поличным. Все эти истины были хорошо известны и работникам Разведупра, и работникам ИНО ОГПУ. Известны были и громкие, со статьями в европейских газетах, провалы резидентов военной разведки в 20-х годах. После ноябрьского 1926 года провала Разведупра в Праге ЦК принял 8 декабря 1926 года специальное постановление, запрещавшее вербовать агентов из числа членов компартий зарубежных стран. Но людей с подлинными иностранными паспортами, свободно владеющих языками, великолепно знавших условия жизни и работы в зарубежных странах, категорически не хватало ни Разведупру, ни Иностранному отделу. И декабрьское постановление нарушали и там, и там. Если при этом провалов не было, то для нарушителей все кончалось благополучно — разведывательное начальство закрывало на это глаза. А если все-таки кто-то опять проваливался, то начиналась очередная разборка на высшем уровне.

Один из завербованных датчан оказался агентом полиции. За конспиративной квартирой, которой пользовался Улановский и на адрес которой поступала почта из Германии, было установлено наблюдение. Улановский не перестраховался и всех завербованных иностранцев принимал на этой квартире. Там они и были все арестованы датской полицией. На этой же квартире были арестованы и трое других работников Центра. Угер, окончивший Военно-воздушную академию, старый работник Разведупра, был назначен одним из резидентов в Германии, побывал там и возвращался с докладом в СССР. В Германию ехал через Данию и прошел через явку Улановского. На обратном пути, не имея никакой нужды связываться с кем-либо в Дании, но, зная адрес явки, решил по собственной инициативе навестить Улановского. На конспиративной квартире попал в засаду и погорел. Максимов, тоже старый работник Разведупра, благополучно сдал свою громоздкую резидентуру в Германии, где он работал более двух лет, трем отдельным резидентам и возвращался через Данию в СССР. Так же, как и Угер, он не должен был ни с кем видеться в Дании, а имел явку в Швеции. Но тоже по собственной инициативе решил встретиться с Улановским. В результате опытный резидент, который в течение двух лет сумел не провалиться в Германии, провалился в транзитной стране. По этому поводу Артузов отмечал в своем докладе: «Очевидно, обычай навещать всех своих друзей, как у себя на родине, поддается искоренению с большим трудом». Помощник начальника первого отдела Разведупра Львович в ноябре 1933 года вернулся из Германии, куда был командирован для реорганизации разведки, и был послан в Данию для налаживания связи с Германией через малые страны. Считая себя в Дании в полной безопасности, без проверки явился на конспиративную квартиру Улановского, где и «сгорел».

Разведупр потерял четырех опытных нелегалов, которых уже нельзя было использовать на заграничной нелегальной работе. Была разгромлена резидентура связи в Дании, и всю нелегальную почту по Германии пришлось направлять в Москву по другим каналам и через другие страны. А причины провалов были отмечены в докладе Артузова: «Наиболее характерным моментом во всем деле является то, что наши работники, неплохо работавшие в фашистской Германии, по прибытии в «нейтральную» страну пренебрегли элементарными правилами конспирации». Единственным утешением в этой истории было то, что «никаких дел, направленных против интересов Дании, арестованные разоблачить не могут (таких дел не было), надо полагать, что датчане не найдут оснований для каких-либо претензий к советскому государству». Под этим докладом врид начальника Разведупра (Берзина, очевидно, не было в Москве) Артузову 16 марта 1935 года пришлось поставить свою подпись. На следующий день нарком обороны ознакомился с докладом и «выдал» подробную резолюцию для генсека, которую стоит привести полностью: «Из этого сообщения (не совсем внятного и наивного) видно, что наша зарубежная разведка все еще хромает на все четыре ноги. Мало что дал нам и т. Артузов в смысле улучшения этого серьезного дела. На днях доложу меры, принимаемые для избежания повторения случаев, подобных копенгагенскому». Доклад с сопроводительным письмом и резолюцией, в которой был скрытый упрек за силовое назначение Артузова в Разведупр, был направлен Сталину.

Для Берзина копенгагенский провал означал конец карьеры в военной разведке. Если после провалов 1933 и 1934 годов он устоял и остался начальником Разведупра, получив в свое подчинение команду чекистов во главе с Артузовым, то после этого провала шансов удержать в своих руках руководство Управлением у него уже не было. Берзин хорошо знал расстановку сил в руководстве наркомата, видел борьбу враждующих группировок за влияние и руководящие посты и не строил на свой счет никаких иллюзий.

Должность начальника военной разведки входила в номенклатуру Политбюро. И любое назначение или смещение руководителя этой структуры могло произойти только с согласия высшего партийного органа страны. А так как в 35-м все постановления и решения Политбюро принимались только с ведома и согласия Сталина, то к нему и обратился Ворошилов, бывший членом Политбюро, чтобы решить вопрос о руководителе военной разведки.

9 апреля 1935 года на очередном заседании Политбюро рассматривался вопрос о т. Берзине. Было решено освободить его от обязанностей начальника Разведупра. Ворошилову поручили представить новую кандидатуру в недельный срок. Нарком, бывший на заседании, сразу же сообщил об этом Берзину, и в тот же день он написал рапорт об отставке, хотя такое слово в те годы и не употреблялось среди высшего комсостава. Такое решение вполне устраивало наркома: подчиненный командир сам по собственной инициативе попросил освободить его от занимаемой должности, на которой проработал 15 лет. Для Берзина это тоже была возможность уйти, «сохранив лицо». Он прекрасно понимал, что решение Политбюро — приказ, которому любой член партии должен подчиняться беспрекословно и без всяких возражений. Конечно, было обидно, что не вызвали, не выслушали объяснений, не учли всего того, что было им сделано за столько лет работы в военной разведке. Обидно было и то, что на заседании Политбюро вопрос о его судьбе решали опросом, когда заранее заготовленное решение пускали по кругу. Ворошилов первым поставил свою подпись, и, видя, что нарком сдает своего подчиненного, остальные члены Политбюро не возражали, понимая, что судьба Берзина была заранее решена между Сталиным и Ворошиловым. Генсеку тогда уже никто из членов Политбюро не возражал.

Бюрократическая машина в наркомате сработала молниеносно. И уже 10 апреля появляется приказ № 0531 в котором говорилось: «Начальник Разведывательного Управления РККА Берзин Ян Карлович освобождается по его просьбе от занимаемой должности и зачисляется в мое распоряжение». Подлинник, хранящийся в фондах архива, подписал Ворошилов — коротко, сухо и ни одного слова благодарности за пятнадцатилетний тяжелый труд. Должность начальника Разведупра стала вакантной.

Начались поиски кандидата на должность руководителя военной разведки. Но если в Разведупре не удалось найти достойного первого зама и пришлось приглашать человека со стороны, то найти в аппарате разведки достойного преемника Берзина было просто невозможно. Приглашать профессионала со стороны, например из Коминтерна, или партийного функционера из ЦК партии, было неразумно — не приживется, и кроме склоки внутри Управления ничего не будет. И было решено найти кандидата на эту должность, который имел хотя бы косвенное отношение к военной разведке, из высшего командного состава РККА. Выбрали Семена Урицкого. Старый член партии, участник Гражданской и подавления Кронштадтского мятежа, кавалер двух орденов Красного Знамени, что в те годы имело большое значение. После войны окончил Военную академию и был послан на разведывательную работу за рубеж, где, не имея никакого разведывательного опыта и специальной подготовки, почти сразу же и провалился. Так что некоторое отношение к военной разведке имел.

15 апреля на заседании Политбюро, опять же опросом, кандидатура Урицкого была утверждена, и его назначили начальником Разведывательного управления РККА. Конечно, по сравнению с опытным профессионалом Берзиным новый начальник смотрелся бледно. Опыта работы в разведке почти не имел, с людьми был грубоват, с подчиненными тоже. А в разведке подобные взаимоотношения недопустимы, и профессионалы Управления, такие как Никонов, Стигга, Боговой и другие, прекрасно это понимали.

Единственная заграничная командировка Урицкого по линии военной разведки длилась два года — с мая 1922-го по май 1924-го. Он работал, очевидно, нелегалом во Франции. Послали его туда, когда он был слушателем Академии Генштаба, без предварительной разведывательной подготовки и опыта агентурной работы в разведке. Но в 1922 году Франция была для Советской России врагом номер один, и туда направляли всех, кого можно было направить, решив, очевидно, взять не умением, а числом. Естественно, что, не имея никакого опыта разведывательной работы, он был раскрыт французской контрразведкой осенью 1923 года и арестован. После освобождения выехал в Германию и поступил в распоряжение резидента Артура Сташевского. Но и здесь продержался недолго и в мае 1924 года вернулся в Москву.

Очевидно, первый неудачный опыт зарубежной разведывательной работы повлиял на Урицкого — он решил «завязать» с разведкой и запросился на практическую работу в войска. 28 марта 1924 года он писал Берзину: «…После 1,5-годовой работы за рубежом появилась неотложная необходимость возвращения, хотя бы и временного, в ряды армии во избежание окончательного отрыва от нее. Находясь в рядах Красной Армии с ее основания, я себя не мыслю вне ее рядов, вне ее творческого развития… Я не могу ограничиться узкоспециальной деятельностью разведчика, находясь вне русла общеармейской созидательной практической и военно-теоретической работы. Ввиду сего прошу Вашего распоряжения об откомандировании меня в распоряжение штаба РККА для назначения на командную должность…»

Берзин хорошо понимал, что если человек не хочет работать в разведке, если не лежит у него душа к этой сложной и тяжелой работе, то уговаривать и убеждать его бесполезно, настаивать, используя свои командирские права, тем более. И он отпустил лихого кавалериста, и Урицкий был откомандирован в распоряжение Командного управления РККА. И началась его стремительная по тем временам военная карьера, которая закончилась в 1935 году. В апреле этого года в кабинет Берзина вошел военный с тремя ромбами в петлицах (как и у Берзина), чтобы сменить его на посту начальника военной разведки.

В 35-м судьбы Берзина и Урицкого решались в кремлевском кабинете Сталина. Решение Политбюро, тем более опросом, было пустой формальностью. Чем руководствовался генсек, делая подобные перестановки? Можно не сомневаться, что Сталин внимательно изучил личное дело Урицкого. Вывод из всех документов, с которыми он ознакомился, мог быть только один — нет у кандидата в руководители Управления разведывательского опыта, нельзя ставить дилетанта на такой пост. Сталин за прошедшие 15 лет научился хорошо разбираться в людях и в тонкостях разведывательной работы, курируя свою разведывательную триаду. Некомпетентность Урицкого была видна невооруженным глазом, и все-таки он его назначил. Возможно, причиной назначения был нажим со стороны Ворошилова, с мнением которого Сталин тогда еще считался. А наркому грубоватый кавалерист Урицкий был, конечно, ближе, чем интеллектуал и мастер своего дела Берзин. А от перспектив развития военной разведки он был далек — не очень интересовала эта область военной работы наркома. Понадобилось два года, чтобы Сталин окончательно понял свою ошибку, понял, что Урицкий не на своем месте, что его из Разведупра надо убрать, пока он окончательно не развалил все дело. После ухода в январе 37-го оттуда Артузова и Штейнбрюка, а вслед за ними и Карина структура Управления пошла вразнос и начала трещать по всем швам. Урицкий окончательно потерял бразды правления. Сталин это хорошо понимал. И возвращение Берзина в Разведупр означало не только признание его прежних заслуг, несмотря на его ошибки, но и признание того, что выбор Сталиным его преемника в 35-м был неудачным. Не потянул комкор из Автобронетанкового управления военную разведку. И Сталин демонстративно признал свою ошибку, вернув Берзина в его прежний кабинет.

В тот же день, когда был утвержден новый начальник Управления, появилась и новая редакция знаменитого приказа о Берзине, который с удовольствием цитировали все авторы, писавшие о военной разведке начиная с первых статей 1964 года. Текст этого приказа хорошо известен в исторической литературе. А вот причина появления еще одного приказа за тем же номером, но совершенно другого по содержанию не совсем ясна. Ворошилов, очевидно, явно перестарался, стремясь поскорее избавиться от неугодного ему начальника военной разведки. И, возможно, его первый замначальника Главпура Ян Гамарник, курировавший Разведупр, сказал ему, что негоже отправлять в отставку такого заслуженного командира, как Ян Берзин, не сказав ему слов благодарности за многолетнюю работу. Ворошилов не мог не считаться с мнением своего партийного зама, и в результате появился «знаменитый», несколько необычный по содержанию приказ. Старый приказ об отставке Берзина зачеркнули в буквальном смысле слова, и на новом приказе поставили тот же номер и новую дату — 15 апреля 1935 года. На оригинале приказа с подписью Ворошилова, хранящемся в архиве, пометка чернилами: «Подлинник т. Хмельницким вручен т. Берзину 15.04.35». Удивление вызывает и список рассылки этого приказа (47 адресов). Не совсем понятно, зачем посылать приказ о смене начальника такого секретного управления, как Разведывательное, всем начальникам Военных академий и всем командующим военных округов. Большинству этих командиров фамилия Берзина вряд ли была известна.

Бывший начальник военной разведки оказался в подвешенном состоянии. Находиться без дела «в распоряжении наркома» можно было и месяцами. Берзин находился в таком состоянии пять месяцев. Чем он занимался? Вряд ли такой деятельный человек, привыкший за 15 лет напряженнейшей работы на износ ценить каждый час времени, мог расслабиться, сразу забыть о делах, предаться отдыху и ничего не делать, сидя дома. Не тот это был человек, и не тот у него был характер. Но здесь невозможно сделать ни одного предположения о его жизни с мая по сентябрь 35-го. Не удалось обнаружить ни одного документа, а строить догадки — пустое дело. С уверенностью можно сказать, что отдел Управления он отошел и там вряд ли появлялся. Конечно, не исключено, что некоторые сотрудники Управления у него были, о работе Управления, о том, как действуют «варяги» и новый начальник, они говорили. И какую-то информацию он имел. Но этого для него было мало, и он наверняка обращался к Ворошилову с просьбами ускорить назначение на какую-либо должность даже на периферии.

Будущее было туманным. Рассчитывал ли он вернуться обратно? Вряд ли. После такого громкого провала, как копенгагенский, несмотря на благожелательный приказ наркома, путь в центральный аппарат военной разведки для него был закрыт. Перспективы дальнейшей службы были неясными. За 15 лет Берзин превратился в опытнейшего профессионала такой специфической профессии, как военная разведка. Немного романтичный под влиянием Гражданской войны особист превратился в Мастера разведки, несмотря на все свои ошибки. И, как показали дальнейшие события, все последующие руководители разведки до июня 1941 года не дотягивали до его уровня. По сравнению с ним это были подмастерья — не более.

Конечно, многие командующие пограничных военных округов хотели заполучить к себе такого крупного специалиста военной разведки. На западных границах в УВО, БВО и ЛВО разведывательной работы хватало. Агентурная разведка в Прибалтике, Польше и Румынии действовала с полной нагрузкой, освещая обстановку в пограничной полосе на глубину 150–200 километров. И здесь советы и рекомендации такого специалиста, каким был Берзин, для любого пограничного округа имели большое значение. Но в 35-м обстановка на западных границах была достаточно спокойной, порохом там не пахло. И в Политбюро, а именно там по рекомендации Ворошилова решалась его судьба, решили направить его на другой конец страны в ОКДВА — к Блюхеру. В этом регионе обстановка была значительно тяжелее, чем на Западе. Очевидно, поэтому 21 сентября 1935 года Политбюро, опять-таки опросом, то есть по указанию Сталина, рассмотрело вопрос о работе Павла Ивановича Берзина и постановило назначить т. Берзина П.И. вторым заместителем по политчасти командующего войсками ОКДВА (для руководства работой разведки). Выписка была послана Ворошилову, и 25 сентября 1935 года был подписан приказ № 0129, в котором говорилось: «Состоящий в распоряжении Народного комиссара обороны Союза ССР Берзин П.И. назначается вторым заместителем по политической части командующего войсками Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (для руководства разведкой)». Приказ подписал Ян Гамарник. Берзина ждали экспресс Москва — Владивосток и дальняя дорога через всю страну до Хабаровска. Возможно, для конспирации решили сменить ему имя и отчество. Ян Карлович исчез, и вместо него появился Павел Иванович Берзин. Это новое имя и отчество было зафиксировано и в постановлении Политбюро, и в приказе наркома о его новом назначении.

Чтобы лучше понять перемещение этого крупного руководителя разведки на Восток, надо учитывать обстановку в Дальневосточном регионе в 1933–1934 годах. К этому времени японские части на всем огромном протяжении от пограничной станции Маньчжурия до Хасана вышли к советским границам. Началось противостояние между войсками ОКДВА и частями Квантунской армии, которое продолжалось до декабря 1941 года. В этих условиях командование ОКДВА должно было знать о Квантунской армии все: численность, дислокацию всех частей, вооружение, командный состав. И, конечно, мобилизационные возможности, планы возможной войны и возможности переброски войск и боевой техники с японских островов на материк. Для получения этой необходимой для оперативного планирования разведывательной информации агентурная разведка ОКДВА в Маньчжурии и Корее должна была работать с полной отдачей. Конечно, какую-то разведывательную информацию поставлял в Хабаровск и центральный аппарат военной разведки, который получал ее по другим каналам. Но все-таки основной массив информации поставляла местная агентура разведывательного отдела штаба ОКДВА в Маньчжурии и Корее.

Берзин и Блюхер хорошо знали друг друга. Встречались, когда командарм приезжал по служебным делам в Москву. Виделись и когда Берзин бывал в командировках на Дальнем Востоке. Так что сработались легко, и он сразу же вошел в курс дела по руководству всей разведкой Дальнего Востока. Ему подчинялся 4-й (разведывательный) отдел штаба ОКДВА. Это была наиболее крупная из всех разведывательных структур пограничных военных округов, имевшая несколько отделений и более 30 человек опытных сотрудников.

