Расул Гамзатов

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

О том, как писалась эта поэма

Давно-давно писал я эту поэму, которая так и осталась незавершенной. Это было в 1953 году. Из задуманного я осуществил только пятую часть. Решив остальное дописать позже, я уехал по срочным делам. А когда вернулся, приступить к поэме мне не позволили мои новые стихи. Поэму же постигла участь молодых людей, которые должны встать и уйти с приходом старших. Если заболевшего друга не навещаешь вовремя, то от стыда не приходишь к нему вообще. Так получилось и с моей поэмой.

Дорогая, далекая и незабываемая песня весны, песня моей зеленой весны! Теперь на горы падает снег… Годы прошли, но дел и забот стало еще больше. И для того, чтобы вспахать поле, не вспаханное вовремя, мне уже не достает ни здоровья, ни сил…

Если сегодня попробовать завершить поэму, то покажется, что я работал с кем-нибудь в паре… Не говоря уже о совместном творчестве, я не люблю даже написанное прежде. Мне не нравится, когда одну рубашку шьют двумя разными нитками и когда у одной шубы совершенно непохожие рукава. Поэтому я вручаю моим читателям главы этой поэмы, не изменив ни слова, вручаю, как свидетельства юной и пылкой любви. Зачем скрывать то, в чем нет ничего зазорного. Тогда у меня не хватило духу поведать о своей любви до конца. Я написал только о ее зарождении… Не знаю, смогу ли когда-нибудь рассказать о ней самой. Если сумею, то расскажу. Если не сумею, другие расскажут, как знать… Вот этим другим и дарю я начало своей незавершенной поэмы. И только две просьбы есть у меня к ним: больного всегда навещайте вовремя, ибо потом не посетите его никогда. Начатую поэму не прерывайте на середине, ибо она так и останется недописанной.

I

Ах, нынче современные поэты

Молчать предпочитают о любви.

Хотя ими компьютеры воспеты,

Как божества, что созданы людьми,

Но, как лицо невесты, осторожно

Они сегодня прячут свою страсть,

Как будто из стихов ее возможно

Подобно драгоценности украсть.

А раньше, когда страсть на самом деле

Была, как смертный грех, запрещена,

О ней в аулах горских наших пели

Открыто и пандур, и чагана.

Анхил Марин, до крови стиснув губы,

Эльдарилав отважный и Махмуд…

И солнце в облаках, как будто бубен,

Сверкало и рассеивало тьму.

Когда трава скрывается под снегом,

Тоскуем мы по зелени полей.

Но стоит первым вылезти побегам,

Мы забываем с легкостью о ней.

Любовь не лозунг, чтоб о ней кричали

Поэты, как глашатаи, с трибун.

Но не позор, чтоб в самом же начале

Им на нее накладывать табу…

…Я в зеркало взглянул —

Как серебрится

В висках росой осенней седина.

Моя любовь далекая, ты птица,

Которая мной не приручена.

И сердце мне чуть слышно подсказало:

Покуда она в памяти твоей,

Приподними с невесты покрывало

И расскажи бесхитростно о ней.

II

Шахри, Шахри — таинственное имя,

Арабских сказок тонкий аромат…

На свете не найти его любимей —

Так мне казалось много лет назад.

Когда, касаясь девственной бумаги,

Мой карандаш испуганно дрожал,

Но первый стих мой полон был отваги,

И грифель был заточен, как кинжал.

Закончив, я читал стихотворенье

И тут же рвал на мелкие клочки,

Швыряя в печь, где жаркие поленья

Трещали звонко, грусти вопреки.

Как много лет прошло, но и поныне

Мой карандаш взволнованно дрожит…

Пускай на волосах не тает иней,

Он, к счастью, не задел моей души.

Как тот юнец я вновь краснею рдяно,

Охваченный любовною тоской,

И вижу — из осеннего тумана

Вдруг выплывает вешний образ твой.

Шахри, Шахри…

Опять перед глазами…

Что ей сказать?.. В груди горит огонь.

Когда-то я не выдержал экзамен,

Споткнувшись на дороге, будто конь.

А что теперь придумать в оправданье?

Что было мне всего шестнадцать лет…

С какой строки начать повествованье

И отыскать затерянный твой след?

Моя любовь…

Ты брезжишь еле-еле,

Как искорка потухшего костра.

Тогда начну поэму с колыбели,

Что колыхали горные ветра.

III

«Ой, мой маленький сынок

Будет знаменитым.

Разошью ему черкеску

Золотыми нитками.

Подарю ему коня

С шелковой уздечкой

И старинное ружье

С серебряной насечкой.

И папаху набекрень

На него надену,

Гибкую нагайку дам

На лихое дело.

Дорогого самого

В люльке покачаю,

А ходить научится —

В прятки поиграю.

Побежим мы вдоль реки

С волнами наперегонки,

Что, как резвые барашки,

И игривы, и легки.

Как на спинке соловья

Крепость я построю,

Красный разведу огонь

Прямо в синем море.

Как ударю в облака

Крыльями орлицы,

Коз упрямых пригоню

К озеру напиться.

И оленям, что пасутся

В Грузии, за далью,

На свирели я сыграю

И плясать заставлю.

Ах, мой маленький сынок

Знаменитым будет.

Подарю ему пандур,

Чтобы пел он людям.

И в долинах, и в горах,

И в ущельях тесных

Злой поток остановить

Сможет его песня.

А когда наступит срок,

Отворив оконце,

Впустит в саклю он любовь,

Будто красно солнце.

Дай ей Бог счастливый нрав,

Чтоб беды не знала.

Чтоб и в пасмурную ночь,

Как звезда, сияла».