Вот только несколько фамилий сотрудников отдела, с которыми Берзину пришлось работать в Хабаровске. Помощник, а потом заместитель начальника отдела майор Гилев Г.И. — в военной разведке с 1929 года. Начальник отделения полковник Вешневецкий Н.П. — в военной разведке с 1930 года. Помощник начальника отделения капитан Лухманов Н.Д. — в военной разведке с 1925 года. Помощник начальника отделения батальонный комиссар Белов В.К. — в военной разведке с 1929 года. Это были асы разведки именно по Японии, но у всех этих людей была печальная судьба — все они были арестованы и расстреляны в 1937–1938 годах. Отдел имел также солидную агентурную сеть на территории Маньчжурии, под прицелом которой находились все крупные подразделения Квантунской армии. Возглавлял отдел Август Гайлис, бывший в 1930–1931 годах резидентом в Китае. Его подробные письма оттуда с характерным обращением «Дорогой Старик» Берзин получал регулярно и был в курсе всех китайских событий. Фактически Берзин руководил всей военной разведкой Дальневосточного региона — от пограничной станции Отпор до Владивостока. Ответственность у него была огромная, а работы очень много. Приходилось работать в московском режиме — с раннего утра до позднего вечера. Помогало то, что два латыша отлично знали друг друга и хорошо сработались.

В ноябре 1935 года в РККА ввели персональные воинские звания вместо существовавших до этого категорий. У Берзина была 12-я категория, и он имел три ромба в петлицах. После введения новых воинских званий он получил персональное воинское звание «корпусной комиссар», что соответствовало современному воинскому званию генерал-лейтенант, и у него остались три ромба. Такое же воинское звание получили Артузов, Карин и Штейнбрюк. Начальник Управления Урицкий получил персональное воинское звание «комкор», что соответствовало званию «корпусной комиссар». Таким образом, все руководители военной разведки были уравнены в воинских званиях, что исключало какие-либо ссоры и трения между ними. Следует учесть, что в 1935 году был создан Военный Совет — совещательный орган при наркоме обороны. В состав этого Совета был введен и Берзин. Состав Военного Совета утверждался Политбюро и, конечно, согласовывался со Сталиным. Учитывая это, для бывшего начальника Разведупра все обстояло не так уж и плохо — воинское звание сохранил и в состав Военного Совета был зачислен. А что касается работы на далекой периферии, то, может быть, это пошло ему на пользу после 15 лет непрерывной работы в Москве. Во всяком случае, новый опыт, навыки и знания в тайной войне с таким серьезным противником, как Квантунская армия, за год работы на Дальнем Востоке Берзин получил.

Сталин, опекавший свою разведку, решил познакомиться с новым кандидатом. И уже 3 мая 1935 года заместитель наркома обороны и начальник Главпура Ян Гамарник, курировавший работу Разведупра, представил Сталину нового кандидата на этот высокий пост. Беседа продолжалась 2,5 часа, на ней присутствовал врид начальника Управления Артузов. Очевидно, все вопросы были решены и сомнений у генсека не возникло. 7 мая, опять же в сталинском кабинете, Урицкий встретился с начальниками основных отделов Кариным, Никоновым и Штейнбрюком. Беседа продолжалась полтора часа. И на следующий день у Сталина состоялась заключительная встреча с руководством военной разведки. Присутствовали Ворошилов, Орджоникидзе, Гамарник и Артузов. Из начальников отделов — Карин, Стигга и Боговой. Во время трехчасовой беседы обговорили все вопросы, связанные с улучшением работы Разведупра.

В результате смены «капитанов» в Разведупре произошли большие изменения. Новый начальник, новый опытный первый зам, который мог заменять отсутствующего руководителя и держать в своих руках руководство военной разведкой. Агентурная разведка была разделена на два стратегических направления: западное и восточное; были созданы соответствующие отделы. Во главе этих отделов встали «варяги», пришедшие с Артузовым из ИНО. И, наконец, по типу ИНО и по предложению Артузова была организована вся структура центрального аппарата военной разведки со значительным увеличением штата сотрудников. Таковы были итоги смены «капитанов». Казалось бы, такая крупная реорганизация военной разведки через несколько лет должна была дать крупные результаты. Но времени уже не было — приближался грозный 1937 год, и лубянские подвалы открывали свои двери для военных разведчиков.

Глава седьмая

МАДРИД

Операция «Икс» (1936–1937 гг.)

В ночь с 18 на 19 июля 1936 г. радиостанция города Сеуты передала в эфир сообщение: «Над всей Испанией безоблачное небо». Сейчас об этой фразе знает любой историк. Тогда же она предназначалась только посвященным и означала начало мятежа на испанском континенте. События гражданской войны в Испании описаны во многих монографических изданиях, и нет смысла повторяться. Гораздо менее известны операция «X», которую осуществляло в Испании Разведывательное управление РККА в 1936–1938 гг., и роль в этих событиях первого советского главного военного советника в армии Испанской Республики Яна Карловича Берзина. Республика оказалась в кольце экономической блокады и нуждалась в экстренной зарубежной помощи. Ей нужно было все: от оружия и боеприпасов до топлива и продовольствия. Без помощи со стороны какой-либо из великих держав Республика не могла выстоять против мятежников, поддерживаемых Германией и Италией. И это хорошо понимали в Разведупре. Уже в августе 1936 г. заместитель начальника Управления докладывал руководству Наркомата обороны: «Неполучение Мадридом существенной поддержки извне может иметь тяжелые последствия для исхода борьбы».

Разработка планов оказания военной помощи Испанской Республике началась, очевидно, в начале сентября 1936 г. Участвовали в этом планировании сотрудники обеих разведок: военной и политической (Разведупр и ИНО НКВД). 14 сентября оба начальника, Семен Урицкий и Абрам Слуцкий, подписали этот документ. Но для проведения такой масштабной операции нужны были очень большие валютные средства, которых не было у военной разведки. Поэтому уже 17 сентября Политбюро по представлению НКО приняло постановление: «Отпустить Разведупру РККА на специальную операцию 1 210 000 американских долларов». Но этих денег оказалось явно недостаточно, и уже 20 сентября Политбюро по предложению Урицкого принимает еще одно постановление: «Отпустить Разведупру РККА 1 750 000 американских долларов на проведение операции, изложенной в записке от 19 сентября 1936 г.». 29 сентября 1936 г. совместный план двух разведок по оказанию помощи Испанской Республике был представлен на заседании Политбюро Ворошиловым. По итогам обсуждения было принято постановление: «Утвердить план операции по доставке личного состава и специальных машин в «X», возложив полное осуществление всей операции на т.т. Урицкого и Судьина». (Судьин исполнял тогда обязанности наркома внешней торговли.) Этим же постановлением Разведупру добавили на проведение операции к уже выделенным суммам еще 1 910 000 советских рублей и 190 000 американских долларов.

Так появилась специальная разведывательная операция «X». Конечно, начальники военной и политической разведок разрабатывали этот план не по собственной инициативе. Урицкий получил указание от своего наркома Ворошилова, а Слуцкий — у своего наркома Ягоды. Но и оба наркома, давая задания своим подчиненным, тоже действовали не самостоятельно. Окончательное решение об оказании военной помощи одному из крупнейших европейских государств было за Сталиным. Он также принял решение о том, что вся организационная работа по этому мероприятию поручалась центральному аппарату военной разведки, где было создано специальное подразделение — отделение «X». Органы политической разведки в непосредственном оказании военной помощи республиканской Испании не участвовали.

Объяснялось это, очевидно, тем, что Разведывательное управление было в то время единственной военной структурой, которая имела опыт проведения подобных мероприятий за рубежом. Еще с середины 20-х годов вся военная помощь Китаю шла через Управление. Соответствующий опыт имелся, и этим опытом решили воспользоваться, чтобы не тратить время на создание чего-то нового. В Испанию были отправлены лучшие и наиболее опытные кадры военной разведки, а бывший ее начальник Ян Берзин стал первым главным военным советником в Испанской Республике.

Уже 9 августа 1936 г. Ворошилов направил письмо Сталину, в котором предлагал советником к «друзьям» назначить комбрига Горева-Высокогорца Владимира Ефимовича — командира механизированной бригады ЛBO. До перехода в войска он был сотрудником Управления и нелегальным резидентом в США. Для обеспечения бесперебойной связи между Мадридом и Москвой с ним отправлялся радиоинструктор Управления немецкий радист Виндт Бруно. Он работал в разведке с 1925 г. и в течение двух лет осуществлял бесперебойную радиосвязь Токио — Москва через «Висбаден», то есть Владивосток, являясь радистом разведывательной группы Зорге с Японии.

Основные решения по военной помощи Испании, то есть номенклатура, объемы и сроки поставок, принимались на заседаниях Политбюро. Но окончательное решение было за Сталиным. Именно он давал предварительные указания по телефону Ворошилову по всем вопросам, связанным с военными поставками в «X». Так было и перед заседанием Политбюро 29 сентября. 26 сентября Сталин позвонил ему из Сочи, где он был в отпуске, и предложил обсудить вопрос о продаже 80–100 танков Т-26 и продаже через Мексику 50–60 средних бомбардировщиков СБ. Уже на следующий день нарком докладывал Сталину, что подготовил к отправке 100 танков, 387 специалистов, а также 30 самолетов и 15 экипажей. День 26 сентября 1936 г. можно считать началом операции «X». На очередном заседании Политбюро 9 октября по предложению Ворошилова и, конечно, с согласия Сталина было решено подготовить и срочно отправить в «X» 60 бронеавтомобилей и другие военные материалы. Далее вооружение и спецтехника пошли сплошным потоком, в основном через черноморские порты.

Берзин был первым главным военным советником в Испании. Почему он, а не кто-либо из строевых командиров, прошедших Гражданскую войну, имевших большой опыт командной службы после войны и занимавших в 36-м крупные командные посты? Вряд ли мотивы его назначения станут когда-либо известными. Никаких документов в открытых архивах пока что не обнаружено. Но некоторые предположения высказать можно. Очевидно, решение о назначении Берзина в Испанию было принято 29 сентября 1936 г. на заседании Политбюро, когда утверждалась операция «X». А может быть, его кандидатура была упомянута в плане по этой операции, который начальник Разведупра Урицкий и начальник ИНО Слуцкий представили в Политбюро. В любом случае кандидатура Берзина утверждалась с ведома и согласия Сталина. Ворошилов самостоятельно в 1936 г. вопросы о таких назначениях уже не решал.

Но почему именно Берзин? Какие требования предъявлялись к главному военному советнику? Конечно, широкий политический кругозор, отличное знание международной обстановки в мире и особенно в Европе. И, конечно, блестящие возможности в тайной войне. В Москве не сомневались в том, что на Иберийском полуострове будут активно действовать германская и итальянская разведки. Английская разведка также могла вмешаться в испанские события. Для успешного противодействия иностранным разведкам нужен был мастер разведывательной службы. И еще одно условие — главный военный советник должен быть незаметен и неизвестен возможному противнику. Боевые и прославленные командиры вроде Якира, Уборевича или Блюхера здесь не годились, да и срывать их с насиженных мест было нецелесообразно. Подходило для работы в Испании и воинское звание — корпусной комиссар. И, возможно, то, что также учитывалось в Москве: Берзина с сентября 1935 г. не было в Москве, и его успели основательно позабыть. Все те, кто знал о нем, конечно, кроме сотрудников Управления.

Берзин был известен в Испании как генерал Гришин. Очень немногие из тех советских людей, кто был в этой стране, знали его подлинные имя и фамилию. Еще меньше было тех, кто знал, чем этот человек занимался в Москве, какой организацией руководил. Но все, кто вспоминал в 50–70-х годах прошлого века о его деятельности в Испании, говорили о нем в восторженных тонах. Может быть, это в какой-то степени дань обстановке того времени, а может быть, так оно и было.

Был ли расшифрован Берзин в Испании? В 1970 г. в ФРГ вышла книга исследователя Хайнца Хене, посвященная советской разведке, возглавлявшейся Берзиным. Можно не сомневаться, что автор использовал многие немецкие архивные документы и свидетельства прессы. Но вот присутствия Берзина в Испании он не обнаружил и о его деятельности там не сказал ни слова. А между тем досье на Берзина в Абвере было, и, очевидно, весьма солидное. Через Разведупр в 20-е годы шли военные и военно-технические контакты с рейхсвером. И его представитель полковник Оскар Нидермайер регулярно встречался с Берзиным и отлично его знал. Имелась в досье и знаменитая фотография Берзина из советской военной энциклопедии. В Испании его видели тысячи людей, и опознать главного военного советника было вполне возможно.

Как работал Берзин в Испании? Какие у него, как у главного военного советника, были взаимоотношения с руководителями испанского республиканского правительства и командованием испанской республиканской армии? Ответ на это можно найти в письме Сталина, Молотова и Ворошилова главе испанского правительства от 21 декабря 1936 г.:

«Мы, по Вашим многократным просьбам, переданным нам в свое время через тов. Розенберга, согласились на отправку в Ваше распоряжение ряда военных работников. Эти работники получили от нас указание давать советы в военной области тем испанским военачальникам, в помощь которым они должны быть переданы Вами.

Им категорически было предложено не упускать из виду, что при всем сознании солидарности, которым проникнуты в настоящее время испанский народ и народы СССР, советский работник, будучи иностранцем в Испании, может принести действительную пользу лишь при условии, если будет строго придерживаться рамок советника и только советника.

Мы полагаем, что именно таким образом используются Вами наши военные товарищи…»

Берзину, конечно, было известно это указание советского правительства, и как дисциплинированный старый партиец он старался строго придерживаться этих указаний, требуя того же и от подчиненных ему военных советников.

Операция «X» была разнообразной по содержанию, длительной по времени и потребовала большого напряжения сил работников Управления. Кроме?ого, в 1937–1938 гг. во время пика репрессий в военной разведке многие сотрудники, участвовавшие в этой операции, не успевали войти в курс работы до своего ареста. Основным направлением операции было оказание военно-технической помощи, подбор, отправка и руководство деятельностью военных советников и специалистов. Сюда входили также разработка планов операций республиканской армии и флота и подготовка испанских кадров в советских военных школах — летчиков, танкистов, артиллеристов. И, конечно, контроль за непосредственным участием в боевых действиях советских добровольцев, в первую очередь летчиков и танкистов.

В самом начале гражданской войны у республиканской армии почти ничего не было. Не было истребителей и бомбардировщиков, танков и бронемашин, средней и тяжелой артиллерии и многого из того, без чего современная армия не может воевать. Все это надо было готовить, грузить и везти за тысячи километров из черноморских портов в Испанию. Поэтому нагрузка на сотрудников отделения «X», которое занималось организацией поставок, была, конечно, большая. 13 марта 1937 г. Урицкий подписал справку о поставках в «X», предназначенную для высшего военного и политического руководства. За период от 26 сентября 1936 г. по 13 марта 1937 г. было проведено 27 рейсов. Из Черного моря в Картахену — 20. Из Ленинграда в северные порты «X» — 2. Из Мурманска во Францию — 1. Из других стран — 4. В этих рейсах приняли участие 11 советских, 11 испанских и 3 иностранных парохода.

Всего за это время в «X» было доставлено: 227 самолетов, 206 танков, 60 бронемашин, 196 артиллерийских орудия среднего калибра, 340 гранатометов (немецких), 3600 станковых и 3150 ручных пулеметов, 160 000 винтовок и 120 000 ручных гранат. А также десятки тысяч снарядов и миллионы патронов. Особо следует отметить снабжение войск Северного фронта. Фронт был отрезан мятежниками от остальной территории республики, и все вооружение он мог получать только по морю из Советского Союза. Вот туда, на север Испании, Разведупр и направил два парохода с оружием и боевыми припасами из Ленинграда. Для горняков Астурии, державших оборону против мятежников, были доставлены 15 самолетов, бронеавтомобили, артиллерийские орудия, станковые и ручные пулеметы, винтовки и ручные гранаты, патроны. Но республиканцам эти поставки не помогли. После начала наступления франкистов фронт рухнул, и весь север Испании был захвачен войсками Франко.

Если Разведупр занимался обеспечением доставки в Испанию людей (танкисты, летчики, инструктора, военные советники), боевой техники и других необходимых республике материалов, то политическая разведка занималась разведывательным обеспечением операции «X». ИНО, сменивший вывеску и ставший 7-м отделом Главного управления государственной безопасности, спешно привел в мобилизационную готовность свою обширную разведывательную сеть во всех крупнейших странах Европы. И любая разведывательная информация, имевшая прямое или косвенное отношение к испанским событиям, немедленно поступала в Москву и передавалась Разведупру. Конечно, не всегда она была первоклассной. Иногда ее оценивали в отделении «X» как малоценную (существовал в те годы в разведке такой термин). Но система информирования военной разведки действовала четко. Операции «X» в политических верхах придавалось первостепенное значение. И в Знаменском переулке об Испании знали все то, что знали на Лубянке. Вот только несколько примеров за период начала 1937 г.

В конце 1936 г. агентура политической разведки (возможно, кто-то из Кембриджской пятерки) получила из Лондона пакет документов. Это была переписка военного министерства Англии с министерством иностранных дел по вопросу о вмешательстве в испанские дела Италии, Германии и Советского Союза. В Лондоне отлично знали о том, что эти страны оказывали военную помощь и мятежникам, и республиканцам. В связи с началом гражданской войны агентура СИС на континенте была поднята по тревоге, и в столице империи знали почти все. 4 января 1937 г. начальник 7-го отдела комиссар госбезопасности 2-го ранга Слуцкий направил эти материалы начальнику Разведупра, комкору Урицкому.

Документы попали в отделение «X», и его начальник, полковник Шпилевский, ознакомившись с ними, дал свое заключение. В документах были представлены факты отправки оружия обеим сторонам с сентября по ноябрь 1936 г. При этом отмечалось, что в оценке помощи со стороны СССР между генштабом и МИДом существуют разногласия. Проанализировав цифры этих документов и сравнив их со своей информацией, аналитики Управления пришли к выводу, что приведенные цифры о помощи мятежникам со стороны Германии и Италии являются преуменьшенными. А что касается советской помощи, то в английских документах давались приблизительно верные цифры, но не совсем правильные сроки поставок. В общем, английская разведка, надо отдать ей должное, сведения о советской военной помощи имела довольно полные.

В документальной переписке имелась информация о количестве рейсов в Испанию. Отмечалось, что не имеется никаких доказательств того, что Россия послала военные материалы в Испанию до второй половины сентября. Первые партии русских военных материалов прибыли в Испанию примерно 1 октября, преобладающая часть военных материалов посылалась из черноморских портов, и у англичан имелись точные сведения о каждом судне, везущем военные материалы из России, а также о перевозке советских военных специалистов на судах в Испанию. Английская разведка считала, что с начала поставок до конца ноября республиканцы получили из СССР не менее 75 самолетов и более 100 танков. Несмотря на все усилия по маскировке, военной разведке не удалось скрыть поставки военной техники и переброску специалистов в Испанию.

Конечно, информация о событиях в Испании поступала в Москву не только из Лондона. В Италии имелись источники «Зиго», «Леонардо» и «Альберти», от которых поступала ценнейшая информация об итальянских военных поставках мятежникам и о посылке итальянских войск на помощь Франко. Так, от «Альберти» 15 февраля 1937 г. пришло сообщение, что из Неаполя со второй половины декабря по 1 февраля на 18 пароходах в Испанию отправили сводный корпус в составе пехоты, артиллерии, механизированных частей. Очевидно, это была первая информация о прибытии в Испанию итальянского экспедиционного корпуса, разгромленного потом республиканцами под Гвадалахарой.

Документов, написанных и подписанных Берзиным, о его работе главным военным советником в Испании достаточно много. Подробные отчеты, подписанные его испанским псевдонимом «Доницетти» и адресованные начальнику Управления комкору Урицкому (псевдоним «Директор»), лежат в архиве и доступны исследователям. Особенно это касается периода ноября — декабря 1936 г., когда началась оборона Мадрида, и Москва в лице наркома Ворошилова требовала от него чуть ли не каждый день подробной информации, в первую очередь о событиях на мадридском фронте. И когда в конце ноября 36-го, очевидно, не имея времени, он сократил количество докладов и докладных записок в Москву, то тут же получил от наркома жесткое предупреждение. 4 декабря 1936 г. в адрес Берзина поступила шифротелеграмма из Москвы: «Самая добросовестная самоотверженная работа никого из нас не освобождает от обязанности отчитываться, докладывать о выполнении поручений. Вам, седому большевику, это должно быть известно. Я требовал и буду требовать своевременных ответов на мои телеграммы, из которых многие пишутся на заседаниях высшей дирекции (Политбюро ЦК) по ее указаниям. Это не превращение Вас в писаря, а непременное условие организационной работы в столь трудных условиях… Запомните раз и навсегда, что ни я, ни тем более высшая наша дирекция не может терпеть малейшей небрежности в выполнении поручений, в отчете о проделанной работе. Хозяин». Это был псевдоним Ворошилова.

Доклады, которые Берзин посылал «Директору», поступали не только ему. Сразу же после поступления в Москву регулярной информации из Мадрида в Управлении начали выпускать специальные сборники с испанскими материалами военно-политического характера, а потом и по специальным вопросам — о применении в Испании артиллерии, авиации и танков. В сборнике № 2 (ноябрь 1936 г.) были помещены три письма и один доклад «Доницетти» о состоянии военной промышленности в республиканской Испании. В сборнике № 3, выпущенном Управлением 3 декабря 1936 г., его письма «Директору» по вопросам военного производства в развитие предыдущего доклада о состоянии военной промышленности. В начале декабря 1936 г. в Москву ушло еще два документа: доклад об общем положении от 10 декабря и письмо о состоянии испанской республиканской армии от 12 декабря. Этот документ был опубликован в сборнике № 4 от 31 декабря 1936 г. Каждый документ на 7–9 машинописных страницах. И это не считая ежедневных шифрованных радиограмм. Так что писать главному военному советнику в конце 36-го приходилось очень много.

Доклады и письма Берзина очень эмоциональны. Хороший слог, четкость и ясность изложения. Трудно поверить, что их писал человек после труднейшего трудового дня, писал под бомбами и снарядами франкистов. Это немногое из эпистолярного наследия руководителя советской военной разведки, так что лучше не пересказывать все эти документы своими словами. В этих докладах и письмах негативная оценка деятельности высшего военного руководства Испанской Республики, которые он давал. Вот выдержки из некоторых докладов с краткими комментариями автора.

Письмо «Доницетти» Урицкому в начале ноября 1936 г.: «Поверь, что писать некогда и писать очень трудно. Все время живем заботой — как удержать фронт, как не сдать Мадрида, как сколотить хоть какие-нибудь резервы для фронта и для удара по противнику. Местные люди, за небольшим исключением, почти ничего не делают, за ними нужно бегать, ловить их, доказывать необходимость того или иного мероприятия… В центре, наверное, думают, что мы здесь имеем дело с приличными штабами, имеющими дублированную связь со всеми частями, что эта связь идет сверху вниз, а также вдоль фронта, что можно каждый час знать — что, на каком участке делается. Ничего подобного здесь нет… Советники использованы следующим образом: группа Кулика — Кулик, Попов, Батов, Полковников — работают с фронтовым штабом, причем, учитывая неустойчивость частей и слабость их командиров, Кулик, Попов и Батов почти постоянно находятся на фронте — в бригадах и группах. Полковников больше сидит при штабе фронта — учит вес- ти карту, оперсводки, подготовляет материал для решений, а также выезжает на фронт. На фронте в трудные моменты наши советники неизбежно становятся начальниками штабов бригад, помогают приводить части в порядок после быстрых отходов. Неоднократно бывали такие положения, что Кулик, Попов, Батов, Воронов (артиллерист), Мансуров, желая примером остановить бегущих, оставались между отступавшими синими и наступавшим противником… Кулик завоевал в бригадах большой авторитет своей распорядительностью на поле боя, своим мужеством, умением командовать массой. В штабе фронта у него дело обстоит хуже: он, видя волынку со стороны испанских генералов и полковников, видя подчас предательские их действия, тупоумие отдельных офицеров (в штабах этой шпаны довольно много; на фронте их почти нет), срывается с тона, начинает повышать голос и иногда допускает неосторожные выражения. Как с ненужной и бесполезной в данной обстановке храбростью, так и невыдержанностью в тоне я борюсь, напоминая о Ваших директивах…»

Вот такой была его оценка, и весьма подробная, работы советских военных советников в Испании. О себе и своей работе он писал скупо: «…Лично я занят всем, чем угодно: и разработкой операций (со мной согласовывают), и сколачиванием ударной группы, и нажимами на военмина, организацией пунктов связи, писанием донесений, конферированием с корпорантами. Много приходится разъезжать, бывать в Альбасете, в штабе фронта, Мадриде, а также в штабах на фронте, ибо для того, чтобы двинуть хоть что-нибудь вперед, приходится иногда наваливаться «скопом» на здешних руководителей…» И опять о других: радистах и шифровальщиках: «…Присланные радисты — народ хороший, но не все с одинаковой квалификацией. Они, правда, стараются, работают на совесть, и, думаю, скоро все будут хорошими работниками. Гораздо хуже дело обстоит с шифровальщиками. Во-первых, плохо, что много женщин: в здешней обстановке это лишний «груз», который не всегда решаешься держать на сомнительном участке (есть, конечно, и очень храбрые женщины); во-вторых, большинство шифровальщиков или слабо знают язык, или совершенно не знают; в-третьих, шифровальщиков не хватает». И как всегда, в его письмах и докладах — рекомендации и пожелания.

«Необходимо:

а) дать мне для информации пару квалифицированных людей, т. к. сам не имею времени писать;

б) дать на каждую новую бригаду по одному советнику;

в) дать 10 инструкторов по пулеметам для обучения в бригадах и в школе;

г) дать 10 инструкторов по шифрам для школы и для бригад;

д) двух — по связи, двух — по тылу, двух — по транспорту».

Доклад «Доницетти» Урицкому о состоянии испанской республиканской армии был датирован 16 ноября 1936 г. Его оценки были не очень оптимистичными: «Состояние армии Испанской Республики, ее численность, организацию и вооружение на сегодняшний день охарактеризовать очень трудно, так как никто — ни «Генштаб», ни военное министерство, ни штабы фронтов и групп этого не знают. Не знают и отдельные партии, сколько их людей на фронте. Цифры даются приблизительно, «от — до». Если у меня имеются некоторые более или менее точные данные о центральном фронте, то совершенно неточные о Каталонии, Астурии и Юге». Это касалось также и вооружения республиканских частей. Не хватало ручных и станковых пулеметов, орудий, мало было танков (поставки из Советского Союза только начинались). И, конечно, очень слабой была информация о войсках Франко: «О противнике точных данных нет. Подсчет тех данных показывает, что противник располагает армией не свыше 65 000 чел., включая все части, причем из этого количества около 25–30 тысяч на участке Толедо — Мадрид — Гвадаррама до Сигуэнцы, 12 тысяч против каталонцев, тысяч 10 на севере, остальные на юге и в тылу. Насыщение артиллерией на всем центральном фронте большое. Во всяком случае, оно соответствует штатным требованиям модернизированных соединений. На других участках (фронтах) у противника техники, очевидно, меньше, так как он там большой активности не проявляет… Резервов у противника, очевидно, мало. Об этом говорит характер его действий под Мадридом. На Мадрид белые наступают на узком фронте в 15–20 километров, не пытаясь широким обхватом отрезать снабжающие пути и выход из города. Для такого обхвата у него сил, очевидно, не хватает, и он боится растягивать свои силы, потерять возможность наступления…» В своем докладе Берзин очень критически оценивал действия республиканской армии, отмечая низкую дисциплину, отсутствие командного состава, а также дезертирство и уход с фронта целых подразделений. Вот такая жесткая оценка состояния республиканской армии на середину ноября была дана главным военным советником.

После неудачных для франкистов ноябрьских боев обстановка под Мадридом стабилизировалась, и это было отмечено в очередном докладе «Доницетти» Урицкому об общем положении на фронтах от 10 декабря 1936 г.:

«Затишье под Мадридом в течение последних дней говорит за то, что:

Или противник скрытно группирует силы под Мадридом так, что наша разведка не вскрыла его мероприятий.

Противник временно отказался от активных действий под Мадридом и готовит операции или от Сарагосы в Каталонию, или от Теруеля на Валенсию, и в то же время не исключается возможность подготовки операции против басков, чтобы устранить угрозу со своего фланга и тыла…

Мадрид имеет достаточно сил и средств для надежной обороны, и весь вопрос сводится к организации обороны и использованию этих сил и средств со стороны командования центральным фронтом и командующего обороной Мадрида генерала Миаха». Следует отметить, что предположение Берзина о том, что Франко готовит удар на север, оказалось абсолютно верным. Через некоторое время франкисты нанесли удар по войскам Северного фронта. Фронт рухнул, Страна Басков была захвачена, и это существенно повлияло на положение франкистских войск под Мадридом. Возможная угроза их левому флангу была устранена. И, конечно, бывший руководитель военной разведки не мог не заниматься налаживанием разведки в республиканской армии. В этом докладе он предлагал наладить разведывательную службу и деятельность агентуры за линией фронта, а также развернуть партизанское движение в тылу противника. Для этого нужно было получить от правительства Республики кредит в размере 400 000 песет. Рекомендации Берзина испанскому правительству были конкретными и способствовали созданию разведывательной структуры, которая могла противостоять деятельности немецкой, итальянской и франкистской разведок.

Как главный военный советник, Берзин уделял большое внимание созданию и налаживанию работы генштаба республиканской армии. В докладе он отмечал, что в генштабе наиболее полно развернули работу оперативный, организационный и разведывательный отделы, однако и их работа еще слаба. Он также считал, что: «в общем генштаб еще не представляет собой сколоченного коллектива, не охватил всех вопросов, входящих в его компетенцию». После 15 лет работы в Штабе РККА (фактически в генштабе), он хорошо видел все недостатки и в структуре, и в работе генштаба республиканской армии и старался сделать все возможное, чтобы наладить работу этой организации.

Берзин в своей повседневной работе постоянно сталкивался с руководящими работниками испанского генштаба. В людях он разбирался хорошо, и его характеристики испанских офицеров, которые он приводит в своих докладах Урицкому, достаточно интересны. Вот только две из этих характеристик.

«Начальник генштаба — генерал Мартинес Кабрера. Из находящихся в республиканской армии генералов является наиболее деятельным и подготовленным. Однако знание военного дела и характера современной войны посредственное. Самолюбив. На сотрудничество с нами идет туго, часто рассматривая нашу деятельность как подмену испанского командования, и высказывает эти мысли другим офицерам, хотя на словах с нами часто бывает очень любезен…»

«Начальник разведывательного отдела подполковник Эстрадв (бывший начальник генштаба). В военном отношении, принимая во внимание уровень подготовки испанских офицеров, подготовлен хорошо. Обладает большой работоспособностью и сейчас, несмотря на понижение по службе, работает много и охотно. Основной его недостаток — отсутствие воли и силы. Состоит в партии социалистов. Однако работает в полном контакте с коммунистами и в практической работе больше связан с последними. Один из более надежных и преданных революции офицеров. Есть все основания считать, что через него, когда будет нужно, можно провести линию компартии. Работал и работает с нами в исключительно тесном контакте, ничего от нас не скрывает и во всем идет нам охотно навстречу».

Через два дня, 12 декабря 1936 г., Берзин отправил Урицкому письмо, где дает оценку состояния испанской республиканской армии. В нем он достаточно подробно говорит об обстановке в республиканской армии и о тех условиях, в которых приходится работать советским советникам и самому «Доницетти». Условия были тяжелейшие, и все-таки наши «добровольцы», работая на пределе сил, делали все возможное, чтобы отстоять Мадрид, создать из разрозненных отрядов регулярную армию и дать отпор франкистам. Вот только два отрывка из этого письма, под которым стояла подпись «Доницетти».

«В своих телеграммах я старался возможно правдивее и объективнее отразить то состояние армии синих, и в особенности органов управления армии синих, которое фактически имеет место. Регулярной армии как таковой еще нет, имеются колонны и отряды периода партийных формирований, имеются 8 бригад (в том числе две интернациональных), сформированных фактически нами. Эти бригады прошли примерно десятидневное обучение, не имея ни винтовок, ни пулеметов; винтовки и пулеметы бригады получали на фронте, стрелять (кроме интербригад) учились на фронте. Боеспособность этих бригад, исключая интернациональные, минимальная. Боеспособность импровизированных партийными организациями отрядов (колонны, центурии) еще меньшая. Вооружение этих частей и вообще всей испанской республиканской армии, если не считать авиацию и танки, весьма слабая и далеко не достигает того уровня, который имеют части противника. Артиллерии очень мало, орудия самых различных систем и калибров, снарядов для большинства калибров не хватает. Стрелковое оружие — винтовки и пулеметы — самых различных систем и калибров…»

«Наше положение такое, что нам приходится не только советовать и доказывать полезность того или иного мероприятия, нам приходится убеждать министров и командующих в том, что республику нужно защищать от фашизма, просить, упрашивать послать, например, машины для перевозки такой-то части, отпустить оружие такой-то части, приходится доказывать, что людей на фронте нужно ежедневно кормить и одевать. В такой обстановке мне лично приходится «скакать» из города в город, чтобы поймать Кабалеро и получить визу или согласие на то или иное мероприятие, наседать на штаб фронта и мадридцев, чтобы подтолкнуть работу, «митинговать» с вождями партий о том, как ускорить создание армии, прорабатывать операции. Все наши советники, кроме мадридской группы, в постоянных разъездах по новым формированиям… Людей (советников) не хватает, число их нужно увеличить, нужно иметь в виду, что без советника-толкача ни одно дело вперед не двигается…»

И опять, как крик о помощи, необходимость помочь и послать в Испанию как можно больше: «Материальной частью нужно помочь. Их закупки мало дают или дают чепуху.

Нам не хватает винтовок для вооружения 12 бригад. (Примечание РУ: винтовки уже получены.) Необходимы еще танки, бомбардировщики, истребители, нужна артиллерия. Создаваемых 12 бригад не хватит; нужно будет создавать или новые бригады, или маршевые пополнения для имеющихся. Для тех и иных нужно вооружение. Нужны советники, без них формирование и обучение частей и органов управления идет плохо…»

Ноябрь 36-го, когда франкисты рвались к Мадриду и бои шли в предместьях столицы, был самым тяжелым для главного военного советника и команды советников, которую он возглавлял. Все они работали на пределе сил и делали все возможное, чтобы не сдать город. И это им удалось. Столица республики держалась до марта 39-го. Неудивительно, что их труд был высоко оценен в Москве. 3 января 1937 г. председатель ЦИК Калинин подписал постановление о награждении командиров, политработников, инженеров и техников РККА орденами Союза. Даже в этом секретном постановлении, которое, конечно, не было опубликовано в газетах, не говорилось об истинной причине награждения и не упоминалась Испания. В тексте была безликая стандартная формулировка: «За выдающиеся успехи в боевой, политической и технической подготовке соединений, частей и подразделений РККА». Из сотрудников военной разведки орденом Ленина были награждены Берзин, военный атташе в Испании комбриг Горев, а также трое сотрудников Разведупра майоры Мамсуров, Львович и Анулов. Возможно, это был первый случай, когда сотрудники военной разведки были награждены высшей наградой страны.

Но Берзин писал письма и доклады не только в Москву. Приходилось писать письма и военному министру Испанской Республики. В записке от 16 февраля 1937 г. вместе с выводами о положении на участке реки Харама он давал свои оценки событий на центральном фронте. Берзин оценивал положение Республики на этом участке фронта как очень тяжелое, несмотря на то что все атаки мятежниковбыли отбиты. Все 11 бригад, имевшихся у республиканцев, были введены в бой и понесли большие потери. Никаких резервов не было. 4 бригады полностью потеряли боеспособность, остальные бригады нуждались в значительном пополнении. К этому добавлялось и превосходство мятежников в артиллерии. Вывод Берзина был краток: «Проигрыш сражения на реке Хаарами почти равносилен проигрышу войны». И чтобы этого не случилось, чтобы удержать фронт на этом важнейшем стратегическом участке, он предлагал военному министру сосредоточить там всю имевшуюся у республиканцев в запасе военную технику и перебросить туда все скудные резервы, имевшиеся у республиканской армии.