IV

Вот так на веранде, над люлькой склонясь,

Мне мама моя колыбельную пела,

В заветных мечтах представляя меня

Усатым джигитом на лошади белой.

Еще я «агу» не умел лепетать

И мирно посапывал под одеялом,

А мама была уже тем занята,

Что мне беспрестанно невест подбирала.

Они были так же беззубы, как я,

И так же лежали в раскрашенных люльках,

Не зная, что участь и их, и моя

Решается нынче…

Ах, любит — не любит?..

Как много печальных историй в горах

Я слышал, хоть лучше совсем не слыхать бы,

О грубо разорванных договорах,

О так никогда и не справленных свадьбах.

О спорах, о ссорах, о том, что сберечь

При нынешних нравах нельзя свои нервы…

Но, впрочем, совсем не о том моя речь —

Продолжу рассказ о любви своей первой.

Я помню, когда мне исполнилось пять,

(А детская память, как надпись на камне:

Все буковки можно легко сосчитать

И все углубленья потрогать руками)

Соседи, что часто ходили к нам в дом

И за руки маленьких дочек держали,

Смеясь, называли меня женихом

И честное слово торжественно брали:

— Мы свадьбу сыграем на весь белый свет!

Готовь побогаче калым, забияка…

Не ведая, шутят они или нет,

На всех обещал я жениться, однако.

На дочери плотника и чабана,

Врача, тракториста —

Запутался сам уж…

А как-то спросила горянка одна,

Вздыхая лукаво:

— Возьмешь меня замуж?

Молодку хрычовкою старой назвал,

О чем и сейчас не жалею ничуть я.

Но следом ее повторила слова

Насмешница юная из Гиничутля.

Сорвав с меня шапку, твердила она:

— Женись, а не то не получишь папаху…

Девица была мне совсем не нужна,

Но сердце уже замирало от страха

Неведомого…

Далеко-далеко

Еще подрастала любовь моя где-то,

Пока я носился лихим седоком

На струганной палке, не зная об этом.

Цыплята мне были дороже девиц

И с горки со свистом летящие сани,

И куча мала, и пыхтенье, и визг,

И драки — ну, в общем, по горло был занят.

Еще я подарком отца дорожил —

Свирелью, что вырезал он мне из ивы.

Наверное, дар этот был от души,

Предзнаменованием ставши счастливым…

V

Я рано полюбил стихи —

Нет, не читать их с выраженьем,

А сочинять их у реки,

Шальной до головокруженья.

Мыча у серых валунов

Какой-нибудь напев старинный,

Мечтал я о предмете снов,

Который звался нежно Ниной.

Я был тем именем сражен

То ль во втором, то ль в третьем классе,

Всех наобещанных мне жен

Забывши тут же, в одночасье.

Учительницы русской дочь

Сидела на соседней парте,

И было мне глядеть невмочь,

Когда к ней обращались парни

Постарше…

Я бледнел, как мел,

И закипал, как будто чайник…

Но, наконец, настал предел

Невыносимому отчаянью.

Я написать решился ей,

Хоть знал по-русски еле-еле.

Но чем труднее, тем сильней

Стремился я к желанной цели.

Три слова —

«Я люблю тебя!» —

Мне подсказал мой однокашник,

С ухмылкою, пером скрипя,

Их начертав на промокашке.

Я русский текст переписал

В свою тетрадку аккуратно,

Не ведая, что подсказал

Приятель мой мне смысл обратный.

Ах, то признание потом

Хлопот мне много причинило,

Ведь помирила нас с трудом

Моя учительница с Ниной.

Она в Москве живет сейчас…

Мы с ней, встречаясь год от года,

Смеемся, вспомнив третий класс,

Над злополучным переводом.

Ее по-дружески обняв,

Я воскрешаю время это…

— Так значит, ты из-за меня,

Расул, впервые стал поэтом?

Я тихо отвечаю: — Да…

Лукавя прошлому в угоду,

Хотя далекой, как звезда,

Была любовь моя в те годы.

VI

Как только приближалась ночь,

Шушукаясь между собой,

Меня ребята гнали прочь:

— Иди-ка ты, Расул, домой.

Мне был смешон их разговор

Об аульчанках молодых…

Еще, как буря среди гор,

Незримо зрел мой страстный стих.

А годы, словно облака,

Бежали, тая на бегу.

Жизнь от сентябрьского звонка

Летела к майскому звонку.

Но я никак не понимал,

В ауле нашем отчего

Все от Махмуда без ума

И песен пламенных его.

На годекане наизусть

Я Пушкина взахлеб читал,

Но романтическая грусть

Была мне все-таки чужда.

Смеясь над страстью от души,

Тогда не верил я вполне,

Что бедный Камалил Башир

Жил в нашей горской стороне.

Глотал я ночи напролет

Рассказы длинные о том,

Как краснозвездный самолет

Густой туман кромсал винтом.

И виделось мне, как горит,

От уличных боев устав,

Еще не сломленный Мадрид —

Ребячьих снов моих мечта.

Я громко вскрикивал во сне

И в бой бросался с головой…

А эта книга о войне

Мне впрямь казалась золотой.

VII

День непогожий прояснился,

Настала ранняя весна.

Мой жеребенок превратился

В породистого скакуна.

Я незаметно вырос тоже,

Седьмой заканчивая класс.

И мой покой уже тревожил

Лукавый блеск девичьих глаз.

Но, как и раньше, для острастки

Носил я самодельный нож

И зло дразнил, вгоняя в краску,

Помолвленную молодежь.

— Где твой жених?.. —

Кричал Супе я. —

Гаджи, невеста твоя где?..

И мне казалось, что сильнее

Нельзя двух любящих задеть.