Хотя в архивах до сих пор не нашлось каких-либо документальных доказательств, но можно не сомневаться, что разговоры между членами Политбюро Сталиным и Ворошиловым о некомпетентности начальника Разведывательного управления комкора Урицкого, конечно, были. Для Сталина в мае 37-го было уже очевидно, что он совершил ошибку, поменяв мастера разведки Берзина, несмотря на все его недостатки, на дилетанта Урицкого, фамилию которого ему наверняка и подсказал нарком обороны. А Сталин был из тех людей, которые, совершив ошибку, всегда старались ее исправить. Очевидно, для него в конце мая было уже ясно, что на посту начальника военной разведки может быть только Берзин. Возможно, свою роль сыграло и то, что в январе 1937 года он был награжден высшей наградой страны — орденом Ленина. Никакой другой подходящей кандидатуры в то время не было. Поэтому и была отправлена в Валенсию шифровка Берзину — немедленно сдать дела комдиву Штерну и выехать в Москву.

В конце мая Берзин вернулся из длительной командировки в страну «X». Конечно, привез с собой документы немецкой и итальянской разведок, которые удалось добыть в Испании, привез ценнейшую информацию о положении в этой стране. Привез и предложения советских советников об усилении помощи Испанской Республике. Обо всем этом нужно было докладывать наркому, отчитываясь о проделанной работе. О дальнейшей работе не думалось. Как солдат партии, готов был принять любую должность в любом месте страны. Конечно, после удачной работы в «X», а награждение орденом Ленина говорило о том, что Сталин был доволен его работой, он надеялся, что на рядовую работу его не пошлют. Но и большой уверенности в том, что его вернут в разведку, тоже не было. У Сталина была отличная память, о таких крупных провалах, как копенгагенский, он не забывал. И Берзин знал об этом.

Поэтому для него было неожиданностью, и приятной, когда он получил письмо, подписанное начальником Управления по начсоставу РККА армейским комиссаром 2-го ранга Булиным, в котором говорилось, что приказом Ворошилова № 2431 от 9 июня он назначается начальником Разведывательного управления РККА. Характерно то, что он до сих пор, несмотря на длительную командировку, продолжал числиться заместителем командующего ОКДВА. И по-прежнему был Павлом Ивановичем. Возможно, поездка в Испанию не нашла отражения в его личном деле. Но это только предположение. Можно было возвращаться в родное Управление, принимать дела и опять приниматься за любимую работу с учетом нового опыта, полученного на Дальнем Востоке и в Испании.

В апреле 1935 года в кабинете начальника Управления Берзин сдавал дела своему преемнику Урицкому. Ничего личного и никаких эмоций не было. Был копенгагенский провал, было постановление Политбюро, которое для Берзина было обязательным к исполнению. И его рапорт об освобождении был вполне естественным. Урицкий, бывший с июня 34-го по апрель 35-го заместителем начальника Автобронетанкового управления, приказом наркома был назначен начальником Разведывательного управления.

Конечно, нарком не мог принять такое решение самостоятельно. Должность начальника военной разведки входила в номенклатуру Политбюро, и только там решались подобные назначения. Поэтому постановлением Политбюро Урицкого и назначили начальником Управления. Ну а дальше все шло по накатанной колее. Оба люди военные — один сдавал дела, а другой принимал. Через два года, в начале июня 37-го, опять встретились в том же кабинете. И опять по приказу наркома, после соответствующего постановления Политбюро от 8 июня 1937 года, один сдавал дела, а другой принимал. Но на этот раз сдавал дела Урицкий, а принимал Берзин. Но это был уже не тот Берзин. После возвращения из Испании это был другой человек. Уверенный в себе, спокойно смотревший в будущее — он был одним из первых, вернувшихся из загадочной страны «X», подлинное название которой старались не произносить даже в наркомовских коридорах и кабинетах, хотя там все все знали и обо всем догадывались. Таковы были правила игры в те годы. Москва радушно встречала испанского героя. Прошлое было забыто — и провал в Копенгагене, и ссылка в далекий Хабаровск.

Берзин хорошо понимал, что все эти награды и новая должность не зависели от наркома. Не мог Ворошилов в 37-м ни ордена и звания раздавать, ни на новые крупные должности назначать. Кандидат на должность руководителя военной разведки страны утверждался в Политбюро, то есть в кремлевском кабинете Сталина. И возвращение Берзина в Разведупр означало не только признание его прежних заслуг, несмотря на его ошибки, но и признание того, что выбор Сталиным его преемника в 35-м был неудачным. Не потянул комкор из Автобронетанкового управления военную разведку. И Сталин демонстративно признал свою ошибку, вернув Берзина в его прежний кабинет.

Но Берзина ждало и еще одно приятное известие. ЦИК и Совнарком утвердили его в военном звании армейского комиссара 2-го ранга. В петлицах его гимнастерки должен был появиться четвертый ромб. Но если о его награждении нигде не писали, то о присвоении ему нового воинского звания сообщила газета «Красная звезда» в № 137 от 16 июня 1937 года, разумеется, не указывая причину этого присвоения. Попутно ему вернули и его прежнее имя и отчество. Он вновь стал Яном Карловичем Берзиным.

Присвоение нового воинского звания, награждение высшим орденом страны и назначение вторично руководителем военной разведки было возможно только с ведома и согласия Сталина. Нарком обороны к этому отношения не имел. Можно считать, что генсек решил попробовать укрепить разваливающийся аппарат военной разведки, возвращая в свой кабинет бывшего руководителя. Но это была уже запоздалая попытка. После арестов в мае 37-го почти 20 человек высшего и старшего состава Управления, атмосфера неуверенности, страха, боязни за свою жизнь давила на всех оставшихся. И надеяться на то, что удастся вернуть прежнюю атмосферу доверия, сплоченности, желания работать еще лучше, было уже нельзя. Большинство оставшихся работников думали о том, как выжить, забиться в щель, чтобы не попасть под молот репрессий, а не о том, чтобы отдать всего себя трудной и важной работе. Та обстановка в Управлении, которая существовала до ухода Берзина, была разрушена окончательно, и возвращение этого латыша, даже с четырьмя ромбами, уже ничего не могло изменить. Тот уникальный разведывательный организм, который он создавал годами, отдавая этому все свои силы, душу и знания, умер окончательно.

11 июня страна взорвалась яростными митингами. На них клеймили, проклинали, требовали только расстрела. В воинских частях, штабах и управлениях Наркомата обороны также проходили «стихийные» митинги. И Разведупр не был исключением. Так же, как и везде, был организован митинг, так же, как и везде, была единогласно принята резолюция. Партбюро Управления отчиталось о проделанном мероприятии, послав резолюцию в Главпур. Содержание резолюции также было стандартным: «Органы пролетарской диктатуры, опираясь на широкие слои трудящихся нашей страны, своевременно прервали вражескую, бандитскую деятельность вредителей. Вся эта гнусная шайка фашистских разведчиков сегодня предстала перед пролетарским судом, покрыв себя несмываемым позором и величайшим презрением и проклятием. Мы, работники Управления, партийные и непартийные большевики, вместе со всеми трудящимися нашей страны требуем самой беспощадной и суровой расправы с фашистскими выродками… Мы заявляем нашему правительству, Центральному комитету большевистской партии, великому вождю народов товарищу Сталину и Маршалу Советского Союза Клименту Ефремовичу Ворошилову, что нам безгранично дорога наша чудесная родина и счастливая жизнь, что мы приложим все свои силы, энергию и знания на еще большее укрепление несокрушимой мощи РККА и обороноспособности великого Союза, на выявление и беспощадное истребление подлых остатков троцкистко-бухаринских последышей — японо-немецких наймитов». И в заключение здравицы в честь ЦК ленинской партии, Сталина, Ворошилова и требование: «Смерть предателям и бандитам, подлым агентам кровавого фашизма».

Берзин, как начальник Управления, был на этом митинге, как и все присутствующие голосовал за эту резолюцию, а он и не мог поступить иначе. Все поднимали руки при голосовании, поднял и он. Но вот выступал ли он? Во всяком случае, в документах выступлений на митинге нет. Возможно, что никто на нем и не выступал, просто пришли, выслушали заранее заготовленный текст резолюции, молча подняли руки и разошлись по своим рабочим кабинетам. А может быть, и выступали, клеймили позором, требовали смерти и славили всех руководителей и руководящих. Все возможно. Но документов нет и живых свидетелей этого действа тоже нет. Поэтому автор ничего и не говорит о том, как вел себя Берзин на этом митинге.

Какие взаимоотношения были у наркома с Берзиным после его возвращения? Не виделись они два года, и та неприязнь, которая была у Ворошилова, очевидно, ушла в прошлое. Сейчас уже невозможно определить: советовался ли генсек с наркомом по поводу возвращения Берзина или принимал решение самостоятельно. А не зная этого, строить какие-то предположения нет смысла. Во всяком случае, если судить по имеющимся испанским документам, с которыми Берзин ходил к нему в кабинет, виделись они довольно часто и взаимоотношения у них были нормальными. Нарком поддерживал Берзина в испанских делах и с уважением относился к его испанскому опыту, не отвергая с ходу предложения начальника разведки.

Чем занимался вновь назначенный начальник Управления за те неполные два месяца, когда он опять занимал свой кабинет? На него обрушился шквал неотложных повседневных дел, естественных для любого крупного военного руководителя. Текущая переписка, ответы на многочисленные запросы различных военных организаций, кадровые перестановки, связанные с репрессиями, и в Управлении, и в окружных разведывательных структурах, присутствие на различных совещаниях, на которых он обязан был бывать как руководитель военной разведки. В общем, обычная и хорошо знакомая по предыдущей работе круговерть, когда на работу приходишь рано, уходишь очень поздно, и все равно не хватает времени. Среди повседневной работы особенно выделялось испанское направление — работа отделения «X» по оказанию военной помощи Испанской Республике. Руководил этой работой непосредственно Урицкий, и теперь это руководство было целиком возложено на Берзина. Как бывший главный военный советник, он отлично знал обстановку в Испании и мог успешно руководить всеми делами испанского направления Разведупра.

Помощь Республике выглядела внушительно. Первые сводные цифры за полгода с 26 сентября 1936-го по 13 марта 1937-го впечатляли. 227 самолетов (истребители и бомбардировщики «СБ»), 206 танков и 60 бронемашин, 196 орудий среднего калибра, 3587 станковых и 3150 ручных пулеметов, 376 миллионов патронов различных типов и 120 тысяч ручных гранат. Это по основным номенклатурам. А кроме этого, большое количество запасных частей для самолетов, танков, артиллерии, пехотного оружия, А также многие сотни тонн горючего, смазочных материалов и материалы для снабжения действующих в «X» частей. Основная линия снабжения шла из Севастополя в Картахену (20 рейсов), три рейса были отправлены из Ленинграда и Мурманска в Страну Басков на севере Испании. Транспортный поток не прерывался ни на один день. Не успевал отойти от причалов Севастополя один пароход, как на его место тут же под погрузку становился другой. И все равно ни вооружения, ни материалов для Республики не хватало. Берзин, бывая на испанских фронтах, видел, с какой скоростью поглощалось все то, что поставлял Советский Союз. Но только находясь в Москве, зная, какое количество пароходов (11 советских и 11 испанских) было задействовано на линии Черное море — Картахена, представил весь масштаб перевозок и военной помощи Республике.

Но фронты в Испании требовали не только вооружения, боеприпасов и различных материалов. Не менее острой была нужда и в опытных военных советниках, которых так не хватало и в частях на фронтах, и в генеральном штабе, и в военном министерстве республики. К июню 37-го численность республиканской армии значительно увеличилась, и, чтобы обеспечить все вновь сформированные части — корпуса, дивизии, бригады — советниками и инструкторами, нужно было дополнительно послать в «X» еще больше ста человек командного и начальствующего состава. И Берзин, как руководитель по указанию военной помощи Республике, подготовил специальный доклад Ворошилову, так как испанское правительство уже несколько раз возбуждало вопрос об увеличении количества советских советников. Так как имевшиеся в Испании военные советники находились в основном в генеральном штабе, фронтовых и армейских управлениях и редко выезжали на фронты, то Берзин предлагал срочно сформировать и отправить в Испанию группу в 110 человек среднего командного состава. Они предназначались для отправки на фронты в корпуса и дивизии республиканской армии. В заключении доклада он писал: «Прибытие указанных людей могло бы решительно сказаться на состоянии республиканских частей, готовящихся к решительным операциям на центральном фронте, а также увеличило бы количество командиров РККА, получивших боевой опыт. Полагаю целесообразным удовлетворить эту заявку. Прошу Ваших указаний».

Конечно, Берзину хотелось помочь республике, которую он достаточно хорошо узнал во время командировки, и пробить поставки в эту страну как можно большего количества боевой техники и людей, но он также догадывался, что не все вопросы такого уровня решаются в Наркомате обороны. Основные вопросы, связанные с оказанием военной помощи Республике, решались в Политбюро, то есть в кремлевском кабинете Сталина. Генсек решил пока отправить только половину из предложенного Берзиным списка. На докладе Берзина Ворошилов наложил резолюцию: «Дать пока половину». Решение тут же сообщили Берзину и начальнику Командного управления Булину, и сразу же началась подготовка к отправке добровольцев. Зная обстановку на испанских фронтах, Берзин не терял ни одного дня.

2 июля 1937 года Берзин подготовил для наркома новую справку об имуществе, отправленном в «X». Всего с начала поставок было отправлено: самолетов всех типов — 413, танков — 306, бронемашин — 60, орудий всех калибров — 480, и к ним около 2,5 миллиона снарядов. Из стрелкового оружия было послано: 260 тысяч винтовок, 6150 легких, 5240 станковых пулеметов и к ним 550 миллионов патронов. Из морского вооружения послали четыре торпедных катера с соответствующим количеством торпед и глубинных бомб. И так же, как и в предыдущем докладе, высказал свое мнение: «Лично считаю, что новую отправку следует произвести как можно скорее не только потому, что имущество необходимо для боя, но также и потому, что в дальнейшем обстановка для транспортировки грузов может все более осложняться». Как руководитель военной разведки, получавший информацию из европейских стран не только от своей агентуры, но и от «соседей», он трезво оценивал события в Европе и понимал, что условия для оказания дальнейшей помощи могут только ухудшиться. К справке он приложил письма Негрина и Прието — руководителей Республики, просивших добавить им советников в корпуса, дивизии и бригады.

На следующий день этот документ лег на стол Сталина. Нарком в своем кратком письме генсеку, поддерживая предложение руководителя военной разведки, писал: «Хотя обстановка для доставки этих грузов ухудшилась, все же ввиду крайней нужды в оружии при формировании новых республиканских частей считал бы возможным в последний раз отправить следующее имущество: 50 танков, 50 истребителей, 50 000 винтовок, 1000 станковых и 2000 легких пулеметов». К этой партии оружия добавлялось 50 миллионов патронов. Конечно, эти поставки были не последними, продолжались они и в 1937-м, и в 1938 годах.

Весь июль, когда Берзин руководил Разведупром, ему приходилось почти ежедневно заниматься проблемами, связанными с Испанией. Непрерывные поставки и проталкивание в Крым эшелонов с военной техникой, погрузка этой техники на испанские и советские корабли, вопросы, связанные с обеспечением связи во время плавания, взаимодействие с командованием республиканского флота при встрече «Игреков» у берегов Испании. Если к этому добавить все мероприятия, связанные с поставками в Испанию из Ленинграда и Мурманска, и проблемы обучения испанских летчиков в летных школах Союза, то работы начальнику Управления более чем хватало.

5 июля — очередной доклад наркому, в котором сообщалось, что последняя — четвертая отправка спецгрузов была начата по решению Политбюро от 11 апреля и 20 мая. В соответствии с этим постановлением к отправке предназначались 186 самолетов с полным боекомплектом, запасными частями, вооружением, а также 50 танков Т-26 тоже с полным боекомплектом и запчастями. Отправляли туда также 250 орудий и 50 000 винтовок с соответствующим количеством снарядов и патронов. Общий объем перевозок составил 70 000 тонн на сумму 46 333 тысячи американских долларов и был выполнен за период с 21 апреля по 30 июня. В конце письма приписка Берзина, что все финансовые расчеты по этой операции с Внешторгом закончены.

11 июля в очередном докладе Ворошилову Берзин писал, что находящийся в ленинградском порту «Игрек-36» закончил погрузку 1 июля и переведен в Ораниенбаумский порт, чтобы не привлекать внимания иностранных кораблей. Этот рейс с партией вооружения и боеприпасов предназначался для севера (Страна Басков). На черноморской линии к отправке готовился очередной «Игрек-37» с 50 танками и танковыми экипажами. Хотя отправка грузов производилась Разведупром, но без разрешения наркома Берзин не мог отправить эти корабли. Поэтому в докладе он писал: «Выжидание с отправкой грузов и людей не может быть слишком продолжительным. Обстановка же на морях сейчас относительно благоприятна, поскольку внимание держав отвлечено к событиям, произошедшим на центральном фронте. Учитывая последние успехи «друзей» и необходимость пополнения материальной части для дальнейшего развития этих успехов, полагаю целесообразным отправку обоих Игреков произвести в ближайшее время». Берзин правильно подметил тенденцию: разгром итальянского экспедиционного корпуса под Гвадалахарой облегчил положение Республики и ослабил морскую блокаду испанских берегов итальянским флотом. Наркома, очевидно, для очередного доклада в Политбюро интересовали не только сроки отправки и количество грузов, но и их общая стоимость. Поэтому на одном из докладов Берзина появилась его резолюция: «Берзину. Дать справку о денежных расчетах с «X» за уже поставленные и поставляемые товары».

Пришлось сотрудникам отделения «X» срочно готовить для начальника Управления отчет о денежных расчетах с «друзьями» за поставки вооружения и других материалов. 19 июля он подписал очередной доклад на имя Ворошилова, где говорилось о том, во что обошлась вооруженная помощь Советского Союза Испанской Республике. Первая поставка с 26.9 по 30.11.36 г. обошлась в 33 миллиона, вторая поставка с 23 декабря по 14 февраля 1937 года — в 15 миллионов. Вместе с накладными расходами и закупленным в других странах на два миллиона вооружением для Республики пришлось выложить за этот период почти 50 миллионов долларов. Третья поставка осуществлялась с 28 февраля по 13 марта. Перевозки осуществлялись на трех испанских пароходах и обошлись в 18 миллионов. Наиболее крупной была четвертая поставка с 21 апреля по 30 июля. На 9 испанских пароходах в Испанию было отправлено вооружения и других материалов на сумму в 46 330 тысяч долларов. Общий итог поставок за 9 месяцев составил 113 557 тысяч долларов. Поставки в июле на «Игрек-36» и «Игрек-37» обошлись в 9 миллионов.

Конечно, Берзину приходилось заниматься не только поставками вооружения республике. Хватало и других забот, тоже связанных с Испанией. На высшем уровне (Политбюро) было принято решение помочь «друзьям» обзавестись своими летными кадрами. В Кировабадской авиационной школе было решено организовать курсы испанских летчиков с четырехмесячным сроком обучения. Организация доставки из Ленинграда в Кировабад, контроль за их обучением, возвращение обратно и отправка на родину были возложены на Разведывательное управление. И отвечал за все это и отчитывался перед наркомом персонально Берзин. В докладе Ворошилову 16 июля он писал: «На вверенное мне Управление возложена отправка «друзей», закончивших учебу в Кировабадской школе, и прием новой группы — всего отправить и принять 279 человек». Нужны были деньги на содержание их в Москве и Ленинграде и на оплату пароходных билетов от Ленинграда до Испании. Нарком, конечно, согласился, и соответствующие суммы Управление получило.

После этого уже в докладе от 1 августа Берзин выставил «друзьям» счет за четырехмесячное содержание и обучение в Кировобадской школе первой партии испанских летчиков в количестве 188 человек на сумму 903 000 долларов. Он писал, что содержание и обучение одного слушателя обошлось в 4800 долларов. Очевидно, это был последний документ, подписанный Берзиным на посту начальника Разведывательного управления.

Как профессиональный разведчик Берзин большое внимание уделял организации всех видов разведки в республиканской армии. Существовавшая к началу войны секретная служба «Сервисно эспециаль» по своей структуре и кадрам не соответствовала условиям гражданской войны. Весной 37-го он разработал предложения о создании при Министерстве обороны Разведывательного управления. Правительство Кавалеро всячески саботировало развитие разведывательной работы в республиканской армии. И только после смены правительства, уже после отъезда Берзина в Москву, дело организации разведки сдвинулось с мертвой точки. Новый военный советник Григорович передал на рассмотрение министра обороны Прието и начальника Генштаба проект об организации при Министерстве обороны Разведывательного управления и положение по работе прифронтовой агентурной разведки. Принятие обоих этих документов имело большое значение для работы Разведупра в Испании. «Дейвис» в письме Берзину 23 июня 1937 года писал:

«Выдвинутые нами проекты были благоприятно приняты министром и начальником Генштаба. Сегодня я беседовал с субсекретарем министра, который, очевидно, будет непосредственно руководить этой работой. Субсекретарь заявил, что наши предложения будут, несомненно, приняты, и помимо вопросов, выдвинутых в проекте, просил меня составить план работы и вербовок по линии Америки и Франции на Италию и Германию. С этой целью он предложил мне встретиться с послом Испании в США.

Организация Разведывательного управления открывает широчайшие возможности для нашей работы. Нам, очевидно, будут предоставлены возможности для использования всех дипломатических, военных и коммерческих связей за рубежом. Принимая во внимание чрезвычайную засоренность заграничного аппарата, нам, конечно, нужно быть очень осторожными в подборе людей и по этой линии ориентироваться на подбор и посылку новых кадров».

Можно не сомневаться, что начальник Управления сделал все возможное для того, чтобы испанская агентура, работавшая в секторе стратегической разведки, работала не только на республику, но и на Советский Союз.

Взаимоотношения военной разведки с «карающим мечом пролетариата» — НКВД, всегда были скользкой темой для любого исследователя. Личные дела репрессированных разведчиков в архиве ГРУ и никогда не будут доступны. Следственные и реабилитационные дела в архивах ФСБ и Главной военной прокуратуры тоже под запретом. В открытых документах архивов почти ничего нет об обстановке в Разведупре и причинах снятий и перемещений ведущих сотрудников Управления. Тумана и неясного много, но писать о страшных 1937–1938 годах надо. И не только для того, чтобы показать подлинную и правдивую историю военной разведки, но и для того, чтобы попытаться вспомнить обо всех, кто был уничтожен и кто после 17 лет заключений выжил и был реабилитирован. Нужен мартиролог памяти военным разведчикам, погибшим не на боевом посту в мирные 30-е годы за линией невидимого фронта, а отдавшим свою жизнь в своей стране и погибшим от пули своих палачей.

Таких людей было много. За 14 лет руководства разведкой Берзин все время искал их, очевидно, хорошо понимая, что лишних людей в разведке не бывает, что агентурная сеть в странах Европы и на Востоке должна быть максимально плотной, что неизбежные в агентурной разведке потери должны восполняться в кратчайший срок. Поэтому и людей в разведке должно быть много: по национальности, по интеллекту, по общему развитию, по образованию. Этих людей он искал везде и всюду, даже в Испании и других странах, в которых ему приходилось бывать. Всех их помнил, хорошо знал и, конечно, мечтал с ними поработать. Об этом и думал, возвращаясь в Москву из Испании и еще не зная, куда будет назначен.

Заключение

С середины 30-х годов обстановка в Разведупре была сложной. После прихода Артура Артузова с группой руководящих сотрудников ИНО ОГПУ и коренной перестройкой центрального аппарата разведки (по предложению Артузова) антагонизм между старыми кадрами и «пришельцами» возник сразу же. И не только потому, что в военном ведомстве не жаловали чекистов, попадавших в их среду. На взаимоотношения в руководстве Управления оказало влияние и то, что вся стратегическая разведка (первый и второй отделы) была отдана под руководство Федора Карина и Отто Штейнбрюка. Асы Управления: Александр Никонов, Оскар Стигга, Василий Давыдов, отдавшие военной разведке годы и годы работы, были отодвинуты на задний план. Борис Мельников, недавний помощник Берзина, вообще ушел из разведки и возглавил службу связи Исполкома Коминтерна. Конечно, он ушел не по своей воле, а по решению высших партийных органов, но это сути дела не меняло. Интересно отметить, что человек, которого он сменил в Коминтерне — Александр Абрамов, — перешел в Разведупр и, в свою очередь, получил пост помощника начальника, курировавшего, правда, не восточное, как Мельников, а испанское направление.

Подлили масла в огонь и ноябрьские 1935 года присвоения персональных воинских званий. «Пришельцы»: Артузов, Карин, Штейнбрюк, Захаров-Мейер — получили звания корпусных комиссаров, а Никонов и Стигга — только комдивов. Возникновение недовольства со стороны «коренных» разведупровцев в этой обстановке было неизбежным.

Новый начальник — комкор Урицкий, встал на сторону сотрудников Управления, недовольных засильем чекистов. Как кадровый военный, прослуживший в РККА 19 лет, он не мог встать на сторону сотрудников другого наркомата. Так что противостояние в руководстве Разведупра было неизбежным. Надо отметить, что Урицкий и по интеллекту, и по характеру, и по стилю поведения с подчиненными значительно отличался от своего предшественника. Участник мировой и Гражданской, проведший почти всю войну в кавалерийском седле, он воспринял характерный для некоторой части высшего комсостава РККА грубый и пренебрежительный стиль отношения к подчиненным. И если после прихода в Управление в мае 1935 года он как-то сдерживался, войдя в новую для себя атмосферу уважения, такта, внимательного отношения к сослуживцам, то через полтора года все недостатки его характера и поведения стали видны всем сотрудникам. Тактичный и сдержанный Артузов отметил в своем письме Урицкому в декабре 1936 года этот его недостаток: «исключительная усиливающаяся резкость с Вашей стороны в отношении бывших чекистов». Карину и Штейнбрюку доставалось в первую очередь. Урицкий прекратил обсуждение оперативных вопросов с начальниками двух ведущих отделов. Все руководство с его стороны свелось к писанию резких и обидных резолюций по каждому мелкому упущению и вызовов в свой кабинет для надраивания и угроз снятия с должности. Конечно, подобные меры руководства в разведке явно не годились, и Артузов, хорошо понимая это, писал в своем письме: «Лично я считаю, что меры взыскания и внушения необходимы для поднятия нашей работы. Однако без чередования со спокойной, воспитательной, подбадривающей работой они цели не достигают, особенно в разведке (полагаю также и в строевых частях)». Намек на грубость и нетактичность нового начальника был достаточно ясным.

Изменилось отношение Урицкого не только к начальникам первого и второго отделов, но и к Артузову. Как первый зам, он руководил стратегической разведкой, курируя основные отделы Управления. Но все указания и распоряжения этим отделам давались через его голову, превращая этого аса разведки в заместителя без определенных занятий. Артузов понимал, что тучи над ним и пришедшими с ним людьми сгущаются, и старался взять под защиту людей ИНО в Разведупре. До Ворошилова он добраться не мог, нарком никогда не вызывал его, предпочитая получать всю информацию о работе Управления от Урицкого. Поэтому Артузов и писал подробное письмо комкору. Конечно, Урицкий знал, почему и по чьему приказу появился в Разведупре начальник ИНО. С группой сотрудников. Наверняка он был знаком и с постановлением Политбюро от 26 мая 1934 года. И все-таки Артузов еще раз подчеркивает в письме, кем он был послан в военную разведку и под чьим покровительством находится. Вот отрывок из письма: «Не для того, чтобы искать положения, популярности, выдвижения или еще чего-либо пошли эти товарищи со мной работать в Разведупр. Вот слова тов. Сталина, которые он счел нужным сказать мне, когда посылал меня в Разведупр: «Еще при Ленине в нашей партии завелся порядок, в силу которого коммунист не должен отказываться работать на том посту, который ему предлагается». Я хорошо помню, что это означало, конечно, не только то, что как невоенный человек я не могу занимать Вашей должности, но также и то, что я не являюсь Вашим аппаратным замом, а обязан все, что я знаю полезного по работе в ОГПУ, полностью передать военной разведке, дополняя, а иногда и поправляя Вас». И упрекая Урицкого в плохом отношении к нему, Артузов опять упоминает о том, что Сталин хотел видеть его в Разведупре: «Простите меня, но и лично Ваше отношение ко мне не свидетельствует о том, что Вы имеете во мне ближайшего сотрудника, советчика и товарища, каким, я в этом не сомневаюсь, хотел меня видеть в Разведупре тов. Сталин». Намеки на покровительство Сталина были достаточно прозрачны и красноречивы.

Пришлось Артузову защищать в письме и своего товарища по ИНО Штейнбрюка. Очевидно, на одном из совещаний Урицкий намекнул о якобы имевшихся политических подозрениях против корпусного комиссара. Ничего конкретного сказано не было, но в тяжелой обстановке 1936 года, когда шли аресты иностранных коммунистов, находившихся в СССР, таких намеков со стороны начальника Управления по отношению к начальнику отдела, ведущего агентурную разведку против стран Европы, оказалось достаточно, чтобы попасть под подозрение.

После зловещего февральско-мартовского пленума ЦК наступило временное затишье. В НКВД готовились, собирая «компромат» на военных, в военном ведомстве, сжавшись и втянув голову в плечи, ждали очередного удара «карающего меча» пролетариата. Ждали и в Разведупре, отлично понимая, что выгнанные Артузов и Штейнбрюк — это первые ласточки, за которыми последуют многие другие. Очень неуютно чувствовал себя и начальник Разведупра Урицкий, понимая, что и он ближайший кандидат на вылет из разведки со всеми вытекающими отсюда последствиями. И старался как-то оправдаться, выгородить себя.

2 апреля 1937 года он написал доклад наркому о состоянии дел в Управлении. Положение в центральном аппарате военной разведки было очень тяжелым. Достаточно прочная конструкция, после того как из нее выдернули два основных блока (уволили Артузова и Штейнбрюка), дала трещины и начала постепенно разваливаться. Урицкий в своем докладе говорил о нехватке опытных командных кадров, понимая, что все подобные назначения вне сферы его компетенции. Он писал, что третий месяц нет начальника первого отдела. Этим отделом руководил заместитель Штейнбрюка полковник Стефан Узданский. Отмечал также, что начальники основных немецкого и польского отделений отдела «молодые, неопытные люди».

Анализируя обстановку во 2-м (восточном) отделе, Урицкий писал, что начальник отдела корпусный комиссар Карин тяжело болеет и требует освобождения от должности. В отделе не было также обоих заместителей — по агентуре и информации. Урицкий писал, что «т. Борович сейчас за рубежом, подлежит откомандированию из Разведупра — слишком тесно был связан с Радеком». Он также писал, что врид начальника отдела внешних сношений комбриг Мацейлик не справляется с работой и его необходимо заменить. Общий вывод в докладе был неутешительный: «В результате работа 1 и 2-го отделов разваливается. Я работаю третий год без отпуска, систематически недосыпаю, начинаю определенно выдыхаться, а условия работы все больше усложняются. Прошу Вашей помощи». В конце доклада Урицкий предлагал наркому получить санкцию ЦК на возвращение из Наркоминдела полкового комиссара Аскова — «НКИД за него цепляется, отдавать не хочет. Нужна санкция ЦК. Прошу подписать проект письма т. Андрееву». На должность начальника первого отдела Урицкий предлагал назначить комдива Горева, возвратив его из Испании, а на должность начальника отдела внешних сношений — комбрига Орлова, военного атташе в Германии. Из этих предложений ничего не вышло. Нарком отклонил все кандидатуры. Горев, Мацейлик и Орлов до осени 1937 года продолжали работать на своих постах.

В конце апреля была решена судьба еще одного крупного разведчика бывшего начальника агентурного отдела и помощника Берзина Бориса Мельникова. После года работы в Разведупре он был переведен в ИККИ на должность заведующего службой связи. Вполне естественно, что когда весной 37-го начался разгром руководства Коминтерна, то под удар в первую очередь попали сотрудники именно этой службы во главе со своим руководителем. 28 апреля нарком Ежов направил Сталину спецсообщение о Мельникове. В этом документе была собрана вся информация, которую удалось накопать о нем и тех сотрудниках, с которыми Мельников работал. Ему вменялось в вину то, что во время двукратного пребывания в японском плену он якобы выдал коммунистов, находившихся в Китае, а с приходом на работу в ИККИ окружил себя эмигрантами, вернувшимися в Союз из Харбина, которых хорошо знал по своей работе на КВЖД в 20-е годы и которых в НКВД считали «подозрительными по шпионажу». Приписали ему и то, что в 1924 году он примыкал к троцкистской оппозиции, а также моральное разложение в виде дорогостоящих попоек с женщинами. Собрав такой «букет» обвинений, Ежов просил разрешения у Сталина на арест Мельникова.

Генсеку ареста только одного Мельникова показалось мало, и на первой странице спецсообщения он наложил резолюцию: «Т. Ежову. Мельникова и «окружение» надо арестовать. Ст.». Об этом тут же сообщили Ежову, и участь заведующего службой связи и его ближайших сотрудников была решена. Выбить из него «признательные» показания было уже делом техники. Через две недели после ареста он уже подписывал все то, что ему подсказывали следователи, признаваясь и в шпионаже в пользу Японии, и во всех остальных грехах. Очевидно, по такой же схеме собирался компромат и на таких крупных разведчиков, как Артузов, Штейнбрюк и Карин. Без санкции Сталина Ежов, конечно, не решился бы на их арест.

На партийном собрании Разведупра 19 мая 1937 года Урицкий жаловался, пытаясь оправдаться и как-то выгородить себя: «Я беру слово не для того, чтобы преуменьшать наши недочеты. Я беру слово для того, чтобы конкретно разобрать причины наших больших недостатков. Наша парторганизация очень много проморгала и пропустила как в изучении людей, так и в их использовании. Я хочу остановиться на некоторых причинах, мешающих нашей работе. Работавший у нас Артузов, который руководил специальной работой, допускал много безобразий, давал непартийные установки, мешал нам…» Попытка оправдать себя и свалить все на уже отсутствующего зама выглядела не очень убедительно, и он решил попробовать оправдаться: «Теперь дело не только в том, чтобы наказать виновных. Работаю я в разведке всего два года. Дело очень ответственное. Причины, почему я пришел в Управление, всем известны. Это были причины прорыва. И те люди, которые остались здесь, должны были мне помочь. Я пришел сюда, и здесь были люди, которые мне мало помогали. Разведчики мы все вместе с вами плоховатые…» Но весной этого страшного года такие самокритичные выступления уже не помогали. Тем более что на этом собрании начальника Управления вывели из состава партбюро. И это, очевидно, был первый случай в истории Управления. Добиваясь у Ворошилова, а через него и у Сталина изгнания Артузова из Управления, Урицкий рубил сук, на котором сидел. После ухода такого опытного и квалифицированного зама неопытность, некомпетентность и дилетантизм нового руководителя военной разведки выявились в полной мере. Новый зам, чекист Александровский, ничем не мог помочь своему начальнику, будучи таким же дилетантом в разведке, как и Урицкий, и, очевидно, это стало ясно Ворошилову, а через него и Сталину.

Хотя в архивах до сих пор не нашлось каких-либо документальных доказательств, но можно не сомневаться, что разговоры между членами Политбюро Сталиным и Ворошиловым о некомпетентности начальника Управления, конечно, были. Для Сталина в мае 37-го было уже очевидно, что он совершил ошибку, поменяв мастера разведки Берзина, несмотря на все его недостатки, на дилетанта Урицкого, фамилию которого ему наверняка и подсказал нарком обороны. А Сталин был из тех людей, которые, совершив ошибку, всегда старались ее исправить. Очевидно, для него в конце мая было уже ясно, что на посту начальника военной разведки может быть только Берзин. Возможно, свою роль сыграло и то, что в январе 1937 года он был награжден высшей наградой страны — орденом Ленина. Никакой другой подходящей кандидатуры в то время не было. Поэтому и была отправлена в Валенсию шифровка Берзину — немедленно сдать дела комдиву Штерну и выехать в Москву.