Но это шутки были все же,

Хоть с ними и жилось легко…

А первая любовь, до дрожи,

Была, как прежде, далеко.

VIII

То ль оттого, что шустрым был,

Хотя совсем зеленым,

Но у парней аульских слыл

Я лучшим почтальоном.

Написанное в тишине

Тайком в укромном месте

Бесспорно доверялось мне,

Чтобы отнес невесте.

Мне помнится, конверты те

(А делали их сами)

Были украшены везде

Цветами-вензелями.

Я их носил, прижав к груди,

Тропинкой неприметной.

И где-нибудь на полпути

Читал их непременно.

Как будто цензор, я дрожал

Над запятою каждой,

Чужой любви запретный жар

Вдыхая не однажды.

Читая о ночах без сна,

О горестных страданьях,

О зове — как взойдет луна —

Явиться на свиданье.

О пылких вздохах, море слез,

О страсти необъятной…

И этот клад я гордо нес

Прекрасным адресатам.

Одна краснела, будто мак,

Пунцово…

А другая

От вида тайного письма

Бледнела, замирая.

Но третья, статна и смела,

Насмешкой огорошив,

Прочь с глаз гонца любви гнала

С его бесценной ношей.

… А в сумерках, когда звезда

Плыла по небосклону,

Я из укрытья наблюдал

За парочкой влюбленной.

Не зги не видя, за кустом

Я трясся, как в припадке,

Не то от холода, не то

От поцелуев сладких.

Увы, чужих…

Я брел домой

И, затаив обиду,

В постель бросался с головой

И спал в ней, как убитый.

И снилось мне, что я гонца

К любимой посылаю,

Что, как костер, от письмеца

Лицо ее пылает.

Что на арабском скакуне,

Одной укрывшись буркой,

Несемся мы, обнявшись с ней,

И в дождь, и в снег, и в бурю.

Ах, детство, я прощусь с тобой

В главе этой навечно.

Сны сбудутся…

Да и любовь

Теперь уж недалече.

IX

Почтальонская закваска

Пригодилась мне, друзья.

В педучилище Буйнакска

Поступил успешно я.

И прослыв большим поэтом,

Автором высоких од,

Я редактором газеты

Был назначен в тот же год.

Эх, печать моя стенная,

В том студенческом раю

Ты от края и до края

Жизнь заполнила мою.

Ты вполне мне заменила

В общежитье городском

Под луной свиданья с милой

И аул, и отчий дом.

Мне казалось — чудо это

Будет длиться целый век,

Если б не растаял летом

На вершинах белый снег…

Х

И вот, наконец, наступила пора

Поведать о том мне, как солнце с утра

Вставало над миром…

И как травостой

Ягнят тонкорунных скрывал с головой.

Как птицы в раскидистых кронах дерев

Торжественный свой зачинали напев.

И эхо, за криком гоняясь в горах,

— Ээ-гей!.. —

Повторяло за ним впопыхах.

Как грозный утес опасался упасть

В ущелье, разверзшее страшную пасть.

И красные скалы в рассветных лучах

Сверкали, как искры в девичьих очах.

И как у селения два родника

Звенели, как струны пандура, слегка…

Из первого парни поили коней

Студеной струей, что слезинки светлей.

Аульские девушки шумной гурьбой

Несли от второго кувшины с водой.

Ах, знойное лето, в родимом краю

В тот год ты удвоило жажду мою.

… Прости, друг читатель, мне долгий рассказ,

Но день этот вижу я, точно сейчас.

Он испепеляет меня изнутри —

Ведь я повстречался впервые с Шахри.

XI

Как раз в то памятное лето

Семнадцатый пошел мне год…

В селе считался я поэтом

И этим был ужасно горд.

К тому ж средь сельской молодежи

Я городским слыл как-никак —

Носил сандалии из кожи

И парусиновый пиджак.

Был и заносчивым, и смелым,

Да и работал ой-е-ей!..

Хотя считал позорным делом

Осла гонять на водопой.

Уж коль трудиться, так с азартом,

А отдыхать, так от души…

И вот однажды на базар я

С утра пораньше заспешил.

Хоть две версты туда, не боле,

Я влез без спросу на коня…

Ведь я давно уже не школьник —

В кармане паспорт у меня.

Базар…

Он кучей муравьиной

Казался с дальнего холма.

А подойдешь —

Как рой пчелиный,

Гудит людская кутерьма.

Все изобилие района

С рассвета здесь переплелось:

Кричит глашатай исступленно,

Ревет ишак ему назло.

Там туша горного барана

Мясистый выставила бок.

Хозяин отрезает рьяно

Для покупателя кусок.

Здесь мнут бока коровам тучным,

Похлопывают бычий зад.

Как будто океан могучий,

Ревет, волнуется базар.

Там унцукулец с дивной тростью,

Здесь кубачинец с серебром.

Впервые в жизни довелось мне

Такое увидать добро.

Тут гоцатлинец, там балхарец

С кувшинами на вкус любой.

Кумык с мукой, с конем аварец,

Лезгин с душистою айвой.

Вон горец у андийца бурку

Купил и привязал к седлу.

С такой не боязно ни в бурю,

Ни в снежную седую мглу.

А вот на ветках тополиных

Висят папахи —

Славный мех!..

Кому короткий, кому длинный —

Нетрудно угодить на всех.

— Эй, паренек, купи бухарку, —

Кричит хозяин бойкий мне.

— В твоей папахе летом жарко,

Я кепкой обойдусь вполне.

Прости, читатель, коль наскучил

Тебе восторженный мой пыл.

Когда бы не счастливый случай,

Он вдвое бы короче был.

Но в этот день,

Когда в зените

Оцепенело солнце вдруг,

Впервые я Шахри увидел,

Фуражку выронив из рук.

Ах, не взбреди мне до рассвета

Подняться и примчать сюда,

То не было б ни встречи этой

И ни поэмы…

Никогда.

ХII

Как я тебя на шумном рынке встретил,

Так ты, Шахри, стихи мои встречай.

Припомни, как повеял свежий ветер

И губ твоих коснулся невзначай.

Как на траве примятой

В шали белой

У крепостных ворот в полдневный час

Горянка песню радостную пела,

Ладонью барабаня в медный таз.

То весело глядела на дорогу,

То к небу устремляла взор она,

Как будто бы невидимому Богу

Была игра ее посвящена.

То цокала, то головой качала,

То бровь дугою морщила на лбу.

То поводила гибкими плечами —

Что восхищало сельскую толпу.

Звенел, как бубен, таз ее луженый,

И сильный голос бился, как родник…

Торговлю прекратив,

На луг зеленый

Спешили дружно парень и старик.

И даже пыльный газик из райкома

На миг притормозил возле него…

И я помчался, песнею влекомый,

Не чуя ног и сердца своего.

Та песня без конца и без начала

Парила легким облаком вдали.

Когда она любовь мне предсказала,

Я, не робея выкрикнул:

— Сахли!..

Стучали в такт серебряные пряжки

У пламенной певуньи на груди.

И я подбросил вверх свою фуражку,

Как голубя почтового —

Лети!

Взмыв высоко,

Сизарь мой беззаботный

На полпути не выбился из сил,

Но возвратясь из славного полета,

На голову девичью угодил.

Уж тут-то я смутился не шутку

И тихо буркнул девушке:

— Прости…

Она оторопела на минутку,

Ладонями фуражку обхватив.

Лишившись дара речи на мгновенье,

Я вновь промямлил,

Пот смахнув со лба:

— Еще раз приношу я извиненье

За то, что кепка так моя глупа.

Красавица взглянула,

Но без страха,

И засмеялась, бусами звеня:

— Не так уж и глупа твоя папаха,

Когда из многих выбрала меня.

Я стал краснее вишни переспелой…

И вдруг под улюлюканье толпы,

Фуражку нахлобучив неумело,

Стал убегать от собственной судьбы.

А сердце билось, словно птица в клетке:

— Пока еще не поздно, возвратись…

Наверно, слишком знойным было лето,

Чтоб обожгло любовью на всю жизнь.

XIII

Базар устал…

Поляна опустела.

Умолкли разом песни, шум и гам.

И горцы, завершив успешно дело,

Разъехались, ударив по рукам.

На горку бесконечной вереницей

Груженые повозки поползли.

Истошный вопль полночной дикой птицы

Раздался неожиданно вдали.

Похолодало…

Впрочем, был согрет я

Внезапной страстью, что ни говори…

И вдруг узнал два женских силуэта

На фоне отцветающей зари.

Не ведая усталости и страха,

Без тягостной поклажи,

Налегке,

Они шагали в сторону Ахваха

И пели на аварском языке.

Одна постарше

В легкой шали белой

Свой медный таз под мышкою несла.

А та, на чей платок фуражка села,

С гармошкою за ней вприпрыжку шла.

Спросил я у знакомой мастерицы

Их имена, пылая изнутри…

— Так это же ахвахские певицы.

Мать звать Кусун,

А дочь ее — Шахри.

Шахри, Шахри — таинственное имя,

Арабских сказок тонкий аромат…

На свете не найти его любимей —

Так мне казалось много лет назад,

Когда, застыв, глядел я на дорогу

С «горящим вздохом в пламенной груди»,

Когда известно было только Богу,

Что сбудется со мною впереди.

XIV

Я в сумерках нашел коня

На площади базарной.

Скакун в отличье от меня

На верность сдал экзамен.

— Прости хозяина, гнедой,

Что пропадал он долго. —

Вздохнул я, потрепав рукой

Животное за холку.

Поводья кое-как держа,

Пешком побрел в аул я,

В то время, как моя душа

К Ахваху повернула.

Поэтому мой путь впотьмах

Тянулся бесконечно…

А возле дома глянул… Вах!

В руке — одна уздечка.

Но где же конь?..

Искать его

Средь ночи мало толку,

Уж хорошо, что самого

Не растерзали волки.

Уздечку спрятав на груди,

Я рухнул, как убитый,

В постель…

Покуда бригадир

Не постучал сердито.

За то, что конь мой заплутал

В колхозных сочных травах,

Блюститель мать оштрафовал

За мелкую потраву.

Ах, мама, зря на скакуна

Тебе не надо злиться…

Не он виновен, а одна

Ахвахская певица.

XV

Так, как хлам бесполезный сжигают,

Так спалил я свой нрав удалой.

Эх, фуражка моя городская,

Что же ты натворила со мной?..

Мне наскучило в отчем ауле,

Ведь с рассвета жужжало в ушах,

Как бесцельно летящая пуля,

Без конца —

Все Ахвах да Ахвах.

Мне найти бы какую причину,

Наговорам да сплетням назло…

Без предлога негоже мужчине

Заявляться в чужое село.

Думал день…

Думал два… И неделю.

От фантазий совсем изнемог,

Но в конце-то концов еле-еле

Отыскал подходящий предлог.

Как же я позабыл про Омара —

Однокашника и кунака.

В общежитии мы с ним на пару

Кой-кому понамяли бока…

Сколько раз я сулил на прощанье

Ненадолго прийти погостить…

Исчезали мои обещанья

На глазах,

Как песок из горсти.