Репрессии в аппарате военной разведки начались в мае 37-го. По неполным данным, в основном по справочнику «ГРУ. Дела и люди» было арестовано 17 человек старшего и высшего командного состава. В этот список попали и те командиры, которые в свое время работали военными атташе в разных странах и состояли в кадрах Управления, но к моменту ареста занимали крупные посты в центральном аппарате Наркомата обороны. Это комкоры Восканов, Геккер, Левичев, Лонгва, Петренко-Лунев, корпусные комиссары Артузов и Карин и помощник Урицкого Абрамов-Миров, а также бывший заместитель Берзина Борис Мельников. Были также арестованы и военные разведчики рангом пониже: бригадные комиссары Семенов и Янель, комбриги Боговой и Клочко. Это немногие из печального списка отправленных на Лубянку. 21 мая на совещании в Разведупре выступил Сталин. Он заявил о том, что «разведуправление со своим аппаратом попало в руки немцев», и дал установку о роспуске агентурной сети. Оценка деятельности военной разведки была дана на самом высоком уровне, и для руководства НКВД этих указаний было достаточно, чтобы начать подготовку к уничтожению руководящих кадров Управления.

2 июня 1937 года Сталин выступил с большой речью на расширенном заседании Военного Совета РККА и опять говорил о разведке: «…Нужно проверять людей — и чужих, которые приезжают, и своих. Это значит, надо иметь широко разветвленную разведку, чтобы каждый партиец и каждый непартийный большевик, особенно органы ОГПУ, рядом с органами разведки, чтобы они свою сеть расширяли и бдительнее смотрели.

Во всех областях разбили мы буржуазию, только вот в области разведки оказались битыми, как мальчишки, как ребята. Вот наша основная слабость. Разведки нет, настоящей разведки. Я беру это слово в широком смысле слова, в смысле бдительности, и в узком смысле слова, также в смысле хорошей организации разведки. Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем. Наша разведка по линии ГПУ возглавлялась шпионом Гаем, и внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа хозяев этого дела, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу сколько угодно, только не на нас. Разведка — это та область, где мы впервые за 20 лет потерпели жесточайшее поражение. И вот задача состоит в том, чтобы разведку поставить на ноги. Это наши глаза, это наши уши…»

Вот такие мысли были высказаны генсеком о работе разведки. И так ему представлялась ее работа в будущем. Хотелось бы отметить, что Сталин не только высказывал свое мнение о работе разведки на больших совещаниях. Он внимательно читал протоколы допросов арестованных крупных военачальников, с которыми его знакомил Ежов. И в этих протоколах мелькала фамилия Берзина. Так, еще 4 июня, за несколько дней до нового назначения Берзина, Ежов представил Сталину протокол допроса комкора Лапина, арестованного как участник военно-троцкистского заговора. Ознакомившись с протоколом, Сталин отметил несколько вопросов, которые нужно было задать Лапину. Его интересовало:

«…2) Состоял ли в заговоре Берзин, который перенял от Таирова разведорганы на Дальнем Востоке? 3) Продолжает ли Таиров подрывную работу в МНР?.. 6) Как обстоит дело с окружной войсковой разведкой на Украине, в Белоруссии, в Ленинграде? Не связывала ли она троцкистов с Польшей так же, как наша разведка на Дальнем Востоке связывала троцкистов с японцами».

В начале июня Берзин вернулся в Москву. Конечно, привез с собой документы немецкой и итальянской разведок, которые удалось добыть в Испании, привез ценнейшую информацию о положении в этой стране. Привез и предложения советских советников об усилении помощи Испанской Республике. Обо всем этом нужно было докладывать наркому, отчитываясь о проделанной работе. О дальнейшей работе не думалось. Как солдат партии, готов был принять любую должность в любом месте страны. Конечно, после удачной работы в «X», а награждение орденом Ленина говорило о том, что Сталин был доволен его работой, он надеялся, что на рядовую работу его не пошлют. Но и большой уверенности в том, что его вернут в разведку, тоже не было. У Сталина была отличная память, о таких крупных провалах, как копенгагенский, он не забывал. И Берзин знал об этом.

Поэтому для него было неожиданностью, и приятной, когда он получил письмо, подписанное начальником Управления по начсоставу РККА армейским комиссаром 2-го ранга Булиным, в котором говорилось, что приказом Ворошилова № 2431 от 9 июня он назначается начальником Разведывательного управления РККА. Характерно то, что он до сих пор, несмотря на длительную командировку, продолжал числиться заместителем командующего ОКДВА. И по-прежнему был Павлом Ивановичем. Возможно, что поездка в Испанию не нашла отражения в его личном деле. Но это только предположение. Можно было возвращаться в родное Управление, принимать дела у своего преемника, которому сдавал их в апреле 35-го и опять приниматься за любимую работу с учетом нового опыта, полученного на Дальнем Востоке и особенно в Испании. Но Берзина ждало и еще одно приятное известие. ЦИК и Совнарком утвердили его в военном звании армейского комиссара 2-го ранга. В петлицах его гимнастерки должен был появиться четвертый ромб. Но если о его награждении нигде не писали, то о присвоении ему нового воинского звания сообщила газета «Красная звезда», в № 137 от 16 июня 1937 года, разумеется, не указывая причину этого присвоения. Попутно ему вернули и его прежнее имя и отчество. Он вновь стал Яном Карловичем Берзиным.

Присвоение нового воинского звания, награждение высшим орденом страны и назначение, вторично, руководителем военной разведки, было возможно только с ведома и согласия Сталина. Нарком обороны к этому отношения не имел. Можно считать, что генсек решил попробовать укрепить разваливающийся аппарат военной разведки, возвращая в свой кабинет бывшего руководителя. Но это была уже запоздалая попытка. После арестов в мае 37-го почти 20 человек высшего и старшего комсостава Управления, атмосфера неуверенности, страха, боязни за свою жизнь давила на всех оставшихся. И надеяться на то, что удастся вернуть прежнюю атмосферу доверия, сплоченности, желания работать еще лучше было уже нельзя. Большинство оставшихся работников думало о том, как выжить, забиться в щель, чтобы не попасть под молот репрессий, а не о том, чтобы отдать всего себя трудной и важной работе. Та обстановка в Управлении, которая существовала до ухода Берзина, была разрушена окончательно, и возвращение этого латыша, даже с четырьмя ромбами, уже ничего не могло изменить. Тот уникальный организм, который он создавал годами, отдавая этому все свои силы, душу и знания, умер окончательно.

Глава восьмая

ПОСЛЕ ЗОРГЕ

Куда все-таки повернет Япония: на север или юг?

Группа «Рамзай» была арестована, и поток важнейшей информации из германского посольства в Токио и из японских правительственных кругов и окружения Коиоэ иссяк. Это сразу же почувствовали в Москве. Почувствовали в самый тяжелый момент, когда немецкие войска начали второе наступление на Москву. Обстановка на фронте была тяжелейшая, и от информации с востока зависело многое, в первую очередь — появится ли второй фронт на востоке. Зорге сообщил в своей знаменитой радиограмме, что после 15 сентября Дальний Восток может быть свободен от угрозы нападения.

Но в Москве получали информацию и из других источников. 23 октября политическая разведка получила сообщение из Лондона, в котором пересказывалось содержание телеграммы главнокомандующего английскими силами на Дальнем Востоке в военное министерство. В телеграмме, в частности, говорилось:

«2…Мы продолжаем утверждать, что при настоящем положении Япония менее всего хочет быть вовлеченной в кампанию на юге, а следовательно, сейчас она должна быть очень чувствительной к давлению…

4. Принимая также во внимание… период плохой погоды в районе Южно-Китайского моря с ноября по январь включительно — мы считаем крайне маловероятным, чтобы Япония могла бы сейчас планировать какие-либо операции на юге в течение ближайших месяцев…

Суммируя сказанное, мы считаем, что в течение нескольких ближайших месяцев Япония будет стремиться избежать войны на юге… Наши стратегические позиции могли бы быть значительно улучшены, если бы Япония отозвала свои войска из французского Индокитая. Поэтому совместно с США мы должны оказать давление на Японию и заставить ее отозвать свои войска оттуда. Давление это должно быть в основном экономическим до тех пор, пока мы не будем располагать достаточными силами для осуществления и поддержки политического давления.

В соответствии с экономическим давлением должны быть проведены определенные военные и нелегальные мероприятия, которые сами по себе, не вынуждая японцев на крайние меры, в то же время усилят наши позиции при переговорах и уменьшат возможность активного враждебного реагирования».

26 октября из штаба Дальневосточного фронта в армии фронта была отправлена шифровка. Документ явно не соответствовал оптимистичным прогнозам относительно отказа японцев от планов нанесения удара по СССР.

«Командующим армиями Дальневосточного фронта

26 октября 1941 г.

Начальник Разведуправления Красной Армии сообщает о следующем:

1. Из Стокгольма сообщают, что 26–28 октября выступят японцы. Основной удар — Владивосток.

2. Из Вашингтона сообщают — по мнению высших военных китайских властей, японское нападение на Сибирь произойдет в ближайшие дни.

Подпись».[1]

Информация из Лондона, Стокгольма и Вашингтона явно не соответствовала оптимистичной информации из Токио, и в данном случае в Москве решили не рисковать и привели войска фронта в полную боевую готовность, хотя, в общем-то войска на Дальнем Востоке и в Забайкалье и так постоянно находились в состоянии повышенной боевой готовности. И хотя тревога оказалась ложной и нападения Квантунской армии и на этот раз не последовало, сам факт таких предупредительных действий говорит о том, что в Москве, несмотря на донесения Зорге, по-прежнему расценивали вероятность японского нападения на Дальнем Востоке как достаточно высокую. И в той ситуации по-другому и быть не могло.

После 18 октября в восточном отделе Разведупра продолжали анализировать обстановку в дальневосточном регионе и регулярно выпускать спецсообщения по Востоку. В этих документах, которые рассылались Сталину и членам Государственного комитета обороны (ГКО), была сделана более пессимистичная оценка обстановки на основе полученной информации и сделаны другие выводы: Япония готовится к нападению на Советский Союз и увеличивает численность и вооружение Квантунской армии. Очевидно, использование этой информации привело к тому, что численность дальневосточной группировки Красной Армии не только не сократилась, несмотря на переброску на советско-германский фронт наиболее боеспособных соединений, но и увеличилась с 700 тысяч на 22 июня до 1340 тысяч на 5 декабря 1941 года.

Спепсообшение Разведупра от 3 ноября 1941 года: обстановка в Японии оценивалась как очень тревожная для Советского Союза. Отмечалось, что смену кабинета в Японии следует рассматривать как стремление руководящих кругов ускорить вступление Японии в войну против СССР. На этот раз основная агентурная информация поступила из Китая. По оценке китайских правительственных кругов, кабинет Тодзио считается предвоенным, и от него можно ожидать внезапного военного нападения на СССР. В спецсообщении давалась информация о том, что, «по агентурным данным, полученным из Шанхая, японцы намерены выступить против СССР независимо от времени года, как только немцы добьются крупных успехов в наступлении на Москву». По тем же агентурным данным, подтверждалась ранее поступившая информация о том, что Япония ставит своей задачей овладеть в первую очередь Владивостоком, а также захватить северо-восточную часть МНР.

Как видно из этого документа, китайские источники Разведупра давали совсем другие сведения, чем группа «Рамзай». Нестыковка информации была очевидна. Как пишет П.Л. Судоплатов: «…Помимо донесений Зорге Сталину поступали другие, не менее важные данные о противоречивом развитии обстановки на Дальнем Востоке. Мы твердо знали, что Япония имеет отличные от Германии собственные интересы в конфликте с США, Англией и Китаем. Без нейтралитета Советского Союза в этом противостоянии японцы не могли реализовать свои цели — установить господство в Азии».[2]

Заметим сразу, что китайские источники получали информацию из кругов гоминьдановского правительства, которое на протяжении всей войны не скрывало своей заинтересованности во втягивании СССР в войну с Японией. Например, 16 июля 1941 г. резидент НКВД в Китае посол А. Панюшкин доложил в Москву о реакции Чан Кайши, китайского правительства на германскую агрессию против СССР. Указывалось на то, что в Китае рады этому нападению, считая, что вслед наступит черед выступления Японии против СССР, и она вынуждена будет прекратить активные боевые действия в Китае.[3]

Одновременно нагнетали обстановку и США. Госсекретарь США С. Уэллес вызвал советского посла Уманского и официально уведомил его, что в ближайшее время не исключено выступление Японии против СССР. При этом скорее всего это не было игрой — Госдепартамент действительно пришел к выводу, что «с началом германо-советской войны у Японии открываются два направления агрессии: южное и северное. Однако южное направление сопряжено с опасностью войны с США. А войны с Америкой Япония страшится. Поэтому для Японии предпочтительнее порвать пакт о нейтралитете и двинуться на север».[4] Это мнение разделяло и высшее руководство США. «Я думаю, — писал 15 октября Рузвельт Черчиллю, — что они направятся на север». Английский премьер соглашался с ним. И это несмотря на тот факт, что американская разведка, взломавшая перед войной японские дипломатические шифры, была отлично осведомлена о замыслах и действиях японского правительства. По всей видимости, у западных лидеров срабатывал тот же стереотип мышления, что и у Сталина перед 22 июня — «этого не может быть, потому что не может быть никогда».

Получение противоречивой информации из Токио, Шанхая, Чунцина, Вашингтона и других столиц мира не могло не настораживать Сталина и советское военное командование, а разобраться в драматических событиях того времени было непросто.

По данным спецсообщения РУ от 3 ноября, за период с 10 сентября по 30 октября состав и группировка японских войск против СССР существенно не изменилась. В Маньчжурии и Корее на 30 октября было сосредоточено 35 пехотных дивизий, 12 танковых полков, три кавалерийские бригады, два механизированных соединения, 20 артиллерийских полков и 35 авиаотрядов. Общая численность всех войск достигла 1150 тысяч человек. Для Квантунской армии последние месяцы 1941 года были вершиной могущества. И для военных руководителей в Токио было большим соблазном использовать эту грозную силу, чтобы попытаться решить «северную» проблему. Поэтому основной вывод, который был сделан в спецсообщении: «С приходом к власти кабинета Тодзио угроза военного нападения на СССР значительно возросла. В связи с провалом японского наступления на Чанша значительное увеличение группировки японских войск против СССР за счет снятия дивизий с фронтов Китая в ближайшее время маловероятно. Тем не менее японцы могут начать военные действия против Советского Союза при наличии уже сосредоточенных войск в Маньчжурии и Корее».

Члены ГКО продолжали получать информацию и от политической разведки.

«Сообщение Политической разведки

Токио 3 ноября 1941 г.

По данным, полученным от надежного источника, Япония пока не намерена наступать на север. Твердо решено в ближайшее же время выступить на юг. Япония сейчас не получает нефть и проживает свои запасы. Такое положение не может долго продолжаться. Остается единственный путь к югу.

Источник приводит прогнозы авторитетных японских политиков по поводу японо-советских отношений. Так, виднейший знаток России барон Оокура Кинмоги, член верхней палаты, высказал свое мнение о будущности отношений Японии и СССР. По его мнению, Германия захватит всю европейскую часть России, и граница пройдет по Уралу. Дальше Германия не пойдет. Советская власть будет продолжать свое существование, базируясь в Сибири. Чтобы продолжать борьбу, СССР будет нуждаться в англо-американской помощи или будет вынужден заключить мир с Германией. Укрепление СССР в Сибири и на Дальнем Востоке с помощью Америки создаст реальную угрозу для Японии, которая будет вынуждена воевать с СССР. Таким образом, рано или поздно Японии придется воевать против СССР. Так лучше сделать это сейчас, когда СССР ослаблен войной с Германией. Сдерживающим фактором, правда, является то, что Красная Армия на Дальнем Востоке все же сильна и воевать с ней будет не так-то легко».[5]

Сообщения разведчиков регулярно через Берию передавались в ГКО. Был ли в комитете какой-то орган, который сводил воедино подчас противоречивую информацию обеих разведок? Если в конце 1941-го такой структуры еще не было, то членам комитета, очевидно, приходилось самим заниматься оценкой и анализом разведывательной информации. А противоречий в оценке событий в дальневосточном регионе хватало.

Через два дня, 5 ноября, было распространено новое спецсообщение Разведупра. Оценки обстановки на Дальнем Востоке, данные в предыдущем спецсообщении, не изменились. Было отмечено, что японская военщина считает создавшуюся ситуацию наиболее благоприятной для захвата Таи, Голландской Индии и Советского Приморья. Однако к этому времени наметилась и другая тенденция — поворот Японии на юг. От агентуры Разведупра, связанной с английскими и японскими источниками, начали поступать сведения о том, что «наряду с продолжающимися мероприятиями против СССР со второй половины октября значительно усилились мероприятия военного характера против Таи». Основной вывод в этом спецсообщении заключался в том, что «главным объектом военного нападения Японии по-прежнему остается Советский Союз, поэтому не исключена возможность повторения провокационных выступлений Квантунской армии на наших дальневосточных границах».

Однако при анализе обстановки отмечалась и другая возможность: «Японцы, поддерживая напряженную обстановку на границах СССР и продолжая сковывать наши силы на Дальнем Востоке, могут в ближайшее время предпринять внезапное выступление против Таи». Оценка обстановки была очень разноречивой — и на север пойдут, и одновременно на юг могут двинуться. Четкого ответа на основной вопрос — север или юг, разведка не давала.

Очередное спецсообщение было выпущено 9 ноября и также разослано членам ГКО. И так же, как и в предыдущем спецсообщении, основное внимание было уделено угрозе возможного нападения Японии на Советский Союз. В документе отмечалось, что, по агентурным данным, японское правительство намерено использовать тяжелое положение СССР и предъявить ему требования территориального характера. А те военные приготовления, которые проводились в это время в Маньчжурии, должны были подкрепить эти требования. Советский военный атташе в Токио также подлил масла в огонь, сообщив, что большинство офицеров русского отдела японского генштаба убыли в Маньчжурию. По поступившей агентурной информации, но уже из немецких источников, захват Владивостока японцами будет приурочен к моменту замерзания владивостокского порта. Эта информация больше походила на солидную «дезу». Весьма сомнительно, чтобы японские войска начали штурм такой крепости, как Владивосток, в преддверии зимы. У японской армии еще слишком свежи были воспоминания о многомесячном штурме Порт-Артура в начале века. А ведь Владивосток был более мощной крепостью, и у его фортов можно было застрять на всю зиму.