Ну, теперь-то уж, сердце порукой,

Что пылает в груди у меня,

К своему закадычному другу

Я отправлюсь, не медля ни дня.

XVI

В самом деле интересно это —

Есть ли человек такой в горах,

Чтобы знал подробнее поэта

Путь тернистый из Цада в Ахвах.

Сорок верст —

Немного и немало, —

Маршируя браво, как солдат,

Прямиком, минуя перевалы

И ущелья мрачные, как ад.

Сорок верст —

Немало и немного —

Напрямик в обувке городской

Вдоль с ума сходящего потока

По тропе над пропастью глухой.

Тут орел парит,

А там удоды

Сели на боярышнике в ряд…

И везде крутые повороты

Роковой внезапностью грозят.

… Мне уже случалось не однажды

Покидать родимые края.

Но в Ахвах, томим любовной жаждой,

Собирался тщательнее я.

В первый раз побрился, как мужчина,

И вихры кинжалом обкорнал,

Получилась грустная картина —

Клок травы, застрявший между скал.

Не смутясь, однако, чуб колючий

Прилизал я кое-как с трудом

И перевязал на всякий случай

Шею свою стиранным бинтом.

Так солидней…

Будто от ангины

Горло воспаленное горит…

Может быть, свой взор случайно кинет

На меня насмешница Шахри.

Встрепенется, глядя на больного,

И найдет сочувствия слова…

Братовы часы с застежкой новой

Я напялил поверх рукава.

А затем, старательно и рьяно

Перерыв семейный гардероб,

Я на дно большого чемодана

Уложил все лучшее добро.

Видимо, святое чувство меры

От усердья изменило мне…

Не хватало только револьвера,

Чтобы он болтался на ремне.

Через час, уставши до упада,

Заглянул я в зеркало и сник:

Всем хорош джигит, одна досада —

Нос орлиный чуточку велик.

Ну, да ладно —

Я махнул рукою

И переступил через порог…

Солнце расцветало над горою,

Как гигантский розовый цветок.

Чемодан давил пудовой гирей,

Только я его не замечал,

И поэму Лермонтова «Мцыри»,

Всласть жестикулируя, читал.

Полон героических порывов

В этот исторический момент

Любовался я, как над обрывом

Горный тур застыл, как монумент.

Коротко ли, долго —

Но под вечер,

Наконец, увидел я Ахвах.

Дух перевести присел у речки

От воды игривой в двух шагах.

Сполоснул лицо, ловя губами

Капли и прохладу ветерка.

И газету с первыми стихами

Заложил за лацкан пиджака.

Набекрень надел свою фуражку

И для форса, только и всего,

Прицепил к нагрудному кармашку

Я значок блестящий ГТО.

Сунул в зубы с тайным отвращеньем

Папиросу модную «Казбек»

И вошел в аварское селенье,

Как видавший виды человек.

XVII

— Дом друга, асалам алейкум…

Встречай, хозяин, кунака!

Водицы ключевой налей-ка

Или парного молока.

Омар с улыбкой белозубой

В объятья заключил меня

И, накормив горячим супом,

Заставил греться у огня.

— В любое время гостю рады…

Но нынче кстати ты, Расул,

Поскольку завтра женим брата —

На свадьбе будет весь аул.

Что нового в Цада, ответь мне?

Как твой отец, здоров ли он?..

Читал стихи твои в газете

И от души был восхищен.

Они сейчас в избе-читальне

У одноклассницы одной

Шахри… —

Я вздрогнул, будто в тайну

Мою залез он, как в окно.

Омар осекся на полслове:

— С дороги ты устал, поди?

Давно постель я приготовил,

Да заболтал тебя, прости.

— Спасибо… —

Я вздохнул устало, —

Мой друг, постель мне не нужна,

Я сплю в объятьях сеновала,

Меня баюкает луна.

На плоской крыше в свежем сене

Я затаился и умолк.

Но от любовного волненья

Заснуть ни капельки не смог.

А, впрочем, я и не пытался…

Ну, разве можно спать в горах?

Передо мною простирался

Ночной таинственный Ахвах.

Вон где-то светится окошко…

Быть может, там сейчас Шахри

Играет тихо на гармошке

Или с подругой говорит.

— Моя голубка дорогая,

Взмахни навстречу мне крылом, —

Шептал я, слезы вытирая,

Пока совсем не рассвело.

Тогда я слез с прохладной крыши

И к роднику пошел…

Зачем?..

В надежде, что Шахри увижу

С кувшином полным на плече.

Уже в луга погнали стадо,

Как улей загудел аул.

И смех девичий где-то рядом

Меня к реальности вернул.

Нет, не она…

Побрел я вяло

К избе-читальне напрямик.

(Туда дорогу указал мне

Чабанским посохом старик.)

Но на дверях избы-читальни

Висел внушительный замок…

И я совсем от ожиданья,

Как от болезни, занемог.

Как неудачливый охотник,

Шел без добычи я домой,

Хоть это делал неохотно

И был как будто сам не свой.

— Ну, где же ты запропастился?

Омар мне с крыши закричал. —

А, может, ты, кунак, влюбился?.. —

Спросил шутя…

Но угадал.

XVIII

С заходом солнца весь аул Ахвах

Потоком бурным хлынул к сакле друга.

Гром барабанный грохотал в ушах,

Зурна звучала зычно и упруго.

Кувшин старинный, спрятав под полой,

Несла старуха, тростью громыхая.

Шла женщина с тарелкой дорогой,

С парчою царской шла за ней другая.

Шли девушки в черненом серебре,

Как звезды, ожерелья их светились.

Папахи лихо сдвинув набекрень,

На плоских крышах юноши толпились.

И дети на коленях у старух,

Тараща любопытные глазенки,

Глядели на забавную игру

И хлопали в такт барабану звонко.

Все ждали с нетерпением, когда

Невеста и приданное прибудут…

А я свою голубку ожидал

И, как жених, надеялся на чудо.

И вот она с гармошкою вошла,

Моя Шахри,

Затмившая полмира…

Мгновенно я вскочил из-за стола,

Как рядовой при виде командира.

Казалось мне, что путь ее сейчас

Должны устлать ковровые дорожки,

Чтобы ни пыль аульская, ни грязь

Не прикоснулась к голубиным ножкам.

Она была, как мак среди травы,

Как золото червонное средь меди,

В кругу своих подружек…

Но, увы,

Ее никто на свадьбе не заметил.

Подумал я, как все они слепы,

На прежнее усаживаясь место.

Но тут раздался резкий скрип арбы, —

То привезли приданное с невестой.

По горскому обычаю лицо

Ее закрыто было покрывалом.

Однако, молодую взяв в кольцо,

Толпа «ур-ра» восторженно кричала.

А я подумал, как они глупы…

Ну, разве кто-то может быть прекрасней

Моей Шахри — удачливой судьбы —

Что, как звезда, мерцает, но не гаснет.

XIХ

Гремела свадьба…

Я один печально

Сидел в сторонке, глядя на Шахри.

Казалось мне, никто не замечает,

Как на щеках румянец мой горит.

Соревновались бубен и гармошка

С пандуром и гортанною зурной

В то время, как мне нагло строил «рожки»

Какой-то парень, стоя за спиной.

Носил он лейтенантские погоны,

Но был не по-военному игрив.

И я не знал, что до смерти влюблен он

В односельчанку юную Шахри.

Смеялись все, толкая в бок друг друга:

— Ну, лейтенант…

Ну, бравый озорник!

Когда я понял, в чем его заслуга,

То головою горестно поник.

Но в тот же миг веселый вихрь лезгинки

Взметнул с невесты царскую парчу,

И танцевальной палочкою гибкой

Меня ударил кто-то по плечу.

А я, вместо того, чтоб рассердиться,

Застыл от неожиданности вдруг…

Шахри, расправив руки, как орлица,

Меня на танец приглашала в круг.

В ее глазах под черными бровями

Переливались искорки любви.

Она парила, поводя плечами,

Как будто бы шептала мне:

— Лови!

Коснувшись ее огненного тела,

Я вздрогнул, обожженный навсегда.

И кровь во мне, как лава, закипела…

Но тут стряслась негаданно беда.

Мне сапоги мои так сильно жали,

Что я не чуял под собою ног.

К тому же был насмешкой я ужален

Да и плясать, как следует, не мог.

Что делать?..

Коль с Шахри я не станцую,

Она смеяться станет надо мной…

Тогда, от боли яростно гарцуя,

Я в эту пляску ринулся, как в бой.

И топоча, я «харс» кричал так рьяно,

Что перепонки лопались в ушах…

Наверное, такой лезгинки странной

От сотворенья не видал Ахвах.

Мои глаза сверкали, будто дула.

И если б я от страсти не ослеп,

Увидел, как Омар, упав со стула,

От хохота катался по земле…

…Именно на этом месте я был вынужден отложить поэму, чтобы уехать куда-то очень далеко. В дорогу я взял только думы о ней. Но эти думы вскоре сменились другими, и в моем сердце произошли большие перемены. Путешествия и годы переиначили мою жизнь. Новые впечатления навеяли новые стихи. Но однажды… Мне попались на глаза прозаические наброски моей давней поэмы. Вот они…

Поэма прервалась как раз там, где, я лихо отплясывал лезгинку. И хорошо, что прервалась, ибо отчаянным был этот танец. Ох, уж эти узкие сапоги… Порою мне кажется, мои ноги до сих пор ноют, даже от воспоминаний…

По горскому обычаю, джигит не может выйти из круга, пока девушка первой не прекратит танцевать. Вот и я из последних сил подбадривал сам себя, чтобы довести дело до славного конца. Сапоги брата и без того тесные, как колодки, стиснули мои бедные ноги. На груди моей позвякивали значки, и пот ручьями струился по дрожащему телу.

На мое счастье, зурнача разобрал смех, и он выпустил мундштук изо рта. Использовав эту заминку, я мгновенно плюхнулся на стул. Все громко расхохотались. А ехидней всех смеялся лейтенант… Даже невеста чуточку приподняла покрывало, чтобы взглянуть на такую достопримечательность.

Когда зурна заиграла вновь, и другие пустились в пляс, я незаметно выскользнул из дома, чтобы остаться наедине со своей печалью. И теперь еще сердце мое ноет от смеха ахвахцев. А тогда, подстегнутый стыдом, как скакун нагайкой, я решил немедля отправиться в Цада. Прихрамывая, я кружил по темным улочкам чужого аула, пока не понял, что бесповоротно заблудился. Отчаявшись, я почувствовал себя самым несчастным человеком в мире. И как будто в подтверждение этому, стал накрапывать противный мелкий дождик. Я огляделся вокруг, чтобы укрыться где-нибудь ненадолго. Возле неказистой сакли в двух шагах от меня лежало толстое бревно под сомнительным навесом.

— Сойдет, — подумал я, забираясь в свое убежище. Усевшись на сырое бревно, я тотчас снял свои значки и сунул их в карман пиджака. Теперь в них уже не было надобности. Пускай звенят в кармане вместе с медяками, как мои несбывшиеся надежды…

Прощай, дорогая Шахри!..

Именно в этот момент пришли ко мне первые строки будущей поэмы:

Шахри, Шахри — таинственное имя,

Арабских сказок тонкий аромат…

На свете не найти его любимей,

Как дорог мне насмешливый твой взгляд.