Была в этом документе и абсолютно точная информация. По тем же данным из немецких источников, правительство и генштаб Японии разработали план по захвату Таи и стран южных морей. Военные действия на юге должны были начаться в середине декабря, и для этого была проведена мобилизация военно-морского флота. Этим же планом предусматривалось начало военных действий и против Филиппин. В этом же документе отмечалось: в правящих кругах Японии «полагают, что если немцы потерпят поражение под Москвой, то Япония не выступит против СССР до весны 1942 года, а ограничится действиями в районе южных морей». Однако в выводах этого документа было отмечено, что «нет никаких признаков ослабления опасности военного нападения на Советский Союз при благоприятной для Японии обстановке».

Сообщения военной разведки подтверждались данными политической разведки. 15 ноября из Лондона пришло сообщение, в котором, ссылаясь на телеграмму японского посла в Синьцзине, утверждалось, что «русские отозвали с Дальнего Востока 100 000 войск, однако до сих пор имеют здесь около одного миллиона солдат, 2700 самолетов, 2500 танков и 3000 бронеавтомобилей. Маньчжурская армия может выставить только 800 000 бойцов. Совершенно очевидно, что блицкриг на этом фронте против русских невозможен. Нападение на русских до окончания китайского инцидента исключено»[6]

«Сообщение Политической разведки

Токио 19 ноября 1941 г.

По данным из японских источников стало известно, что если переговоры Японии и США не приведут к желательным результатам, то японцы оккупируют Таи. Все военные приготовления к этой акции уже закончены. В Индокитай послан новый японский главнокомандующий. Затягивать разрешение этого вопроса не будут. Японцы считают, что с севера им сейчас никто не угрожает, а США из-за Таи вряд ли начнут войну на Тихом океане. По мнению авторитетных японцев, Япония в этом году решится на создание «сфер сопроцветания», но начнет с юга, а не с севера. Даже при самых неожиданных оборотах Япония до весны не выступит против СССР».[7]

Таким образом, в целом сведения Зорге подтверждались данными обеих разведок.

Тем временем судьба Дальнего Востока решалась на подмосковных полях, куда продолжались переброски войск из Приамурья и Забайкалья. Командующий войсками Дальневосточного фронта Апанасенко продолжал слать тревожные телеграммы Сталину в связи с продолжавшимися изъятиями из состава фронта наиболее боеспособного и подготовленного личного состава.

«Из телеграммы Командующего войсками Дальневосточного фронта Председателю Государственного Комитета Обороны

11 декабря 1941 г.

Товарищу Сталину.

Наступает время, когда Вы потребуете от войск Дальневосточного фронта активных действий…

3. Значительная часть наших войск в связи с выделением старых дивизий на Запад состоит из новых формирований и требует подготовки и сколачивания. Особенно большой подготовки требует командный состав, который в основном молодой и не имеет достаточного опыта.

5. Сейчас трудно сказать, как сложится дальнейшая обстановка. Во всяком случае, при сложившейся обстановке войска ДВ фронта должны быть готовы ко всем неожиданностям.

Учитывая, что в составе войск фронта имеется значительное количество вновь сформировавшихся соединений, веду усиленную боевую подготовку и боевое сколачивание частей, обеспечивая их постоянную готовность.

В этом отношении крайне болезненно отразится выделение из состава войск 105 тыс. старослужащих бойцов и младших командиров и 1750 средних командиров на новые формирования центральных округов. Обучение молодого пополнения потребует около трех месяцев, в течение которых части фронта будут иметь до 30 % необученного личного состава.

В целях обеспечения боевой готовности и для того, чтобы войска были постоянно готовы ко всяким неожиданностям, прошу отменить выделение из состава ДВФ по телеграмме № орг/3220–105 тыс. старослужащих красноармейцев и 1750 командиров…

Командующий войсками ДВФ генерал армии АПАНАСЕНКО

Член Военного совета, дивизионный комиссар ЯКОВЛЕВ» [8]

Следует также отметить, что еще за месяц до начала войны на Тихом океане высшее военное руководство СССР имело точную и конкретную информацию о возможных действиях Японии в районе южных морей. Вот еще один пример. В конце ноября 1941 года политическая разведка перехватила и смогла расшифровать телеграмму министра иностранных дел Японии, которую тот направил своему послу в Берлине. 27 ноября руководство разведки отправило расшифрованный текст в ГКО. Вот выдержки из этого документа: «Встретьтесь с Гитлером и Риббентропом и в секретном порядке объясните им о наших отношениях с США… Объясните Гитлеру, что основные японские усилия будут сосредоточены на юге, и мы предполагаем воздержаться от преднамеренного предпринятия действий на севере».[9] Информация была документальной и полностью подтверждала сообщение «Рамзая» о том, что после 15 сентября Дальний Восток может быть гарантирован от нападения.

Можно не сомневаться, что за месяц, с 9 ноября до 11 декабря, было выпущено несколько спецсообщений по Востоку. Но в открытых архивных фондах пока удалось обнаружить только два спецсообщения за декабрь. 7 декабря японский военно-морской флот напал на американскую базу Перл-Харбор, и началась война на Тихом океане. Обстановка в регионе кардинально изменилась. Япония четко определила свою позицию, повернув острие агрессии на юг. Казалось бы, для руководства военной разведки обстановка на Дальнем Востоке окончательно прояснилась и можно вздохнуть с облегчением — войны на два фронта не будет. Для японского правительства и высшего военного руководства империи было бы безумием добавлять к китайскому фронту и обширному театру военных действий в южных морях еще и фронт на севере с таким грозным противником, как Советский Союз. В спецсообщении от 11 декабря давался состав японских сил на юге и отмечалось, что, по агентурным данным, на юг было переброшено 2 пехотные дивизии и 300 самолетов из Китая и 2 пехотные дивизии и 250 самолетов из Маньчжурии. Это было еще одним подтверждением поворота японской агрессии в южном направлении. В этом документе общая численность японских войск, сосредоточенных против СССР на всех направлениях, определялась в 30 пехотных дивизий, два мотомехсоединения, 12 танковых и 19 артиллерийских полков Резерва Главного Командования. В выводах отмечалось, что сосредоточение японских войск для действий в районе южных морей не повлекло за собой существенного ослабления группировки японских войск против СССР. Подчеркивалось также, что «опасность нападения Японии на СССР по-прежнему остается реальной».

Последнее спецсообщение 1941 года, обнаруженное в архиве, датировано 16 декабря. Итоговый документ года имел, очевидно, большое значение для определения советской политики на Дальнем Востоке, и первый раздел был озаглавлен так:

«Повышение активности военных приготовлений Японии против Советского Союза».

Вот начало этого раздела:

«Недавно полученный нами документальный материал, исходящий из японских источников, подтверждает правильность всех ранее поступавших от агентуры РУ Генштаба данных о том, что Япония с началом германо-советской войны все свои усилия направила на подготовку военного нападения на СССР. Из этого документа явствует, что по первоначальным планам Япония должна была начать войну против СССР во второй половине августа 1941 года, а затем этот срок был перенесен на сентябрь; однако в силу целого ряда серьезных причин сроки начала этой войны были отнесены до благоприятного для нападения момента».

К сожалению, в спецсообщении, как обычно, нет ни слова, ни намека на то, где и кем получен документ, нет ни слова о характере документа. В документе отмечалось, что с приходом к власти кабинета Тодзио и вступлением Японии на стороне Германии в мировую войну опасность военного нападения на СССР вновь стала реальной, и подчеркивалось — поступающие за последние дни агентурные и другие данные подтверждают возросшую опасность выступления Японии против Советского Союза. Можно отметить и такое утверждение в спецсообщении: «По агентурным данным, японцы считают, что для ведения войны против США и Англии достаточно будет морских сил и ограниченного количества сухопутных войск. Главные же силы сухопутной армии Японии нужны для другой, большой войны на материке, причем делается намек на СССР».

Какие же выводы были сделаны руководством военной разведки в этом документе? Основной вывод был таким же, как и в предыдущем спецсообщении, — Япония, добившись крупных успехов в районе южных морей, может одновременно с продолжением войны выступить и против Советского Союза. Это и было зафиксировано в выводах: «Следует учитывать возможность того, что Япония, в случае благоприятного исхода операций по овладению Сингапуром и Филиппинами, начнет военные действия против Советского Союза». После ознакомления с текстом спецсообщения от 16 декабря создается впечатление, что императорская ставка и генштаб ищут лишних приключений на свою шею. Помимо китайского фронта и нового обширного фронта на юге им якобы хочется открыть еще один новый фронг на севере. А может быть, через девять дней после начала тихоокеанской войны в Москве еще смутно представляли обстановку в этом регионе? Японская агрессия на юге разрасталась, и там требовались все новые и новые силы и средства. Пал Сингапур, были захвачены Филиппины. Японские войска высадились в Новой Гвинее и подошли к границам Индии и Австралии. Японская авиация бомбила города Цейлона, и огонь войны перекинулся из Тихого в Индийский океан. Казалось, еще одно усилие, и у ног империи будет лежать вся покоренная Азия. Но руководство Разведупра продолжало считать, что Япония готовится к войне с Советским Союзом и стремится открыть второй фронт на севере.

Противоречивые данные продолжали поступать и по линии политической разведки.

«Сообщение Политической разведки

Шанхай 22 декабря 1941 г.

По данным, полученным от надежного источника, в Токио отмечается усиленная деятельность немцев, стремящихся вовлечь Японию в войну с СССР. Немцы указывают, что Сталин до сих пор ничего не сказал о нейтралитете и что американские и английские представители в Москве всеми мерами склоняют Москву на свою сторону, так как без СССР Англия и Америка могут быть разбиты Японией. Если же к демократиям присоединится Советский Союз, то победа будет на их стороне.

В Токио существует другая точка зрения: если СССР останется нейтральным, то державы «оси», покончив с Америкой и Англией, объединенными усилиями должны будут покончить с СССР. Япония вынуждена будет вступить в войну с СССР, но она будет вестись на очень небольшой территории, предположительно Владивосток — Камчатка. Японцы рассматривают Владивосток, как Гибралтар на Востоке, и опасаются, что он будет занят американцами. Японцы считают, что Камчатка, как и Дальневосточный край, должна быть нейтрализована, что обезопасит Японию от удара в спину.

В Японии очень много думали, с кем покончить вначале: с Америкой — Англией или СССР. После тщательного изучения пришли к выводу, что пока пакт Молотова — Мацуока соблюдается обеими сторонами и нет причин, чтобы одна из сторон нарушила этот пакт, было решено начать войну на Тихом океане, одновременно усилив Квантунскую армию до такого состава, чтобы она в любой момент могла захватить Дальний Восток и обезвредить тыл Японии.

Однако это не исключает возможности нападения на СССР в случае проявления симпатий к Англии, а также тайной помощи со стороны СССР. Японцы утверждают, что у них имеются сведения, что Москва ведет двойную политику.

По мнению, господствующему в Квантунской армии, СССР лишь выжидает время. Если ему удастся разгромить немцев, то он станет на сторону демократий и в критический момент ударит по Японии. В Квантунском военном округе полагают, что война Японии с СССР неминуема и что японская армия со стороны Кореи и Маньчжурии должна быть всегда готова. В квантунском штабе считают, что Владивосток и Дальний Восток СССР не нужны и что эти территории должны в конце концов отойти к Японии.

Японцы говорят, что путь России — на юг, в Персию и Индию, и если СССР направит туда свои силы, то это будет только приветствоваться Японией и «осью». Морские японские круги в Шанхае считают, что Камчатка сейчас становится важнейшим объектом наблюдения японцев, так как предполагается, что американцы с согласия Москвы подготовили там свои базы. Может наступить момент, когда японцы будут вынуждены предупредить намерения американцев воспользоваться Камчаткой и сами оккупируют побережье. Однако японцы считают, что подводный и воздушный флоты СССР на Дальнем Востоке очень сильны и что воевать Японии на два фронта будет очень трудно, тем более что немцы терпят поражение и будут окончательно разбиты.

По нашему мнению, японцы не отказались от мысли воевать с нами, хотя их и берет страх при мысли об этом. Имеющуюся информацию, что Япония может выступить против СССР весной 1942 года, надо рассматривать критически, так как не исключена возможность, что Япония сможет повторить второй Порт-Артур, начав военные действия против нас в январе или феврале. Также сомнительно, чтобы японцы начали действовать против нас на узком фронте».[10]

Так поверило ли руководство разведки информации Зорге о том, что после 15 сентября Дальний Восток может быть свободен от нападения Японии? Если посмотреть выводы ноябрьских и декабрьских спецсообщений Разведупра, которые рассылались членам ГКО, то там одно и то же: угроза войны с Японией реальна, Япония готовится к войне с Советским Союзом. Однако это не значит, что руководство разведки не поверило Зорге и продолжало убеждать высшее руководство страны в возможности нападения Японии и захвата Приморья с Владивостоком. Как пишет П.А. Судоплатов: «Исключать полностью возможность удара нам в спину со стороны японцев на Дальнем Востоке мы не могли, хотя было очевидным, что японская армия не проводила в октябре — ноябре мероприятий по созданию ударных группировок для наступательных операций против советских войск в Приморье. Показательным в этом плане было то, что в укрепрайонах в непосредственной близости от советских границ не были развернуты главные силы японских сухопутных войск и авиации. Однако обстановка на границе в целом оставалась напряженной. Провокационные разведывательные поиски японских войск на всей нашей границе с Маньчжурией сильно нервировали как командование советских войск на Дальнем Востоке, так и Ставку».[11]

Поэтому, в общем-то, вполне объяснимо, что даже после начала тихоокеанской войны, когда ПОЗИЦИЯ империи стала ясной, в спецсообщениях были те же утверждения — вот захватит Япония Сингапур и Филиппины, остановится на юге и начнет военные действия против СССР. Тем не менее советское руководство продолжало перебрасывать из Приморья и Забайкалья наиболее боеспособные соединения и обученный личный состав на Запад, несмотря на осторожные прогнозы разведки и категорические протесты командующего войсками Дальневосточного фронта. Это объясняется тем, что, как отмечает П.А. Судоплатов, наиболее серьезная информация поступила по дипломатическим каналам трижды — 22, 28 ноября и 1 декабря посол Сметании встречался с министром иностранных дел Японии Того и подтверждал по его требованию заверения советского правительства от 13 августа о том, что оно, соблюдая пакт о нейтралитете, не войдет с третьей стороной в соглашение, направленное против Японии. Молотов немедленно доложил Сталину, что «с японцами по дипломатическим каналам удалось договориться о сохранении нейтралитета».[12]

«Сообщение политической разведки

Харбин 24 декабря 1941 г.

В авторитетных японских кругах говорят, что вопрос войны с Японией полностью зависит от позиции СССР. Если СССР предоставит базы Америке и примет даже пассивное участие на англо-американской стороне, японцы начнут войну с СССР немедленно. Навряд ли это произойдет раньше весны, так как практически авиабазы на Камчатке зимой не могут быть использованы. Вместе с этим японцы с большой нервозностью следят за действиями СССР, особенно в связи с приездом в Москву Идена, который якобы намерен втянуть СССР в войну с Японией. Все характеризуют положение как исключительно деликатное, но ясно одно, что Япония не хочет начинать войну зимой».[13]

«Нападение Японии на СССР возможно весной 1942 года…»

В начале 1942 года обстановка на Дальнем Востоке продолжала оставаться напряженной. Военная разведка в своих спецсообщениях утверждала, что Япония готовится к войне с Советским Союзом и внезапное нападение может произойти в ближайшее время. После наступления сроков нападения, предсказанных в очередном спецсообщении, военная разведка называла новые сроки возможного нападения. Повторялись события 1941 года, когда сообщались все новые и новые сроки нападения Германии на Советский Союз. Такая информация требовала поддержания дальневосточной группировки войск в состоянии повышенной боевой готовности.

Фашистская Германия, заинтересованная в выступлении Японии против СССР, делала все возможное, чтобы побудить ее открыть новый фронт на севере. В спецсообщении от 31 января 1942 года сообщалось, что, по агентурным данным, 10 декабря 1941 года Риббентроп обратился к японскому правительству с меморандумом, в котором немцы требовали ускорения выступления Японии против СССР. Министр иностранных дел Того дал следующий ответ на этот меморандум: «Японское правительство находит, что координация совместных действий против Советского Союза возможна только после успешного завершения операций в районах южных морей. Последовательное проведение Японией своей твердой линии соответствует требованиям момента, а удары, наносимые японской армией и флотом на юге, имеют прямое отношение к Советскому Союзу. Японское правительство еще раз заверяет в том, что Япония выполнит все свои обязательства перед державами оси». Ответ японского дипломата был предельно ясен — закончим победоносную войну на юге и только тогда откроем новый фронт на севере. Но поскольку окончание войны с США и Англией не просматривалось даже в перспективе, то немецкому союзнику предстояло вести смертельную схватку с Советским Союзом один на один. В этом же документе говорилось, что, по агентурным данным, исходящим из японских источников, на специальном заседании японского кабинета 30 декабря обсуждался доклад начальника генштаба, в котором был изложен разработанный им очередной план войны против СССР.

В спецсообщении подробно говорилось о новой мобилизации в Японии и о формировании новых пехотных дивизий, танковых и артиллерийских частей. Общий вывод из всей полученной разведывательной информации: «…Учитывая то, что в операциях в районах южных морей участвует до 20 пехотных дивизий, а в Китае активные боевые действия ведут не более 10 пехотных дивизий, совершенно очевидно, что главные силы сухопутной армии — до 50 пехотных дивизий и основная масса танковых и артиллерийских частей — остаются неиспользованными и, по-видимому, предназначены для действий против Советского Союза». В спецсообщении подтверждалась предыдущая информация о переброске с ноября 1941 года по январь 1942 года из Маньчжурии в районы южных морей трех пехотных дивизий, одного артполка и 300 самолетов, а общая численность группировки японских войск против СССР на 30 января 1942 года, по данным военной разведки, определялась в 32 пехотные дивизии с частями усиления. Общий вывод руководства Разведупра: «В связи с тем, что сроки выступления Японии против Советского Союза тесно связаны как с общими стратегическими планами стран оси, так и со сроками решения основных задач, поставленных Японией в войне на юге, нападение Японии на СССР возможно весной 1942 года». Этот вывод подкреплялся агентурной информацией о том, что в Токио в период с 1 по 12 января состоялись переговоры между Того и немецким послом Оттом о совместных действиях против СССР в апреле 1942 года. Но японское правительство подчеркнуло, что это соглашение является предварительным, и оговорило, что оно будет иметь силу только в случае успешных действий Японии против США и Англии и захвата важнейших баз в районах южных морей. В спецсообщении отмечалось также, что, по агентурным данным, исходящим из японских источников, японское командование предполагает к концу марта закончить операции в районах южных морей и в период апреля — мая выступить против Советского Союза.

Если эта информация соответствовала действительности, то, очевидно, уже через месяц после начала тихоокеанской войны в Токио планировали очередной блицкриг по типу немецкого, рассчитывая за четыре месяца войны захватить всю Юго-Восточную Азию, закрепиться на подступах к Индии и Австралии и затем повернуть на север против «главного врага». Замыслы были (если, конечно, были), грандиозными, а мечтать нельзя было запретить даже генералам из японского генштаба. К счастью, подобные мечтания явно не соответствовали материальным возможностям империи.

В спецсообщении от 25 февраля уточнялась численность Квантунской армии: 32 пехотные дивизии, 12 танковых полков, 19 артиллерийских полков, две мотомеханизированные бригады, три кавалерийские бригады. Общая численность— 1100 тысяч человек, 1300 самолетов, 1000 танков и 5500 орудий. На основе поступавшей в основном агентурной информации руководство разведки пришло к выводу: «Столь быстрые и неожиданные для самих японцев успехи в войне против США и Англии вскружили голову руководящим кругам Японии и породили сумасбродные планы одновременного продвижения Японии на север против Советского Союза и через Индию на Ближний Восток с целью соединения там с германской армией». В документе также отмечалось, что нападение Японии на Советский Союз начнется примерно за три недели до начала весеннего наступления немцев на Восточном фронте. Указывались и более точные сроки: «Большинство источников в своих донесениях сходятся на том, что выступление Японии против СССР наиболее вероятно в марте месяце». Руководство разведки считало, что к этому времени Япония закончит операции в районе южных морей, и освободившиеся дивизии и соединения авиации будут переброшены к советским дальневосточным границам. Общие выводы в этом документе были категоричными: быстрые и легкие победы Японии в районе южных морей еще более приблизили опасность нападения на Советский Союз, Япония в состоянии наличными силами начать войну против СССР. Эти выводы были доложены членам ГКО, то есть высшему военному руководству страны, и были приняты к сведению. Во время неудачного весеннего наступления на Западном фронте дальневосточную группировку не тронули и оттуда не взяли ни одной дивизии.

Прошел март, прошел апрель. Вопреки прогнозам руководства военной разведки Япония не выступила. На дальневосточных границах было спокойно. Война на Тихом океане продолжалась, и ее окончание, также вопреки прогнозам, не просматривалось даже в перспективе В столице империи в это время также было не до открытия нового фронта. 13 марта премьер-министр и начальники генштабов армии и флота обратились к императору с докладом. Полный текст этого документа стал известен только после войны. В докладе были сформулированы общие принципы дальнейшего руководства войной против США и Англии. Отмечалось, что было достигнуто военно-политическое превосходство над вооруженными силами противников и что нужно, «воспользовавшись нынешним моментом, еще больше развить военные успехи, создать на длительный период благоприятную военно-политическую обстановку и заставить США и Англию перейти к пассивной оборонительной стратегии».

Специальный раздел доклада был посвящен «политике в отношении СССР в современных условиях». В этом разделе рекомендовалось «прилагать усилия к тому, чтобы во время операций против районов южных морей всячески избегать войны с СССР», а также «прилагать усилия к тому, чтобы сохранить спокойную атмосферу в японо-советских отношениях…». Вопреки всем разведывательным прогнозам империи не нужна была война с еще одной великой державой. Поворот острия японской агрессии на юг был окончательным и бесповоротным. Угроза советским дальневосточным границам была снята. Понимали ли это в Москве? И если понимали, то какие выводы делали из создавшейся обстановки? От ответа на эти вопроси весной и летом 1942-го зависело очень многое, особенно в связи с начавшимся летом немецким наступлением на Восточном фронте.

Очередное спецсообщение ГРУ Генштаба Красной Армии за № 138 013 от 12 мая 1942 года. Первый раздел документа озаглавлен: «Подготовка Японии к войне против СССР». В разделе отмечалось, что, по агентурным данным, полученным ГРУ Генштаба, военные приготовления Японии против СССР не ослабевают. Информация поступала из разных источников. Советский военный атташе в Токио сообщал о дополнительной мобилизации в Японии. В феврале и марте было призвано 700 тысяч военнообязанных. Из них в Маньчжурию было направлено 63 тысячи человек, в Китай 40 тысяч и в район южных морей 150 тысяч. Как видно из этих цифр, предпочтение было отдано южному направлению японской агрессии. Это косвенно подтверждалось и в самом спецсообщении. В нем отмечалось, что «по агентурным донесениям из различных источников и данным радиоперехвата, во второй половине марта и начале апреля группировка японских войск в районах южных морей была усилена на пять пехотных дивизий, из них одна дивизия переброшена на Филиппины, две в Бирму и две дивизии на острова Голландской Индии». Такое усиление на юге позволило японской армии закончить операцию по овладению Баатанским полуостровом на Филиппинах и расширить масштабы операций в Бирме. Информация о событиях на юге была дана в спецсообщении точная. А вот выводы были несколько странными.

В первом пункте отмечалось, что японское командование продолжает качественное и количественное усиление Квантунской армии. По данным военной разведки, группировка японских войск в Маньчжурии в марте и апреле увеличилась на две моторизованные и одну пехотную дивизии. А во втором пункте говорилось о подготовке наступления совсем в другом месте: «В связи с неудачами англичан в Индийском океане и недостаточной готовностью Индии к обороне создалась реальная возможность, что японцы предпримут решительные действия по захвату Индии». Вот такие выводы. И к войне с Советским Союзом готовятся, и Индию не прочь захватить, открывая новый фронт на Индостанском полуострове.

И еще ОДИН документ, имеющийся в распоряжении авторов. Это спецсообщение ГРУ Генштаба за № 138 561 от 20 июня 1942 года. Первый раздел документа с тем же названием: «Подготовка Японии к войне с Советским Союзом». Руководство военной разведки сообщало членам ГКО, что в течение мая и июня в ГРУ Генштаба поступило большое количество донесений от различных источников о намерении Японии напасть на СССР в течение лета 1942 года. При этом подчеркивалось, что значительная часть сообщений по этому вопросу исходит из американских, английских и китайских источников. Вполне понятно, что в этих странах очень хотели, чтобы Япония открыла новый фронт, так как это значительно ослабило бы накал борьбы в Бирме, Китае и на островах южных морей. Но одновременно с этим сообщением в документе отмечалась встреча принца Такамацу, брата японского императора, с командующим Квантунской армией генералом Умедзу. По агентурным данным из Токио и Харбина, принц посетил Маньчжурию в период с 25 мая по 3 июня. Во время бесед с Умедзу он указал генералу на необходимость отложить нападение на Советский Союз до более благоприятного момента. Конечно, принц действовал не по собственной инициативе и его указание было равносильно приказу, отданному самим императором. Естественно, что такая информация перечеркивала все сообщения о намерении Японии напасть на Советский Союз летом 1942-го. Поэтому в выводах спецсообщения, подписанного начальником ГРУ генерал-майором Панфиловым и военным комиссаром ГРУ бригкомиссаром Ильичевым, уже ничего не говорилось об угрозе нападения, а только отмечалось небольшое усиление Квантунской армии.

К каким выводам можно прийти, анализируя такие документы, как спецсообщения Разведуправления по Востоку? Какими источниками располагала на Дальнем Востоке военная разведка, кроме разгромленной группы «Рамзай»? В спецсообщении от 3 ноября говорится об агентурной информации, полученной из Шанхая, в спецсообщении от 5 ноября упоминается агентура Разведупра, связанная с английскими и японскими источниками, отмечается сообщение английского консула из Дайрена. В спецсообщении от 9 ноября говорится о донесении советского военного атташе в Токио и об информации, исходящей из немецкого источника, который довольно точно указал дату начала военных действий на юге — середина декабря и отметил, что Япония начнет операции против Филиппин, к которым готовятся флот и десантные войска. В спецсообщении от 16 декабря говорилось о документальном материале, полученном от японского источника и касающемся подготовки военного нападения на СССР. Эта трафаретная фраза «по агентурным данным, исходящим из японского источника» присутствует почти во всех спецсообщениях Разведупра за первую половину 1942 года. В документе от 31 января 1942 года отмечалось, что, по агентурным данным, исходящим из японских источников, на заседании японского кабинета в докладе начальника генштаба был изложен план войны против СССР. Очевидно, японский источник был весьма солидным, если сумел получить такую ценную информацию. В спецсообщении от 12 мая отмечались донесение военного атташе в Токио, донесения наших советников из Китая и агентурная информация из Токио, Харбина, Сеула и Дайрена.

Конечно, это неполная и отрывочная информация об источниках военной разведки на Дальнем Востоке. Но ясно одно. Агентурные источники были в Японии, Корее, Маньчжурии. Советники в Китае и сотрудники военного атташата в Токио работали с полной нагрузкой. И обширная территория маньчжурского плацдарма была под пристальным агентурным наблюдением. О том, что там происходило, т. е. о перемещении частей и их усилении, своевременно докладывалось Москве. Это касалось также и основных событий в Токио. Очевидно, не одна группа «Рамзай» работала в Токио. При этом, как свидетельствуют недавно рассекреченные документы, военная разведка к концу войны имела в Японии широко разветвленную мощную сеть резидентур, которые давали информацию самого высокого качества.[14]

Другой вопрос, насколько информация разведки влияла на принятие стратегических решений советским руководством. П.А. Судоплатов считает мифом то, что советская военная разведка и внешняя разведка НКВД своей деятельностью в Японии и Китае обусловили решение Ставки о переброске войск с Дальнего Востока на советско-германский фронт под Москву в трудные дни октября 1941 г.

И снова, как в 1941 г., встал вопрос о переброске дивизий с Дальнего Востока и из Забайкалья. Как пишет Д.А. Волкогонов в своей книге «Триумф и трагедия», когда к июлю 1942 года создалась критическая ситуация, Сталин, посоветовавшись с Молотовым и Берией в отношении планов Японии, был вынужден еще раз снять с Дальнего Востока крупные силы. После того как Молотов заверил его, что «Япония завязла в Юго-Восточной Азии», Сталин тут же позвонил Василевскому, который с июня 1942 года возглавил Генеральный штаб, и потребовал снять 10–12 дивизий с Дальнего Востока.

Всего в июле — сентябре 1942 г. из Забайкалья и Дальнего Востока под Сталинград было переброшено 11 дивизий, из них: с Дальнего Востока — 7 сд, из Забайкалья — 4 сд.[15] И снова, как и под Москвой, эти дивизии прекрасно проявили себя.

История повторилась с точностью до мелочей. С одним только «но»: Япония к тому времени действительно завязла в боях в зоне Тихого океана, поэтому прогнозировать ее действия было гораздо легче, чем в 1941 г.

Почему Разведуправление продолжало предупреждать о возможном нападении Японии?

Так все-таки являются ли продолжавшиеся предупреждения военной разведки относительно возможного нападения Японии доказательством того, что информация Зорге не имела влияния на решения, принимавшиеся руководством?

Действительно, как указывалось, Разведуправление продолжало предупреждать о возможном нападении Японии на СССР в 1941–1942 гг. При этом даже после нападения Японии на Перл-Харбор опасность ее выступления против СССР оценивалась как реальная.

В течение первой половины 1942 г. ГРУ на основании своих источников также делаю вывод о подготовке Японии к нападению на СССР. Как наиболее реальный, указывался срок март — апрель. С началом военных действий в Бирме оценки ГРУ стали более скепгическими. Так, в отношении сообщений о намерении Японии напасть на СССР в течение лета 1942 г. уже делался вывод о «большой тенденциозности» американских, английских и китайских источников этих сообщений.

Наконец, еще более скептический вывод относительно возможности нападения Японии на СССР был сделан после успешного начала операции «Уран», в результате которой была окружена группировка немецких войск под Сталинградом. 10 декабря 1942 г. ГРУ представило свои выводы относительно новой информации о якобы готовящемся выступлении Японии против СССР: «Сведения о выступлении в ближайшее время Японии против СССР весьма противоречивы. Не исключено, что эти слухи распространяются как самими японцами, так и немцами…»[16]

Осторожность оценок Разведупра относительно возможного нападения Японии диктовалась, по-видимому, несколькими причинами. Во-первых, Япония действительно в течение всей войны держала на советских дальневосточных границах мощную группировку войск. Во-вторых, руководство Разведуправления, конечно же, перестраховывалось. В-третьих, давала себя знать многолетняя враждебность между двумя странами, которая задавала совершенно определенные стереотипы мышления. Справедливости ради нужно сказать, что в тех условиях вряд ли кто-нибудь отважился взять на себя ответственность, чтобы заявить об отказе японского руководства от планов нападения на СССР, несмотря на все донесения из самых надежных источников.

Сейчас-то мы знаем, что Рамзай был прав в своих выводах, предсказывая нейтралитет Японии в отношении СССР. Но тогда этого с абсолютной уверенностью не мог сказать никто. Агрессивные намерения Японии в отношении СССР, несомненно, были. Были и тревожные, порой даже панические телеграммы командования Дальневосточным фронтом. Это заставляло Сталина в течение всей войны держать на Дальнем Востоке крупную группировку войск.

Понимал ли Рамзай, что не всей его информации доверяют в Центре? Несомненно понимал, но продолжал работать и слать одно за другим свои сообщения в Москву. В разведке, где правда и ложь, информация и дезинформация переплетаются друг с другом настолько тесно, что порой становятся неразличимыми, где добродетель идет рука об руку с подлостью и предательством, а истина выясняется лишь спустя много лет, действуют неумолимые законы проверки и перепроверки получаемой информации.

Тем не менее совершенно ясно, что все сообщения Зорге, как правило, немедленно докладывались на самый «верх». Поэтому есть все основания полагать, что они придали уверенность руководству и позволили ему решительно осуществлять маневр силами и средствами в критические моменты Великой Отечественной войны. Благодаря донесениям разведчиков, в том числе и Зорге, несмотря на наличие агрессивных намерений Японии в отношении СССР, это не мешало Сталину забирать с Дальнего Востока и из Забайкалья наиболее боеспособные соединения и перебрасывать их на запад в наиболее угрожаемые периоды войны с Германией не только в 1941 г., но и в 1942 г.

Примечания

1

Русский архив. Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30–40-е годы. — С. 236

2

Судоплатов П.Л. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. — С. 368–369.

3

Судоплатов П.А. Разные дни тайной войны и дипломатии 1941 год — С 369

4

Кошкин A.A. Крах стратегии спелой хурмы — С. 133.

5

Позиция Японии в отношении СССР в 1941 г. по материалам Архива Службы внешней разведки РФ // Новая и новейшая история. 1996. № 1 —С 101.

6

Позиция Японии в отношении СССР в 1941 г по материалам Архива Службы внешней разведки РФ // Новая и новейшая история. 1996. № 1 — С 101.

7

Позиция Японии в отношении СССР в 1941 г по материалам Архива Службы внешней разведки РФ // Новая и новейшая история. 1996. № 1 — С 101.

8

Русский архив. Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30–40-е годы. Документы и материалы. В 2 т Т. 18 (7–1). М: ТЕРРА, 1997. — С. 239–240

9

Горбунов Е.А. Схватка с Черным Драконом. Тайная война на Дальнем Востоке. М, Вече, 2002. — С. 488–489.

10

Позиция Японии в отношении СССР в 1941 г. по материалам Архива Службы внешней разведки РФ // Новая и новейшая история. 1996. № 1. — С. 102–103.

11

Судоплатов П.А. Разные дни тайной войны и дипломатии 1941 год — С. 375

12

Там же С. 377.

13

Позиция Японии в отношении СССР в 1941 г по материалам Архива Службы внешней разведки РФ // Новая и новейшая история 1996 № 1 — С. 103.

14

См Русский архив. Советско-японская война 1945 года история военно-политического противоборства двух держав в 30–40-е годы Документы и материалы. В 2 т Т 18 (7–1) — С. 207–220.

15

Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия// Политический портрет И.В Сталина В 2-х книгах Книга И. Ч 1. М. Изд-во АПН, 1989 — С 227–228

16

См.: Русский архив. Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30–40-е годы. Документы и материалы. В 2 т. Т. 18 (7–1). — С. 252–253.

Content

Горбунов Евгений Александрович Сталин и ГРУ

Евгений Горбунов СТАЛИН И ГРУ

Предисловие

Глава первая СОЗДАНИЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ ТРИАДЫ

Германский «Октябрь»

Начальник Управления

Глава вторая «ПЕРВАЯ ВОЕННАЯ ТРЕВОГА»

1925–1927 годы

Стратегическая дезинформация

1926 год

1927 год — совещание

Дело Порецкого

Глава третья «БУДУЩАЯ ВОЙНА». 1928–1930 ГОДЫ

Диверсионная работа

Совещание — 1928 год

Труд Разведывательного управления «Будущая война»

Глава четвертая СТАЛИН И ВОСТОК

Берзин и Зорге

Китайская карта

Конфликт на КВЖД

Глава пятая РАЗВЕДКА СТАЛИНА

Разведупр — Абвер Контакты двух разведок

1930 год. Провалы в начале 30-х

Миссия в Европе

Борис Мельников

Информация из Лондона

Сколько «стоит» разведка

Мобилизация разведки и планы управления в 1932 г

Информация из Европы — 1932 г

Гитлер у власти (Информация из Германии и Польши)

Глава шестая 1934–1935 ГОДЫ. СМЕНА «КАПИТАНОВ»

Глава седьмая МАДРИД

Операция «Икс» (1936–1937 гг.)

Заключение

Глава восьмая ПОСЛЕ ЗОРГЕ

Куда все-таки повернет Япония: на север или юг?

«Нападение Японии на СССР возможно весной 1942 года…»

Почему Разведуправление продолжало предупреждать о возможном нападении Японии?

Примечания