Прощай, Шахри…

Я завтра уезжаю.

Дождь кончится, и ясный день взойдет.

Прощай, Ахвах…

Моя тоска растает,

Как будто снег под мартовским дождем.

Прости, Шахри…

Ахвахская орлица,

Как ты парила в танце, трепеща…

Он по ночам мне долго будет сниться.

Будь счастлива навеки

И прощай!

Ах, Шахри, Шахри… Когда я шептал твое имя, оно, заглушало грохот настырного свадебного барабана. Но ты, живущая в Ахвахе, как и прежде, далека от меня… Да и этот дождь также невыносим, как гримасы проклятого лейтенанта. Не знаю, то ли капли, то ли слезы катятся по моему лицу?..

Прощай, дорогая Шахри!..

Покуда я роптал на свою несчастную долю, сидя под худым навесом, свадьба пошла на убыль, аульчане стали расходиться по домам. Вдруг где-то недалеко я услышал взволнованный голос Омара, который разыскивал своего пропавшего гостя. Я не откликнулся на его окрики, потому что очень гордился своим одиночеством. Омар покричав еще немного, стал с кем-то возбужденно разговаривать:

— Нигде не могу найти своего кунака. Как сквозь землю провалился.

— Никуда не денется, бедолага, — отозвался знакомый голос, — небось, перебрал мой «зятек» ахвахской бузы.

Я вздрогнул от неожиданности, ибо голос этот принадлежал матери Шахри.

— Ну, что ты, мама, — возмутился девический голосок, — все шутишь да шутишь. А если ему плохо сейчас?..

Сердце мое забилось, как свадебный барабан; и я еще сильнее прижался к скользкой стене незнакомого дома.

Омар, распрощавшись с женщинами, пошел продолжать поиски, а Шахри с матерью стали стремительно приближаться ко мне.

— О, Аллах!.. Наверное, они живут в этой сакле, — осенило меня. Однако, спасаться бегством было уже поздно. Оставалось одно — прикинуться спящим выпивохой… Шаги приблизились, и я услышал прямо над ухом желанный голосок.

— Расул, — дернула меня за рукав Шахри.

Я молчал.

— Расул, — громко воскликнула ее мать, тормоша меня за плечи.

Я молчал.

— Расул, — закричали они хором, пытаясь поднять меня с мокрого бревна.

Сопротивляться было бесполезно. И смешно…

— Ага, — промычал я, притворившись подвыпившим. — Я Расул… А вы кто?..

— Мы, — возмутилась Шахри, — да неужели ты не узнаешь нас, несчастный?

— Нет… — затянул я нараспев, при этом зевая вполне натурально.

— Что же будем делать? — озабоченно спросила Шахри у матери. — Может, потащим его к Омару?.. Одному ему не дойти.

— Куда уж нам справиться с таким верзилой, остановила ее Кусун.

— Не сидеть же ему под дождем, — чуть не плакала Шахри.

— Ладно, — решительно воскликнула мать, — так и быть, переночует у нас. Подержи-ка его, пока я отворю ворота.

Меня, как током ударило, когда Шахри обхватила мои плечи. Теперь уже не было никакой возможности выйти из этой дурацкой роли. Да, честно говоря, она мне чертовски нравилась, эта роль неудачливого выпивохи, заплутавшего в чужом ауле. Если Шахри всегда так заботливо будет меня обнимать, я, пожалуй, пойду в актеры Аварского театра.

— Пойдем, сынок, — устало вздохнула Кусун и поволокла меня с помощью Шахри, как мешок муки с аульской мельницы.

Я не сопротивлялся. Я плыл по течению счастливой случайности, которая выпала мне за все мои минувшие страдания.

— Вах! Да он промок, как теленок, угодивший в речку, — всплеснула руками Кусун, когда в комнате зажгли лампу.

Я все еще прикидывался ничего не соображающим болваном и медленно раскачивался из стороны в сторону.

— Да он же может простудиться, — запричитала Шахри, стягивая с меня проклятые сапоги…

О, долгожданная любовь!.. Дороги, ведущие к тебе, так трудны. Много раз меня сбрасывали с крыши, и река уносила меня, и в огне я горел не однажды. Но все это сущие пустяки по сравнению с тем мелким ахвахским дождиком, который я не смогу забыть никогда.

Я не забуду, как Шахри ловкими движениями стащила с меня мокрый пиджак из кармана которого торчала районная газета с моими раскисшими стихами. Я не забуду и ту пронизывающую дрожь, которая пробежала по моему телу, когда Шахри смущенно стелила мне постель.

— Я пойду, а ты, недотепа, сейчас же раздевайся и засыпай.

— Угу, — мрачно буркнул я, широко открывая глаза. Необходимость притворяться отпала с уходом любимой. Я лениво стащил заляпанные аульской грязью штаны, из кармана которых шлепнулась на пол маленькая рыжая лягушка, неведомо как там очутившаяся. Я брезгливо отшвырнул ее ногой и, сбросив одежду, нагишом забрался под ватное одеяло Шахри. О, каким жарким мне оно казалось тогда…

Вскоре я погрузился в то удивительное состояние, к которому можно подобрать только один точный эпитет — райское. Через едва приоткрытую дверь мне было видно, как в соседней комнате блестит огонь в очаге, возле которого стоят мои сапоги, как два озябших ребенка. Мне было слышно, как где-то рядом льется вода, звонкой струйкой ударяясь о дно медного таза. Шахри уже успела простирнуть мои брюки, и теперь они висели на веревке, напоминая канатоходца. Да и сам я чувствовал себя канатоходцем, который, оступившись, свалился с троса. И все-таки в моем сердце ликовала радость, ведь я находился в доме Шахри.

Закрыв глаза, я стал мечтать, что так будет всегда. Я представлял города и страны, в которых мы побываем вместе с любимой, и уже было начал засыпать, как вдруг неожиданно распахнулась дверь, и в комнату влетела Шахри.

— Тебе ничего не нужно?..

— Нет, Шахри, ничего…

— Дождь прекратился. Окно открыть?..

— Как хочешь, Шахри, мне все равно…

— А вдруг будет холодно?..

— Я из Цада.

— Ах, а я чуть не забыла об этом, — усмехнулась она, открывая окно настежь.

— Спит аул… — вздохнула Шахри мечтательно.

— И молодые?..

— Не знаю. Спокойной ночи, — строго сказала она и вышла из комнаты так же неожиданно, как и вошла. — Спокойной ночи, — прошептал я ей вслед, про себя добавив множество замечательных эпитетов к ее имени (золотая моя, бесценная, черноокая и сизокрылая голубка Шахри!)

Грустная и счастливая ночь. На грани, где эти чувства слились воедино, я сладко задремал… Но в этот миг возле моего окна раздался скрип сапог и послышался негромкий разговор, переходящий в шепот. Шум усиливался. Наверное, и Шахри услыхала его, потому что незаметно юркнула в мою комнату, думая, что я уже сплю. Я притаился…

В своих стихах я много раз описал этот замечательный обычай ахвахцев. Когда аульские парни спорят меж собой, к кому благосклонна их избранница, они приходят к ее дому и бросают в распахнутое окно свои разношерстные шапки. Девушка оставляет шапку того, кто мил ее сердцу, а остальные вышвыривает обратно. И мне нередко приходилось стряхивать пыль с моей коварно отвергнутой кепки. Этот ахвахский обычай я бы порекомендовал всему миру… Однако, как ни печально, он исчезает уже и в Ахвахе. Современная любовь говорит на ином языке…

Но в ту незабываемую ночь хмельные и влюбленные парни столпились возле сакли Шахри, бросая поочередно свои шапки в окно. Разными были эти головные уборы, ведь время переменило вкусы аульских парней.

Тут были и тяжелые чабанские папахи, и легкие войлочные шапочки, и даже фетровая шляпа какого-то фельдшера. Одновременно с дорогой каракулевой бухаркой в комнату Шахри влетела и краснозвездная фуражка лейтенанта.

Невыносимая пытка ожиданием… Какую из всех предпочтет Шахри?.. Первую или последнюю?.. От ревности губы мои побелели и кровь остановилась в жилах. Но мог ли я, случайный гость этой сакли, состязаться с такими джигитами?.. По сравнению с их орлиными шапками моя несчастная кепка походила на ворона с перебитым крылом. Бедный поэт, отправляйся туда, откуда пришел…

Но что я вижу?.. Неужели со мною может случиться то же, что случилось с одним балхарцем, который привез продавать кувшины в наше село. У этого балхарца была старая неуклюжая кляча. А в ауле как раз готовились к скачкам. На в пух и прах разряженных скакунах гарцевали прославленные наездники.

Один шутник предложил балхарцу участвовать в состязаниях, на все лады расхваливая его тощую кобылу. Тот охотно согласился.

И вот начались скачки… Взмыленные кони, обгоняя друг друга, неслись по кругу. И только кляча балхарца невозмутимо плелась в самом хвосте.

Один круг, второй, третий… На четвертом самые отборные скакуны выбились из сил, а кобылка балхарца, не спеша обошла всех и победила.

Я замер… Шахри по одной стала выбрасывать шапки из окна. Гордая каракулевая папаха плюхнулась в лужу, и чабанская папаха вылетела, как баран из кошары. За ней последовала бедная шляпа фельдшера, и фуражку лейтенанта постигла та же участь. Видимо, лейтенант не поверил своим глазам, потому что тут же забросил фуражку обратно. Но она снова вылетела из окна.

На улице поднялся страшный шум, и тогда Шахри выглянула в окно с лукавой улыбкой:

— Вы опоздали на целую жизнь, — торжественно сообщила она, поднимая над головой мою помятую мокрую кепку.

Шум внезапно смолк. Как дети, несправедливо получившие пощечину, парни нехотя убрались восвояси.

— Шахри, — шептал я пересохшими от волнения губами, — неужели ты выбрала меня?..

Но ее давно уже не было в комнате. И только моя замечательная кепка одиноко лежала на подоконнике в озерке печального лунного света.

* * *

Через год мне торжественно вручили аттестат об окончании педагогического училища. Директор Ш. Микаилов долго тряс мою руку и, хитровато улыбаясь, сказал:

— Поздравляю, Расул… но мог бы учиться еще лучше… «Уважаемый мой учитель, — думал я, с гордостью и грустью принимая аттестат, — разве до учебы мне было?»…

Вместо того чтобы внимательно слушать уроки, я самозабвенно строчил стихи о Шахри, взрослея с каждым новым четверостишием. И прежде чем получить аттестат зрелости, я получил аттестат Любви, первой и незабываемой. С этим аттестатом, ставшим для меня самым заветным документом, я прошагал через годы, границы и страны. О нем спеты мои лучшие песни. Не знаю, вручат ли мне когда-нибудь диплом Поэзии, но думаю, что это не так уж и важно… Мне достаточно аттестата Любви — главного документа жизни моей и судьбы. И хотя я получил его много лет назад, мне порою кажется, что я до сих пор студент училища Любви, которое так и не окончил…

Content

Расул Гамзатов
АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

О том, как писалась эта поэма

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

ХII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIХ