Сергей Самаров

Аномалия

ПРОЛОГ

1. Россия. Псковская область

На двери райотдела милиции пружина была такая, что для ее открывания всегда требовалось немалое усилие. Дежурный по райотделу видел, что кто-то пытается открыть дверь и не может сделать это сразу, но поленился выйти из своего застекленного закутка, чтобы полюбопытствовать. Вообще-то по воскресеньям дверь иногда бывает и заперта на замок, но в этот раз дежурный старший лейтенант Седельников хорошо помнил, что оставил дверь открытой, когда в последний раз выходил на крыльцо покурить. И потому ждал.

Дверь наконец открылась, и в холл вошло чучело, иначе не скажешь. За появление в райотделе в таком виде можно было бы шутнику и накатить пару раз, чтобы шутить было неповадно. Именно с таким намерением Седельников и поспешил выскочить из своего закутка, окриком вызывая Ваню Ушкина, младшего сержанта, помощника дежурного. У Вани каждый кулак с два кулака старшего лейтенанта, и накатить он может более вразумительно.

Но оказавшись в холле рядом с чучелом, Седельников понял, что перед ним человек в обыкновенном охотничьем маскхалате, составленном из висящих и торчащих в разные стороны лоскутков, наклеенных на какой-то проволочный, что ли, каркас. В таком виде человек становится похож на диковинный куст или на елку. И даже голова была точно так же укрыта, хотя головной убор, видимо, существовал отдельно от маскхалата, потому что сейчас колпак был свернут в сторону и закрывал половину удивительно бледного лица и один глаз. Второй глаз смотрел на старшего лейтенанта испуганно и не слишком осмысленно.

Седельников на всякий случай потянул носом. Но от чучела спиртным не пахло.

– Ни хрена себе! – появился за спиной старшего лейтенанта младший сержант Ваня Ушкин.

Старший лейтенант не обернулся, чтобы обменяться мнениями, потому что увидел на крыльце еще кого-то. Но этот силуэт, кажется, был знаком с тяжелой пружиной и потому дверь открыл одним усилием. В холл вошел, поправляя на плече двустволку, Сергей Кузьмич, местный лесник. Связать появление чучела в охотничьем маскхалате и лесника было нетрудно. Это должны были быть явления одного порядка.

– Твой друг, Кузьмич? – строго спросил старший лейтенант, кивая на чучело.

И только после этого обернулся и взглядом остановил младшего сержанта Ушкина, который почесывал свой громадный кулачище.

– Ага… – заулыбался лесник беззубым ртом. – Это я подарочек вам подкинул. Принимаете?

– Браконьер, что ли?

– Не-а… Он без оружия. С фотоаппаратом, вот…

Сергей Кузьмич отогнул край маскхалата и показал большую фотокамеру, висящую на груди чучела. Чучело впервые, кажется, на глазах ментов совершило осмысленное движение и вытащило камеру, показывая полностью.

– И что, он нас пощелкать пришел?

– А хрен его знает. Я на мотоцикле еду, он бежит ко мне… В милицию, говорит, вези. А там, на опушке, машина его стоит. Сам не едет, вези, говорит… Я и привез…

– А зачем? – спросил младший сержант. – Мы его разве вызывали?

– Ты его знаешь? – спросил Седельников, уловив в голосе Вани какие-то странные нотки.

– В гостинице живет. По всему поселку ходил, про снежного человека расспрашивал. Приехал его фотографировать.

– Понятно. Еще один идиот… – Седельников говорил о фотографе не стесняясь, будто того здесь и не было. – А что он такой напуганный? Нашел, что ли, своего снежного человека?

Чучело вдруг закивало с такой яростью, но без слов, что менты заподозрили было недоброе.

– Он что, тебя изнасиловал? – спросил Ваня.

Но фотограф уже отрицательно замотал головой и протянул фотоаппарат, отстегивая тонкий ремешок, переброшенный через шею под маскхалатом.

– Я бы и не повез его, – сказал лесник. – Да там еще это…

– Что там? – спросил старший лейтенант строго, начиная соображать, что в лесу в самом деле что-то произошло, и, возможно, криминальное.

– Еще до того, как этого встретил. Иду, понимаешь, по опушке, высматриваю небо…

– Чего? – не понял Ваня.

– Небо, – пояснил Сергей Кузьмич. – Дымы смотрю на случай пожара…

– А-а, понятно, – кивнул младший сержант.

Их лесной и болотистый район большие пожары пока обходили стороной, и все несказанно радовались этому. И вообще в Псковской области, в сравнении с соседями, мало горело. Так, несколько пожаров в торфяниках, и все. Но дымовой чад в воздухе стоял. Из соседних областей, как говорили, приходил. Иногда ни солнца, ни луны в нормальном естественном виде рассмотреть было невозможно. Малиновое солнце днем и малиновая луна ночью – и так уже на протяжении месяца.

– Вот… Небо, понимаешь, смотрю. И как-то сбоку движение вижу и звук слышу. Это недалеко от места, где вон то чучело машину оставило. Я машину тогда еще не увидел. Позже только. Вот… Глянул, а там такое же чучело в маскхалате бежит. Недалеко от меня, метров двадцать пять, пожалуй. Ружья-то с ним нет, а чего тогда в маскхалате? И чего бегает? И в руке вижу что-то такое… Странное… На пистолет игрушечный похоже… Желтый такой пистолет, яркий… Бежит и на меня оглядывается. И колпак снял, в руке держит. Длинный такой мужик. Метра под два, если не больше… Я, конечно, прояснить хотел, что он в лесу делает. Кричу, чтобы остановился, а он в сторону, и еще быстрее. Так и убежал. Куда уж мне за ним с похмелья-то. А потом этот выскакивает. Я, грешным делом, сначала подумал, что один и тот же. Потом вижу, рост не тот. Этот сразу на меня бежит и в милицию просится. Это уж когда я на мотоцикл сел… Я как раз к мотоциклу и шел. Он у меня там стоял, на опушке…

– Так, а что случилось-то? – спросил старший лейтенант устало. – Дыма ты не нашел, чучела бегали. Ну и что? Суть-то в чем?

Разговор длился уже долго, а до сути происшествия еще не дошли.

Чучело посмотрело на старшего лейтенанта, потом на младшего сержанта, потом на лесника и только после этого сняло с головы свой маскировочный остроконечный колпак. И все увидели, что над левой бровью чучела нависла ярко-красная опухоль, уже почти сползшая на глаз. Посредине опухоли отчетливо виднелись две кровавые засохшие точки – места ранения.

– Пошли-ка сюда, – показал старший лейтенант Седельников на стол и стулья под окошком дежурного. – Присядь. Что, «Скорую» тебе вызвать?

Чучело согласно кивнуло. Сообразительный младший сержант Ушкин поспешил к телефону.

– Ты разговаривать, я слышал, умеешь? – спросил Седельников.

Чучело выдохнуло так, словно неделю дыхание не переводило:

– Умею.

Голос звучал жалко, у человека сил не было даже на то, чтобы разговаривать.

– Со мной-то говорил, говори и сейчас, – потребовал Сергей Кузьмич.

– Я сюда фотографировать приехал, – сказало чучело. – Йети искать, снежного человека…

Про этого йети, про снежного человека, говорили в районе много. И не только в районе. В Интернете по всему миру прошел видеосюжет, как какие-то парни застрелили снежного человека[1]. Засняли только сам момент убийства, а что было потом, куда тело дели, неизвестно. Но была названа область и был назван район. Этого хватило, чтобы покатили сюда любопытные люди и журналисты. Но никто толком им ничего объяснить не смог. Да, слухи про какого-то лесного великана ходят уже десятки лет. Еще до войны его в здешних лесах и болотах встречали. Но всегда видели только издали. И следы видели пятьдесят какого-то, пожалуй, размера. Следы босой ноги. Да, удивлялись. Но чтобы попытаться поймать такого, в голову никому не приходило. А тут люди повалили. Из разных городов страны и даже из-за границы, из Прибалтики и из Польши. Но об убийстве снежного человека в районе не знали. И даже в Интернете никто этого сюжета не видел, хотя в Интернет многие входят. В том числе и в милиции. Но, видимо, не на тех сайтах смотрят.

Конечно, как шумиха поднялась, многие видеозапись нашли и посмотрели. Но сказать что-то конкретное могли не больше, чем приезжие. Конечно, и место никто определить не мог.

– Дальше, – потребовал старший лейтенант. – Приехал фотографировать. На чем приехал?

– На машине. Машина моя там, в лесу, осталась.

– Очень хорошо. А почему ты сам на ней не приехал?

– Он колеса проткнул. Оба передние.

– Кузьмич, ты что хулиганишь?

Лесник возмущенно выставил перед собой ладони:

– Я – ни-ни…

– Не он, – пояснил фотограф. – Тот, второй…

– Вот, что-то начинает проясняться, – довольно кивнул головой старший лейтенант. – Кто такой этот второй? Что он там делал? Зачем колеса проткнул?

– Я не знаю. Я его за йети принял. Я приехал снежного человека фотографировать. Мне подсказали, что где-то здесь следы видели.

– Кто подсказал?

– Женщина какая-то. На почте в очереди разговаривали. Объяснила, я и поехал. Доехал до леса, машину оставил, сам в лес пошел, – самочувствие фотографа явно улучшалось, говорить он стал уже почти внятно. – В эти вот тряпки нарядился. В машине у меня припасены были. Залег перед болотом среди кустов. Час лежал. Потом смотрю, а он идет. Высокий, сутулый, лохматый. Я близко его подпустил и сфотографировал. Вспышка его испугала, и у него что-то в руке тут же блеснуло в ответ. И мне в голову ударило. И все… Не знаю, сколько я без памяти провалялся. Руки скрутило, ноги скрутило, все суставы болели, голова болела. Я только тогда понял, что в меня стреляли. Наверное, и ранили. Я к машине пошел. Смотрю, колеса проколоты. Этот… Йети… Он как раз в сторону машины пошел. А потом смотрю, мотоцикл, и этот… Кузьмич… Я и попросил в милицию…

– Из чего стреляли-то? – спросил старший лейтенант, разглядывая голову фотографа. – На «травматику» непохоже. Следы какие-то есть, но два следа. И явно не от пули. Не понимаю… Ладно. И где этого длинного теперь искать? Он тоже на машине был?

– Я не видел, – признался фотограф.

– Я тоже второй машины не видел, – сказал Сергей Кузьмич.

– Ладно, передам постам, – нехотя сказал старший лейтенант. – Потом посмотрим. Сейчас передам и бумагу принесу. Заяву пиши…

* * *

На удивление, найти высокого человека оказалось несложно. Дежурная машина милиции выцепила его с автовокзала накануне отхода автобуса на Псков. Человек оказался иностранцем, по-русски говорил плохо и с ужасным акцентом, сильно возмущался ментовской наглостью, но вынужден был предъявить свой рюкзак для досмотра. В рюкзаке оказался упакованный в чехол маскировочный халат со следами свежей грязи, какой-то непонятного назначения прибор в металлическом ящике и пластмассовый пистолет ярко-желтого цвета, напоминающий по форме детскую игрушку, но по весу явно для детской руки не подходящий. В кармане легкой хлопчатобумажной куртки нашли шило. Скорее всего, инструмент, которым прокалывались колеса.

Желтый пистолет, шило и маскхалат стали опознавательными знаками и уликами. Мужчину задержали, с применением силы не допустив в отходящий автобус, и отвезли в райотдел, где он грозил всем большими неприятностями. Однако когда увидел, что его угрозы не сильно волнуют ментов, вытащил документы сотрудника датского посольства в Москве и потребовал, чтобы к нему вызвали из Пскова датского консула.

– Впервые слышу, чтобы в Пскове был датский консул, – сказал старший лейтенант Седельников. – По крайней мере, в моем служебном справочнике его телефонного номера нет. Может, в Питере таковой и имеется, только сюда он не сразу доберется. А пока доберется, вам придется, уважаемый господин дипломат, посидеть в нашей кутузке. Не переживайте, крыс мы там на прошлой неделе, кажется, вывели. Задержанные на них все равно жалуются, но это они врут. Правда, крыс как травили, они так под полом и передохли, а теперь из-под пола запашок идет. Но это не страшно. Переночуете, завтра, может быть, ваш консул и приедет. Или сразу поговорим? Без консулов?

– Мне надо быть звонить, – сказал задержанный.

Седельников подумал, что, с одной стороны, раскрутить дело с хулиганством дипломата было бы совсем неплохо. Все равно, конечно, дипломату даже пятнадцать суток не дадут, но хоть Ваня Ушкин руки разомнет. С другой стороны, такое дело могло бы скандалом обернуться. А скандалы молодому сотруднику милиции, когда всякими переменами по всей системе МВД постоянно грозят, ни к чему. Все-таки иностранец, и скандал будет международным. Не лучше ли иностранца передать тому, кто больше с ними работать приспособлен?

– Не-а, не надо тебе звонить. Сначала я позвоню…

Старший лейтенант пошел в свой закуток и позвонил дежурному по районному управлению ФСБ. Все управление состояло из шести с половиной человек, не считая состава погрангруппы, а она и не за управлением числилась, а за погранотрядом, который стоял в соседнем районе, граничащем с Эстонией. Но погранцы и здание отдельное занимали. А в управлении ФСБ были начальник, заместитель начальника, четыре опера и секретарша. Вот и получалось, что шесть с половиной человек. При таком штате держать дежурного было смешно, и дежурный телефон поочередно переключался на домашние номера оперов или заместителя начальника. Сам начальник, естественно, функций оперативного дежурного нести не мог по уставу службы. Седельников попал на заместителя начальника, объяснил ему ситуацию, и тот пообещал через десять минут приехать вместе с начальником, чтобы забрать подследственного, естественно, только им сотрудника иностранного посольства.

* * *

– Старший лейтенант Седельников, – представился дежурный по райотделу, но приехавший начальник районного ФСБ от официального доклада отмахнулся.

– Теперь полный комплект…

– То есть? – не понял старший лейтенант.

– Есть Седельников, есть мой заместитель майор Саблин. Чего не хватает к седлу и сабле? Гусара. Но и он нашелся…

Старший лейтенант, естественно, знал, что районным управлением ФСБ руководит подполковник Гусаров. И пришел в милицию подполковник, судя по всему, в хорошем расположении духа, если сразу начал с шутки.

– Рассказывай по-человечески, что произошло? Задержанный, кстати, где?

– В «обезьяннике». Пусть привыкает…

– Вежливо это, и я, пожалуй, соглашусь с демократичностью твоих, старлей, действий. Если только есть серьезное правонарушение.

– Есть. Выстрел в человека из странного оружия, в результате чего пострадавшим получен серьезный ожог лица. Плюс к тому же проколотые колеса у машины. Мы отправили на место эвакуатор. Лесник место покажет, машину вывезут. Необходимо будет провести экспертизу и доказать, что колеса проколоты именно изъятым у задержанного шилом. Цель таких действий непонятна. Откровенные, скорее всего, хулиганские побуждения, причем с нанесением увечья средней степени тяжести. По первой части статьи за хулиганство дают от десяти до тридцати суток, по второй части от двух до пяти лет. А наши события уже полностью под вторую часть тянут. Хулиганов, даже если они иностранные дипломаты, надо воспитывать жестко, иначе потом хлебнем с этим.

– Ладно. С побуждениями разберемся. Рассказывай суть дела.

– Пострадавшего, гражданина Кнориса Аркадия Львовича, «Скорая» увезла. Оказывают первую возможную помощь, потом отправят дальше на лечение. Заявление он написал, аж на трех страницах мелким почерком, но почерк очень неразборчивый. Говорит, пальцы у него после инцидента сводит. Я, если можно, сообщу суть своими словами.

– Гони. С подробностями.

Старший лейтенант неторопливо и вдумчиво, выстроив события в хронологическом порядке, но без собственных комментариев, рассказал все, что услышал от пострадавшего фотографа и от лесника. И сразу после этого выложил на стол, что нашлось в рюкзаке и в карманах задержанного. И даже его брючный ремень приложил к этому. Ремень, согласно правилам, сняли, когда отправляли человека в камеру. Это чтобы не повесился. Такое уже случалось раньше. Потом из ящика стола достал документы, но их положил отдельно.

Подполковник в документы не посмотрел, поскольку, кроме фамилии и гражданства, ничего из них узнать не мог, а это ему и без того было уже известно, но сразу взял в руки пистолет. А майор Саблин, чтобы не выглядеть статистом, пододвинул к себе металлический ящик с прибором. Стали рассматривать внимательно.

– «Тазер Икс 26-эм», – сообщил подполковник таким тоном, словно все знали, что это такое.

Оказалось, не знали.

– Что это за штука? – поинтересовался старший лейтенант.

– Не встречался? – подполковник был рад оказаться знающим в среде незнающих.

– Не доводилось.

– Мне тоже, честно говоря. Знаю только по публикациям в спецлитературе. Пистолет электрошокового действия, стоит на вооружении французской полиции, имеет разряд в 50 киловольт. Долбанет – мало не покажется. Неделю волосы дыбом стоять будут. Стреляет двумя металлическими пластинами-стрелками на дистанцию до шести, кажется, с половиной метров или около того. Пластины соединены с самим пистолетом тонкими проводами. После выстрела автоматически меняется кассета с пластинами. В комплекте четыре кассеты. И можно производить следующий выстрел. Пораженный на какое-то время теряет связи между мозгом и конечностями, иногда и сознание, ориентацию в пространстве. Все зависит от индивидуальных способностей организма к токопроводимости.

– Это что, как электрошокер? – спросил старший лейтенант Седельников.

– Примерно. Только дистанционного действия. Напряжение разряда меньше, чем у электрошокера, но другие частота колебаний и сила тока. И чуть меньшая сила поражения. Хороший электрошокер на полчаса вырубает, пистолет – на пару минут.

Старший лейтенант вытащил из ящика стола еще и электрошокер, показал подполковнику с улыбкой. Тот взял в руки, рассмотрел:

– Тоже вещдок?

– По другому делу. Днем сегодня мужик пьяный шел, у него сигарета потухла, а в зажигалке газ кончился. У девок молодых зажигалку спросил. Они ему электрошокер подсунули. Сначала разрядом в стороне блеснули. Потом в руки дали, показали, где нажимать. Тот сдуру к носу поднял и нажал кнопку…

– И как? – с улыбчивым любопытством спросил подполковник Гусаров.

– Плохо. На носу же нервные окончания собираются. Как долбануло, мужик сознание потерял. В себя пришел – нос разнесло так, что шире лица стал. И почернел.

– Задержали девок?

– Задержали. Прохожие позвонили, сообщили. Несовершеннолетние. Вызвали родителей, провели беседу, отправили домой. Захочет пострадавший, подаст в суд, пусть там разбираются; не захочет – его дело.

– Нашему пострадавшему хотя бы нос в целостности оставили? – спросил Гусаров.

– Ему в надбровье попали. Опухоль сойдет, а синяк будет обеспечен. И кожа вокруг обожжена. Возможно образование шрама от ожога. И врач говорит, самое неприятное, что все суставы поражены. Двигается с трудом. Шоковое состояние заставляет двигаться. Через пару дней, если не лечить, не сможет ни ногой, ни рукой пошевелить. Его отправят в областной ожоговый центр. Все из-за того, что попадание было в лицо. Если бы в любую другую часть тела, все обошлось бы легче. А так получилось, что током по мозгам дали почти напрямую.

– Тем не менее этот выстрел мы не можем полноценно выставить как хулиганство, – сделал вывод подполковник. – Хороший адвокат всегда сможет оправдать выстрел внезапной вспышкой фотокамеры, естественным испугом и адекватным действием. Просто несчастный случай, недоразумение. Кстати, цель своего появления в наших местах этот датчанин не объяснил?

– Он разговаривать без консула и без адвоката не желает. Я хотел было применить испытанное средство для повышения разговорчивости…

– Водку? – уверенный в ответе, спросил майор Саблин.

– Нет, Ваню Ушкина, – невозмутимо ответил старший лейтенант и показал большим пальцем за спину, где в дверном проеме стоял, почесывая кулак, младший сержант.

Средство впечатлило даже видавших виды офицеров ФСБ. По крайней мере, в глазах у них при виде кулаков Ушкина появилось уважение.

– И что?

– Иностранец все-таки, дипломат… Дурак, одним словом, не поймет аргумента.

– Это да, – согласился подполковник. – Иностранцы, они все сплошь тупые. А с приборами у нас что?

Старший лейтенант с подполковником повернулись к майору Саблину.

– Здесь несколько приборов в одном. Могу только точно сказать, что есть передатчик. Что-то типа трубки мобильника, работающего в одну сторону. Но он выключен. Я посмотрел, полностью, кажется, посажен аккумулятор. Даже «поплыл». Видимо, от попадания солнечных лучей корпус сильно грелся. По нынешней-то погоде на открытом месте никакой аккумулятор не выдержит. Если, конечно, этот стоял на открытом месте. А он стоял. Не знаю, правда, на открытом или на закрытом, – майор повернул ящик с приборами набок, показывая, что к днищу прилипло множество травинок и немного бурой земли. – Скорее всего, обладатель ящика землю и траву стряхивал, но не слишком тщательно. Просто рукой смахнул или слишком спешил, чтобы быть тщательным. Времени не имел. Возможно, на автобус опоздать боялся.

– Так что, это шпион, а не дипломат? – наивно спросил старший лейтенант.

– А ты скажи мне, Седельников, где ты видел дипломата, который не является шпионом? Ну, за исключением министра иностранных дел. Не бывает такого противоестественного явления в природе. Дипломатов для того и посылают в чужую страну, чтобы они там все разнюхивали и вынюхивали и сообщали свои выводы.

– Домой вернусь, деду расскажу, похвастаюсь, – заулыбался старший лейтенант.

– А кто у тебя дед-то будет?

– Он в войну в «СМЕРШе» служил.

– Жив еще? – спросил Гусаров.

– Старая гвардия наша, – восхитился Саблин.

– Девяносто три года. Последние три года лежит, не встает. Порадую старика. Он мне в детстве, помню, много всякого рассказывал. Теперь и мне есть что сказать.

– Скажи. Но лучше, кроме старика, никому. Что там еще, Алексей?

– Вот это, Денис Юрьевич, мне кажется, какой-то мини-компьютер. Наверное, всей системой этого ящика управляет. По крайней мере, он имеет соединение со всеми приборами. У него, кстати, аккумулятор цел, состояние рабочее, но разбираться с ним нужно экспертам.

– Позвонить нашим экспертам? – предложил услужливый старший лейтенант.

– Спасибо, – сухо отказался подполковник. – У нас свои эксперты. Отправим в Псков, а оттуда уже в Москву отгонят. Здесь экспертиза серьезная нужна. Что еще?

– Могу точно сказать еще только в отношении двух приборов. Первый – это абсолютно точно – лазер. Причем настроенный на строго вертикальный луч. Здесь даже два уровня есть, чтобы прибор выставлять. В отношении второго точно сказать не могу, но, мне думается, это анализатор воздуха. Не термометр, а анализатор. Не температуру показывает, а химический состав. И, по всей видимости, передает данные через радиостанцию. Передавал то есть.

– А лазер зачем?

– Могу только предположить, что это как маяк. Для поиска прибора с большого расстояния. Например, из космоса.

– Очень интересно. Хорошо иметь в заместителях технаря, – сказал подполковник Гусаров. – Что, интересно, понадобилось в наших краях иностранному шпиону? Наверное, даже не датскому, но это не важно. Анализатор воздуха… Нашей аномальной жарой интересуются?

– Чем-то интересуются, – сказал старший лейтенант.

Подполковник достал из кожаного чехла трубку мобильника и набрал номер:

– Здравия желаю, товарищ полковник. Подполковник Гусаров беспокоит. У нас интересное дело открылось… Нет, это не про снежного человека, это гораздо интереснее и полностью по нашему профилю…

2. Россия. Самарская область

Костер, естественно, не разжигали даже ночью. Да и кто в такую погоду костры разжигает… Температура воздуха даже ночью была временами выше обычной дневной летней температуры. Но дело даже не в этом. «Террористы» боялись выдать себя светом костра.

Охоту за «террористами» вели бойцы спецназа ФСБ и спецназа внутренних войск. Парни опытные и поднаторевшие в подобном поиске в многочисленных командировках на Северный Кавказ. Правда, их командование, желая получить быстрый и эффектный результат, изначально было категорически против того, чтобы в роли «террористов» на этих масштабных учениях выступали бойцы спецназа ГРУ, мотивируя свое желание тем, что настоящие террористы, как правило, не имеют такой подготовки, как спецназ ГРУ. Но руководители учений посчитали, что подготовка террористов может быть разная, как и состав настоящих террористических групп. А часто встречающиеся среди бандформирований наемники давали право предположить, что какая-то отдельная группа может быть составлена исключительно из одних наемников, бывших спецназовцев разных стран. Причем спецназовцев не только подготовленных в боевом отношении, но и фанатично уверенных в том, что занимаются правым, с их точки зрения, делом. В этом случае террористы могут оказаться в состоянии предложить преследователям несколько неожиданных сюрпризов. И к подобному повороту событий следует быть всегда готовым. А как к нему подготовишься, если учишься противостоять заведомо слабым?

Исходя из этого принципа в «террористы» на этот раз записали отдельную мобильную офицерскую группу спецназа ГРУ, обычно называемую просто ОМОГ, под командованием подполковника Свентовитова. И группа показала то, что принято называть боевым классом. Обозначив себя в одном месте, почти на глаза выставившись преследователям и основательно растравив их, как зверь травит гончих собак, без следа ушла у них из-под самого носа и спокойно отсиживалась в 30 километрах от места, где их искали, единым быстрым переходом преодолев это расстояние так, что никто со стороны группу, кажется, не заметил. Если бы кто-то заметил, то, скорее всего, сообщил бы официальным поисковикам. Хотя на это надеяться тоже не следует. Все местные жители знают, что в районе проходят антитеррористические учения, и редко кто пожелает в них вмешиваться по собственной инициативе. Бегают военные, и пусть себе бегают, если им больше заняться нечем. У местных же жителей своих забот – карманов не хватает. После страшной засухи, просто небывалой засухи, когда даже трава пересохла, первая забота у селян – как и чем собственный скот прокормить, чтобы самим зимой зубы на полку не складывать. Да еще пожарами пугают. Хотя в Самарской области их, в сравнении с более северными соседями, было не так и много, тем не менее пожаров все боялись, потому что люди знали: огонь по сухому полю бежит со скоростью курьерского поезда, и если заполыхает где-то лес, потом загорится и поле, и огонь доберется до заборов раньше, чем человек проснуться успеет. Общее беспокойство в воздухе висело. А что военные какие-то игры устраивают, это касалось немногих. Лишь бы эти военные костры не жгли и не подвергали жителей угрозе пожара.

Они не жгли. Им самим это было невыгодно, потому что костер обязательно привлек бы чье-то настороженное внимание. И если просто идущую через лес или через поле группу только взглядом проводят, то о костре или вообще о столбе дыма сразу сообщат спасателям; те проверят, поймут, в чем дело, обругают военных, и, хотя бы только для предотвращения угрозы пожара, вынесут предупреждение, которое до поисковиков дойдет обязательно.

Теперь осталось только ждать, когда преследователям надоест искать на пустом месте и они начнут расширенный поиск в окрестностях. Тогда придется снова показать им хвост, дать дезинформацию и увести еще дальше от объекта, который группа «террористов», согласно легенде, должна захватить. Сам объект преследователям неизвестен. Ясно только, что условная «банда» выдвигается в глубину территории с целью проведения террористического акта. А когда основные силы противоположной стороны будут уведены в сторону, последует стремительный марш-бросок к предполагаемому объекту захвата. Время марш-броска при этом должно быть минимальным, а время, потраченное преследователями на поиски, наоборот, максимальным. Этот маневр создаст необходимый запас, который понадобится для захвата объекта. А потом уже можно спокойно ждать, когда преследователи будут отрабатывать варианты штурма. Может быть, что-то у них и получится в условной войне, хотя сами офицеры спецназа ГРУ были уверены, что в настоящей войне они точно достигли бы своей цели и любой штурм был бы уже не нужен…

* * *

– Чайку бы сейчас горяченького… – сказал старший лейтенант Простаков.

– После бани полагается чай пить, – согласился майор Веримеев. – Сегодня днем баня была знатная. Интересно, за 40 перевалило?

– По прогнозу не дотянуло, – сказал радист-шифровальщик, старший лейтенант Корсаков, который прогнозом погоды интересовался только по чьей-то просьбе, поскольку сам был одинаково равнодушен что к жаре, что к холоду. – Обещали 39. Сколько в натуре было, не знаю, не слушал. Да и какая разница, пятью градусами выше, пятью градусами ниже. Лето, оно и есть лето; будет зима, она зимой будет. И весь разговор. Принимайте все, как должное. Так погоду легче пережить.

– Можно подумать, что мы плачем неустанно по поводу этой жары, – возмутился Веримеев. – Простаков, ты сильно плачешь?

– Безутешно и беспрерывно. Но чаю все равно хочется.

– В ресторан сходи. Только попроси, чтобы тебе чай водкой не разбавляли, – посоветовал командир. – Сколько от нас до ближайшего ресторана?

– Если до Самары бежать, Вал Саныч, то километров полста будет, – сориентировался Веримеев. – Отпускай. К утру успеет вернуться. Только не знаю вот, где там ночные рестораны. Ты не знаешь, Простаков?

– Я в Самаре впервые был, когда «вводную» на учения получали.

– Ночных ресторанов там не помню, – вставил свое слово капитан Туруханов. – Придется Славке без чая сложности жизни пережить.

– Пусть по-быстрому подружку себе заведет. Она его чаем напоит, а он ее надежды обманет и к нам убежит, – подсказал старший лейтенант Корсаков.

– Тогда зачем до Самары носиться? – рассудил командир. – Рядом куча населенных пунктов. Женским полом все они обеспечены, запасами чая женский пол обеспечен. Пусть гонит. До утра мы, скорее всего, с места не сорвемся.

Они сидели впятером не на лесной поляне, где были бы открыты взглядам со всех сторон, а на опушке этой поляны, прикрытые со всех сторон невысокими кустами дикой вишни. Еще четверо офицеров отдыхали здесь же, и последняя четверка была выставлена на посту по основным направлениям, с которых группу можно было застать врасплох. Вообще-то таких направлений было всего три, но подполковник Свентовитов подстраховался и выставил дополнительный пост со стороны Волги, до которой от места их привала было всего несколько километров. Берег здесь был такой, что по нему подойти к группе было невозможно, но река, к тому же такая большая, вполне может стать путем подхода. И хотя Валентин Александрович был стопроцентно уверен, что никто не сумел засечь группу, он все же решил подстраховаться.

Перед началом учений трех командиров групп – командира группы условных террористов подполковника Свентовитова, командира группы спецназа ФСБ полковника Ермолаенко и командира группы спецназа внутренних войск подполковника Выховцева – представили друг другу. На случай каких-то непредвиденных событий, как это делалось обычно, они обменялись номерами мобильников, но, естественно, договорились, что созваниваться противоборствующим сторонам разрешается только при форс-мажорных обстоятельствах. Однако и номеров телефонов при этом хватило, чтобы контролировать передвижение противника и слушать его переговоры. Сам Валентин Александрович вставил в свою трубку другую sim-карту, чтобы не контролировали его самого и его переговоры не слушали. Еще несколько месяцев назад по совету специалиста из головного управления ГРУ подполковник Свентовитов поставил на свой смартфон программу Spy Phone Suite Advanсed[2], способную контролировать местонахождение sim-карт по введенным в программу номерам и прослушивать ведущиеся с трубки разговоры. Причем точность определения местонахождения составляла около 30 метров, чего, как в боевых условиях, так и в учебных, вполне хватало для принятия своевременных мер. Раньше Валентин Александрович вынужден был через свое командование связываться с Управлением космической разведки ГРУ, чтобы получить точно такие же данные. Ну разве что там точность определения чуть-чуть выше – до полуметра. Теперь такой необходимости не было, а на учениях Управление космической разведки снабжать группу данными и права не имело.

Программа не умела справляться с прослушиванием только двух трубок: со смартфоном iPhone, если у того не вскрыта программа (что по нынешним временам редкость), и Black Berry нескольких моделей, если разговор ведется с другой точно такой же трубкой. Последние имеют свой внутренний шифратор и дешифратор. На Западе исключительно ими пользуются все банковские служащие, если ведут конфиденциальные деловые разговоры. В России Black Berry долго и упорно не сертифицируют, видимо, как раз по этой причине. Советская привычка сказывается. Силовым структурам, как и бандитам разного толка, хочется знать, о чем ведутся разговоры. Но трубки в Россию в широком масштабе все же поставляются «серыми дилерами», и встретить такую можно часто, а купить без затруднений. При этом определить местонахождение абонента возможно в любом случае, независимо от взлома программы или наличия шифратора, и этого порой бывает достаточно. Все зависит от цели, которую преследует оператор, работающий с Spy Phone Suite Advanced.

Подполковник Свентовитов предвидел, что в этих учениях его трубка может ему пригодиться, и не видел в своих хитростях ничего предосудительного, поскольку настоящие террористы такими программами могут владеть, а какая-то случайность может дать им в руки и телефонный номер командира преследующей группы. И потому без сомнения и умело пользовался программой, легко определяя, где находятся его оппоненты. А командиры групп, естественно, находились среди своих бойцов. И при приближении угрозы группа спецназа ГРУ вполне могла вовремя перейти на стремительный марш-бросок в нужном направлении. Пока, однако, такой угрозы, кажется, не предвиделось. Тем не менее контроль подполковник Свентовитов периодически повторял. Повторил и в этот раз перед тем, как лечь отдыхать. И включил смартфон. Программа показала на экране карту, а на карте – две светящиеся точки. Командиры групп ФСБ и спецназа ВВ находились там, где им и положено было находиться, – недалеко друг от друга, но в районе, который «террористы» давно уже покинули. Можно было не переживать, отдать последние распоряжения и лечь спать, будучи уверенным, что офицеры ОМОГ со своими задачами справятся и без него. Не виделось осложнений, способных прервать командирский сон, поскольку преследователям потребуется несколько часов, чтобы добраться до «террористов». А спать долго и непробудно Валентин Александрович не умел.

Свентовитов зевнул смачно, но не громко.

– Ложись, Вал Саныч, – посоветовал майор Веримеев. – Мы без тебя сменимся.

– Действуйте…

Подполковник положил под руку свой планшет, а на руку голову. И сразу, словно по приказу, заснул. Тренированное подсознание хорошо чувствовало, когда следует заставить организм засыпать сразу, как и то, когда следует его будить…

* * *

А разбудило подсознание подполковника уже вскоре, для офицера спецназа ГРУ разбудило образом достаточно привычным, но в данной конкретной ситуации выходящим из норм. Автоматная очередь могла прозвучать где-нибудь там, на Северном Кавказе, и не было бы в этой очереди ничего удивительного. Но подполковник Свентовитов обладал хорошей для спецназовца способностью просыпаться сразу с ясным сознанием и с пониманием обстановки в том виде, в котором он ее оставил, засыпая. Так просыпаются дикие животные. И точно так же, как подполковник, они не вскакивают резко, но, проснувшись, еще вслушиваются в темноту, чтобы принять решение к действию, адекватному ситуации. Валентин Александрович сразу осознал, где он находится и в каком положении, и даже то осознал, что патроны группой получены холостые, следовательно, в автоматной очереди и необходимости, по сути дела, возникнуть не должно бы. И сама эта очередь Валентину Александровичу не приснилась, хотя сон он видел, связанный с недавней командировкой в Дагестан, и там, во сне, стреляли. Это же подтверждало и то, что подняли головы другие бойцы, и вскочил на ноги дежурный по группе, который, как и положено дежурному, не спал. Более того, боевой опыт позволил подполковнику, уже задним числом прочитав звуки, определить направление, с которого очередь дошла до его слуха. Это было как раз то направление, которое считалось самым малоперспективным для нападения на лагерь «террористов», то есть с берега Волги. Вернее, со склона горы, стоящей на волжском берегу, ибо пост располагался именно там, и Валентин Александрович сам его выставлял и потому помнил местность.

В случае общей тревоги часовой вполне мог воспользоваться «Подснежником»[3], чтобы тихо, без звука предупредить остальных. А автоматная очередь могла быть вызвана только какими-то чрезвычайными обстоятельствами, и в голову сразу даже прийти не могло, что это за обстоятельства такие могут возникнуть в центре России, где боевых действий со времен Гражданской войны, закончившейся чуть меньше века назад, не ведется.

Времени, что было потрачено на сон, прошло совсем мало, в чем подполковник сразу же убедился, только взглянув на часы с фосфоресцирующими стрелками и часовыми отметками. Кроме него, на месте привала оставались четверо офицеров группы, значит, еще четверо ушли, чтобы сменить часовых. Ушли, но, скорее всего, еще не дошли. Значит, стрелял не смененный пока часовой капитан Лысенков.

Валентин Александрович привычным движением включил «Подснежник» в режим общей связи и поправил около рта микрофон:

– Парик, я – Первый! Докладывай…

– Тип какой-то… По склону бродил. Встретиться пришлось… Стрелял в меня непонятно из чего. Я холостую очередь дал, он с обрыва свалился. Ищу дорогу вниз. Посмотрю, что с ним…

– Кто идет на смену Парику?

– Я – Лох, уже рядом, – доложил старший лейтенант Простаков. – Уже вижу Парика. Парик, подожди, не спускайся. Я на подходе.

– Поторопись, Слава. Я иду к вам.

– Осторожнее, товарищ подполковник. В темноте с этой тропы свалиться недолго, – предупредил капитан Лысенков.

* * *

– Вот такая непонятная штучка здесь оказалась. С этого места как раз тот тип и свалился. Что-то он здесь делал… – Капитан Лысенков подсветил неярким светодиодным фонариком, показывая подполковнику металлический футляр, в котором были плотно установлены какие-то приборы непонятного назначения.

– МЧС на случай пожара приборы выставляет? – спросил Валентин Александрович.

– Но не ночью же… – пожал плечами капитан.

– Что там с самим?..

– Лох уже спустился. Лох…

– Первый. Пострадавший без сознания, но жив. Наверняка несколько переломов. Голова цела, но рассечена. Лицо кровью залито. Сейчас документы поищу.

– Одет во что? Форма МЧС?

– Гражданский костюм. Полностью гражданский, одет парень откровенно не для леса. Даже с галстуком. Вот, есть документы. Сейчас гляну, где у меня фонарик…

– Стрелял зачем? – спросил подполковник Лысенкова.

– Увидел, как он пистолет вскидывает, перекатился, и из автомата… Реакция сработала. Да патроны-то холостые.

– Стрелять не нужно было, – назидательно сказал Свентовитов. – Мы не в том положении, чтобы к себе внимание привлекать. Напугал человека, он и свалился.

– Да, он от очереди шарахнулся и упал, – признал капитан свою вину. – А зачем в меня стрелял?

– Я, кстати, пистолетного выстрела не слышал.

– А его и не слышно было. Яркий какой-то пистолет. С шипением вместо выстрела…

– Где пистолет?

– Не знаю. Он вместе с ним свалился. Искать надо.

– Первый, я – Лох. У нас, кажется, крупные неприятности, – доложил снизу старший лейтенант Простаков.

– Отдал богу душу?

– Нет. К сожалению, еще дышит.

– Почему «к сожалению»?

– Я документы посмотрел. Это дипломат. Секретарь канадского посольства. Доставлять его в больницу – способ выйти из учений, то есть стать проигравшей стороной.

– Он здесь, на горе, собирался обустроить консульство, – откуда-то со стороны продемонстрировал чувство юмора майор Веримеев. – А Парику его намерения не понравились, потому что он не любит ни гамбургеры, ни чизбургеры[4]. И вот результат.

Командир чувство юмора майора не оценил и сразу затребовал к себе самого технически подкованного члена группы:

– Я – Первый! Смените Пирата на посту. Пират, ко мне! Посмотри, что здесь за приборы. Это, возможно, по твоей линии…

– Первый, я – Пират! Понял, иду, как только сменят, – ответил радист-шифровальщик старший лейтенант Корсаков.

Как-никак, старший лейтенант заканчивал не училище спецназа, а училище связи, и являлся в дополнение ко всему инженером-электронщиком, а в спецназ попал как имеющий дополнительно ко всему еще и спортивную подготовку. Спорт при новой службе пришлось, конечно, бросить из-за невозможности систематических тренировок, но тренировки в спецназе превосходили по интенсивности таковые в спортивном клубе, и сам Корсаков признавал это.

– Парик, он в себя еще не пришел?

– Нет. Даже не стонет.

– Состояние, наверное, тяжелое?

– Метров 40, как мешок с дерьмом, катился.

– Плюха, свяжись с командованием учений, доложи обстановку. Я занят разбирательством. Объясни, что требуется следственная бригада ФСБ. С экспертом по электронике. Наш старший лейтенант сейчас, как с поста сменится, попробует с их электроникой разобраться и ничего не сломать. Это на случай чего-то срочного. Если срочного не будет, он оставит все в первозданном виде. Звони.

– Понял, – отозвался майор Веримеев уже без шуток.

Сменили старшего лейтенанта быстро, но времени ожидания вполне хватило, чтобы капитан Лысенков на ощупь, не включая сильный фонарь, дабы самому не засветиться, нашел в кустах на крутом склоне пистолет, из которого в него стреляли.

– Товарищ подполковник… – позвал он командира, который с маленьким фонариком, прикрывая луч с одной стороны кустом, с другой своим телом, пытался понять, что за приборы им достались, но это было выше его уровня знаний. – Странное какое-то оружие. И звук выстрела был странный.

Командир молча подошел и взял в руки ярко-желтый пластмассовый пистолет. Повертел в руках, не совсем понимая, что это такое. Но, зная общие принципы любого персонального оружия, все же разобрался, что к чему, и вытащил из излишне широкой и неудобной рукоятки то, что заменяло здесь обойму. В нижней части обоймы было укреплено что-то, сильно напоминающее аккумулятор, выше его – какое-то подобие трансформатора, потом один за другим шли четыре миниатюрных контейнера. Верхний был уже пуст. В заполненных даже при свете слабого фонарика можно было рассмотреть две торчащие стрелки и катушки с проводами.

– Думаю, это электропистолет, – предположил Валентин Александрович. – Ты где в момент выстрела находился?

– Там, – показал капитан.

– Ищи от места стрелка до своего места. Где-то должны быть провода и контакты на их конце. Эти контакты должны были в тебя угодить, но, к счастью, не угодили, а то, боюсь, ты от удара током поджарился бы.

Капитан двинулся на поиски, а на его место тут же подошел старший лейтенант Корсаков. Принял пистолет из рук подполковника:

– Читал я про такую штуку.

– Что это?

– Электрошоковый пистолет «Тазер Икс 26-эм». Так называемое несмертельное оружие. Стоит на вооружении французской полиции и жандармерии. На несколько минут вырубает человека мощным электрическим разрядом. Поставлен на вооружение после массовых волнений в Париже. Помните, когда азиаты и африканцы пригороды Парижа громили? Током лупит, скорее всего, будь здоров. От любого насморка одним выстрелом вылечит.

– Пуля нормального пистолета от насморка лечит не хуже. Особенно если попадет в сердце. И без всякого электрического разряда. К чему такая жестокость…

– Как же я вовремя успел перекатиться… – со стороны сказал в микрофон «Подснежника» капитан Лысенков. – Меня как в детстве током один раз долбануло, с тех пор я электричества боюсь панически, на подсознательном уровне.

– Вот на подсознательном ты и перекатился. И потому очередь дал вместо того, чтобы просто в рожу дать, – прокомментировал слова капитана командир. – Лох, что там с иностранцем?

– Открыл один глаз. Второй залит кровью, не открывается. Может, даже выбил ударом о камень. Здесь камни острые. Вертолет, думаю, требуется, чтобы вывозить.

– Я так и заказал группу ФСБ с врачом на вертолете, – сообщил майор Веримеев. – Там в штабе генерал-лейтенант ФСБ Тарасько из Москвы. Очень заинтересовался. Он вылетает на место вторым вертолетом. Нам приказано оставаться на месте. Учения считаются приостановленными, но не закрытыми. Они ждут приезда президента и потому закрыть учения не решаются.

– Сообщи, что мы ждем на месте. Пострадавшего не трогаем. Возможно, после такого падения поврежден позвоночник.

– Хорошо, я звоню.

У майора Веримеева, единственного из группы спецназа ГРУ, имелась трубка спутниковой связи, которую прослушать и проконтролировать значительно труднее, чем обычную трубку, если не подключать систему контроля Управления космической разведки ГРУ. И потому переговоры вел именно он. Командир по необходимости трубкой майора пользовался, но не злоупотреблял…

* * *

Вызванная группа прилетела через полтора часа. И даже не на одном, а на двух вертолетах. Около часа эксперты и следователи все осматривали, измеряли, допрашивали капитана Лысенкова, проверяли магазины у всей группы на предмет наличия в штатном оружии боевых патронов, словно подозревали спецназовцев в том, что они подстрелили иностранного дипломата. Одновременно с пострадавшим работала целая бригада медиков-травматологов, в том числе и реанимационная группа. Состояние канадского дипломата оказалось достаточно тяжелым, подозревали перелом позвоночника, не считая множества других переломов. Более точные данные можно было дать только после рентгеновского обследования, которое в полевых условиях из-за отсутствия в вертолете соответствующего оборудования провести было невозможно. Поднять пострадавшего с подножия горы на руках, не повредив дополнительно позвоночник, было практически невозможно. Потому поднимали его третьим вертолетом, прибывшим по вызову и имеющим соответствующее оборудование. Подняли вместе с носилками, как на лифте, и вынесли на открытое место, откуда потом свободно и без всяких осложнений перегрузили в вертолет. Все это время пострадавший не приходил в сознание, да и врачи постарались: вкатили какой-то укол со снотворным, чтобы создать медленный выход из шокового состояния. Боялись, что он может не выдержать транспортировку.

Потом прилетел еще один вертолет и привез специалиста, которого сразу подвели к старшему лейтенанту Корсакову. К тому времени уже вовсю разгулялся рассвет и вот-вот должно было выйти из-за деревьев солнце, жаркое с самого утра. Наверное, в чистых полях оно уже давно вышло, а в лесу пока еще деревья давали спасительную тень. Но фонарики уже не требовались.

Прилетевший специалист был в гражданской одежде, хотя и по походке, и вообще по внешнему виду сильно походил на военного.

– Показывай, старлей, что там нашли… – потребовал прилетевший.

Корсаков поднял плащ-палатку, которой привычно прикрыл чужую аппаратуру, как прикрывал свою. Специалист глянул коротко и с пониманием кивнул:

– Ясно. Аккумулятор в радиостанции оплавился?

– Оплавился, – сказал Корсаков слегка удивленно. Не вытаскивая радиостанцию из крепления, не вскрыв корпус, невозможно было определить, что оплавился аккумулятор. Тем не менее специалист определил.

– Да. Слабы у них аккумуляторы. А анализатор воздуха в норме?

– В рабочем состоянии.

– И лазер тоже?

– Думаю, может дать спутнику поисковый сигнал.

– Думаешь, лазер поисковый? Маяк? – специалист вроде бы как советовался.

– Без сомнения. Он одноимпульсный. Для подачи разнообразных сигналов не годится.

– Скорее всего, ты прав. По лазерному лучу спутник находил волну передатчика.

– Я не вижу другой необходимости устанавливать здесь лазер.

– А что этот… Так сказать, дипломат… – спросил человек в полевой камуфлированной форме, не дающей возможности определить род войск, но с погонами генерал-лейтенанта. – Он уже снял приборы? Тогда куда он с ними направлялся?

– Я – Первый, – дал команду подполковник. – Парик, ко мне!

Капитан Лысенков почти сразу появился из-за густых кустов, рядом был.

– Перескажи товарищу генералу, как вы с дипломатом встретились.

– Я на посту здесь стоял, товарищ генерал. Слышу, идет кто-то. Ходить не умеет…

– В смысле? – не понял генерал-лейтенант.

– У нас, товарищ генерал, – пояснил подполковник, – считается, что если человек не умеет ходить неслышно, он вообще не умеет ходить. Он шагает…

– Ну-ну… И что? – генерал-лейтенант повернулся к капитану.

– Ко мне смена должна была подойти. Но смена, во-первых, появилась бы с другой стороны, во-вторых, я сменщика только увидел бы, но никак не услышал с десятка метров. Даже когда сменщик на выстрелы прибежал, я его не слышал. А без выстрелов он пешком шел. Я притаился, смотрю. Выходит этот из кустов. Остановился на утесе, склонился, камни раздвинул… Я место следователям показал, они осмотрели. Раздвинул камни и вытащил свой ящик. Потом в сторону шагнул и стал вниз всматриваться, словно тропу в темноте искал. Там есть тропа, но очень крутая. А он решил, видимо, возвращаться по берегу. Ну, мне, естественно, интересно стало, что он там вытащил. Я и спросил, не помочь ли ему нести. А он сразу, разворачиваясь, в меня выстрелил. Пока он разворачивался, я по выбросу руки понял, что он стрелять будет. Правда, я подумал, что там обычный пистолет. А у меня патроны в рожке только холостые. Но он-то этого не знал. И потому я, в целях соблюдения мер собственной безопасности, перекатился и одновременно с его выстрелом дал очередь. Не в него напрямую, а просто в сторону. Он и испугался, шарахнулся, оступился и полетел. Ящик с приборами выронил, пистолет выронил. Я что-то неправильно сделал, товарищ генерал?

– Нет-нет, все нормально, капитан, к тебе претензий никаких нет, только к пострадавшему. Но принимать их будет посольство Канады в Москве. Однако это уже не наша забота. Подполковник! Давай думать, в какие условия возвращать твою группу. Учения следует продолжить. После обеда посмотреть на вас прилетит президент…

ЧАСТЬ I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. США. Штат Нью-Мексико

Если ехать на машине по «двадцать пятой» дороге от Санта-Фе на юго-запад и не только любоваться красными разнокалиберными скалами и пыльным небом, нависшим над рыжими перевалами, но и по сторонам посматривать, то, ровно пятую часть пути не доезжая до Альбукерке, увидишь слева скромную, по сравнению с федеральными трассами, асфальтированную дорогу, уходящую в горы. Никакого указателя, куда эта дорога ведет, нет, хотя на «двадцать пятой» с двух сторон имеются стандартные знаки, запрещающие поворот, а на самой боковой дороге стоит в самом начале знак, запрещающий движение. Впрочем, этот знак, как бывает обычно, предназначен не для всех. Кто-то имеет специальные пропуска, разрешающие осуществление здесь «производства движения и перевозку грузов», как гласит текст документа, выставляемого обычно на лобовое стекло автомобиля.

Дорога эта, если не сворачивать на развилке вправо, когда минует скалистый рыжий перевал, открытый для всех пыльных местных ветров, приведет в сравнительно небольшую горную пустыню, где нешироко раскинулся полукругом городок Кэртленд, рядом с которым располагается база военно-воздушных сил США. Правда, по пути предстоит миновать три поста охраны, а их из-за скал никак невозможно объехать. А на дороге вправо постов еще больше, и это не удивительно, потому что там располагается база Комиссии по атомной энергии США. Но вправо ездят меньше, чем влево. Однако тех, кто поедет по дороге без пропуска даже влево, в лучшем случае просто заставят развернуться, объяснив, что туристический маршрут закончился еще в Санта-Фе и дальше местный край никаких достопримечательностей не предлагает.

Но это будет неправдой. Достопримечательность есть, и она способна привлечь внимание множества любопытных, и особенно интересующихся всем, что связано с загадочными явлениями, относящимися к понятию, объединенному одним словом – уфология. И об этом пишет большое количество разного толка газет по всему миру. Поговаривают, что в лаборатории на территории базы ВВС в замороженном виде, как туши животных после убоя, хранятся тела инопланетян, погибших во время аварии НЛО над пустыней Невада. И остатки самого НЛО в демонтированном виде тоже хранятся и изучаются здесь же. Одни эти слухи магнитом тянут в здешние засекреченные края любителей всего загадочного. Командование базы факт хранения останков мудро не подтверждает, но и не отвергает, тем самым только подогревая интерес и добавляя беспокойства охране объекта. Вполне возможно, что делается это умышленно, потому что рядом с лабораторией уфологов мало кто уделяет повышенное внимание другой базе ВВС, может быть, объекту несравненно более важному – так называемой «лаборатории Филипса».

Официально известно, что «лаборатория Филипса» занимается изучением метеорологии и северного сияния и в достаточно далеких от своей базы местах имеет испытательные полигоны, где еще с середины 90-х годов прошедшего века активно разворачивает программу, официально называемую HAARP. Полигоны построены на Аляске, в зоне, где запрещены всяческие полеты как гражданских, так и военных самолетов, в Гренландии и в Норвегии, где также соблюдаются повышенные меры безопасности. Финансирование проекта исчисляется сотнями миллиардов долларов, но это не мешает «лаборатории Филипса» вести себя гораздо скромнее, чем она могла бы себе позволить. Скромность объясняется просто. Еще в далеком 1977 году Соединенные Штаты одновременно с Советским Союзом подписали и ратифицировали Конвенцию о запрещении создания и использования метеорологического оружия. Таким образом, все научные работы по созданию искусственного климата или еще чего-нибудь, называемого так же обтекаемо, легли, опять же в США и в СССР, на плечи гражданских организаций и научных учреждений. Правда, охрану этих учреждений почему-то всегда осуществляли военные люди, и зачастую территория самих учреждений являлась анклавом внутри военных территорий.

Ранним утром в понедельник, в начале трудовой недели, по дороге, останавливаясь только на постах, поскольку на них тормозили даже машину командующего базой ВВС, ехало два автомобиля. На первых двух постах, дальних от базы, дежурство несли военнослужащие с базы военно-воздушных сил, но охрана последнего поста у ворот, отдельных от ворот базы ВВС, осуществлялась уже специальной службой ФБР, и там не удовлетворялись обычными пластиковыми карточками-пропусками, которых хватало на первых постах. У ворот всем пассажирам, как и водителям, приходилось выйти, чтобы пройти через помещение, где каждый прикладывал ладонь к считывающему изометрическому сканеру, и только после этого компьютер давал разрешение на проход и сам снимал блокировку с турникета. Пока длилась процедура опознания имеющих допуск сотрудников, охранники уже перегоняли машины за ворота. И, выйдя из помещения, все могли ехать дальше. Впрочем, можно было бы и пройти оставшиеся 30 метров по ровному бетонному пространству, но почему-то никто не любил преодолевать это расстояние пешком, и все всегда добирались до дверей лаборатории только на машине или на автобусе, который привозил сотрудников, живущих в Кэртленде. А таковых тоже было немало, хотя они в большинстве своем не являлись постоянными жителями городка и только снимали там квартиры.

В этот раз два автомобиля, в одном из которых, кроме водителя, сидело только два человека на заднем сиденье, что уже говорило об их статусе, а в другом – пять человек вместе с водителем, приехали раньше, чем прибыл автобус. Но если люди из машины, в которой было пять человек, по какой-то причине остались ждать автобуса у входа, радуясь тому, что жаркий день еще не наступил и можно спокойно проводить время на воздухе, то пассажиры первой машины, оставив водителя за рулем, сами вошли в подъезд, не питая любви к местному пыльному климату.

Здание этой лаборатории, как и несколько других точно таких же корпусов «лаборатории Филипса», было трехэтажным, незатейливым, выстроенным по периметру большого квадрата с внутренним квадратным же двориком. Лифт с прозрачными дверьми кабины находился рядом с входом, по ту сторону небольшого холла, и мог вместить в себя никак не меньше десяти человек. Но двое, вошедшие в здание, лифтом пользоваться не пожелали, открыли с помощью пластиковой карточки боковую дверь и ушли по лестнице на второй этаж, не дожидаясь, когда в помещение войдут остальные сотрудники.

* * *

Полковник Лиддел налил себе стакан воды из кулера[5] и запил таблетку. Он уже много лет страдал непонятного происхождения неудобствами в желудке, причем разные врачи ставили совершенно противоположные диагнозы и предлагали противоречащие одна другой методики лечения. В конце концов полковник решил просто отказаться от всех напитков, кроме воды и крепкого спиртного; пил те простые содовые дешевенькие таблетки, которые, как ему казалось, лучше всего помогали ему, и к врачам больше не обращался.

– Вы думаете, Фил, они в состоянии ответить нам уже в этом году?

Профессор Кошарски нервно передернул плечами и ответил, как обычно, слегка каркая при разговоре:

– Мы же оказались в состоянии ответить им за все прошедшие годы. Почему они не в состоянии ответить нам сразу, когда у них это уже отработанная система?

Профессор вообще был нервным человеком. Оно и понятно, язва желудка кого угодно сделает нервным, да и сам он признался как-то полковнику Бенджамену Лидделу, что в молодости не выпускал изо рта сигарету с марихуаной. Это тоже здоровья ему сейчас, уже в почтенном возрасте, не добавило. Но в годы молодости профессора марихуану курили или пробовали курить все, кто вообще курил, и даже те, кто не курил простой табак. И это не казалось преступлением. Тогда законы были другие, и нравы были другие. Сигарета с марихуаной считалась в любом обществе хорошим тоном.

Полковник сам, еще до поступления в Вест-Пойнт[6], пробовал марихуану, хотя простые сигареты не курил. Но большого удовольствия не почувствовал и потому привычки не приобрел. Наверное, он был из тех пресловутых десяти процентов человечества, на которых марихуана не действует, следовательно, и смысла втягиваться не было.

– А что мисс Александра говорит? – спросил полковник.

– Профессор Троицки приедет только после обеда. Пока же я знаю не больше вашего.

Полковник налил себе еще один стакан воды из кулера. Простая вода, в меру охлажденная. В местном жарком климате Бенджамен Лиддел, по натуре своей человек северный, выпивал очень много охлажденной воды и сам страдал от этого. Но без воды обходиться не мог.

За окном проехал автобус с сотрудниками лаборатории. Входа в здание из окна кабинета профессора Кошарски видно не было, поскольку находился вход в той же стене, что и окно, но стоянку автобуса все же можно было рассмотреть, хотя и под острым углом. Полковник прижался к стеклу, всматриваясь в людей, что выходили из автобуса.

– Что интересного увидели, Бенджамен?

– Мне показалось, что профессор Троицки вышла из автобуса.

– Это вам показалось, – Фил Кошарски глянул на часы. – У нее самолет прилетает только через полчаса.

– Сюда, на базу?

– Нет. Ей по рангу не полагается персональный самолет, а самолеты лаборатории, как вы должны помнить, летают только три раза в неделю. Александра прилетает в Лос-Аламос, в гражданский аэропорт, там ее встречает машина. После обеда будет здесь.

– Если в Лос-Аламос, то будет только завтра утром, – сделал вывод полковник Лиддел. – Женщины плохо переносят самолет, а еще хуже – автомобили. Александра захочет отдохнуть, помыться и все прочее, что требуется женщине.

– Вы плохо знаете женщин, Бенджамен, и совсем не знаете русских женщин. Она будет, как обещала, после обеда. А вообще… Кто вам сказал, что профессор Троицки – женщина?

– А кто же она?

– Трудно сказать. Я представить себе не могу мужчину, который воспринял бы ее как женщину. Тем более русскую женщину…

– Троицки эмигрировала из России больше 30 лет назад. Она давно уже американка.

– Во-первых, Александра эмигрировала из Советского Союза, а не из России. И не просто эмигрировала, а бежала, прихватив с собой копии секретных документов – результат работы лаборатории, которую она возглавляла. Лаборатория была гражданская, хотя работала на армию, но гражданский статус дал ей возможность бежать. Руководителю военной лаборатории такой возможности, скорее всего, не представилось бы. Помимо всего прочего, ее трудно назвать однозначно женщиной хотя бы из-за ее возраста. Благодаря возрасту, и еще более благодаря характеру, она плюет на все условности. И если Александра сказала, что будет после обеда, значит, она будет здесь после обеда. Ну, естественно, если не вмешается погода. И привезет все нужные нам для доклада материалы. Хотя кое-что из материалов у нас уже есть. Но у нее данные точные и конкретные, по разным точкам. В Европе профессора Троицки уважают и помогают ей, чем могут. А в это время, когда вся Европа трясется в ожидании новых ливней, европейцы особенно постараются помочь.

– Будем ждать… – вздохнул полковник Лиддел и взялся за третий бумажный стаканчик, чтобы налить воды из кулера.

* * *

Профессор Фил Кошарски руководил направлением в одном из многочисленных проектов «лаборатории Филипса», и направление это, как и деятельность лаборатории в целом, считалось перспективным, хотя в наиболее острый год кризиса финансирование на исследования и разработки было урезано на две трети. И, как всегда это бывает, посткризисный период стал для направления более сложным испытанием, чем сам кризис, потому что для возобновления финансирования исследований требовалось заново доказывать свою дееспособность делом. Но как объяснить людям, которые требуют сиюминутного результата, разницу между фундаментальной и прикладной наукой? В глубине души каждый из правительственных чиновников понимает, что прикладная наука является только следствием науки фундаментальной, требующей глубины исследований и длительных сроков, и никак не может быть самостоятельной отраслью. Любая, как самая наукоемкая, так и самая примитивная, прикладная наука никогда бы не смогла существовать, если бы ей не предшествовали глубокие исследования. Да, это они понимают и соглашаются с доводами до тех пор, пока в дело не вступает политика и не поднимается вопрос о грядущих выборах. Вот здесь уже требуется пусть маленький, но сиюминутный результат. Чиновники прекрасно знают, как из маленького результата раздуть громадный, можно сказать, колоссальный успех. Если в твоих руках пропагандистская машина, ты можешь долго оставаться на коне, только следует подпитывать мнение избирателей мелкими сиюминутными успехами, представленными в виде глобальных достижений.

Саму «лабораторию Филипса», конечно же, прикрыть никто не посмеет. Она слишком известна, и слишком много сотен миллиардов долларов уже вложены в нее за годы существования. Но отдельные проекты лаборатории всегда рассматриваются вне общего объема финансирования. А объемы финансирования определяются даже не в самой лаборатории, а на уровне правительственных чиновников. И этих чиновников необходимо уметь убеждать.

Когда-то Фил Кошарски, работая над чужими проектами в составе разных групп, мечтал о том, чтобы иметь свое направление, собственную тему и быть в ней руководителем, чтобы ему не указывали на то, что следует делать, а чтобы он указывал другим. Его всегда раздражали руководители проектов. Они казались глупыми и ненужными для науки людьми. Тогда, наивный, он не знал еще, что это такое. Он мечтал о бесконтрольной научной деятельности. В действительности же оказалось, что руководитель проекта больше чем наполовину должен быть администратором, чтобы проект существовал и развивался. И ему пришлось стать администратором, пришлось смириться с тем, что более молодые сотрудники, мечтающие о своих направлениях и проектах, его самого уже считают ненужным для науки человеком, только мешающим процессу, в котором они заняты. Эти мысли он читал в глазах сотрудников, эти мысли витали в воздухе, но сам профессор Кошарски только посмеивался над своим положением. Слегка ехидно, как и полагается язвеннику. И только наедине с собой. Для всех же остальных он так язвенником и оставался – желчным и недобрым, не в меру требовательным и придирчивым, указывающим на то, что следует сделать в первую очередь, и, как казалось молодым со стороны, не понимающим конечного результата.

Тем не менее из всех научных сотрудников, занятых в проекте, только считаные единицы знали настоящее положение вещей, и уж тем более мало кто знал реальный результат. То есть мало кто знал, что результата пока нет и в ближайшее время не предвидится его добиться. Профессор Фил Кошарски занимался именно фундаментальными исследованиями, разрабатывая глубокие научные пласты для того, кто придет ему на смену через поколение, а то и через пару поколений ученых. Раньше на отдачу от исследований рассчитывать было невозможно. И при этом профессору как мудрому администратору приходилось вертеться, чтобы что-то показать далеким от науки людям, типа полковника ВВС США Бенджамена Лиддела, являющегося представителем Министерства обороны в направлении, то есть, по большому счету, представителем заказчика. Правда, в направлении работали еще несколько представителей Министерства обороны, каждый из которых контролировал отдельный проект в общей тематике, но полковник Лиддел курировал самый острый сейчас проект, носящий кодовое название «Жара», и с этим проектом, умудрившись его, что называется, «раскрутить», Кошарски намеревался добиться успеха. Пусть временного, но успеха. Даже временный успех будет в состоянии поднять финансирование на уровень выше. А все последующие неудачи можно будет списать на неблагоприятную погоду. На погоду можно списать что-нибудь всегда…

Острым проект стал после того, как его пытались прикрыть по недостаточности финансирования направления в целом, причем сторонники прикрытия проекта нашлись даже среди руководства самой «лаборатории Филипса». И Кошарски пришлось приложить немало сил и стараний, чтобы проект «Жара» остался на плаву, и, более того, удалось выбить не только необходимые, но даже слегка излишние средства на исследования. Эти средства профессор умело направил в другие проекты, обещающие хоть какую-то действительную внешнюю отдачу.

Отдача же от проекта «Жара» пришла сама собой, хотя и по очень скользкой тропе.

Суперкомпьютер «лаборатории Филипса», один из четырех самых мощных компьютеров в мире, среди множества своих программных функций выполнял еще и банальные метеорологические расчеты, в том числе давал и прогнозы на длительное время. Эти расчеты были доступны всем, но больше других работал с ними именно профессор Кошарски, поскольку метеорологическая программа создавалась специально по заказу его лаборатории, и даже федеральное метеорологическое бюро США часто запрашивало данные с суперкомпьютера «лаборатории Филипса», потому что он, как правило, выдавал прогнозы более точные, чем их более слабые машины. Сами метеорологи уже давно смирились с тем, что они не прогнозы дают, а, как говорят, «шаманят» по поводу погоды. То есть точный прогноз удавалось дать только на три ближайших дня. Это, кстати, как знал Кошарски, мировая тенденция, и более отдаленные прогнозы, как обычно бывает, на неделю, на десять дней и на месяц, всегда идут с грифом «Предположительно». Гриф ставится в документах для специалистов. В прогнозах для населения даже гриф не ставится, и потому население считает метеорологов шарлатанами. Их длительные прогнозы никогда не сходятся с реальностью, а иногда бывают прямой ее противоположностью. Но суперкомпьютер «лаборатории Филипса» часто давал прогнозы наиболее вероятные. И, как ни странно это выглядит, лучше всего ему удавались именно прогнозы долговременные. Поговаривали, что это явилось следствием некой ошибки в программе. Но ошибка, если она и случилась, оказалась единственным правильным решением. И это всех уже устраивало.

Однажды в самом начале года, намереваясь составить график испытания оборудования на несколько проектов своего направления на вторую половину года, профессор Кошарски внимательно изучал весь годовой прогноз. Это только неразумные люди будут испытывать оборудование, призванное влиять на погоду, не используя выгодные моменты, которые могут усилить или же просто оттенить действие оборудования. Или даже, если такое случится, показать действие, когда его вообще нет. И выписал наиболее яркие моменты из прогноза, чтобы привязать к ним испытания. Тогда же программист направления, работающий вместе с профессором, ввел в компьютер искажение данных, чтобы в дальнейшем прогноз выглядел слегка иным и никто не мог бы обвинить Кошарски в использовании имеющихся условий для собственных целей. Еще тогда компьютер предрек страшную жару и засуху в центральных регионах России, а также сильнейшие ливневые дожди и, как следствие ливней, наводнения на севере Пакистана, а чуть позже, как обычно в последние годы, в Европе. Но данные относительно Европы компьютер выдал под грифом «Предположительно». Он любил, как и живые люди, обезопасить себя грифом.

Об испытаниях оборудования по проекту «Жара» вопрос пока не стоял, и серьезных докладов представителям заказчика еще предложено не было. Просто рано было что-то предлагать, и потому российская предполагаемая жара профессора волновала мало. А вот к Пакистану вполне можно было присмотреться внимательнее, тем более что север и северо-запад страны очень волновали американское правительство, как, впрочем, и правительство самого Пакистана, потому что эти районы контролировались афганскими и пакистанскими талибами и «Аль-Каидой». И проведение испытаний в этом районе вполне может сойти за ведение боевых действий. То есть появилась возможность существенно повысить финансирование направления сразу по нескольким проектам. Профессор стал думать и прикидывать свои реальные возможности. Однако, чтобы возможности прикинуть, следовало все-таки завершить систематизацию общих разработок и вычертить так называемый сводный график испытаний, что Кошарски давно уже собирался сделать, но за множеством хозяйственных и организационных вопросов, которые требовали немедленного вмешательства руководителя направления, это сделать никак не удавалось. Теперь пришлось. И пришлось как раз вовремя, когда в голове еще были свежи данные из длительного метеопрогноза, который выдал суперкомпьютер «лаборатории Филипса». Фил Кошарски всегда обладал почти феноменальной памятью. Иногда эта память даже мешала ему, подсовывая ненужные факты и данные, которые только вводили в заблуждение. В этот раз, составляя сводный график испытаний, профессор несколько раз возвращался мыслями к прогнозу суперкомпьютера. И даже в те моменты, когда просчитывал испытания приборов в иной части света, мысли постоянно возвращались к российской жаре. А потом Кошарски вовсе отложил свою срочную работу и задумался.

Он прекрасно владел всеми собранными человечеством знаниями о происходящих на Земле и вокруг нее процессах при формировании погоды. И эти знания позволили Кошарски нечаянно понять, что такой аномально жаркой погоды в центральных областях России не может быть. Просто неоткуда там взяться этой погоде. А если компьютер вывел такие данные, значит, он опирался на что-то, чего сам профессор не заметил. Но возвратить старый прогноз после того, как в данные были внесены изменения, было уже сложно, хотя теоретически возможно.

Обдумав ситуацию, Фил Кошарски решил все-таки сперва закончить работу. На это у него ушел остаток недели. Но за эти дни он буквально извелся, постоянно возвращаясь мыслями к возникшей в голове посторонней задаче. И только после этого начал подробный анализ. Для этого потребовалось запросить у руководства «лаборатории Филипса» закрытое время для работы на суперкомпьютере. То есть никто не имел возможности заглянуть в его рабочие файлы, никто не мог поинтересоваться темой и результатом. Начал с того, что возобновил старый прогноз. Прогноз опять был таким же, как прежде. Но, внимательно изучив все метеорологические предпосылки, профессор не нашел ничего, что могло бы принести аномальную жару в среднюю полосу России. Здесь было только два варианта: или профессор чего-то не знал такого из метеорологических законов, что знает компьютер, или компьютер знал что-то такое, что не дано знать простому человеку. Как ни крути, а это не просто желязяка – это суперкомпьютер, способный переваривать за доли секунды столько информации, сколько не в состоянии переварить население большого города.

Вывод подсказала профессор Александра Троицки, бывший советский специалист, уже много лет назад эмигрировавшая в Америку. Причем выход настолько интересный, что именно он и сумел в итоге поставить на новую высоту проект «Жара».

– У этого суперкомпьютера база данных за сколько лет?

– Все, что знали, вложили в базу.

– За последние годы все вкладывали?

– Все.

– Не только метеорологическую информацию, я полагаю?

– Да какую только в него не вкладывают… Кроме того, он сам считывает из сети многие сводки, которые входят в сферу его интересов.

Александра недолго думала:

– Давайте посмотрим прогноз погоды на 9 мая.

Кошарски открыл программу:

– Утром дождь. Потом совершенно ясно и солнечно.

– Все правильно. Я давно предрекала, что русским это аукнется…

– Что аукнется? – не понял Кошарски.

– Каждый год на 9 мая, а потом еще на другой праздник, который они называют Днем города, это где-то в сентябре, над Москвой искусственно создают ясную погоду.

– Я слышал об этом, – согласился Фил, – они обрабатывают облака на подступах к Москве йодистым серебром, вызывают дождь в области, и, в результате, до самой Москвы доходят не тучи, а легкие облака.

– Слишком часто обрабатывают. Недопустимо часто… И вот результат. Компьютер имеет информацию об обработке облаков на подступах к Москве. Это однозначно…

– Скорее всего, имеет.

– Имеет, – как всегда, категорично заявила Троицки. – Он оценил ситуацию и сделал точно такой вывод, какой я предполагала еще пару лет назад. Два раза в год правительство Москвы «выливает» облака где-то на подступах к столице, образуя при этом нивальную воронку, которая провоцирует создание над самой Москвой антициклональной линзы. Но нельзя же постоянно брать на себя функции Господа! Россия поплатится за действия московского правительства. И не только Россия. Если верить вашему суперкомпьютеру, судя по тому, какой обширной будет данная антициклональная линза, где-то в стороне сама собой возникнет нивальная воронка. Хорошо бы в Европе. Европа устроит Москве страшный скандал, если разберется с этим вопросом.

– Нет, – успокоил коллегу профессор Кошарски. – Ливни будут лить в Пакистане. Позже, возможно, и в Европе. Но это только предположительно.

– Будут, думаю… Страшные ливни и сильные наводнения… – сделала вывод Троицки. – Это обычные последствия. Скорее всего, и в Европе будет то же самое. Нивальные воронки могут возникнуть в нескольких местах. Предсказать, где они будут, чрезвычайно сложно. Хорошо еще, компьютер предсказал Пакистан, что для самого Пакистана является, конечно же, неожиданностью. Но я допускаю, что и в самой России что-то может произойти. Где-нибудь в Сибири. Антициклональная линза – очень опасная вещь.

– Давайте вместе подумаем, что мы сможем из этой ситуации вытащить, – тихо, почти таинственным шепотом предложил Кошарски.

Троицки посмотрела в его блестящие водянистые глаза и поняла, что в голову Филу пришла какая-то гениальная, судя по всему, идея.

– Хотите помочь Европе понять, почему их топит?

– Плевал я на Европу! Мне важно свой проект представить. Предположим, ливни борются с талибами. А жара в России – это побочный эффект. Вернее, изначальная форма, которая вызывает ливни в Пакистане. Это должно смотреться красиво.

Профессор Троицки была прочно завязана в нескольких проектах лаборатории. И хорошо понимала, чем может обернуться для направления красота, которую хотелось продемонстрировать Филу Кошарски.

– Вы – гений, – сказала она в восхищении.

– Жизнь заставляет и гением быть. А как иначе в финансовый кризис?!.

С этого все и началось…

2. Россия. Москва

После того как машина проехала площадь с фонтаном, сам фонтан, застряв в памяти каким-то тяжелым, незаглатываемым куском, долго еще своим зримым образом не выходил из мыслей, не допуская возможности подумать о чем-то другом. И даже хотелось вернуться, презрев все условности и соответствующие должности приличия, и окунуться в прохладную воду прямо в генеральском мундире. Хотя и было неизвестно, насколько вода в фонтане прохладна. Обычно летом там дети купаются, а дети, как каждый из собственного детства, наверное, помнит, любят воду теплую. Сейчас и взрослые, и не только молодые, не стесняясь, лезли через невысокий каменный парапет. Вода тянула всех магнитом, обещала спасение, и никому, наверное, не хотелось из воды выбираться, чтобы дышать на городских улицах битумными испарениями асфальта, внешне совсем не чадящего, но забивающего дыхание своим запахом не хуже, чем запах гари с торфяных болот, что уже прочно осел в городе и не собирался покидать его улицы. Все это являлось, видимо, совокупностью отталкивающих моментов, которые противопоставляли раскаленный город воде. И особенно сильно ее магнетическая сила ощущалась в невероятно разогретых на солнце машинах, которыми город был переполнен, как обычно.

Правда, не всех машин это касалось. Человек, которому хотелось вернуться к фонтану, знал, что он не вернется, но помечтать ему было приятно, и он с удовольствием позволял себе такое расслабление. Его машину, где он сидел на заднем сиденье, уличная жара сильно не доставала, и не было необходимости открывать окна: автомобильный кондиционер справлялся с потоком раскаленного воздуха без натуги. И тем не менее жара за стеклами, по ту сторону кожаного автомобильного салона, все равно ощущалась явственно. И оживали вчерашние воспоминания, когда не было рядом машины с кондиционером, а только дача с крышей из металлочерепицы, под которой был прибит фольгированный утеплитель, причем прибит фольгой в сторону дома, то есть тепло, выходя из дома, утеплителем отражалось назад, в жилые помещения. А сверху добавлялось тепло перегретой на солнце металлочерепицы. И оттого в самом доме, где тоже был кондиционер, нормально сидеть можно было только неподалеку от него. Несколько шагов в сторону, и уже жара цеплялась за все тело, делая его таким вялым и липучим, что приходилось выходить и поливать себя из шланга водопроводной водой. Эти воспоминания вторгались без застенчивости в сегодняшнюю действительность, и потому к воде тянуло с прежней силой. И только тогда, когда машина подъехала к кремлевским воротам и потребовалось предъявить документы для проезда, человек в машине мотнул головой, прогоняя все посторонние ощущения, и сконцентрировался на предстоящем большом разговоре у президента…

* * *

Основной лейтмотив совещания с представителями силовых структур и научных кругов, в данном случае так странно объединенных, президент выразил сразу одним вопросом, на который, конечно, никто не мог дать ему однозначного ответа:

– И все-таки я хотел бы услышать категоричное и обоснованное заявление… В состоянии ли хоть кто-то из вас обойтись без обтекаемых фраз? И сказать конкретно – нынешняя погодная ситуация в центре России вызвана применением против нас климатического оружия? Только «да» или «нет»! Есть человек, который может это сказать?

Такого человека ни среди разведчиков, ни среди контрразведчиков не нашлось, и найти его среди них было невозможно, потому что никто не рискнул бы высказать предположение, что такое оружие существует в действительности, хотя все знали, что оно давно с переменным успехом разрабатывается.

– Значит, опять будем оперировать предположениями, – вздохнул президент. – Ладно, докладывайте по порядку. Начнем с представителей спецслужб. Что вы можете мне сказать?

Первым начал говорить генерал-лейтенант Рукавишников из аналитического управления Службы внешней разведки. Генерал был известен тем, что умел связать внешне совершенно не связанные факты – такие, например, как небольшая акция партии «зеленых» где-нибудь в Северном море, торнадо на Карибах и террористическая акция в Индии – в единую систему и сделать однозначный вывод. В самой Службе внешней разведки говорили, что ни одно государство мира, обладающее самыми мощными и высокопроизводительными компьютерами, не в состоянии создать такой аналитический компьютер, как голова генерал-лейтенанта Рукавишникова. К сожалению, все выводы генерала часто были внешне голословными, потому что сам он не обладал даром красноречия и часто не умел отследить потоки мыслей в своей голове. Он делал выводы, но не всегда логично объяснял, как к ним пришел. И только время показывало, что Рукавишников почти никогда не ошибается.

– По нашим агентурным данным, спецслужбы всех крупных мировых держав сильно оживились от наших климатических аномалий, шлют запросы в различные собственные и международные научные учреждения, пока еще без применения изощренных методов пытают многих ответственных ученых и стараются найти объяснение на первый взгляд необъяснимому. Беспокойство, однако, просматривается отчетливо. На этом фоне возникают достаточно резкие разногласия между странами – участницами Североатлантического блока. Европейцы подозревают, что американцы стали виновниками наводнений в Европе в последние годы и делают это с целью подрыва экономического положения стран Евросоюза и усиления зависимости европейских государств от США. Более того, нам стало известно, что несколько крупнейших европейских держав внутри НАТО создали собственную коалицию по изучению нынешней российской ситуации, находя связь между своими бедами и нашими, и преодолевают при этом сопротивление американцев, которые всячески тормозят разведывательный процесс. Германия не как член НАТО, а просто как заинтересованная сторона отправила официальный, хотя и не опубликованный в бюллетенях правительства запрос о деятельности одной из структур Пентагона. Эта структура называется Отделом перспективного вооружения и включает в себя два департамента: департамент «С» – скорее всего, название происходит от английского слова climate, и департамент «Р», название которого, как мы предполагаем не без некоторых оснований, происходит от английского слова policy, то есть политика. Структура депортамента «С» включает метеорологическую службу, группу специальных разработок, строительно-монтажную группу и еще несколько подразделений. Кроме того, департамент «С» имеет в своем распоряжении крейсер «Вирджиния», оснащенный секретным комплексом оборудования. Место дислокации департамента «С» – Бермудские острова. Немецкая разведка, да и наша в какой-то степени, располагает некоторыми прямыми и множеством косвенных улик, доказывающих опасные опыты, проводимые департаментом «С» с помощью оборудования на крейсере «Вирджиния». В частности, подозревается, что результатом этих опытов стало катастрофическое цунами декабря 2004 года в Юго-Восточной Азии. Есть кое-какие наметки, что косвенно опыты департамента «С» вызвали ураган «Катрина», затопивший Новый Орлеан, хотя американцы и считают почти официально, что этот ураган вызван нашими испытаниями.

Департамент «Р» занимается проблемами воздействия волновых процессов на психику человека посредством создания магнитных бурь и применения целенаправленного излучения волн различного диапазона и различной частоты. Но это уже выходит за рамки нашего сегодняшнего разговора, и потому я тему сверну.

– И что же германский запрос? – спросил президент, впрочем, без особой заинтересованности, словно заранее знал ответ.

Так почти и оказалось.

– Ничего. Американцы не ответили союзникам. Послали какую-то отписку, и все. Это никого в Европе не успокоило, даже наоборот. Однако, как известно, разведывательные структуры НАТО в большинстве своем состоят из подразделений, сформированных европейцами, следовательно, и погоду там делают европейцы. И сопротивление представителей США они смогли преодолеть, наладив сбор небольшой и не ясной до конца информации. Но сбор данных европейцами продолжается. Кроме того, недавно получена еще непроверенная информация, что к европейской коалиции примыкает и Канада, не слишком доверяющая своему соседу и обеспокоенная влиянием на свои территории расположенного на Аляске антенного поля проекта ХААРП[7] – программы высокочастотных активных авроральных[8] исследований. В Канаде в нынешнем году жара стоит сравнимая с нашей.

– Канада примыкает, у нас тоже есть такие данные, – подтвердил сказанное генерал-майор Дошлукаев из ФСБ, замещавший на совещании свое более высокое руководство, которое в этот раз оказалось в разъездах по стране, и чувствующий себя в президентском кабинете слегка неловко. Обычно сюда генерал-майоров не допускают – чином и рылом, как считается, не вышли. Но в данном случае старшие генералы проявили дальновидность, поручив дело генерал-майору, – в надежде, что он может сказать то, что сами они не решаются, и благополучно попрятались. – Но я расскажу об этом в свою очередь.

Генерал-лейтенант Рукавишников коротко глянул на президента, вольготно развалившегося в великоватом для него кресле, и продолжил:

– Проектом ХААРП занимается всем известная «лаборатория Филипса», о которой мы говорили уже не раз. Хотя, согласно нашим источникам, в данном конкретном случае с аномальной жарой на территории Центральной России, вполне вероятно, главным фигурантом вопроса является вовсе не антенное поле на Аляске, а другое структурное подразделение все той же «лаборатории Филипса». С точностью процентов в 80 мы можем утверждать, что в данном случае задействованы силы и средства одного из направлений этой лаборатории, которым руководят некто профессор Фил Кошарски и бывший советский специалист, задействованный в разработке нескольких проектов по созданию климатического оружия в СССР, профессор Александра Матвеевна Троицкая. Она не эмигрировала, а сбежала в США в середине восьмидесятых, прихватив, как мы думаем, копии многих документов, к которым имела отношение, и тем самым на несколько лет продвинув американцев в их исследованиях.

– Важные документы были? – спросил президент.

– Дело ученых – давать оценку степени важности, но мы, со своей стороны, считаем, что эти документы дали возможность американцам сдвинуться с мертвой точки и обойти нас в то время, когда у нас было прекращено финансирование исследований. Возможно, за это время американцы и сами смогли бы чего-то добиться, но Троицкая позволила им сберечь по меньшей мере три-четыре года.

– Продолжайте. И что этот профессор… Фил Кошарски?..

– Среди нескольких проектов его направления особое место занимает так называемый проект «Жара». Название характерное для нашей ситуации и многое говорит само за себя.

– Но название может быть и не связано с нашей климатической аномалией, – сказал один из присутствующих ученых. – Если они назовут проект «Тайфуном», это вовсе не будет говорить о том, что тайфун, который недавно прошел по южному побережью Китая, был вызван действиями американцев.

– Конечно, – согласился генерал Рукавишников. – Но когда ЦРУ разрабатывало проект «Президент», на Украине пришел к власти Ющенко, а в Грузии – Саакашвили. Сотрудники ФСБ помнят, что этот же проект пытались разрабатывать и у нас, но они поставили на кандидата, который не собрал нужное количество достоверных подписей. Так, кажется… Хотя и это ни о чем не говорит, здесь я готов с вами согласиться.

– Тогда что же? – с легким раздражением, должно быть, от напоминания о тех выборах, поторопил генерала президент и переглянулся со своим помощником, который тут же сделал в рабочем блокноте какую-то короткую запись. – Есть у вас более конкретные данные? По существу вопроса. Или только предположения, основанные на названии проекта? Я думаю, что подобные предположения невозможно назвать даже рабочей версией.

– В юриспруденции существует такое понятие, как совокупность косвенных улик, – сказал Рукавишников, ничуть не смущаясь раздражением президента. – Я думаю, мы имеем полное право использовать эту методику при своем анализе ситуации. И здесь всплывает одна заметная подробность. В результате хакерских вылазок в Сеть конгресса мы сумели получить закрытые данные по финансированию различных научных проектов. В том числе и проекта «Жара». 150 миллионов долларов, выделенных не на год, прошу обратить на это ваше внимание, а единовременно! Весной нынешнего года, в апреле. И уже в мае был запущен в космическое пространство американский беспилотный корабль Х-37В[9], миссия которого строго засекречена.

По агентурным данным, этот космический корабль имеет какое-то отношение к направлению, руководителем которого является профессор Кошарски. По крайней мере, из его лаборатории вывозили оборудование для установки на Х-37В, и несколько сотрудников Кошарски постоянно работают в американском Центре управления космическими полетами, хотя раньше их там не было. Это основные данные, на которые мы опираемся, выводя свое предположение и считая его вполне допустимым. У меня все…

Президент в задумчивости постучал тупым концом карандаша по столешнице, словно привлекая внимание, но сам, кажется, не заметил своего движения. И долго так стучал, сопоставляя услышанное с тем, что ему было известно о действительном положении в стране, то есть с тем, что все-таки считали необходимым докладывать ему многочисленные помощники.

– Да, наверное, это весомые аргументы. А чем нам грозит эта аномальная погода? Я не имею в виду пожары, засуху и вообще тот явный вред народному хозяйству, о котором все мы постоянно говорим. В военном плане чем грозит? В общих чертах. Есть, наверное, какие-то серьезные проблемы военного порядка? Что нам ПВО скажет?

Генерал-лейтенант Турмозов из Управления войск ПВО докладывал стоя. Впрочем, его доклад был предельно коротким, и можно было постоять, несмотря на свисающий на стол живот. Генерал на высоких докладах всегда вставал, чтобы в корне пресечь свою дурную привычку. Обычно он любил передергивать замок-«молнию» на ширинке форменных брюк, а в кабинете президента эту привычку могли неправильно понять, как и в любом другом кабинете высокого начальства. Но избавиться от этой привычки генерал не мог с детства, несмотря на все свои старания. И именно из опасения, что она проявит себя и во время доклада, произносимого стоя, генерал все доклады старательно делал краткими и четкими. Сам министр обороны принимал это за высокую степень ума и деловую хватку и любил, когда выступал генерал Турмозов.

– Антициклональное воздействие, когда атмосфера очищается от облаков, а в зону воздействия поступает разогретый воздух из смежных областей, в принципе опасно уже тем, что в нагретом воздухе повышается скорость и дальность полета крылатых ракет, усиливается эффективность действия космических разведывательных аппаратов и значительно увеличивается урон от нанесения точечных авиационных и ракетных ударов. Но здесь есть тонкость, которую все ракетчики после провала американцев в Ираке знают. Воздух нельзя перегревать до температуры выше 50 градусов, иначе просто не будут работать электронные прицелы, и точность катастрофически падает. Ракета может улететь на несколько десятков километров в сторону. Идеальной температурой для ракетного удара при чистом небе является температура порядка 35–40 градусов. При этом следует учесть, что в таких условиях существенно повышается потребление воды личным составом войск обороняющейся стороны, что повышает возможность воздействия химическим и бактериологическим оружием. Это же приводит к деморализации войск обороняющейся стороны и возникновению вспышек инфекций и аварийных происшествий.

– Известна ли достоверная практика хотя бы попыток применения климатического оружия? – задал вопрос президент.

Генерал нервно передернул плечами от жестокого желания сесть, но переборол себя, устоял на ногах и перевернул лист лежащей перед ним стопки с документами:

– Да. Во время войны в Югославии. Вот перевод материала из югославской газеты «Политика» того времени. Я цитирую: «Вечером 5 апреля небо над городом Нис было обложено плотными тучами, и все ждали, что вот-вот пойдет дождь. Донесся гул самолетов, после чего небо вдруг покраснело, облака начали сворачиваться и исчезать, выглянуло солнце. В ту ночь Нис разбомбили. Вечером следующего дня то же самое и в аналогичной последовательности повторилось над городами Неготин и Прахов».

Президент кивнул, и генерал Турмозов торопливо сел, как упал, уронив при этом руки на бедра. Роль любимчика начальства не мешала Турмозову сильно потеть, и даже не от жары, которой в этом кабинете, естественно, не было: об общих бедствиях здесь только говорили, сами бедствия в кабинет не допуская.

В этот раз президент не долго стучал по столешнице тупым концом карандаша.

– Кто у нас следующий докладывает?

– Согласно протоколу, моя очередь, – сказал генерал-майор Дошлукаев. – И в данном случае я могу сказать немного, но даже в этом немногом буду не в состоянии отказаться от критики в свой адрес. То есть в адрес структур, которые я представляю. И критика эта основывается, главным образом, на том, что в советские времена, когда я начинал служить, подобное было бы невозможным. А в теперешнем положении вещей у нас в стране считается само собой разумеющимся, что представители иностранных посольств имеют возможность, грубо говоря, разгуливать по России, и мы не имеем права без достаточных на то оснований контролировать их передвижение. А сами основания могут появиться только в том случае, если мы все же начнем эти разгуливания контролировать. То есть получается замкнутый круг. И только две случайности дали нам возможность…

Генерал вдруг остановился, вспомнив недавний фонтан и людей, в нем купающихся. Он сам не понял, откуда снова появился этот образ. Обычно какие-то второстепенные образы в серьезный момент возникают только благодаря какой-то ассоциации, но сейчас и соответствующей ассоциации не просматривалось.

– Докладывайте, я слушаю, – поторопил президент.

– И только две случайности, – вернулся к действительности генерал Дошлукаев, – дали нам возможность получить информацию. Первый случай произошел в Псковской области, когда почти в приграничном районе, страдающем от засухи, но не от пожаров, объявился датский дипломат, которому там делать совершенно нечего, и был застигнут в момент снятия пострадавшего от жары прибора, отслеживающего кратковременную динамику климатической обстановки в регионе. Дипломат попытался применить при этом электрошоковый пистолет, нанеся травму случайно заставшему его фотографу. У нас даже есть снимок момента выстрела, и потому мы имеем обоснованные претензии к датскому посольству. Второй случай произошел в Самарской области, когда точно такой же пострадавший от жары прибор пытался снять с места установки канадский дипломат. Но выстрелить из такого же пистолета он попытался в офицера спецназа ГРУ, участника совместных антитеррористических учений спецназов внутренних войск, ГРУ и ФСБ. В этот раз дипломат пострадал сам, сорвавшись с обрыва. Исследования приборов дают основания предполагать, что они изготовлены в лабораториях войск НАТО, поскольку такие литиевые батареи используются только в натовских приборах и не имеют хождения в приборах бытовых. Стандартный натовский размер создавался специально, чтобы избежать возможности двойного использования. Допросы дипломатов ничего конкретного не дали, они просто сослались на то, что нашли в лесу какой-то прибор, которым заинтересовались, и доказать обратное мы возможности не имеем. Тем не менее наши аналитики уже по двум примерам делают вывод, что разведчики натовских стран пытаются проводить климатический мониторинг, чтобы определить точно, используется ли климатическое оружие против России. Их обеспокоенность на фоне многолетнего изменения климата в Европе вполне обоснована. В Канаде тоже чувствуют изменения. Это вся моя информация. К сожалению, я повторю: она основана только на двух случайных эпизодах, хотя этих эпизодов могло бы быть больше.

– Я не понимаю такой величины в работе спецслужб, как случайность, – сказал президент.

– Спецслужбы тоже не понимают, почему правительство Гайдара в свое время подписало конвенцию о возможности оперативного слежения за дипломатами только в том случае, если известно, что эти дипломаты ведут разведывательную деятельность в стране своей аккредитации.

Генерал ответил так жестко, что даже президент такого не ожидал, и показалось, что все присутствующие задержали дыхание. Но генерал Дошлукаев продолжил:

– Могу добавить по теме, что в настоящее время разведчики разных государств НАТО, работающие под прикрытием дипломатического паспорта, пытаются собирать информацию по реальным срокам проведения в жизнь инициативы или реформы – не знаю, как это правильно назвать, – министра обороны по переводу большинства элементов военного командования России из Москвы в Санкт-Петербург. Всем известно, что Москва прикрыта противоракетным щитом, который создавался в течение 40–50 лет. Санкт-Петербург такого прикрытия не имеет и полностью открыт для проведения бомбардировок и ракетных обстрелов. Для поражения города ракетами стран НАТО требуется в общей сложности от одной до десяти минут. Иностранные военные специалисты не верят, что нашей армией руководит человек, способный подставить все военное руководство страны под возможный удар, и разведчики в настоящее время пытаются проверить это.

Президент опять постучал тупым концом карандаша по столу.

– Кто у нас следующий выступает?

Генерал Дошлукаев понял, что фонтан во время выступления ему вспомнился совсем не зря, и он, скорее всего, может из этого кабинета, не переодеваясь, поехать к фонтану, чтобы искупаться прямо в генеральском мундире. Но он выполнил свою задачу и громко сказал то, что не решались сказать старшие генералы. А сказать это прилюдно было необходимо. Однако услышал президент или не услышал, это осталось загадкой. Президенты разных стран имеют привычку воспринимать только то, что им хочется.

– Хотелось бы узнать мнение ученых, – подсказал помощник президента.

– Давайте…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Россия. Спецназ ГРУ

– И как, Вал Саныч, пистолеты? – подполковник Лученков, заместитель командира бригады спецназа ГРУ и начальник боевой подготовки, выдвинув, как из ящика, из своей маленькой и юркой машины «Судзуки Джимни» неприлично широченные плечи, встретил отдельную мобильную группу подполковника Свентовитова на выходе с тренировочного полигона, сразу за шлагбаумом у будки внутреннего часового. – Что хорошего расскажешь?

Полигон имел обширную зону отчуждения, поскольку там проводились не только простейшие занятия – скажем, по прохождению полосы препятствий спецназа, существенно отличающейся дистанцией и сложностью от такой же общеармейской полосы, – но и совмещенные с занятиями стрельбы, и потому усиленно охранялся, чтобы не допустить посторонних в возможную зону поражения выстрелом. А зона эта имела расплывчатые контуры и не определялась четко. В любом месте при прохождении полосы компьютер, используя в расчетах систему случайных чисел фон-Ноймана, то есть тот же принцип, что используется во всех лотерейных автоматах, давал команду машине, посылающей мишени в полет или в движение. И машина тут же «выстреливала». Причем и мишени были разными – в машину можно было зарядить и пустую консервную банку, и бегущего фанерного человека. Скорость их полета или бега была разная, и даже направление полета мишени могло варьироваться от горизонтального до вертикального, и практически никогда не повторялось в одном месте. За исключением повторений следила специальная программа-блокиратор того же управляющего компьютера. И стрелять приходилось из того оружия, что было в руках, в соответствии с приказом командира, то есть и из автоматов, и из пистолетов, одного или двух, в зависимости от плана подготовки – на бегу, при ползании под колючей проволокой, за спину, вперед, в стороны и даже почти одновременно. Каждый раз компьютер, фиксирующий с помощью фотоэлементов нахождение бойца, подкидывал новую, более сложную задачу, считая ее максимально приближенной к боевой, а иногда и активировал взрывпакеты, если боец не мог самостоятельно определить их взглядом и оказывался на опасной для себя дистанции от «заминированного» участка. Работать на полосе, несмотря на все сложности, бойцы любили, потому что это было намного интереснее, чем, скажем, ползанье в зарослях под присмотром таких же фотоэлементов и микрофонов, чуткостью сравнимых с человеческим ухом, которые при обнаружении ползущего поднимали тревогу.

Полигон был новинкой, оборудованной за счет средств, добытых всеми правдами и неправдами самим спецназом ГРУ, вплоть до того, что снималось финансирование с ремонта квартир в ДОС[10] бригады, чтобы заткнуть необходимые дыры в оборудовании полигона. И приесться такие занятия еще не успели. Пока шла отладка оборудования, полигон использовался только для занятий отдельных офицерских мобильных групп, но вскоре сюда же планировалось запускать и солдат, хотя для них программа готовилась менее сложная, которую реально было освоить за укороченный период службы, хотя и с трудом.

В данном случае отрабатывалась стрельба из недавно полученных по программе перевооружения пистолетов Ярыгина «грач»[11]. Первыми оружие должны были опробовать тоже отдельные мобильные офицерские группы как наиболее подготовленные в боевом плане и способные дать грамотную характеристику новинке.

– Разве что тяжеловат, – вяло ответил подполковник Свентовитов, избегая давать оружию, только-только опробованному, преждевременную категоричную характеристику. – Хотя и легче «стечкина», но тяжелее «макарова». А так бой вроде бы хороший, прицел удобный. По ощущениям на «беретту-92» похож. Может быть, чуть-чуть более конкретный. Более подробно скажу после нескольких стрельб.

– Хорошо. Оборудование работало без сбоев?

– Есть некоторые моменты, которые нужно «доводить».

– Рапорт напиши.

– Напишу. А ты что, Андрей Ильич, специально с этим вопросом приехал?

Подполковник Лученков приехал с другим вопросом – это Валентин Александрович понял сразу, только увидев на правом пассажирском сиденье человека в гражданской одежде и в возрасте, в котором проходить даже простую армейскую полосу препятствий уже бывает сложновато, не говоря уж о полосе препятствий спецназа ГРУ. И человек этот, чтобы слышать разговор двух подполковников, наполовину приспустил в дверце стекло, словно мечтал подышать гарью, идущей от недалеких бушующих лесных пожаров. В обыденной обстановке без очевидной необходимости никто старался стекла в дверцах машин не опускать.

– Нет, я за тобой. Отправляй своих, пусть пивка попьют после работы. В такую погоду пивко будет кстати, а мы с тобой поехали.

– Они у меня, Андрей Ильич, пиво не пьют ни при какой погоде.

– Что так, трезвенники?

– Нет. Просто я сумел их убедить, что от литра водки вреда меньше, чем от литра пива.

– Вреда? – не понял Лученков. – А я вот, грешен, любитель… Да еще с рыбкой…

– Основа пива – шишки хмеля и солод. Шишки хмеля в большом количестве содержат фитоэстрогены. Эстроген – это женский половой гормон, противоположный мужскому тестостерону. В организме мужчины фитоэстрогены давят тестостерон, вследствие чего у мужчин увеличивается грудь, расширяется таз, перестают расти борода и усы. Кроме того, подавляется половая энергия, превращая мужиков в баб. У женщин избыток эстрогенов вызывает онкологические гинекологические заболевания, да и просто разрушает организм. Таким образом, мы всей группой пришли к выводу, что пиво – это напиток педиков, а для людей вреден. Как и современная колбаса, которую мы тоже не едим.

– А за что колбасу обижаешь? – спросил Лученков.

– В современной колбасе мяса нет, в основном соя. А в сое фитоэстрогенов еще больше, чем в хмеле. Кстати, говорят, что много этой гадости и в клевере. И когда стадо коров пасется на клеверных лугах, у коров катастрофически падает рождаемость. Я надеюсь, что в семьях моих офицеров рождаемость падать не будет…

Лученков сначала только пожал плечами, потом все же ответил:

– Озадачил ты меня. А я вечером мечтал пивка попить… Теперь подумаю. Ладно, едем.

Грузовой тентированный «КамАЗ», на котором ОМОГ Свентовитова приехала на полигон, стоял неподалеку. Офицеры группы уже услышали приказ заместителя командира бригады и, не дожидаясь дополнительного приказа своего командира, направились к грузовику, а Валентин Александрович – к маленькому внедорожнику подполковника Лученкова. Человек в гражданском вышел из машины, кивнул, здороваясь со Свентовитовым, и посторонился, давая возможность Валентину Александровичу сдвинуть переднее сиденье, чтобы усесться на заднее. Иного способа загрузки пассажиров в «Судзуки Джимни» не предусмотрено конструкцией. Лученков с пассажиром заняли свои места, и машина двинулась в сторону военного городка, не дожидаясь грузовика…

* * *

Пересекли военный городок, непривычно пустой в то время, когда большая часть солдат были заняты на тушении лесных пожаров и на защите окрестных деревень от огня. Там же находилась и значительная часть техники, которую можно было использовать. Заместитель командира бригады по технической части нашел где-то в соседнем городке бригаду слесарей-сварщиков, привез хороший листовой металл и умудрился поставить на две боевые машины пехоты плуги, поднимаемые в случае ненадобности стандартными лебедками. Эти БМП, заменяя дефицитные в такое время бульдозеры, окапывали деревни высокими рвами и валами, через которые огонь перескочить был не должен. Саму территорию воинской части и ее подведомственные строения окопали в первую очередь. Имеющиеся в наличии в бригаде три пожарные машины постоянно держали на дежурстве, но часто приходилось выезжать и на помощь гражданскому населению. Боевая учеба в такие сложные дни была отложена до лучших времен, и только три ОМОГ продолжали подготовку. Все они готовились к скорой командировке на Северный Кавказ. Подполковник Свентовитов после приезда Лученкова прямо на тренировочный полигон резонно предположил, что его группу командировка ждет скорая и, возможно, отличная от привычных, потому что человек в гражданском явно прибыл для того, чтобы именно с Валентином Александровичем познакомиться. Знакомство состоялось, хотя представления пока еще не было.

Машина остановилась у штабного крыльца. Вышли сразу, и подполковник Лученков повел всех не на третий этаж в свой кабинет, а на второй, в кабинет начальника штаба бригады. Впрочем, начальника штаба на месте не оказалось, да его и не должно было там быть. Свентовитов знал, что полковник уже несколько дней сам командует тушением лесных пожаров и не возвращается в расположение части даже на ночь.

– Кабинет в вашем распоряжении, – подполковник Лученков открыл дверь вытащенным из кармана ключом и передал его не Валентину Александровичу, а человеку в гражданском. – Я в приемной посижу. Если что, зовите. Там есть кнопка под столешницей слева. Звонок громкий, я услышу.

Человек в гражданском вошел первым. Свентовитов проследовал за ним, не дожидаясь приглашения, но интересуясь, куда гость сядет. Тот сел на место начальника штаба и показал рукой на место против себя. Валентин Александрович сел.

– Ну, вас и о вас я кое-что знаю. Теперь разрешите и мне представиться, – сказал человек в гражданском. – Генерал-майор Дошлукаев, Федеральная служба безопасности. Зовут меня Михаил Викторович. Поскольку я не в форме, наверное, можно меня называть по имени-отчеству. Пора мне, кажется, привыкать… Да сиди ты, сиди… – пресек он попытку подполковника встать по стойке «смирно». – Нам с тобой много беседовать, а беседовать лучше сидя. И к этому мне, возможно, пора привыкать…

– На пенсию собрались, товарищ генерал? – спросил Свентовитов, пытаясь поддержать почти душевный тон генерала.

– В отставку, – ответил тот, не уточняя, по каким обстоятельствам он думает об отставке. – Но об этом как-нибудь… Не за пивом, а за чаем. Чай фитоэстрогены не содержит?

– Не слышал. Едва ли.

– И хорошо. Значит, как-нибудь чайку попьем. Я зеленый люблю. А сейчас давай о делах.

Валентин Александрович молча кивнул. Он не умел быть подобострастным перед старшими по званию. Хотя общаться с генералами привычки не приобрел, поскольку в спецназе ГРУ вообще генералов нет. Там даже командующий имеет только полковничью должность и носит одинаковые погоны с командирами бригад и с несколькими начальниками штабов бригад. Тем не менее легкое напряжение подполковник все же чувствовал.

– Мне о тебе самом и твоей группе рассказывал мой начальник генерал-лейтенант Тарасько. Ты тогда на учениях ловко всех провел – и наших, и внутривойсковиков оставил с носом. Это именно та причина, по которой в нашей операции решено задействовать именно твою группу, а не наш спецназ. Ты хорошо генерал-лейтенанта знаешь?

– Видел минут 20.

– Значит, он тебя хорошо знает. Расскажи, как наш спецназ умудрился вас из своей ловушки выпустить?

– Просто. Они мимо нас прошли, а мы ушли им за спину, а потом между вашими и внутривойсковиками через кусты проползли, – проявил скромность Свентовитов.

– Насколько я знаю, островок, куда вас загнали, был окружен полностью. И по реке, и по суше. Как наши мимо прошли? Не очень представляю.

– Да просто, товарищ генерал. Мы им даже мостик сделали. Они по нему и прошли. Там бревна лежали спиленные, противопожарную просеку делали. Мы бревна и перетаскали. И положили их почти на воду. А чтобы не уплыли, на плечах их держали. Ваши по нашим плечам прошли и нас не увидели. Для этого нам, правда, пришлось рожами в грязи искупаться. Но ничего, грязь смывается…

– Да, террористы из ваших парней получились бы отменные, – оценил генерал умение спецназа ГРУ маскироваться.

– Мы не террористы. Мы – диверсанты. Военные разведчики – диверсанты. Я лично вижу в этих терминах большую разницу.

Голос подполковника звучал достаточно твердо. И генерал не стал настаивать на своей формулировке. Он вообще, кажется, проникся восхищением.

– Разве в названии дело? Дело в том, как дело делается, и какое дело! Извини уж за такие филологические то ли изыски, то ли извращения. Но нас очень устраивает умение твоей диверсионной группы работать, умение дело делать. Теперь вопрос на засыпку. Это все были заготовленные варианты? Разведка сработала?

– Исключено. Опечатанные пакеты с легендой вскрывали при нас и при представителях каждой из сторон. Сургучные печати, конечно, можно так вскрыть, что потом никто не догадается, только зачем это делать? Кажется, легенду не знало даже руководство учений. Мне, по крайней мере, именно так показалось. Там были открытые вопросы, которые прорабатывались на ходу, уже рабочим порядком. И все наши действия построены на импровизации.

– Трудно в это поверить, – генерал отчего-то вздохнул.

– Можно поверить. Вы бы, товарищ генерал, не ждали нас сегодня на КПП с подполковником Лученковым, а прошли на полигон и посмотрели на наши занятия. Тогда бы вы больше поняли. Еще лучше, сами попробовали бы пройти дистанцию хоть раз. Хотя бы уполовиненную полосу, солдатскую. Но я и объяснить могу. Любая импровизация возможна, когда существуют во множественном числе наработанные варианты. Чем больше вариантов, тем легче найти аналогию и наиболее подходящий способ действий. А все остальное делается уже за счет тренированности. Физическая подготовка, умноженная на умение терпеть все, причем неограниченное количество времени, – это в нашей специализации главное. Так что, не хотите полигон навестить?

– Это не мой профиль. Я больше специализируюсь по выработке разных хитростей, сидя за картой или над материалами какого-то дела. У вас наработки боевой деятельности, у меня наработанные базы данных. Я тоже использую аналогии, только в другом профиле. А в итоге мы друг без друга не можем. Но мы друг другу нужны, потому что одно дело делаем.

– Здесь я соглашусь. И готов выслушать, какие хитрости вы для нас придумали. Для диверсантов, которых вы готовы к террористам отнести.

Это уже было сказано без прежней серьезности, и генерал понял тон сказанного. Но тут же решил перейти на более деловой тон:

– Слушай, диверсант. Только в данном случае задача будет, пожалуй, более близкая к термину «террорист», если вообще не применять криминальную терминологию, в которой я, признаюсь, не силен, поскольку с криминалитетом дела имел мало, а если и доводилось, то всегда старался избегать их словечек. Не по нраву они мне. Это президент наш может даже в телевизионном выступлении так говорить. А нам, простым смертным, это не дозволительно.

– Рад поработать с культурным человеком, – согласно кивнул подполковник Свентовитов. – Я слушаю вас очень внимательно.

– Начать я вынужден буду издалека…

– Тогда я смогу, думаю, больше понять.

– Именно это мне и нужно. Чтобы ты всю серьезность и ответственность дела не просто понял, но и прочувствовал. Иначе, без этого осознания, можешь вообще, чего доброго, отказаться от операции. Я не буду, конечно, говорить, что не советую этого делать, потому что подобные слова будут похожи на угрозу, а таким людям, как ты и твои парни, угрожать рискованно. Я просто скажу, что твоя группа – это лучшее, что мы смогли найти для выполнения такого, я бы сказал, щекотливого задания. И опасного, поскольку, с официальной точки зрения, оно должно преследоваться не только нашими законами, но и законами других стран, а мы в данном конкретном случае не сможем обеспечить прикрытие никаким образом. Мы вообще вынуждены будем в случае провала от тебя откреститься.

– «Автономка»… – с пониманием сказал подполковник Свентовитов. – Это нормальное понятие. Для всех нас нормальное, хотя только теоретически. Мы знаем, что иногда такая работа должна встречаться, но на нашем коротком веку мою группу подобные варианты стороной обходили. И я понимаю, что для осознания ответственности порученного одного приказа может быть мало. Единственное, что меня в данном вопросе беспокоит – это отношение моего непосредственного командования к конкретной операции. Если операция перешагивает черту закона и операция при этом разрабатывается и проводится другим ведомством, не имеющим к Министерству обороны никакого отношения, мне и моим офицерам необходим будет приказ по перекомандированию.

Генерал Дошлукаев согласно кивнул:

– Это естественное положение вещей. И я ждал такого условия, или, точнее, вопроса, и потому начал именно с него. Конечно, даже командир вашей бригады не может взять на себя ответственность. К вашему «директору мебельного магазина»[12] мы обращаться не стали, потому что это дело вообще выше уровня его интеллекта; кроме того, все знают, как к нему относятся в войсках. Его распоряжение могло бы только повредить делу. А если бы он вообще попытался проявить инициативу, это уже грозило бы полным провалом и трагедией для страны. Мы обратились напрямую к начальнику ГРУ и командующему войсками спецназа ГРУ и получили согласие, хотя тоже не сразу. Пришлось и им сообщить предысторию, которую я собрался рассказать тебе. Такой уровень согласования тебя устроит?

– Вполне.

– Отлично. Согласие мы получили. И только после этого меня направили к вашему командиру бригады – и, в итоге, мы сидим с тобой в этом кабинете и беседуем. А результатом нашей беседы должно стать насильственное возвращение на родину некоего специалиста, покинувшего некогда пределы страны вместе с документами, выкраденными из лаборатории, в которой он работал в советские времена. Лаборатория потом сидела без финансирования, как и весь Институт физических проблем, и многие специалисты покинули стены заведения. В поздние годы перестройки это было обычным явлением. В число эмигрантов попал и наш Объект. Но он оказался человеком прозорливым и предвидел, куда идет дело. Предательство Горбачева привело к тому, что все материалы из архива Института физических проблем были предоставлены американцам. В том числе и материалы по созданию так называемых «лучей смерти». Это мощнейшее оружие, созданное в качестве проекта еще в конце 40-х – в начале 50-х годов под руководством академиков Капицы и Ландау, по своему потенциалу значительно превосходило вошедшее тогда в моду ядерное оружие. Но проект был заморожен по приказу Берии, который лично курировал всю советскую ядерную программу. Тем не менее в более поздние годы все-таки был создан комплекс «Гранит», о котором в широких кругах пока известно мало. Он существует в нескольких опытных образцах, и держатся эти образцы в законсервированном состоянии по причине отсутствия некоторой ключевой документации. Так вот, американцы, когда в горбачевские времена были допущены к архивам Института физических проблем, тщетно эти документы искали. Они исчезли. Исчез и наш Объект. Как нам известно, он скрылся вместе с этими документами, которые намеревался продать так, чтобы стать весьма значительным человеком в современном мире. Он предлагал документы разным странам. Но никого не устроила цена, которую Объект запрашивал, потому что никто не верил в возможность создания такого оружия. История в чем-то схожа с сюжетом книги про гиперболоид инженера Гарина. В настоящее время Объект нашел состоятельного финансиста и создал небольшой образец оружия, разработанного в Советском Союзе. Причем разработанного не им и даже не под его руководством. Он был просто одним из научных сотрудников лаборатории. Права на это оружие, по логике, принадлежат России как правопреемнице СССР. Но дело даже не в этом, не в справедливости, а в том, что небольшой образец оружия предназначен для демонстрации возможностей большой установки, создать которую можно только при государственном финансировании. По данным нашей Службы внешней разведки, Объект собирается провести испытания, а потом объявить своеобразный аукцион. Причем ему, насколько нам известно, безразлично, кому установка будет продана. И в настоящее время интерес к ней проявляют даже террористические организации исламистского толка.

– Признаться, мне мало верится в возможность существования современного «гиперболоида». Пусть он и создан в Советском Союзе. Поражающая сила луча слишком мала, чтобы стать серьезной и значимой величиной. Кажется, американцы проводили испытания такого оружия и в результате отказались от проекта «звездных войн».

– Комплекс «Гранит» использует как поражающий фактор не лазер, а мазер. Это устройство, использующее луч в радиочастотном диапазоне. Лазер там тоже имеет место, но только как средство точного наведения. «Гранит» несколько раз испытывали, и результаты были впечатляющие. Самый наглядный пример, о котором мне известно: когда американские космические челноки «Шаттл» стали регулярно летать над нашей территорией и американцы вообще никак не реагировали на все меры дипломатического протеста, в дело запустили именно «Гранит». Правда, на очень ограниченной мощности. В результате удара мазера весь экипаж «Шаттла» на несколько часов потерял сознание, и челнок стал неуправляемым, потому что вся его аппаратура вышла из строя. Экипаж впоследствии сажал челнок в ручном режиме на той резервной аппаратуре, что была отключена в момент получения удара и потому могла еще функционировать. Такого аргумента хватило, чтобы полеты над нашей территорией прекратились.

– Да, наверное, это хорошая штучка, – сдержанно сказал подполковник Свентовитов.

– Это пустяки в сравнении с главными возможностями подобного оружия. Американцы пошли чуть по другому пути, создав проект ХААРП. В распоряжении американской «лаборатории Филипса» в настоящее время три мощных антенных поля – на Аляске, в Гренландии и в Норвегии. Эти поля способны производить выброс ионных пучков высокой мощности, которые, достигнув плотных слоев стратосферы, отражаются от них, как от зеркала, и возвращаются на землю. Просчитать попадание несложно, поскольку закон физики говорит, что угол падения равен углу отражения. И есть основания считать, что экстремальная жара этого лета есть не что иное, как испытание американцами этого оружия. Но комплекс «Гранит» несопоставим по финансовым и энергетическим затратам с ХААРПом, теоретически обладая при этом большими возможностями, и работать может на том же самом принципе отраженного луча. Не хватает малого – ключевой документации. Современные ученые говорят, что им для воссоздания достаточно мощного «Гранита» требуется не менее 30 лет и колоссальное финансирование. К сожалению, ни Ландау, ни Капицы, которые все просчитали теоретически, не имея даже компьютера, в современном ученом мире России не просматривается.

– И документы очень нужны… – сделал вывод подполковник.

– Желательно вместе с Объектом, – добавил генерал. – С чего думаете начать готовиться?

– В какой стране будем работать?

– В Польше. Страна – член НАТО. Это уже многое говорит. И с традиционным негативным восприятием российских интересов.

– Понятно. Однако поляки – братья-славяне, и их легче понять, чем, скажем, немцев. Кстати, у меня в группе есть этнический поляк – старший лейтенант Лассовский. Начнем с простейшего. Сегодня же выскажу группе запрет на бритье. Нам всем, как я полагаю, желательно потерять облик офицеров…

2. Северо-Западный Пакистан. Палаточный лагерь «Талибан». 60 километров от городка Чарсадда

– Что тебе, Сарбаз? – спросил высокий стройный человек в чалме, коротко глянув на вошедшего в палатку, и разжал кулак, в котором задумчиво держал свою длинную бороду.

– Мне, господин полковник, необходимо в Чарсадду съездить, – наклонив голову, согласно восточному обычаю, тем не менее не настолько сильно наклонив, чтобы это движение можно было принять за самоунижение, сказал вошедший. Голову он именно наклонял, а не склонял. – Все аккумуляторы сели. Зарядить необходимо.

– А что дизель? Чем не устраивает?

Дизельная станция на тракторной тележке обеспечивала электричеством два с небольшим десятка палаток в палаточном городке афганских пуштунов, нашедших здесь, согласно официальной версии, статус политических беженцев. Дизельная станция была небольшая и не сильно прожорливая, несмотря на круглосуточную работу, и давала возможность так называемым беженцам пользоваться определенными благами цивилизации.

– Скачки напряжения слишком сильные. Боюсь, полетит компьютер. Вчера в нижней большой палатке холодильник сгорел. Аккумуляторы надежнее. Я ненадолго. Часа за три управлюсь. И два часа на дорогу туда и обратно. Всего пять часов.

– Ладно. Возьми мой «уазик». Я позвоню на выезд. Скажу, чтобы пропустили. Дождей уже два дня не было. Должен проехать. Дорога почти подсохла.

Полковник Харун Самарканди хорошо знал, что Сарбаз устроил жену с малолетними сыном и дочерью, в отличие от большинства бойцов отряда, не в нижнем гражданском лагере, а в городке у дальних родственников своего отчима. Это создавало, понятно, свои удобства, но и неудобства тоже были. Сарбаз стеснялся откровенно сказать, что ему хочется навестить семью, и каждый раз придумывал какую-нибудь новую причину для поездки. Самарканди понимал состояние парня, но он не был настолько добрым, чтобы потакать расслаблению в такой трудный для всех период; однако полковник настолько нуждался в Сарбазе, грамотном инженере-компьютерщике, что позволял себе и тому расслабляться. Тем более что скачки напряжения дизельная электростанция все-таки давала, и сжечь компьютер было бы большей бедой, чем сжечь холодильник.

Сарбаз направился к выходу, теперь уже склонив голову с благодарностью и даже приложив руку к сердцу, и Самарканди добавил ему в спину:

– Но постарайся все же побыстрее вернуться. Сегодня может прийти нужное сообщение, и нам, возможно, потребуется уехать. Ты можешь поехать со мной. Это еще не точно, но твоя работа может понадобиться.

Сарбаз обернулся:

– Надолго?

– Не могу сказать точно. Все зависит от того, как пойдут дела.

– Мне позволено будет спросить, куда?

– В Европу. Самолет уже готовят к вылету. Значит, и тебе нужно поторопиться.

– Для такой поездки тем более нужны свежие аккумуляторы. Я подкуплю комплект.

– Их можно будет в Европе подкупить. Там и дешевле, и проще.

Сарбаз снова поклонился и вышел.

* * *

Когда отряд талибов вместе с семьями вышел из Афганистана через пакистанскую границу, здесь, в Северо-Западном Пакистане, родственные пуштунские племена встретили их хорошо, и местная администрация помогла чем смогла. И можно было бы спокойно отсидеться в палаточном лагере до лучших времен. Кто-то и предпочел бы отсидеться, но только не афганцы. За всю историю страны они выдержали множество массированных нашествий, начиная Александром Македонским, захватившим Согдиану и Бактрию, и кончая англичанами в конце девятнадцатого века и русскими во второй половине века двадцатого. Но никто не сумел покорить афганцев, несмотря на то что сами афганцы состояли из множества народов, не всегда находящих общий язык друг с другом. Однако когда появлялся внешний враг, объединялись все племена. Так было в веках, так продолжалось и теперь. Следующее нашествие стало самым безжалостным и массированным – американское. Но никто уже не знал, сколько американцы смогут здесь продержаться. Они не умеют жить в условиях постоянной войны. А афганцы умеют.

Чтобы сократить срок пребывания американцев в Афганистане и, соответственно, свой срок пребывания в Пакистане, полковник Самарканди довольно часто сам или с помощью своих младших командиров возвращался на родную землю, чтобы нанести неожиданный удар и уйти туда, куда американцев не пускают. И только в последние два месяца американцы стали жить чуть-чуть спокойнее. Северо-Западный Пакистан залило ливнями, вышли из берегов все реки и ручьи, смыло множество населенных пунктов, деревень и небольших городов, и миллионы людей, как говорили, остались без жилья и без средств к существованию. И беженцы-афганцы, устроившие свой лагерь в таком месте, где их никакое наводнение достать не смогло бы, находились в лучшем положении, чем местные жители. Конечно, с продовольствием и у афганцев стало хуже. Но все же они имели собственные склады с запасами. И держались пока без голода. А в последний свой поход на родину полковник вернулся с целым караваном продовольствия, добытого с правительственных складов. Этих запасов хватило бы надолго, но Самарканди умел ценить доброе к себе отношение, оставил месячный скудный запас, а все остальное приказал раздать местным жителям, которые когда-то поддержали его. Да и находились местные пуштуны сейчас в гораздо худшем положении, чем пуштуны афганские. Помощь им требовалась незамедлительная, а крупные государства и даже сам Пакистан слишком долго раскачивались с помощью официальной, словно не понимали, что пустой желудок ждать не умеет. И если помощь не подоспеет вовремя, то она и вовсе никому уже не понадобится.

Эти затяжные ливневые дожди делали мир вокруг неузнаваемым. По времени года следовало бы, скорее, ждать сильной и привычной засухи. Так было всегда, из года в год. А тут вдруг все в природе перевернулось, и в самые обычно жаркие летние месяцы солнце не сумело пробиться сквозь пелену туч.

Впрочем, такая погода вовсе не мешала полковнику Самарканди заниматься теми делами, которыми он привык заниматься. Правда, сейчас он вел подготовку к делу намного более сложному, чем привычные уже вылазки в родные земли, где старался доставить как можно более крупные неприятности натовским солдатам и их подставной власти. И подготовка входила уже в завершающую фазу. Правда, дело это было не его личной инициативой; тем не менее полковник Самарканди со своими людьми намеревался сыграть в нем главную роль. Вернее, именно ему отвели главную роль люди, которые подготовили для него информацию и разработали операцию. Начаться операция должна была вот-вот, и Харун Самарканди ждал только сигнала. Ждал, по сути дела, в полной готовности. Ему и его людям даже самолет выделили, чтобы добраться до места, откуда возможно будет по заранее выписанным новым и чистым документам вылететь в Польшу. А пока полковник дожидался того, кто должен был дать ему последние наставления. Человек этот никогда не показывался на публике в том виде, в котором его знал Самарканди. И был при этом важной и публичной персоной у себя в Пакистане. И очень мало людей знало, что улем Садр ад-Дин, однофамилец иракского оппозиционного политического деятеля и тоже священнослужителя, является далеко не последним лицом в руководстве «Аль-Каиды». То, что два однофамильца в разных странах являлись священниками, не удивляло. С таким именем только священником можно и быть[13].

* * *

Тяжелый звук изношенного двигателя старенького «Лендровер Дефендер» Харун Самарканди услышал издалека, узнал его сразу, хотя в этих местах несколько таких машин, и все с изношенными двигателями, и приказал готовить чай для гостя.

Улема Садр ад-Дина он встретил у полога палатки, поклонился, оценил встречный поклон и сам откинул полог, приглашая гостя и двух его сопровождающих войти. И лишь в палатке сказал:

– Только Аллах знает, как я рад такому дорогому гостю. Присаживайтесь, уважаемый.

– Аллах оценит ваше гостеприимство к его недостойному, но честному служителю, – ответил улем взаимной вежливостью и сел на раскладной походный стул.

Сопровождающие, по внешнему виду простые охранники, окинули взглядами палатку, переглянулись с улемом и, уловив в его взгляде приказание, вышли за полог, и слышно было, как они там разговаривали с женщиной, прислуживающей полковнику. Через несколько секунд она вошла с подносом, чтобы поставить на стол чайники с пиалами и конфеты к чаю. При женщине начинать серьезный разговор улем не стал и задал посторонний вопрос:

– Я давно хочу у вас спросить, уважаемый полковник: вы что, родом из Самарканда?

У пуштунов часто фамилия дается по месту рождения, и потому вопрос Садр ад-Дина удивления не вызвал.

– Мой прадед родился там. И ушел через Пяндж[14], когда в Самарканд пришли большевики. А мне фамилия досталась уже от него.

Женщина вышла, и полковник сел за стол, чтобы разлить чай по пиалам. Как и полагается, чуть меньше половины пиалы, показывая свое уважение гостю и готовность наливать как можно чаще. Этот обычай в хороших домах всегда соблюдается. И даже в том случае, если домом (хотелось надеяться, что временно) стала палатка, обычая ситуация не отменяла. Гость сделал два неторопливых глотка и только после этого посмотрел на полковника:

– Вы готовы, полковник?

– Я уже давно готов, уважаемый улем.

– Ваши люди все в сборе?

– Я на несколько часов отпустил в Чарсадду своего компьютерщика. Необходимо подзарядить аккумуляторы, а на нашей дизельной станции такие большие перепады напряжения, что…

– Но он вернется сегодня?

– На все, вместе с дорогой, ему потребуется пять часов.

– Это не он встретился нам перед лагерем? На «уазике».

– Да. Я дал ему свою машину. В дальней дороге аккумуляторы должны быть в порядке. В любом случае, как мне говорили, самолет не будет готов раньше вечера. К тому времени он вернется.

– Да, летите сегодня вечером. Но не забывайте, полковник, что вам еще следует добираться до аэродрома.

– Дорога не дальняя. 60 километров до Чарсадды, потом 30 километров до Пешавара. Машины у нас, слава Аллаху, всегда в порядке. Мой механик Хайдар предлагал, кстати, свои услуги, чтобы посмотреть ваш дизель. Говорит, что-то у вас с двигателем не в порядке. По звуку определяет. Он может наладить.

– Спасибо, полковник. Мою машину отлаживать поздно. Она слишком стара, чтобы тратить на нее время. У меня есть более новая, почти современная, но я привык к старушке и не хочу расставаться, пока она не встанет на дороге. А уж тогда… Ну ладно. Инструкции, когда вернется компьютерщик, прочитаете в почте. Там же будет точно указано время вылета. Не опоздайте, самолет ждать не будет. Документы и билеты получите перед пересадкой на гражданский самолет. Там же и оружие сдадите. Я только скажу, что полетите вы до Будапешта. Там вас встретит подполковник Хайрулла и автобусом отправит в Краков. Он же обязан вооружить вас. Оружие на место уже доставлено. К сожалению, с ним будут проблемы. Только пистолеты, и ограничен запас патронов. Но, может быть, Хайрулла расстарается и через польскую мафию добудет парочку автоматов. Впрочем, автоматы могут вам помешать, они слишком заметны. Но вы сами сориентируетесь. Подполковник уже провел предварительную разведку. Он вольется в вашу группу и будет помогать всеми доступными для него средствами.

– В качестве кого он вольется в мою группу?

Харун Самарканди всегда любил точность в формулировках. Недосказанность в таком простом, казалось бы, вопросе может иметь серьезные последствия, поскольку подполковник Хайрулла имеет собственный отряд и привык им командовать. Его отряд до операции не допустили, потому что у него нет таких опытных бойцов, как у Самарканди. Тем не менее разногласия между двумя командирами случиться могут. И потому следует заранее знать, кто какими полномочиями наделен.

– Только в качестве рядового члена вашего отряда, – улем Садр ад-Дин слыл мудрым человеком и сразу понял подоплеку вопроса Самарканди. – Если попытается лезть не в свое дело, можете просто пристрелить. Он вообще не только не наделен вашими, уважаемый полковник, полномочиями, он даже не знает всей сути операции. Подполковник Хайрулла с тремя своими людьми имел конкретное задание по отслеживанию указанного человека, по составлению графика его передвижений и сбора прочей подготовительной информации, которая может вам понадобиться в работе.

– Я понял, уважаемый улем. Люди Хайруллы тоже вольются в мой отряд?

– На ваше усмотрение. Информация собрана у него. Если вам нужны дополнительные силы, можете их взять. Тем более они там уже прижились, присмотрелись и могут что-то подсказать. Если считаете, что они будут мешать, можете их сразу отправить домой. Они уже ориентируются в Европе, наладили связи и с живущими там афганцами, и с пакистанцами и сумеют добраться до дома без поддержки извне. Еще один момент… Почему вам лучше не отправлять домой подполковника Хайруллу. Он связан с несколькими агентами и специалистами, которые могут оказаться полезными в вашей операции. Отсюда, издалека, сложно сразу сказать, кто может вам понадобиться. Передавать вам всех, со всеми знакомить смысла, естественно, нет. Чем меньше людей вас знают, тем лучше. Пусть уж они будут знать Хайруллу, а вы будете просто приказывать. Сам подполковник уже получил приказ о безоговорочном подчинении вам. Я не думаю, что у вас могут возникнуть конфликты.

– Мы с ним определимся на месте, – решил Харун Самарканди. – Если вы, уважаемый улем, не будете возражать…

* * *

Сарбаз вернулся даже на час раньше, чем обещал. Он не докладывал полковнику, полностью ли зарядил аккумуляторы для своей техники. Сарбаз вообще докладывал только тогда, когда в этом возникала необходимость, и старался не лезть на глаза командиру, показывая свою активность, как это делают некоторые. Но полковник Харун Самарканди умел понимать людей и потому правильно оценивал отношение компьютерщика к своей работе. Давно прошли те времена, когда компьютер в отряде считался ненужной вещью и вообще чем-то чуть ли не с недобрыми и нечистыми силами связанным. Хотя есть еще командиры отдельных отрядов, которые компьютеры не признают, предпочитая воевать по старинке. Но если уж они так за старину держатся, так и воевали бы не автоматами, а саблей и луком, и ездили бы не на машинах, а верхом на лошадях и верблюдах. Полковник Самарканди умел пользоваться плодами научно-технического прогресса, и всегда с успехом. Конечно, не сам, но привлекая специалистов. Причем нюх на людей позволял ему отыскивать для себя именно хороших специалистов, хотя таковые, как правило, знали себе цену и имели весьма неудобный для других характер. Но Харун Самарканди был командиром уживчивым и ладил со всеми подчиненными, хотя и умел любого поставить на место, если тот начнет переходить грань.

Компьютерщик Сарбаз был не просто компьютерщиком, то есть он не документы для командира готовил и не хорошие или плохие новости из Интернета отлавливал. Он один со своей телефонной трубкой спутниковой связи и неизменными двумя ноутбуками обеспечивал отряд устойчивой связью со всеми, с кем необходимо было ее поддерживать, причем делал эту связь шифрованной. Второй ноутбук именно для шифрования и расшифровки текстов и предназначался. С него Сарбаз в Интернет никогда не выходил, опасаясь хакерской атаки, могущей повредить шифры и вообще прочитать документы, которые читать никому, кроме полковника Самарканди, не полагалось. Это был еще и архив переписки. Но в этой переписке было столько материалов, способных заинтересовать многих людей в спецслужбах разных стран, что Харун Самарканди приказал выделить Сарбазу – вернее, не ему самому, а его ноутбукам – двух охранников. Таковых не было у самого полковника. Зачем ему охранники, если он всегда находится в окружении своих людей, и лучшей охраны быть не может. А вот для ноутбуков с архивом переписки, в том числе и переписки с «Аль-Каидой», охрана требовалась. Более того, планируя поездку в Польшу для участия в сложной операции, Харун Самарканди, долго размышляя о том, как ему сократить состав группы, все же предпочел опытным бойцам одного из охранников для ноутбука. Данные в архиве слишком интересные для специалистов, чтобы ими можно было рисковать.

А в отсутствие самого Сарбаза даже во временном лагере отряда в его палатке постоянно находился один из охранников. При этом всем гражданским, даже женщинам и детям, запрещалось подходить к палатке компьютерщика близко. Конечно, с точки зрения Харуна Самарканди, присутствие в военном лагере женщин и детей, хотя они и жили в стороне, было непорядком. Однако это была мера вынужденная и в какой-то степени защищала от возможной авиационной или ракетной атаки со стороны американцев. Хотя, говоря по правде, надежда, что женщины и дети американцев остановят, была достаточно слабой. Этих варваров не останавливало ничто, и в жестокости они могли сравниться только с дикими зверями. Но звери эти имели самое современное вооружение, и оттого их зверства были многократно более варварскими…

* * *

Сарбаз пришел в палатку полковника после вечернего намаза.

– Есть сообщение? – спросил Самарканди.

– Есть, господин полковник. Только что пришло. Я расшифровал. Самолет через три часа. Инструкции я распечатал, но все основное мы получим в Кракове от человека, с которым сведет нас подполковник Хайрулла.

– Кто такую глупость придумал?! – высказал полковник свое недовольство. – Очень непредусмотрительно. А если с Хайруллой что-то случится? И где мы будем искать этого человека? И вообще мне не нравится, что на Хайрулле слишком много завязано. А если он не встретит нас в Будапеште? Какой-нибудь пустяк – автомобильная авария, или элементарные бандиты нападут на него, попытаются ограбить, или какие-нибудь фашисты… Всякое может случиться, и мы останемся ни с чем.

– На этот случай, господин полковник, у нас предусмотрена экстренная связь. Видимо, Хайруллу есть кому заменить. В инструкции все это предусмотрено. Прочитайте, – Сарбаз положил на стол перед Харуном Самарканди три страницы распечатки на английском языке.

До этого вся переписка шла на арабском. Инструкция на английском полковника слегка смутила. Ему не нравилось применять в работе язык своего основного противника; хотя американский английский существенно отличается от английского классического, особенно в устной форме, суть у них все же одна. Инструкция, несомненно, была написана американцем.

– Так и пришло на английском? – поднял Самарканди брови.

– Да. Я не стал без приказа переводить, потому что при переводе может что-то потеряться и вообще случаются неточности.

Полковник надел очки и стал внимательно читать. Он достаточно хорошо владел английским языком, чтобы сразу определить, что это писал человек, не владеющий арабским. У арабов фразы всегда бывают более красочными, замысловатыми, хотя и не всегда конкретными.

В принципе, кроме нескольких мелочей оперативного порядка, инструкция нового не несла и повторяла то, что уже сообщил улем Садр ад-Дин. Закончив чтение, полковник вернул листы с распечаткой компьютерщику, который обычно все бумажные документы сжигал самостоятельно, и сказал:

– Хайдара позови. И будь готов. Через час выезжаем.

Механик Хайдар ждал, видимо, неподалеку, потому что вошел в палатку меньше чем через минуту. Вежливо склонил голову.

– Через час выезжаем. На двух грузовиках. Будь готов.

– Нас всего 18 человек, господин полковник. Достаточно будет одного грузовика.

– На случай, если застрянем или с машиной что-то случится. Выезжаем на двух грузовиках, – повторил Самарканди уже более жестко.

Механик поклонился, приложив руку к груди, и попятился к выходу. Когда полковник что-то повторял таким тоном, уговаривать его было бесполезно…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. США. Штат Нью-Мексико. Проект «Жара»

На горизонте стали появляться пылевые тучи. Еще не оформившиеся, только недавно поднявшиеся с земли, они не над ней летели, а терлись о камни своими округлыми боками, однако присаживаться, как это бывает с клубами пыли позади автомобиля, не собирались, потому что сила ветра заставляла тучи передвигаться в направлении, только одному ветру ведомом, и с целью, только одному ветру понятной.

Традиционное для здешних мест невысокое окно выходило в сторону перевала, через который, извиваясь серпантином, пролегала дорога. Впрочем, за пылевыми тучами и сам перевал уже было видно плохо. Полковник Лиддел ушел в свой маленький кабинетик на первом этаже, где соседствовал с другими представителями Вооруженных сил, а профессор Фил Кошарски остался стоять в задумчивости у окна, протирал замшевым лоскутком стекла очков и смотрел на эти пылевые облака, все замечая, все констатируя и даже запоминая, но думая при этом о своем.

Здесь, в районе авиационной базы, всего-то в трех милях от перевала, ветра в настоящий момент не было вообще. Была только изнуряющая жара, которая в это время года ежедневно приходит согласно собственному жесткому графику около десяти часов утра. После десяти окна в помещениях никогда не открывались, чтобы не свести на нет все титанические усилия кондиционеров. И потому ветра всегда хотелось бы. И даже такого вот, красноватого мутного цвета. Этот ветер обычно несет пыль впереди себя и быстро уносит ее вдаль, а за пылью уже идет обычный ветерок, пусть и теплый, тем не менее содержащий в себе большую прохладу, чем застывшая жара. Но из опыта ранних ожиданий Кошарски хорошо знал, что, перекатившись через перевал, ветер, как обычно, уйдет дальше вдоль хребта, не затронув базу военно-воздушных сил, обреченную, казалось, страдать от жары все годы своего регламентированного уставами существования. Естественно, только от жары летней, потому что зимой здесь бывает достаточно прохладно, хотя и не слишком холодно. Нью-Мексико все-таки не Аляска. Вот другой ветер, прорвавшийся с юга, этот может иметь и почти штормовую силу, и потому его очень не любят пилоты с авиационной базы. Но с юга, с Мексиканского залива, ветер приходит только ранней весной или поздней осенью, когда уже не ищешь возможности защититься от утомившей жары. Однако окна кабинета профессора Кошарски выходили на север, и приближение южного ветра он в окно увидеть не мог. Да ему и безразлично было, какой ветер на улице, поскольку из здания лаборатории профессор выходил редко, да и то лишь на короткие мгновения, за которые добирался до машины. Отношения профессора Кошарски с погодой строились только на основе внимания к отдаленным от «лаборатории Филипса» регионам. Местная же погода никак его не трогала и не волновала.

Но сильно волновало то, что сейчас происходит в России. Спроектированная в лаборатории установка, которая проходила сейчас полевые испытания, как это обычно называется, хотя испытания проходили вовсе не в поле, а в космосе, была слишком маломощной, чтобы дать такие результаты, какие приносили каждый день сводки новостей из России, Пакистана, а в последнее время и из Европы. Установка, при наличии соответствующих туч, могла вызвать только достаточно сильный дождь, даже дождь проливной, но никак не целый каскад ливней. И, конечно, Фил Кошарски сильно рисковал, обещая соответствующее действие своей установки командованию инженерного корпуса американских Вооруженных сил. Но предложение его было настолько заманчивым и многообещающим в случае успеха, что военные спецы не могли отказаться от такого предложения. А суть его была в том, что пакистанские власти выступали против бомбардировок талибов, перешедших афганскую границу и нашедших убежище в соседнем Пакистане. При этом сама пакистанская армия справиться со своими-то талибами никак не могла и, по сути дела, не контролировала северо-западные районы страны. Что же тогда говорить об объединенных силах пакистанских талибов с опытными и проверенными в боях талибами афганскими?

И американские войска в Афганистане тоже не могли ничего поделать с постоянно переходящими границу летучими отрядами. После коротких боевых действий эти отряды быстро возвращались в Пакистан, но успевали нанести урон и натовским войскам, и официальным афганским Вооруженным силам, и местным административным органам. Что с этой бедой делать, в американском объединенном комитете начальников штабов не знали. И выход предложил профессор Кошарски. Выход простой. В общих чертах все звучало так. Кошарски брался с помощью своей установки, способной со спутника посылать достаточно сильные лучи в высокочастотном радиодиапазоне, создать где-нибудь севернее «района поражения», например над центром России, искусственную, но достаточно сильную нивальную воронку, которая, пролившись дождями, обретет способность вызвать образование антициклональной линзы. А дальше процесс будет развиваться по принципу домино, и сама антициклональная линза начнет образовывать нивальные воронки. Установка на спутнике по указанию с Земли будет только время от времени давать короткие посылы, грубо говоря, производить подпитку необходимых процессов, которые будут в дальнейшем вызывать более сильные эффекты. В результате чего от засухи, вполне вероятно, пострадает Россия, что тоже может быть использовано с пользой для Соединенных Штатов, но, главное, от ливней сильно пострадает Северо-Западный Пакистан. Причем профессор пообещал создать не просто несколько ливней, но продолжительные ливневые дожди, которые вызовут массовые наводнения. В этой обстановке талибам будет просто не до вылазок в Афганистан.

Конечно, предложение Кошарски вызвало множество вопросов. Он эти вопросы предвидел и готов был ответить соответствующим образом. А там, где ответить вразумительно не мог, ссылался на климатические прогнозы своего суперкомпьютера и его же математические расчеты. Вопрос состоял только в одном: необходимо было финансирование, чтобы запустить спутник, на который следует установить оборудование лаборатории. Профессор к тому времени уже знал, что к запуску готовится беспилотный космический корабль, на который оборудование «лаборатории Филипса», хотя и с других направлений, будет установлено обязательно. Себе он просил отдельный спутник, понимая, что ему предложат воспользоваться оказией. И ему предложили. И дело пошло. И пошло настолько явственно, что сам Кошарски начал уже бояться. Нет, не того, что эксперименты с погодой непредсказуемы и могут обернуться глобальной катастрофой. Боялся уже, что привлек к себе слишком много внимания. Сам он хорошо понимал, что его установка не способна на подобное. Даже если бы включили на полную мощность все поля ХААРП, и то неизвестно, каким был бы результат. Но внимание к исследованиям по проекту «Жара» обязательно должно вызвать и многоуровневую проверку. Разговоры об этом уже начались, и начались они внутри «лаборатории Филипса», где завистников ничуть не меньше, чем в любой другой научной лаборатории. А установка такую проверку выдержать сможет едва ли. Она гораздо более проста, чем об этом говорилось, и в гораздо меньшей степени опирается на помощь суперкомпьютера лаборатории, чем это декларировалось. Да, военные поверили в предложение с удовольствием, потому что им хотелось поверить и они надеялись на успех. А если проверку будут проводить ученые, они поймут, что установка просто работала синхронно с какими-то другими явлениями, а сама по себе большого интереса не представляет.

Конечно, и это был бы не крах. Финансирование уже получено, и многое уже достигнуто. Но в любом случае встречаться с нелицеприятным мнением коллег профессору Кошарски не слишком хотелось, хотя даже доказать, что он преднамеренно ввел в заблуждение комитет начальников штабов, было, кажется, и невозможно. Ну, ошибка, ну, стечение обстоятельств. А каждый ученый желает верить в то, что он не ошибся, и потому ошибка принимается за реальность. Это все возможно и простительно. Но раньше, чем спохватились коллеги-ученые, всегда готовые подвергнуть любого из своих собратьев обструкции, деятельностью направления, руководимого профессором Филом Кошарски, заинтересовалось ЦРУ. В пятницу вечером некий старший агент Джон Джонс позвонил и напросился на разговор. Естественно, сотрудник ЦРУ и должен был иметь такое неприметное имя. И сегодня человек из этой одиозной даже для американцев организации должен был приехать. С какими-то вопросами он приедет? Не хотелось бы, чтобы этого Джона Джонса интересовал проект «Жара», хотя думалось, что именно это его и интересует, как и многих сейчас. Но гадать Фил Кошарски не любил и предпочитал ждать…

* * *

От раздумий профессора оторвал вид машины, только что миновавшей перевал и торопливо покинувшей красное пылевое облако. Машина могла идти и в другие корпуса «лаборатории Филипса», и вообще могла бы направляться на базу ВВС, но что-то говорило Кошарски, что машина едет именно к нему. Что это было, предчувствие или что-то другое, например способность к анализу на уровне подсознания, он не задумывался. Машину в Лос-Аламос, куда должна прилететь профессор Троицки, он послал другую. И вообще, в здешних краях редко можно было встретить маленький спортивный «Порше 911». А известный контур и размеры именно этой машины профессор, страдающий дальнозоркостью, отчетливо различил вдали. Может быть, даже не различил, а просто по скорости и стремительности, с которой спортивный автомобиль приближался, опять же на подсознательном уровне подумал, что это именно «911»-я. Подумал и потом уже понял, что не ошибается. Из обслуживающего персонала авиабазы никто на такой машине не ездит. Не по карману обслуживающему персоналу подобные транспортные средства, хотя все они любят, кажется, скорость не меньше, чем пилоты военных истребителей. А уж вдумчивые по природе своей научные сотрудники лаборатории тем паче на «Порше» ездить не будут. Эта машина отражает характер владельца. И это абсолютно не научного склада характер. Она, скорее, больше настоящим летчикам подходит. Но и среди летчиков, насколько Кошарски знал, не было таких, кто мог себе позволить иметь «Порше».

Машина приближалась. Теперь уже точно было видно, что это «911»-я. И она свернула от КПП авиабазы к КПП «лаборатории Филипса». Откуда-то вдруг пришла уверенность, что это приехал тот человек из ЦРУ, что звонил в пятницу вечером – Джон Джонс. О его предполагаемом визите профессор Кошарски ничего не сказал полковнику Лидделу, представляющему Отдел перспективного вооружения Пентагона, хотя тот одновременно с другими обязанностями выполнял и обязанности по сохранению секретности проекта «Жара». Все равно человек из ЦРУ пожелает разговаривать, что называется, тет-а-тет. И вообще неизвестно, что интересует Джона Джонса. Может быть, у него вопросы вообще по другому проекту направления…

* * *

Ожидания Фила Кошарски подтвердились, чему он, впрочем, не сильно удивился, потому что обычно умел как-то предвидеть события. То ли интуитивно, то ли за счет умения сопоставлять факты и делать из этого правильные выводы. На «Порше 911» приехал, затратив на дорогу от перевала до КПП втрое меньше времени, чем тратят обычно другие машины, тот самый старший агент Джон Джонс, о чем вскоре предупредили профессора звонком дежурные охранники.

– Проводите его ко мне, – попросил Фил. – Мы договаривались о встрече.

Охрана ФБР, пожалуй, самая дотошная в исполнении своих обязанностей и самая надежная из всех видов охраны. И охранник, не пропустив «Порше» на территорию лабораторного двора, самого гостя проводил прямо до рабочего стола профессора и при этом, уходя, смерил того ощупывающим взглядом от затылка до высоких каблуков, задержался взглядом на левом плече, слегка стянутом под джинсовой курткой ремнем подмышечной кобуры, но под взглядом Кошарски вопросов задавать не стал и удалился.

Джон Джонс оказался уже не молодым человеком, что как-то не вязалось с его спортивной машиной и не менее спортивной манерой езды. Впрочем, он и сам смотрелся человеком спортивным, энергичным и уверенным в себе, в движениях был стремителен и при этом полностью раскован, словно бы расслаблен. Носил ковбойскую шляпу и короткие ковбойские сапоги на высоком каблуке. Правда, обходился при этом без шпор, что и понятно, поскольку пришпоривать «Порше» удобнее было простой подошвой. И выглядел вовсе не таким незаметным, каким должен быть, по мнению Кошарски, агент ЦРУ и вообще агент любой разведывательной службы мира. Но Кошарски в данном случае мыслил сложившимися стереотипами, понимал это и старался избавиться от общепринятых понятий, как всегда старался избавиться от них в науке.

После короткого представления Фил показал рукой на свободное кресло и сам сел за рабочий стол:

– Я слушаю вас. Мы вчера как-то не обговорили цель вашего визита…

– Цель моего визита такова, что обговаривать ее в телефонном разговоре не рекомендуется. Да это, практически, и невозможно сделать. – Джонс положил на колени алюминиевый кейс, принесенный с собой, раскрыл и выложил на стол перед Кошарски несколько листков принтерной распечатки. – Поинтересуйтесь вот этим…

И не забыл уже на поверхности стола перевернуть листы так, чтобы профессор смог читать.

Кошарски достал очки, придвинул распечатку ближе к себе и, начиная с первых строк, уже задержал дыхание.

– Что это такое? – спросил, прочитав первые полстраницы.

– Вы меня спрашиваете? – вопросом на вопрос ответил Джон Джонс. – Я хотел бы вас спросить, насколько это интересно для вас и для вашего проекта.

– Для моего проекта, если считать это новым материалом, не интересно, поскольку наша установка работает именно по данному принципу. Изначально я даже подумал, что это просто утилитарное описание принципа работы моей установки. Только потом увидел некоторую принципиальную разницу.

– Так вы не видите здесь ничего для себя полезного? – старший агент Джон Джонс слегка удивился.

– По сути дела, это уже пройденный моей лабораторией этап. Пройденный за много лет, тем не менее уже оставшийся за плечами. Если бы эти материалы попали к нам, скажем, в конце прошлого века, они помогли бы нам существенно. Скажу даже больше: они позволили бы нам тогда уже совершить скачок во времени-пространстве. Сейчас, скорее всего, они только дублируют то, что мы сами наработали. А что это такое вообще?

– Это часть материалов Института физических проблем, что были когда-то вывезены из Советского Союза.

– Да, часть тех материалов нам в руки попала, – согласился Кошарски. – К сожалению, в них не хватало многих ключевых моментов.

– Это еще одна часть, – подтвердил Джонс.

– А почему она сразу к нам не попала? – не понял профессор.

– Потому что была похищена частными лицами, покидающими лабораторию по принципу крыс, бегущих с тонущего корабля. Но вы дочитайте до конца. Может быть, в дальнейшем будет что-то более интересное. Или вы огульно считаете весь материал вчерашним днем?

– Да-да, конечно, – согласился Кошарски. – Я прочитаю. Мне интересно, как они справились с задачей, которую мы долго не могли осилить.

Материал был небольшим и чисто описательным. По сути дела, это было изложение, предназначенное для общего ознакомления с темой. Но делал изложение, видимо, человек грамотный, хотя и не полностью владеющий англоязычной терминологией. Прочитав все до последней строчки, Фил Кошарски снял очки. И посмотрел долгим и внимательным взглядом на старшего агента ЦРУ, словно ожидая от того продолжения. Джон Джонс игру взглядов продолжить не пожелал и спросил напрямую, словно куда-то торопился:

– И что скажете?

– Скажу, что это есть не что иное, как рекламный проспект. Но никак не научный материал. Да, принципы излагаются верные, хотя не дается практических намеков на их применение. Но мы в своих лабораториях давно уже самостоятельно пришли к тем же выводам. И, более того, знаем, как применить теорию на практике. И даже применяем в работающем сейчас в испытательном режиме проекте «Жара». Слышали?

– Слышал. Именно потому я к вам и приехал.

– Вот. Единственный интересный момент в этом рекламном проспекте – он только называется, но никак не расшифровывается, хотя это и есть момент ключевой. Мы с горем пополам прошли эту стадию. Не могу сказать, что меня лично устраивает уровень, на котором мы его прошли, потому что вижу, что есть уровни несравненно более высокие. А вот на каком работают наши конкуренты – авторы этого рекламного проспекта, я сказать не смогу, пока не увижу настоящих материалов.

Джон Джонс думал недолго:

– Вы, мистер Кошарски, правильно уловили основной момент. Это и есть рекламный проспект. Человек, который располагает всей документацией на производство оружия, разработанного в Советском Союзе более 30 лет назад, желает провести аукцион и продать свои материалы. Он и раньше пытался это сделать, но слишком много запрашивал. Тогда, правда, без аукциона, напрямую. Сейчас поумнел, стал гибче…

– Сколько он просил? – лениво поинтересовался Кошарски.

– Миллиард долларов.

– Это почти скромно, – чуть-чуть подумав, сказал профессор.

– Вы так считаете? – Джон Джонс в удивлении поднял брови.

– Конечно. Сколько миллиардов было потрачено на систему ХААРП за все время осуществления проекта? Очень много, и будет еще потрачено гораздо больше. А эта установка, которая здесь рекламируется, способна заменить все антенные поля и не требует дополнительных трат на содержание. Но сделает, по большому счету, своего обладателя властелином мира.

– Это, может быть, сказано слишком громко, но условно я попробую согласиться.

– А сколько он надеется выручить с аукциона?

– Стартовая цена полмиллиарда. А дальше, он мечтает, обойдется без лимита. Наивный, одним словом, человек. Но, может быть, что-то у него получится. Вы, кажется, сделали такую же установку? – спросил вдруг Джонс.

– К сожалению… К сожалению, мы не смогли решить вопрос с передачей энергии в нужных количествах. Да, мы решили проблему минимизации энергозатрат, но не сумели создать то, что в предлагаемом проспекте именуется «контейнером». Если они решили эту проблему, сила у них в руках. Хотя мне верится с трудом, что 30 лет назад, не имея современных суперкомпьютеров, кто-то мог просчитать такую задачу.

– Эту задачу с карандашом в руках просчитывали два физика – Ландау и Капица. Слышали про таких?

– Плохо верится… – стоял на своем Кошарски. – Но отрицать не буду, потому что материалов не видел.

– Вот я и предлагаю вам съездить со мной на место и посмотреть. Человек, который продает материалы, не имея никакой собственной базы и условий, все же сделал минимизированную копию советской установки «Гранит». И будет демонстрировать ее возможности. Мне нужен специалист в попутчики, чтобы определить стоимость и целесообразность такой покупки.

– Далеко ехать? – поинтересовался Кошарски.

– На вашу историческую родину, в Польшу.

Профессор откинулся на спинку кресла.

– Не был там ни разу. Рад был бы съездить, но у меня в полном разгаре испытания проекта. Я не могу все оставить на помощников, потому что многие моменты требуют оперативного решения. Нет у меня постоянных помощников.

– Я думаю, профессор Троицки сможет вас заменить, – Джон Джонс показал зубы, то есть продемонстрировал, что он знает о проекте «Жара» несколько больше, чем казалось вначале.

Профессору Кошарски это сильно не понравилось. Он подозревал, что в «лаборатории Филипса» существует нечто большее, чем просто система внутренней безопасности, тем не менее не мог предположить, насколько эта система разветвлена и как глубоко копает. И вообще, система безопасности относилась к деятельности Федерального бюро расследований, а вовсе не к деятельности ЦРУ. А если уж в ЦРУ известны какие-то факты, то, следовательно, в ФБР этих фактов значительно больше.

Слова старшего агента Джона Джонса прозвучали как предупреждение. Фил Кошарски умел читать интонацию и понимал, что прозвучало между сказанных слов. И потому засомневался. Да, говоря по правде, ему и самому хотелось бы съездить с этим старшим агентом в Польшу, чтобы познакомиться с установкой, созданной, можно сказать, в условиях кухни. Он не верил, что можно на кухне сделать такое оружие. И не на оружие хотелось ему посмотреть, а на чертежи. И потому он согласился сравнительно легко:

– Пожалуй, да… Мисс Александра должна вот-вот подъехать. Она сможет, она человек деловой, да и в курсе всех программ. Отлично. Когда едем?

– Летим. Сегодня вечером. Ради такого дела руководство вашей авиационной базы готово предоставить самолет, который доставит нас до приличного аэропорта с приличным самолетом, откуда можно вылететь в Европу. Там к нам присоединится группа поддержки.

– Что такое «группа поддержки»?

– Ну, так… Разные, короче, люди, которые разбираются в аукционах, люди, которые имеют возможность перечислить необходимые средства на случай покупки прибора, который вы оцените, охрана и прочее. Собирайтесь…

– Мне нужно съездить домой. Взять с собой то, что необходимо, и запас лекарств.

– У вас нет машины?

– Есть.

– Тогда в чем же дело? Поезжайте и возвращайтесь быстрее. До Кэртленда 15 минут езды. Я буду на базе ВВС…

Старший агент ЦРУ Джон Джонс знал даже, где живет профессор. Это почему-то не сильно радовало…

2. Россия, Белоруссия, Польша. Спецназ ГРУ. Путь через границы

Все занятия временно перешли в кабинетный режим, причем проводились по усиленному графику. То есть с перерывами на завтрак, обед и ужин, в течение 16 часов в день. По приказанию генерала Дошлукаева группе доставили и простые туристические разговорники, и аудиокурс польского языка, и множество материалов по современной Польше и по польской истории. Старший лейтенант Александр Лассовский хотя и вырос в польской семье на границе Польши и Белоруссии, владел только диалектом настоящего польского, сильно перемешанного с белорусским языком. На это сразу обратил внимание инструктор, которого приставили к группе. Уже по одному тому, что инструктор был не из состава спецназа ГРУ и даже не из состава ФСБ, а представлял Службу внешней разведки, подполковник Свентовитов сделал вывод, что их операции придается наиважнейшее значение, и средства обеспечения группе будут приданы мощнейшие. Он, естественно, возражать против такого не стал.

Сам генерал-майор Дошлукаев только изредка выезжал из расположения бригады спецназа ГРУ в Москву, чтобы согласовать свои действия в подготовке операции с высшим руководством. А все остальное время проводил или с группой, или в штабе бригады, где предпочитали для своих людей разрабатывать операцию самостоятельно, не слишком полагаясь на подобные наработки спецназа ФСБ. Но при этом запросы по обстановке в предполагаемом районе проведения операции посылали именно в ФСБ, оттуда срочно запрашивали СВР, а потом данные приходили по цепочке в обратный адрес. Дошлукаев старался все проконтролировать и во все вникнуть, поторапливал при этом многие процессы по своим каналам и этим сильно помогал штабу бригады, таких каналов не имеющему. Но такая докучливость несколько мешала Валентину Александровичу. И он даже не удержался и однажды высказал, вежливо, но твердо, генералу свое мнение:

– Мы, товарищ генерал, такое странное подразделение армии, которое изначально обучается автономной работе. А такой работе невозможно обучиться, находясь под постоянным контролем. Разве мы не усердствуем сами? Зачем тогда нас контролировать?

Генерал понял слова подполковника правильно и не обиделся. Он вообще с уважением относился к спецназу ГРУ и оставлял для подполковника право на высказывание собственного мнения. Чем тот и воспользовался. Виновником уважительного отношения был, скорее всего, тот генерал-лейтенант, что представлял командование спецназа ФСБ на недавних учениях.

– Извини, Валентин Александрович, это моя вина… Подспудная… У меня положение сейчас такое, что сверху уже дано указание отправить меня в отставку. А мне вот не хочется, понимаешь, от дел отходить. Учитывая важность вашей операции – нашей то есть операции, – в случае успешного ее завершения я имею надежду не только остаться на службе, но и получить очередное звание. Потому и становлюсь таким нудным. Извини уж…

– Не переживайте, товарищ генерал. Мы постараемся сделать все, чтобы вас не отправили в отставку. Надеюсь, у нас это получится. Ваша отставка может случиться только в том случае, если мы погибнем. А нам мысли о суициде не нравятся. Потому можете на нас надеяться. Но во время подготовки нам лучше не мешать. Это в ваших же интересах.

Генерал Дошлукаев развел руками. Но это был жест понимающего человека. И даже, наверное, обещание понимающего человека исправиться. И генерал исправился. В группу приходил редко и только на утренней обязательной оперативке запрашивал у подполковника Свентовитова все, что требуется для подготовки. Но требовалось больше всего то, что даже генерал-майор Дошлукаев дать не мог, потому что сам этого не имел, – запас времени. За неделю подготовиться к работе в совершенно новом для себе регионе – это было предельной нагрузкой. Тем не менее подготовка шла, и на завершающем этапе подполковник Свентовитов даже умудрился включить в график не только теорию, но и боевую подготовку, чтобы бойцы не потеряли форму. А это уже говорило о том, что командир группы сумел каким-то образом время трансформировать и растянуть, что дало возможность его бойцам выполнить поставленную задачу…

* * *

Первоначально предполагалось вооружаться пистолетами-пулеметами «ПП-2000» и теми же пистолетами «грач», которые группа Свентовитова испытывала перед приездом генерал-майора Дошлукаева. Потом, посоветовавшись, решили от пистолетов отказаться вообще, поскольку сам пистолет-пулемет «ПП-2000» имеет вполне компактные размеры, но подходит при этом для боя в любых условиях. А хороший глушитель позволяет работать скрытно, как и положено спецназу ГРУ. И потому все последние дни группа усиленно занималась стрельбами из пистолета-пулемета, вообще-то не стоящего на вооружении спецназа ГРУ, но более компактного, чем тот же автомат «Вал», почти идентичный «Винторезу», однако отличающийся от него примерно так же, как отличается автомат Калашникова от снайперской винтовки Драгунова. Одно и то же оружие за счет мелких изменений конструкции и длины ствола сможет становиться и автоматом, и винтовкой. Конечно, снабдить «ПП-2000» оптическим прицелом было бы невозможно, но коллиматорный прицел тоже давал свои преимущества, и к нему приходилось привыкать на учебных стрельбах. Одновременно со стрельбами проводились интенсивные занятия по спецтехнике, которая на складах спецназа ГРУ имелась, но в боевой обстановке никто из группы с ней не работал, и потому обучение приходилось проводить, что называется, «с колес». И длились занятия до последнего дня, когда группа уже четверо суток сидела на казарменном положении, ожидая приказа на вылет. Снаряжение было подготовлено и уложено, маршрут движения тщательно изучен и проработан. Приказ на вылет – это всегда как сигнал тревоги. Но в этот раз он прозвучал вполне буднично. После ужина в класс, где проходили занятия, пришел генерал Дошлукаев, но не остановился у двери, как это уже бывало, а прошел сразу на середину комнаты, чтобы все его видели. И дождался общего внимания, обозначенного тишиной.

– Ну что, ребята, с богом!.. – сказал Дошлукаев. – Идите получать документы.

Так был получен приказ…

* * *

Ругаются друг с другом главы государств. Бывает, конечно, что и простые люди друг с другом ругаются. И даже незнакомые тоже, была бы причина. А вот спецслужбы, даже имеющие какие-то разногласия, если они принадлежат к какому-то одному лагерю, предпочитают негласно друг друга поддерживать. Конечно, если не получали обратного приказа. Но, чтобы получить запрещающий приказ, следует обратиться к главе государства или хотя бы к высшему командованию. А проще всего находят общий язык командиры среднего звена. Это давно известно. Видимо, при подготовке операции проблема решалась именно на этом уровне.

Самолет со спецназовцами приземлился на военном аэродроме под Брянском еще в светлое время суток, но когда солнце уже село за горизонт. Тентированный фургон подошел сразу к военно-транспортному самолету и встал, словно под перегрузку. Груз оказался живым и стремительно покинул кузов сам. Фургон тут же поехал, не дожидаясь даже момента, когда подполковник Свентовитов, сначала имевший такое намерение, сядет в кабину. Но в кабине уже сидели три человека, следовательно, для подполковника там места не нашлось. Однако это все еще была территория России, и опасаться здесь было нечего.

Ехали быстро. В кузове сильно трясло, но никто не жаловался, потому что это считалось привычным и естественным явлением. А к неудобствам российских дорог все давно уже привыкли. Более того, заочно все офицеры группы знали опасность дорог европейских для всех граждан России, садящихся за границей за руль, – европейские дороги умеют усыплять любого, самого стойкого человека. Сейчас же спать не хотел никто, даже тот, кто бодрствовал всю предыдущую ночь. А предыдущую ночь не спал только сам командир группы подполковник Свентовитов, потому что вместе с генерал-майором Дошлукаевым и подполковником Лученковым снова и снова проверял все элементы плана действий группы на территории третьего государства. Они определяли наиболее подходящие варианты, которые позволяли бы выбраться из случайной ситуации, что могла возникнуть. А третьим государством место действия считалось потому, что проникать туда предполагалось с территории второго государства, в данном случае Белоруссии. Последняя была косвенно тоже заинтересована в успехе операции, поскольку применение климатического оружия против России автоматически влияло на климат самой Белоруссии. Впрочем, на высшем уровне действия фигурантов текущей операции не обсуждались. Но все действия группы по ту сторону и первой, и второй границы были тщательно проанализированы в последний раз буквально в ночь накануне вылета.

Всякая случайность в спецназе ГРУ обычно просчитывалась с полной ответственностью, и в боевой действительности должна была превратиться в обыденное проходное событие, не способное значительно усложнить группе жизнь за пределами своей страны. И потому подполковник провел бессонную ночь. Однако тряска в кузове грузовика не позволяла сонливости проявить себя в организме. Тем более что в самолете Валентину Александровичу все же удалось слегка вздремнуть, и этого ему хватило для сохранения бодрости и работоспособности.

До белорусской границы ехали два часа. Там остановились перед узким мостом через небольшую речку. Офицер из кабины грузовика, так и не представившийся подполковнику Свентовитову, вышел из машины и, ничего не объясняя, пошел в темноту, глядя себе под ноги, словно собирался посмотреть полотно, по которому предстояло проехать. Грузовик стыдливо переключил фары с дальнего на ближний свет, и офицера не стало видно.

Валентин Александрович из плана знал, что им предстоит переехать речку, чтобы попасть в Белоруссию, и знал, что обеспечением их движения занимается ФСБ. Должно быть, офицер, ушедший на другую сторону, принадлежал как раз к этой организации. Он вернулся минут через пять, ничего не объясняя, сел в кабину, и грузовик без проблем двинулся дальше. Шлагбаум был только на другой стороне. Может быть, был он и со стороны российской, но его проехали, видимо, до остановки и без остановки, и потому заметить его в темноте было сложно. И освещение, скорее всего, выключили специально, чтобы пропустить грузовик. Но сразу за белорусским шлагбаумом пришлось снова остановиться. Офицер опять вышел из кабины, о чем-то коротко поговорил со встретившим его белорусским офицером, и теперь в кабину сел уже тот, а российский сопровождающий по мосту пешком пошел в обратную сторону. Произошла учтенная в плане «смена караула». Сам подполковник Свентовитов наблюдал за всеми событиями, связанными с пересечением российско-белорусской границы, приподняв край тента в углу кузова. Это была предусмотренная мера, и Валентин Александрович сам на ней настаивал. И когда грузовик готовили, тент прорезали и сделали какое-то подобие клапана для наблюдения.

Пока все шло по плану. Планом не были учтены разговоры или же отсутствие разговоров с сопровождающими, и потому разговоров не было. Может быть, это даже к лучшему. Чем меньше людей видит тебя, тем меньше вопросов будет задано. Грузовик двинулся дальше, рассчитывая за одну ночь преодолеть расстояние до польской границы и до рассвета вернуться обратно. Задача была несложная, а в Белоруссии дороги были пусть и не европейскими, но уже не российскими. Здесь местные чиновники чувствовали свою ответственность и знали, что с них спросят строго. И потому грузовик трясло не так сильно, да и машина ехала гораздо быстрее, несмотря на то что под колеса ложился не разбитый асфальт, а просто укатанная грунтовая дорога. А потом и вовсе пошел хороший асфальт, с которого пришлось съехать только для того, чтобы сделать кольцо вокруг Гомеля, но скоро грузовик опять вернулся на шоссе и погнал напрямую к Кобрину, который тоже объехал, но не по грунтовке, а по объездной дороге. Дальше почти до самого Бреста, перед которым свернули налево. И больше грунтовый проселок, который был при движении менее тряским, чем разбитый асфальт, не покидали…

* * *

Высаживались из грузовика, как и было просчитано, на ходу, когда машина слегка сбросила скорость на дороге, идущей вдоль польской границы. Кто и когда передал белорусскому офицеру «Подснежник», было неизвестно, но планом это предусматривалось. Офицер из кабины вызвал подполковника Свентовитова на связь и сказал только одно слово:

– Десантирование.

Валентин Александрович знаком подал общую команду, и сидящий ближе других к борту капитан Туруханов выпрыгнул за борт первым. Сам подполковник успел еще посмотреть вперед и видел, как сопровождающий спрыгнул с подножки кабины и некоторое время бежал по дороге, гася скорость. Спецназовцы не бежали. Они выпрыгивали спиной вперед, но оставаясь при этом лицом к уходящей от них машине, делали пару шагов, чтобы погасить скорость, и тут же совершали кувырок вперед, чтобы полностью затормозиться. И так один за другим с коротким интервалом. Скорость машины была тоже просчитана, и даже спидометр проверен во избежание технической погрешности. Но этим занимался не спецназ, а группа обеспечения ФСБ. Спецназ же просто десантировался на дорогу. Выпрыгивать на ходу было необходимо потому, что с противоположного берега пограничной реки любой случайно оказавшийся поблизости патруль польских пограничников имел возможность услышать звук идущей по дороге машины и наверняка обратил бы внимание на то, что машина остановилась. А так – ну, едет ночью машина, и что в этом странного! Проехала мимо по своим делам, и все…

После десантирования тем, кто совершил прыжки первыми, пришлось бегом преодолеть небольшую дистанцию, чтобы соединиться с командиром, который и завершил операцию высадки. Грузовик поехал дальше, в кабине остался еще один сопровождающий, с которым грузовик свернет на боковую дорогу и вскоре выедет на уже пройденный путь, чтобы преодолеть его в обратном направлении и затемно вернуться в Брянскую область.

– Все на месте? – Валентин Александрович вытер пот со лба и осмотрелся. Белорусский климат отличается от климата Центральной России, но жара даже в Белоруссию шагнула. А если учесть, что от здешних болот всегда держится высокая влажность воздуха, то климатические аномалии здесь переносятся еще тяжелее. Подполковник не считал своих бойцов, он их чувствовал. Но если бы кто-то неудачно приземлился после прыжка, что тоже иногда случается, то уже вышел бы на связь через «Подснежник».

– Быстро с дороги… – подсказал белорусский капитан, погоны которого Валентин Александрович только что успел рассмотреть при свете звезд. Сам капитан, возможно, и не знал звания Свентовитова, поскольку тот, как и другие офицеры группы, был без погон, хотя и в обычной камуфлированной одежде.

Звука идущей машины слышно не было ни с одной, ни с другой стороны; тем не менее все с дороги спустились и снова сгруппировались в ближайших кустах.

– До реки 200 метров, – показал капитан собранной, как стрелка компаса, ладонью.

– 185 от дороги, – поправил его подполковник. – Так наш спутник подсчитал. А он никогда не ошибается.

Капитану возразить было нечем, поскольку он с такими точными спутниковыми измерениями никогда не работал и даже с рулеткой по берегу, скорее всего, не ползал, измеряя расстояние, и он первым двинулся вперед. Группа пошла за ним двумя колоннами, но не растягиваясь. До берега не дошли метров 30, остановились и сгруппировались, когда лица уже чувствовали свежесть воды. На месте капитан сделал знак рукой, требуя соблюдения тишины, не понимая, что спецназовцы не приучены в боевых условиях произносить хотя бы одно лишнее слово.

– Наш стационарный пост в кустах. Пойдемте, узнаем обстановку…

Предложение относилось явно к подполковнику Свентовитову, которого капитан сразу и безошибочно принял за старшего по званию и по должности. Но удивляться этому не приходилось; у военных людей существует особый нюх на командиров, даже если командиры себя не демонстрируют таковыми.

Группа осталась на месте, к посту пошел только белорусский капитан, и за ним подполковник Свентовитов с майором Веримеевым, своим заместителем, которому командир сделал знак следовать за собой. На груди майора висел объемный футляр бинокля с тепловизором. При переноске вещь не слишком удобная, но бывает, что в работе незаменимая.

Перед кустами капитан пригнулся. Старшие офицеры последовали его примеру. Земля приподнялась перед капитаном и отошла в сторону целым пластом – открылась укрытая дерном дверца. Но она не откидывалась полностью, чтобы не сбросить маскирующий ее дерн, а только приподнялась на расстояние, необходимое для человека, чтобы забраться внутрь. Забрались втроем в достаточно просторный бетонный бункер.

– С советских времен остался? – выпрямившись в полный рост, поинтересовался Свентовитов, помнивший такие же точно сооружения на китайской границе в Забайкалье.

– Нет. Мы уже сами строили, – ответил старший лейтенант, встретивший их внутри. – По старой советской технологии и по старым чертежам. В советское время здесь граница спокойной считалась. Нарушителей не было.

– А сейчас?

– Бывают. Контрабандисты в основном.

– Ваши или поляки?

– И наши, и поляки, и русские, и южные соседи… – последовал кивок в сторону недалекой границы с Украиной. – Больше всего поляков. Они народ неспокойный.

– Это уж точно, – согласился капитан. – Докладывай, что наблюдаете?

– Штатный патруль прошел 15 минут назад. Следующий пройдет через час сорок пять минут. Они с немецкой пунктуальностью график выдерживают. Но у них там, кроме патруля, еще наряды, бывает, прогуливаются. Впрочем, сейчас не должно быть. Вечером с нашей стороны пять мужиков на двух тракторах на берег приехали. Выпили четыре бутылки водки, бутылки забросили на польскую территорию, через реку. Мужики только уехали, из кустов два польских пограничника выбрались, пустые бутылки подобрали. Но эти тоже вскоре ушли. Мы видели. Только вот не видели, как они пришли. Там есть место, «мертвая зона» для просмотра. Там, должно быть, и шли. Но они только за трактористами наблюдали. Те в открытую сидели, не прятались. А поляки слюни глотали. Послали, наверное, отследить. Сейчас тишина.

– Проверим тишину.

Свентовитов кивнул майору, тот достал бинокль и двинулся к смотровой амбразуре, от которой пришлось отодвинуть сержанта.

– Тепловизор? – с уважением спросил старший лейтенант.

– Тепловизор, – подтвердил подполковник.

Осмотр противоположного берега длился около пяти минут. Наконец майор убрал бинокль в футляр и обернулся:

– Тишина. Можем идти.

– Там, где спуск самый неудобный, место мелкое, – подсказал старший лейтенант. – На десять метров правее нас.

– Спасибо, – согласно кивнул подполковник.

– Я за вами отсюда понаблюдаю, – сказал капитан. – Моя миссия закончена. По крайней мере, до вашего возвращения.

Валентин Александрович пожал белорусским пограничникам руки.

* * *

Сам переход границы проходил без осложнений. Бойцы разделись перед рекой, соблюдая при этом естественную тишину. Все вещи, документы и оружие быстро упаковали в водонепроницаемые пакеты, где хранилась и другая одежда, гражданская. И спокойно, опять двумя колоннами, ушли в Польшу. Там сразу на берегу одеваться не стали. Бегом отдалились от границы на полкилометра и только после этого, укрывшись в небольшой, но глубокой ложбинке и выставив часового, оделись. Когда все были готовы, подполковник Свентовитов посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул сам себе:

– Десять минут запаса. Можем бежать не слишком быстро. Сидеть у дороги тоже ни к чему. Вперед! – показал он рукой направление, даже не сверяясь с картой, которую за дни подготовки выучил наизусть.

За два часа им предстояло бегом обогнуть городок Влодаву, где тоже стоял пограничный пункт, только уже на польско-украинской границе. Поскольку отношения российских пограничников с белорусскими более тесные, чем с украинскими, границу переходили через Белоруссию, но в дальнейшем предстояло двигаться какое-то время вдоль украинской границы. Но это создавало меньше проблем, чем возникло бы их при переходе через Украину.

Бежали в одном темпе, не слишком торопясь, но без остановок. Подполковник Свентовитов не зря просидел над изучением карт спутниковой съемки много часов. Он вел точно и не ошибся даже тогда, когда через лес огибал болотца, а за болотцами две деревни. Причем огибал на таком расстоянии, чтобы группу не услышали деревенские собаки. И снова возвращался на маршрут точно, интуитивно чувствуя место, где следует сменить направление движения. С изменением рельефа местности, когда чаще стали встречаться холмы и небольшие лесистые горки, ведущий старался выбрать путь между горками, чтобы не сбивать группе дыхание сложными подъемами. И опять казалось, что подполковник предпочитает хорошо известный ему путь. Человеку несведущему могло бы показаться, что у Валентина Александровича в голове работает на прямой связи приемопередающее устройство, связывающее его со спутником, и что ведет его именно спутник. Однако вел его только опыт офицера спецназа и умение ориентироваться, отточенное на многочасовых занятиях. Так, в высоком темпе, но не утомляя себя, добрались до дороги за шесть минут до обговоренного времени. Четыре минуты запаса удалось сбросить, но все же подойти секунда в секунду не получилось. Да и не было гарантии, что фура, которая должна их забрать, выедет к нужной точке с той же пунктуальностью.

Но фуры пока не было. Пришлось ждать ее, завалившись в пыльную траву рядом с дорогой. Движения на дороге почти не было. В ночное время в этих местах предпочитают не ездить, зная, что поляки большие любители пограбить. Не все, конечно, но на приграничных дорогах орудует много банд, которые заставляют участников международных грузовых перевозок передвигаться по преимуществу большими группами, которые могут за себя постоять. Несколько лет назад во многих регионах России обстановка на дорогах была такая же. Сейчас стало спокойнее. А в Польше дорожный разбой процветает со Средневековья и считается доблестью.

Дважды машины все же проходили, но их фары не высвечивали спрятавшуюся группу. Потом быстро проехал большой и высокий туристический автобус с украинским флажком на номерном знаке. И только когда большегрузный фургон «Форд» остановился на условленном месте, подполковник Свентовитов высунулся и сумел рассмотреть освещенный фонарем подсветки российский номер. Машина пришла за ними. Водитель уже открывал задние двери кузова.

– Вперед! – прозвучала команда.

С водителем не разговаривали. Он просто держал дверцу распахнутой, пока спецназовцы запрыгивали в кузов, и закрыл, когда последним запрыгнул туда старший лейтенант Корсаков. Кузов был заполнен коробками с каким-то оборудованием. Но между коробками оставался узкий проход, где можно было устроиться небольшой группе. Была возможность даже сесть, правда, сидеть пришлось прямо на полу. «Форд» плавно тронулся. Движение в сторону Кракова началось успешно и точно в соответствии с планом.

Однако проехали недолго. Тяжелый грузовик слегка завилял, отчего ящики в кузове встряхнулись, как и спецназовцы. А потом машина и вовсе остановилась. Такая остановка планом была не предусмотрена. Просчитывалась, конечно, как неожиданность остановка машины дорожной полицией. Но водитель фургон опечатал печатью польской таможни, и полиция обычно опечатанные машины не открывает, удовлетворяясь проверкой документов. Следовало сидеть тихо. Только сам Валентин Александрович вместе с оказавшимся рядом с дверьми старшим лейтенантом Лассовским прислушались к происходящему. И, к своему удивлению, услышали нормальную русскую речь. Хотя, скорее, не русскую, а белорусскую или украинскую, хотя говорили, обращаясь, видимо, к водителю, именно по-русски:

– Что тебе с этой пломбы! Ты еще не понял ничего? Это уже наш груз…

Разговор велся явно агрессивно. И послышался звук другой машины, подъехавшей к «Форду». Причем машина, видимо, пятилась, потому что кто-то крикнул какую-то предупреждающую фразу, но уже не на русском языке.

Двери начали открываться.

– Готовность! – дал команду подполковник Свентовитов, поднимая свой автомат с уже навернутым глушителем.

Работа была, конечно, грязной и неприятной. Но ответственность за операцию была выше ощущений приятности или неприятности. Свидетелей проникновения в Польшу вооруженной группы спецназа, даже при том, что бандиты не могут знать, что имеют дело со спецназом, оставаться не должно.

Двери распахнулись сразу в две стороны, и водитель «Форда», зная, что сейчас произойдет, резко отпрыгнул в сторону. Четыре короткие и негромкие автоматные очереди раздались почти одновременно. И вслед за ними еще две. Оставалось еще решить проблему водителя подошедшего задом грузовика, и, чтобы не спугнуть его раньше времени и не дать уехать, Лассовский, сделав круг, побежал к кабине со стороны дороги. Водитель обычно смотрит больше в левое зеркало, а через правое он мог увидеть только то, что в темноте промелькнула какая-то фигура, и это не должно было вызвать подозрений.

Еще одна короткая очередь показала, что и там все закончилось. Во второй машине, в ярко-желтом длинномерном микроавтобусе «Фольксваген», стоящем впереди «Форда», никого не было. Там даже стрелять не пришлось…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Западная Украина, граница с Польшей. Польша. Дагестанцы. Серьезные конкуренты с серьезными намерениями

Эфенди Шахмарданов рядом с этим рослым и объемным парнем, носящим трезубец на нарукавной эмблеме, смотрелся просто мальчиком.

– Зря ты, однако, Грицко, так на свой живот надеешься, – сказал Эфенди с усмешкой. – Живот в деле не помощник, а помеха.

Живот у Грицко в самом деле был пусть и не слишком великим, но великоватым для хорошего бойца. Сам он, впрочем, признавать этого не хотел.

– У меня сила не в животе, а в руках. Я своей рукой, – Грицко показал раскрытую ладонь, в которой могли уместиться две руки Шахмарданова, – из двухпудовой гири могу сок выжать.

– Покажи-ка нам, как это делается, – попросил Абдул-Межид Даниялов, эмир джамаата.

Двухпудовая гиря стояла неподалеку, рядом с палаткой, в палаточном лагере молодежного крыла украинского националистического движения «Рух». Грицко, который работал в лагере инструктором и отвечал за физическую подготовку живущей в лагере молодежи, усмехнулся:

– Да, понимаешь, Абдул-Межид, гири сейчас пошли какие-то… Сока в них мало. Сейчас все плохое, не то что десять лет назад… Никак гири эти нам тоже из Китая везут.

Они разговаривали на русском языке, потому что украинцы не знали дагестанского, а дагестанцы не знали украинского, но и те, и другие вполне сносно владели русским, хотя разговаривали на нем неохотно. Но здесь другого выхода не было.

Абдул-Межид, бывший когда-то, давным-давно, хорошим тренером по вольной борьбе, хорошо знал, что с Шахмардановым даже такому великану, как Грицко, не справиться. Если бы Эфенди не ушел в горы, он бы уже стал, может быть, и чемпионом мира по боям без правил. По крайней мере, до завершения спортивной карьеры он успел выиграть кучу различных турниров. И сам Даниялов гордился, что в его джамаате есть такой боец, который однажды голыми руками изуродовал троих вооруженных ментов, пытавшихся его без причины задержать. Гордый характер горца не потерпел унижения, а что менты всегда пытаются всех унизить, это знает в Дагестане каждый. Потому и бьют там ментов. Это происшествие, кстати, и заставило парня уйти в горы.

– А что Грицко может сделать с рукой человека, если его схватит! – засмеялся другой местный инструктор, имени которого Абдул-Межид не знал.

– Надо сначала схватить, – сказал в ответ Эфенди. – У нас это называется захватить. Захват делают для проведения приема. Но если просто кто-то схватит, может и без руки остаться.

– Это как? – не понял Грицко, но продолжал самодовольно улыбаться.

– При любом захвате, даже самом сильном, есть возможность провести контрприем и вывернуть сустав. И чем человек крупнее, тем суставы у него слабее. Не в абсолютном измерении, а в отношении к весу тела. Это давно известно. Попробуй схвати меня…

Это была уже провокация со стороны Эфенди. Шахмарданов умел провоцировать.

Эмир знал, что он за несколько секунд скрутит этого Грицко – или руку сломает, или сустав вывернет, что тоже приятных мгновений никому не доставит. Но кто в этом случае поведет дагестанский джамаат в Польшу? Грицко много раз туда ходил. Поляки не любят украинских националистов, потому что еще в прошлую отечественную войну националисты много польских деревень уничтожили вместе с жителями. Тем не менее Грицко, как Даниялову сказали, ходил в Польшу больше десятка раз, и ходил вообще без документов, никому на глаза не попадаясь. А польским языком он владеет не хуже, чем родным украинским, и поляки вообще его за своего принимают.

– Поломаю ведь… – с укоризной большого человека Грицко, тянувший больше центнера, предупреждал маленького Эфенди, весившего около 75 килограммов. – Ты же сала не ешь, откуда в тебе силе взяться…

– Прекратили! Никто и никого ломать не будет, – строго сказал эмир Даниялов, шагнув вперед. – Это категоричный запрет. У нас дела поважнее есть. А со сломанными конечностями из вас какие бойцы… Грицко, когда выходим?

– Через час выезжаем. Кстати, питание вы обеспечиваете. Так захватите сала хотя бы на меня! Я без сала силы теряю быстро.

Он, конечно, слегка издевался над мусульманскими обычаями. Но это приходилось терпеть, потому что другого проводника не было и даже не предвиделось. Кроме того, друзья предупредили, что лучшего, чем Грицко, спутника им не найти. У этого большого и, видимо, в самом деле очень сильного хохла серьезные связи среди криминальной украинской братии на той стороне, чтобы можно было им пренебречь. А у Абдул-Межида группа слишком маленькая, чтобы сделать самостоятельно большое дело, если придется в такое ввязаться. А возможность попасть на серьезное дело есть. Конечно, у эмира Даниялова богатый боевой опыт. Берет с собой много оружия и взрывчатки и имеет в своем распоряжении, как сам он утверждал, самого хитрого и ловкого минера на свете – старого Мухетдина Султанова, который если наденет очки, то все видит и все делает так, как не сделают люди с самым великолепным зрением. Зря, что ли, старый Мухетдин был когда-то в молодости мастером-ювелиром… Сейчас старик делает работу тоже ювелирную. Он из простой красивой авторучки за полчаса сделает такое взрывное устройство, что никто и никогда не подумает об опасности. И пусть попробует что-то написать такой ручкой. Это будет подписание собственного смертного приговора. Работа фирменная…

– Сало ты себе за пазуху клади. Мы свои рюкзаки пачкать не будем. Стемнеет когда?

– Через три с половиной часа. Час у нас уйдет на дорогу в автобусе, час на пеший переход. Полчаса нам выделено на рассматривание границы перед наступлением темноты. А потом – вперед, но без песни.

– Может, есть смысл раньше выехать? Чтобы границу лучше просмотреть.

– А что там смотреть? Лес – он и есть лес. Просека в 30 метров шириной. Заросла с советских времен наполовину. Перебежать ее, и все. И там такой же лес, только польский.

– Патрули пограничников проконтролировать…

– Я позвоню на польскую заставу, спрошу, мне скажут, – отмахнулся Грицко с непоколебимой уверенностью в том, что все знает.

С одной стороны, такая уверенность успокаивала. Человек не группу отправляет, а сам с группой идет, следовательно, сам рискует не меньше, чем другие. С другой стороны, легкость настроения проводника и настораживала. Сам Абдул-Межид дважды ходил за границу в Грузию и однажды в Азербайджан. И знает, как много можно встретить неожиданностей при таком переходе. Впрочем, здесь граница другая, и даже не российская с другим государством, а граница между двумя незнакомыми государствами, и потому здесь могут быть другие порядки. А о Польше эмиру Даниялову приходилось слышать много. И об отношении поляков к службе тоже слышать доводилось. Поляки плохо понимают, что такое дисциплина, и всегда надеются неизвестно на что. Наверное, как русские на свое знаменитое «авось», только в несравненно большей степени. И еще говорят, что поляки больше французы, чем сами французы. А французы считаются самой безалаберной нацией. Наверное, потому и Грицко так спокойно, можно сказать, буднично относится к переходу через границу.

– Ладно, подождем час, только руки друг другу за этот час не выворачивайте, – согласился эмир и отвернулся, чтобы посмотреть, как старый ювелир Мухетдин Султанов заворачивает очередную авторучку с сюрпризом…

* * *

Микроавтобус «Газель» стоял неподалеку, под горой, прикрытый от вечернего солнца могучей веткой необхватного бука и оттого не нагретый. Спустились к нему, как только прозвучала команда, и быстро расселись – места всем хватило с избытком. Водитель уже был за рулем.

– Предупреждаю сразу – по дороге два места есть, где обязательно застрянем, – предупредил Грицко. – Толкать придется. Там ручьи с глинистым дном. Колеса всегда проваливаются. Чтобы никого потом уговаривать не пришлось. Там не глубоко, никто не утонет.

– А что, ты животом вытолкнуть не можешь? – съехидничал Эфенди Шахмарданов.

– Было как-то, когда один ехал, один и выталкивал, – вяло и невозмутимо сознался проводник. – Ничего страшного, вытолкнул. А если все вместе едем, все вместе и толкать будем. И даже для эмира скидки не будет.

Впрочем, всерьез от такой необходимости никто отказываться и не собирался. Дело общее требовало общих же усилий, и все это отлично понимали. Машина тронулась, но ехала не быстро. Да по такой дороге, где камней было больше, чем земли, и невозможно было ехать быстро. К каменистым дорогам все бойцы джамаата привыкли у себя в горах. Но там и камни, казалось, были другими. И не только по цвету – в Дагестане камни, как и скалы, красновато-бурые. А здесь камни черные, земля поверху черная, но на обрывах, вплотную к которым проходил микроавтобус, словно втискиваясь в узкое пространство, видно было хорошо, что под небольшим слоем чернозема идут мощные пласты глины. А для любой машины глинистые участки земли становятся труднопроходимыми уже при минимальной влажности. На дороге влажности не было, но ручей ручьем называться не будет, если в нем нет воды. А глина в воде просто не может не быть скользкой. Следовательно, и проблемы для машины обеспечены.

В пути никто не разговаривал. Бойцы джамаата настраивались на серьезную работу, как учил их эмир. А эмир, если учил других, и сам настраиваться умел. Он все же решил не слишком полагаться на удачливость своего проводника и к его легкомыслию собирался приплюсовать свои опытность и осторожность. И потому готов был к любой неожиданности.

Слегка выбил из настроя уже первый ручей. Водитель хотел проскочить его с ходу, разогнавшись на сравнительно коротком ровном участке. Но глинистое дно ручья, изначально выдержав микроавтобус, как на льду, развернуло его навстречу течению, а потом, при попытке выехать на нужное направление, колеса закопались в глину, и она сразу забила весь рисунок протектора. Слышно было только, как истерично газовал двигатель, слышно было, как вода, вылетая из-под колеса, бьет в кузов, а вместе с водой летят и комки глины.

– Приехали, – равнодушно сообщил Грицко. – Аврал на судне. Все на выход!

И первым, без сомнения, открыл дверцу и вступил в ручей, глубина которого не могла покрыть ноги даже с коленями.

Бойцы джамаата спешить не стали и дождались, когда их пошлет вперед кивком головы эмир Даниялов. Сам он вышел в ручей последним.

– Позади машины никому вставать не рекомендую, – вовремя подсказал Грицко, – по дороге визита в прачечную у нас не предвидится.

А позади машины как раз и встал эмир. Но тут же свою оплошность понял и зашел сбоку.

Водитель начал раскачивать машину. Вперед-назад, вперед-назад… Группа помогала ему в момент толчка. И уже через пару минут «Газель» взобралась на берег. Пассажиры тут же расселись по своим местам. А Даниялов сразу отметил, что «Газель» имела возможность уехать вместе с их рюкзаками и оружием, а они остались бы здесь, среди воды, и подготовленные для захвата любым противником, что заманил бы их в такую ловушку. Но все обошлось. «Газель» остановилась вовремя…

* * *

После часового довольно стремительного пешего перехода, сначала по достаточно утоптанной тропе, потом и вовсе без тропы, но через не слишком густой лес, группа вышла к границе. Залегли на пригорке. У Грицко имелся бинокль, но что он видит там, в темноте, эмир Даниялов не понимал. Но если смотрит, значит, знает, куда следует смотреть, и мешать ему не нужно. Потом Грицко позвонил по мобильнику. На каком языке он разговаривал, Абдул-Межид так и не понял – то ли на украинском, то ли на польском. Но Грицко задавал вопросы, как показывала интонация, и ему отвечали. Видимо, ответами проводник остался недоволен, посмотрел на часы с подключаемым кнопкой освещением циферблата и вздохнул:

– Придется минут двадцать поваляться. Отдыхайте…

И невозмутимо откинулся на спину, словно надумал вздремнуть.

– Ты только громко не храпи, – посоветовал проводнику Эфенди. – Сказал бы лучше, где граница.

– Да, где эта граница? – спросил и Абдул-Межид.

– Да вон она, внизу, – Грицко большим пальцем показал за свои широкие плечи. – На соседней горе уже Польша. А внизу столбы стоят. Раньше колючая проволока была, ее на металлолом сдали. А столбы остались. И контрольно-следовая полоса осталась…

– А как же пойдем? – не понял Даниялов.

– А что? Пешком, нормально…

– Контрольно-следовая…

– Не беспокойся, на траве следов не остается. Она давно уже полностью травой заросла. Посидите тихо, без базаров. Сейчас патруль пройдет, дадим ему удалиться и двинем…

Ориентировался Грицко не по наблюдениям за польской территорией, а по часам. Дважды за время ожидания на часы посматривал. После третьего раза сказал:

– Пора. Только здесь спуск крутой. Кто упадет, не кричите громко. Наши погранцы близко. Услышать могут. И вообще лучше болтать поменьше. Смотрите на меня; как я побегу, бегите тоже. Во все лопатки…

И первым начал спускаться, не дожидаясь вопросов. Дагестанцы двинулись за ним. Никто не упал, несмотря на крутизну склона. Более того, привычные к передвижению по своим горам, они все четверо спустились гораздо быстрее, чем тяжеловесный и не слишком ловкий Грицко. И остановились внизу, дожидаясь, когда спустится проводник. Он спустился и не остановился, только рукой махнул, показывая направление, и сам побежал к соседней горе. Все поняли, что это гора уже польская. Старенький, с облезлой краской полосатый столб с красной надписью «СССР» на гнутой жестянке подтвердил предположения дагестанцев.

Бежали в гору, дышали тяжело и шумно. Тропы никакой, естественно, не имелось, но лес на склоне был чистым, с мощными деревьями, невысокой, словно подстриженной травой, и только с редкими кустами. Дагестанцы были вооружены «тупорылыми» автоматами «АКСУ» и сначала на бегу поворачивали стволы в сторону встречных кустов, в которых могла бы таиться угроза. Но угроза, даже если она была, себя никак не демонстрировала под этими стволами.

Так бежали почти полчаса. Первым начал задыхаться старый минер Мухетдин Султанов. Задыхаться и отставать. Но характер бойца помогал Султанову с собой бороться. И вообще он был не слишком старым человеком – разве что немножко за 50. Но был единственным среди всех курящим, и это сказывалось. А Грицко, кажется, понятия не имел, что такое усталость, и держал высокий темп бега. И при этом не оглядывался, чтобы проверить, как себя чувствуют его спутники. При спуске с горы они опередили его, однако теперь, при подъеме, да еще достаточно крутом, он показывал, что такое сила и выносливость.

Но скоро Грицко изменил направление и не стал взбираться прямо в гору, а свернул вдоль склона, словно намеревался обогнуть вершину сбоку. Здесь бежать уже стало всем легче, и даже минер Султанов подтянулся. Наверное, сказалось и то, что тут лес стал гуще и Султанов просто боялся отстать и потеряться. И потому себя пересилил. Характер позволял бежать уже не на последних силах, а вообще без них, на одной необходимости.

Абдул-Межид был от природы человеком выносливым и тренированным, но усталость после подъема чувствовал и он. Казалось, что ноги набиты ватой и колени не слушаются. Поравнявшись с Грицко, Даниялов сказал на ходу:

– Минут пять отдохнуть бы. Мой минер уже немолод. Может отстать.

– Нам до дороги бежать, – ровным голосом, словно его дыхание совершенно не сбилось, ответил Грицко. – Еще пару километров. Если машина пришла, она долго ждать не будет. Постоит две минуты, водитель колеса попинает, и все – уедет. Тогда до самого Кракова пешком топать будем. Терпите. Пару километров…

Абдул-Межид не ответил, только чуть отстал, чтобы оглянуться и на своих бойцов посмотреть. Даже слово сказать эмиру было уже трудно. После первой своей фразы он прекрасно понял, что такое разговаривать во время бега. Но слова о близкой машине, к которой следует успеть, Абдул-Межида вдохновили, и оттого, как показалось, сил прибавилось. Чуть притормозив, он дал другим своим бойцам поравняться с собой и нашел в себе силы, чтобы сказать:

– До машины два километра. Машина ждать не может. Надо добежать…

Сказано это было по-дагестански, потому что родные слова во время бега произносились легче и не так сильно, как показалось эмиру, сбивали дыхание. На родном языке даже думается всегда быстрее, это истина известная.

Прибавило сил и то, что Даниялов как человек по природе своей горный прекрасно понимал, где прокладываются в горах дороги – или на склоне, или в долинах. Следовательно, подъемов при беге больше не будет, и, вполне возможно, будет даже спуск. А с горы спускаться после такой дистанции, что группа преодолела, будет просто в удовольствие.

В этом Абдул-Межид оказался прав. Дальше путь пролег на другую сторону горы, при пологом, не утомительном спуске. Здесь уже не следовало ноги напрягать, чтобы тело поднять выше, здесь, наоборот, требовалось только ноги переставлять быстрее, чтобы не упасть. А физически это намного легче.

Ночь была не слишком темной. Небо над головой висело звездное. Луна пусть и не выкатилась высоко над головой, но даже откуда-то сбоку светила ясно и чисто. И это естественное освещение позволяло смотреть под ноги без напряжения. Тем более что лес на противоположном склоне горы снова стал редким, и даже более редким, чем был при подъеме в гору. А приближение к цели придавало дополнительные силы.

Скоро под луной стало видно и дорогу, на которую группа выходила под острым углом. Видно ее было еще сверху, еще предстояло спуститься до нее, но этот последний отрезок пути преодолели так легко, словно и не было предварительного тяжелого участка. Все чувствовали, что скоро можно будет отдохнуть.

К удивлению Грицко, отдыхать пришлось долго. Проводник много раз уже на часы посмотрел. И мимо них несколько машин прошло в одну и в другую сторону. Грицко только отмечал:

– Наши возвращаются…

– Опять наши… Куда же в ночь поехали? Или порожняком? Растрясут ведь…

– Москали погнали. Этих пусть трясут… В прошлом месяце вытрясли целый рефрижератор сала. Я как раз в Польше был. И мне досталось. Я, правда, копченое не очень люблю, а там только копченое было. Поляки солить хорошо не умеют, они больше коптят…

Но время шло, а машины, которую ждал проводник, все не было.

– Непорядок, – вздохнул наконец Грицко и вытащил мобильник.

Он разговаривал опять на непонятном Абдул-Межиду языке, но в этот раз можно было уловить слова, похожие на русские, и эмир сделал вывод, что Грицко говорит по-украински. Но с тем западно-украинским акцентом, который даже восточные украинцы не всегда могут понять.

– Что-то случилось? – спросил Абдул-Межид, когда Грицко убрал трубку.

– Случилось. Только никто не знает что. Колесо, может, проколол, может, и что похуже.

– А как выяснить?

– Выясняют. В любом случае до рассвета нам пролежать не дадут. Другую машину пришлют. На съедение польским погранцам не бросят.

Эмир стоял перед проводником и не отходил, не удовлетворившись ответом. Если раньше Грицко был уверен в себе и выглядел даже легкомысленным, то теперь он казался озабоченным и уже не хвастал своими связями и возможностями.

– Что ты хочешь? – спросил проводник, чувствуя тяжесть взгляда эмира.

– Расскажи, что случилось.

– Никто не знает, что случилось. Микроавтобус нам выделили, как и договаривались. Он сначала должен был парней отвезти к проходящей машине. Притормозить груз хотели. Водила, москаль поганый, платить отказался. Таких всегда тормозят. Потом заставляют груз выкупать. Поехали. С грузовиком, чтобы груз перекинуть. И пропали. Мобилы не отвечают. Пока все.

Грицко говорил даже со злостью, но злость эта была направлена вовсе не на Даниялова, как видел эмир, а на ситуацию. Ему самому такие ситуации не нравились. Если уж выделили машину, то должны были выделять ее на одно дело, а не хвататься сразу за несколько. Машина, как и услуги проводника, как и услуги всех его помощников по эту сторону границы, все оплачено не по самой низкой цене. Если получили деньги, значит, должны их честно отрабатывать, а то ведь за это и спросить недолго.

– Что будем делать? – спросил эмир.

Грицко не ответил, потому что в кармане у него едва слышной мелодией напомнил о себе мобильник. Мелодия была, как понял эмир Даниялов, национальная, украинская, и очень развеселая, может быть, даже плясовая. Проводник ответил сразу и беседовал недолго.

– Что? – дождавшись окончания разговора, спросил Абдул-Межид.

– Все нормально. Другую машину послали. Правда, простой грузовик. Кузов сиденьями не оборудован. Будем так сидеть, на полу. Или лежать. Кому как больше нравится.

– А что с первой машиной?

– Ищут. Пропала. Две машины пропали. Вместе с людьми. С серьезными парнями, которых на арапа не возьмешь. Они сами кому угодно глотку перегрызут.

– И пропали?

– И пропали. Вместе с оружием. Все вооружены были. Значит, кто-то был вооружен лучше.

– Кто это может быть? Есть у них серьезные враги?

– Тебя-то это как может касаться?

– Может, – сказал Даниялов. – Может касаться, а может и не касаться. Я не знаю.

– Каким образом?

– Если кто-то проведал о нашей поездке, нам могут постараться помешать.

– Кто?

– Я не знаю. Мне говорили, что на одно дело с нами отправляется несколько групп. Охочих людей много. Те же чеченцы могут пожелать сработать самостоятельно. Не зря они проводят в Польше свой конгресс. Сейчас их здесь полно. Якобы к конгрессу готовятся, а в действительности… Не знаю. Посмотрим…

– А что за дело? – Грицко играл под простачка.

– Интересное, как мне кажется, дело, – коротко и исчерпывающе объяснил эмир и пошел в сторону, к своим бойцам. Но через два шага обернулся. – А может полиция их перехватить? Все-таки с оружием балуются…

– Полиция едва ли. Полиция куплена на корню, как и погранцы. Хуже, если до них поляки добрались. Конкуренты… Эти в живых не оставят. В таких войнах пленных не берут.

– Нас, надеюсь, вы в свои войны не втянете?

– А ты что, эмир, никак боишься?

– Я никогда и ничего не боюсь. Но у меня есть дело поважнее ваших войн, – ответил Абдул-Межид сердито. И теперь уже отошел дальше, чтобы не продолжать разговор.

2. Польша. Дорога. Спецназ ГРУ

Ситуация была лишена контроля. Как ни старались разработчики предусмотреть все, но встречи с бандитами они не предусмотрели. Такое банальное в современном мире осложнение при просчете вариантов вообще не рассматривалось. И приходилось на месте думать и искать тот единственный выход, который сможет хотя бы задержать на некоторое время обязательное преследование и введет в заблуждение расследование, которое обязательно должно было быть. Если дорогу заблокируют польские полицейские, придется прорываться с боем. А это может существенно осложнить положение группы в дальнейшем. Значит, до появления полиции следует принимать срочные собственные меры маскировки.

– Куда мы можем их спрятать? Вместе с машинами…

– Через три километра будет поворот вправо. Там старая мельница. Она давно уже не работает, и даже сторожа нет. Мы там несколько раз останавливались целой колонной. Если туда машины отогнать… – предложил водитель «Форда».

Свентовитов даже команду давать не стал. Бойцы группы свое дело знали и жест командира уловили сразу. Тела убитых бандитов, предварительно обыскав и забрав все документы, которые могли сгодиться и военным разведчикам, быстро забросили в кузов чужого грузовика. Совковой лопатой, притороченной к раме «Форда», натаскали с обочины грязи и пыли и засыпали пятна крови. Только днем, да и то лишь остановившись, можно было догадаться, что здесь произошла какая-то трагедия. А ночью все проедут мимо, вовсе ничего не заметив. Подобрали и стреляные гильзы, забросили их подальше в траву. Кому надо, пусть ищут. Только кто тут искать будет…

Майор Веримеев, как испытанный водитель-универсал, сел за руль чужого грузовика и быстро развернулся. Спецназовцы снова загрузились в фургон «Форда», только в этот раз подполковник Свентовитов сел в кабину, чтобы наблюдать обстановку и отдавать необходимые распоряжения, если это понадобится. В микроавтобус сел капитан Лысенков. Машины тронулись и поехали вполне спокойно, никак не показывая торопливости даже в положении, когда за ними следить со стороны, кажется, было некому.

И в это время, едва проехали сотню метров, сзади появился свет фар и проблесковый маяк на крыше легкового, как показалось, автомобиля. Впрочем, высота маячка давала право думать, что это даже не легковой автомобиль, а микроавтобус. Сирену, правда, слышно не было. Но включать сирену на шоссе и смысла, наверное, никакого не было – движения почти нет. Если понадобится, включить ее недолго.

– Полиция? – спросил подполковник, пытаясь посмотреть в зеркало заднего вида, выставленное под взгляд водителя, а не пассажира, и оттого Валентину Александровичу смотреть в него было неудобно.

– Едем спокойно, – сказал водитель «Форда», не ответив на вопрос.

– Едем спокойно, – в свою очередь, сказал подполковник Свентовитов в микрофон «Подснежника». – Будут останавливать, останавливаемся все дружно.

Дорога была неплохой, и ехать можно было бы даже быстрее. Однако быстрая езда всегда привлекает внимание полиции и милиции, и потому предпочитали держать скорость не низкую, но вписывающуюся в рамки международных правил. А по международным правилам, точно так же, как и по российским, если дорога не имела разделительного ограждения, то движение по ней лимитировалось скоростью 90 километров в час. Если бы разграничительное ограждение между встречными полосами стояло, то дорога считалась бы магистральной, и тогда уже можно было бы ехать со скоростью 110 километров в час.

Свет фар догоняющей машины приближался. Более того, где-то позади, пока еще далеко, появился свет фар еще пары машин с точно такими же проблесковыми маячками. Положение становилось серьезным.

– Внимание! – сказал подполковник в микрофон. – Всем быть готовыми к уходу в лес. Внимательно слушать мою команду. В случае конфликта огонь вести ограждающий. На поражение стрелять только в крайнем случае.

Валентин Александрович посмотрел сквозь стекло в сторону от дороги. Вокруг стояли лесистые не высокие и не крутые горы. Ночь была достаточно светлой и позволяла рассмотреть окружающую природу. Уйти через такие горы было бы не сложно. Единственным тормозом мог бы стать водитель «Форда». Брать его с собой – усложнять себе жизнь. Есть, правда, другой выход.

– Если что, мы уходим, ты остаешься в машине. Ты был заложником. Тебя остановили бандиты. Мы вышли из леса, перестреляли бандитов и поехали дальше. Тебя принудили ехать. Все понял? Умеешь «вертеться»?

– Как пропеллер. Это я сумею… – согласился водитель.

Машина с проблесковым маячком легко догнала «Форд» и сразу же обогнала и его, и идущий первым микроавтобус «Фольксваген» и на той же скорости проехала дальше. Машина была полицейская и спешила куда-то по своим делам. Две другие машины быстро нагоняли кавалькаду из двух грузовиков и микроавтобуса. Водитель «Форда» стал притормаживать. Оторвавшийся было микроавтобус, заметив увеличившуюся дистанцию, тоже сбросил скорость.

– Скоро поворот. Надо этих пропустить… – объяснил водитель. – Как раз успеем.

Две машины легко нагнали и обогнали кавалькаду. И в свете фар «Форда» подполковник Свентовитов сумел рассмотреть их. Это были уже не полицейские машины, а медицинские.

– Где-то впереди авария, – понял ситуацию водитель.

– Поворот впереди, – через «Подснежник» сообщил капитан Лысенков.

– Поворот, – не слыша сообщения, но самостоятельно ориентируясь, сказал водитель. – Сбрасываем скорость.

– Поворачиваем налево, – сказал подполковник в микрофон.

Встречного движения на ночной дороге не было, и потому поворачивать никто не мешал. Но свернули на дорогу старую, которой никто давно не пользовался, и потому никто за ней не следил. Даже мощным грузовикам ехать здесь было нелегко. Пришлось не ехать, а ползти…

* * *

Большой сарай за мельницей был в крайне аварийном состоянии. С дальнего конца крыша провалилась, да и стены, казалось, могли быть свалены простым крепким ветром. Но это было даже к лучшему. Чужой грузовик загнали в этот сарай, с трудом открыв широкие ворота. Причем, чтобы распахнуть створки, их приходилось приподнимать.

– «Фольксваген» за сарай, – распорядился подполковник.

– Первый, я – Парик, – из салона микроавтобуса отозвался капитан Лысенков. – Здесь в машине все документы водителя. И на машину документы. На меня он не сильно похож, а вот на Сталина – я бы подумал, это его документы. Житель Ровно, кстати. Бывший наш соотечественник. Может и не знать польский в совершенстве. Микроавтобус пятнадцатиместный. Все поместимся и можем даже одного пассажира взять.

– Я – Сталин, – вступил в разговор капитан Туруханов, – я готов приобрести эту машину. И в Ровно я трижды был. Правда, в раннем детстве. У мамочки там сестра жила. В гости с мамочкой ездил. Может быть, даже что-то вспомню.

– Подождите, сейчас подойду, – Валентин Александрович мысленно проверил варианты. – В принципе, возражений не имею. Все думаем. Чем это нам грозит?

– Опознанием, – высказался майор Веримеев. – След идет к расстрелу бандитов на дороге.

– Пока их хватятся, мы уже будем в Кракове. Там машину бросим, – предложил старший лейтенант Простаков. – И никаких проблем. Если полиция остановит «Форд», могут возникнуть вопросы по поводу перевозки людей в фургоне. Здесь вопросов не возникнет.

– Согласен, – решился Свентовитов. – Переодеваемся здесь. Документы у всех в кармане. Оружие в рюкзаке, но под рукой.

Гражданская одежда у всех была предельно простой. Джинсы, майка или рубашка и джинсовая куртка. Самый демократичный костюм, который могут носить в любой стране. В паспортах у всех стояла туристическая виза и штамп о пересечении границы только минувшим вечером. Единственно, капитану Туруханову придется обходиться чужими документами.

Ситуацию водителю «Форда» подполковник объяснил сам. Тот даже облегчение почувствовал, о чем сообщил его довольный вздох. Но водитель должен был сопроводить группу до места и передать с рук на руки другому человеку. Значит, ему в любом случае следовало ехать вместе с микроавтобусом.

– Едем. Так спокойнее…

«Форд» уже готов был заурчать сильным двигателем. Но подполковник не спешил.

Валентин Александрович сам проверил новые документы капитана Туруханова. Фотография в самом деле показывала сходство. Правда, виза в паспорте уже заканчивалась через четыре дня. Но это было не страшно, поскольку через четыре дня капитан будет жить по другим документам. И вообще эти документы нужны только для того, чтобы добраться до Кракова. Устраиваться на месте Туруханову лучше сразу по документам, подготовленным для группы.

– Едем, – последняя команда, как и полагается, была дана командиром…

* * *

Водителю «Форда» пришлось выделить во временное пользование один из запасных комплектов «Подснежника», который он обязательно должен снять, если его остановит полиция. Это несмотря на то, что полиция хорошо знает о существовании средств связи между водителями дальних рейсов. Практически каждая машина такими средствами оборудована, и водители предупреждают друг друга о милицейских или полицейских постах, об авариях, о появлении на дороге подозрительных машин и о всем прочем, что можно сообщить. Но, как правило, это стандартные радиостанции, похожие на милицейские или полицейские, в зависимости от страны, где проходит маршрут, и часто эти радиостанции настроены даже на полицейскую или милицейскую волну, чтобы знать, на каком участке следует сбросить скорость до того, как радар дорожного инспектора возьмет машину «на прицел». Но наличие «Подснежника» может показать существование другого рода связи, и эта связь должна привлечь внимание своей непохожестью на обычные стандарты. А группа предпочитала вообще не привлекать к себе внимания.

Но связь поддерживать все же требовалось. «Форд» шел первым. Ярко-желтый, как цыпленок, «Фольксваген» следовал на небольшой дистанции от него. Легенда для спецназовцев была выработана на ходу и выглядела вполне правдоподобной. Путешествует группа друзей. Договорились, что в Польше их встретит машина. Машина встретила и везет в Краков. Какие могут быть вопросы? Вопросов возникнуть не должно.

– Авария впереди, – подсказал водитель «Форда», быстро освоившись с «Подснежником», хотя и установив микрофон слишком близко ко рту, отчего в наушниках гуляло легкое эхо. – Там полно полиции и медицинские машины. С двух сторон подъехали. Останавливать, скорее всего, не будут. Попросят взять левее и пропустят.

Красный свет стоп-сигналов большегрузной машины несколько раз мигнул. Водитель тормозил тяжелую машину постепенно, легкими нажатиями на педаль. Тем не менее «Форд» начал сбрасывать скорость заметно.

– Понял. Едем спокойно.

Капитан Туруханов тоже начал притормаживать. Останавливаться рядом с местом аварии следует только тогда, когда требуется помощь. В данном случае ее есть кому оказать. Тут и полиция, тут и машины «Скорой помощи» в большом количестве, что было видно издали по множественному свету фар. «Форд», видимо, повинуясь указаниям регулировщика, стал выезжать на встречную полосу движения, сейчас свободную. Микроавтобус следовал за ним на небольшой дистанции, словно на буксире ехал. Самого регулировщика со светящимся электрическим жезлом в «Фольксвагене» увидели только тогда, когда с ним поравнялся «Форд».

Валентин Александрович опустил стекло в передней дверце и высунулся.

– Помощь нужна? – крикнул регулировщику по-русски.

Тот, видимо, понял русские слова, отрицательно мотнул головой и несколько раз махнул жезлом, поторапливая. С другой стороны приближался свет фар встречной машины, и требовалось освободить полосу.

Но мимо места аварии проезжали все же медленно, потому что дорогу занимали множество людей, санитары несли к медицинским машинам носилки с пострадавшими. Но что случилось, из «Фольксвагена» видно не было, потому что дорога здесь, на повороте, была высокая, а откос с правой стороны крутой.

– Что там случилось? – спросил Свентовитов в микрофон.

– Украинский автобус… – сообщил водитель «Форда», которому из высокой кабины видно было лучше. – Свалился набок. Наверное, и перевернулся. Но сейчас на боку лежит. Помят сильно. Наверное, в поворот не вписался.

Проехав место аварии, машины на свободной дороге стали передвигаться на более высокой скорости. «Фольксваген», конечно, имел возможность ехать быстрее большегрузного «Форда», но приходилось ориентироваться на самого медленного, и потому обе машины не разгонялись до предела возможностей, хотя завершить эту поездку и оказаться как можно дальше от места стычки с бандитами и от старой заброшенной мельницы хотелось. Трижды в течение часа их обгоняли машины «Скорой помощи». Теперь уже при обгоне и сирены включали. И навстречу еще несколько таких же машин проехало. Видимо, пострадавших было много. А потом проследовал порожний автобус. Этот, скорее всего, должен был отвезти не пострадавших пассажиров туда, куда их намеревались на время устроить.

Без остановок миновали несколько небольших городков, потом проехали через относительно большой Жешув, то ли вообще не имеющий объездной дороги, то ли закрытую на ремонт или по какой-то другой причине, но идущий первым «Форд» двинулся напрямик через город, а «Фольксваген» послушно ехал за ним. Это, как помнил подполковник Свентовитов, примерно половина пути до Кракова. Впрочем, в сам Краков им пока и не было надобности заезжать, поскольку устроить группу на стоянку должны были в небольшом хуторе в нескольких километрах от древней польской столицы. Организацией базы занималась Служба внешней разведки, а привести группу на место должен был водитель «Форда». На случай какого-то чрезвычайного происшествия с водителем Валентин Александрович хранил номер сотового телефона хозяина базы и имел возможность связаться с ним…

* * *

Польские дороги были все же лучше российских, хотя еще только приближались к настоящим общеевропейским. В принципе, это не удивительно, поскольку Польша является окраиной Евросоюза, и не самой развитой в сравнении с другими окраинами – крайне западными, крайне южными или же, наоборот, крайне северными, не говоря уже о Европе Центральной. Тем не менее как подполковник Свентовитов не мог спать, когда ехали по российской дороге, так он быстро уснул, когда пошло почти ровное, без тряски движение по польской. Да и своей подвеской микроавтобус «Фольксваген» сильно отличался от российского военного грузовика, отвозившего группу почти до польской границы прямо с российского аэродрома, и это тоже способствовало сну. Точно так же дремали и другие бойцы, удобно устроившись в старых, продавленных и местами ободранных, но все же креслах, которые почему-то мало походили на скамьи, вывешенные по бортам того же военного грузовика.

Так, отсыпаясь по привычке при каждой возможности, спецназовцы сохраняли силы, потому что не знали, когда и как сложится у них оперативная ситуация и будет ли возможность выспаться в дальнейшем. И потому дорога для них легла несравненно короче, чем для тех, кто сидел за рулем. Капитан Туруханов вообще-то всегда успешно боролся со сном, а кроме того, любил ездить за рулем. Но при этом подполковник Свентовитов был уверен: едва капитан почувствует, что глаза начинают слипаться, он тут же кого-то разбудит и посадит за управление машиной, чтобы самому вздремнуть хотя бы 15 минут. Так работает в бойцах чувство ответственности. А 15 – это та стандартная для спецназа ГРУ норма, что отпускается на отдых во время многодневных скоростных маршей, которых группой за время командировок на Северный Кавказ совершено было немало. И все обучили себя умению засыпать сразу, как только это разрешается. И через 15 минут тот, кому это было необходимо, уже просыпался. Организм к такому ритму привыкает быстро, и по завершении командировки офицеры порой жаловались на трудность возвращения к обыденной гражданской и семейной жизни. Привычка спать по 15 минут разрушала все бытовые привычки и стереотипы. Впрочем, через короткий промежуток времени организм и к обычной жизни тоже привыкал. Все вместе это называлось умением адаптироваться. Для каждого спецназовца оно рассматривается почти в равной степени с умением вести боевые действия. Причем адаптация от спецназовца требовалась не только к сну или к бессоннице, но и к любым условиям существования, какие могут возникнуть в боевой жизни военного разведчика. Спать по пояс в болоте, обходиться без костра в течение многих дней поиска противника, питаться только сухими продуктами и множество-множество других вариантов, при которых требуется чувствовать себя в непривычной обстановке так, словно ты в ней родился. И без этого, как говорили старшие командиры, военного разведчика не бывает…

* * *

– Метров через 100 поворот налево, – через «Подснежник» предупредил водитель «Форда». – Я еду первым, вы следуете за мной. Остановимся метров через 200 в лесочке.

– Зачем? – не понял подполковник Свентовитов.

– Я объясню.

Пока шел разговор, пришло время притормаживать, чтобы совершить поворот на боковую дорогу, о чем напомнили стоп-сигналы фургона. А потом и сигнал поворота заставил капитана Туруханова включить точно такой же. «Форд» выехал на крайнюю левую полосу и начал поворот. «Фольксваген» последовал за ним.

Боковая дорога была разбита колесами большегрузных автомобилей основательно, и у подполковника Свентовитова, разглядывающего окрестности через лобовое стекло, возникли опасения, что микроавтобус в глубокой колее сядет на обе оси и «Форду» придется вытаскивать его. Но Туруханов ехал аккуратно, колеи избегал и в итоге, пару раз зацепив поддоном почву, сумел проехать без остановок до самого леска, где уже замер в ожидании «Форд».

– Молодец! – похвалил Валентин Александрович своего водителя. – Я думал, мы не проедем. Дорога, какую в России поискать…

– Лето нынче для таких поездок хорошее. Грязи нет, и не предвидится, – скромно принял капитан похвалу командира. – По грязи меня в колею затащило бы обязательно. Резина почти «лысая», только для асфальта и без экстренного торможения.

Из микроавтобуса вышел только один подполковник. Навстречу ему уже шел водитель «Форда». Остановились у середины длинного кузова грузового автомобиля.

– Что за стоянка? – спросил Валентин Александрович. – Поздний ужин или ранний завтрак?

– Нет, вашу группу ко мне на довольствие не поставили, – всерьез пошутил водитель. – Просто время подошло вам с «Фольксвагеном» расстаться.

– Чем такая необходимость обосновывается? – подполковник не проявил радости от мысли о возвращении в тесный и трясучий фургон грузовика. – Нам там удобно отдыхается.

– Есть в деле свои тонкости. Я везу груз человеку, который вас обеспечит базой. Зовут его пан Тадеуш. Это бывший сексот КГБ. Сейчас продолжает сотрудничество с российскими разведслужбами. Попросили под угрозой разглашения его прошлого. В современной Польше это не очень приветствуется. Наполовину литовец, наполовину поляк. Тесно связан с криминальными и деловыми кругами. Я подозреваю, что он вообще какой-то «крестный отец». Не ладит с украинской мафией. Мою машину бандиты встречали потому, что кто-то доложил о транзите груза. Может быть, читают электронную почту пана Тадеуша. Может быть, имеют у него своего стукача. Может быть, имеют своего человека на таможне, который фиксирует конечный пункт назначения. Это более вероятно. Но в любом случае показывать, что люди пана Тадеуша перестреляли парней из украинской мафии, не следует, иначе начнется открытая война. А вас могут принять именно за людей пана Тадеуша. Значит, микроавтобус в его дворе показываться не должен. Вдруг тут есть стукач… Оставим здесь, в лесочке, потом пошлем кого-нибудь, чтобы отогнали подальше. Это первое. Второе: самого пана Тадеуша пока на месте быть не должно. Он в Кракове живет. Приедет с рассветом. А люди пана Тадеуша знают эту машину и могут неправильно понять нас. Вы на «Фольксвагене» рискуете нарваться на несколько встречных автоматных очередей.

– Далеко еще ехать? – соглашаясь, спросил подполковник.

– Чуть больше 10 километров. Пан Тадеуш выставляет на дороге посты, не хуже, чем в военное время. Незаметно не проедешь.

– И все по такой разбитой дороге ехать? – казалось, подполковника дорога интересует больше, чем посты охраны.

– Пан Тадеуш не хочет делать хорошую дорогу. Так ему спокойнее. Но сейчас-то дорога еще проезжая. Вот дожди заладят, тогда дело будет действительно скверным.

– А что, дожди обещают?

– Обещают ливни и наводнения.

– Постараемся покинуть Польшу вовремя, и не вплавь. Нерусская жара в России мне больше по нраву, чем польская слякоть, – Валентин Александрович привычно подправил микрофон «Подснежника». – Всем. Я – Первый. Пересадка в экспресс. На выход с вещами. «Фольксваген» бросаем здесь.

Водитель «Форда» уже открывал дверцы фургона. Небо на востоке стало заметно светлее, и ночь грозилась вот-вот полностью раствориться…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Талибы. Европа – новая колония мусульманского мира

То, что из-за боязни смотреть правде в глаза не могут позволить себе громко сказать сами европейцы, для полковника Харуна Самарканди давно уже стало непреложной истиной. Мир перевернулся в соответствии с современными реалиями, и иначе быть не могло. Высшая справедливость существует, и она не могла допустить существования мировой несправедливости. А мировая несправедливость состояла в том, что кучка государств, называемых Европой, когда-то правила всем остальным миром. И Америкой в том числе, но Америка в свое время с несправедливостью стала бороться и победила, поднялась на ноги, и сама стала монстром, олицетворяющим несправедливость, как когда-то было с Европой. Но Европе уже приходит конец, он близится, и бороться с естественным процессом, направляемым Аллахом, никто не в состоянии. Если раньше почти весь остальной мир был колонией Европы, то сейчас Европа даже без войны, только благодаря глупым и лживым идеям, когда-то выработанным, чтобы оправдать свои пороки, становится колонией мусульманского мира. Европа, как и Америка, – это Зло. А Зло не имеет сущности. Зло есть только отсутствие Добра. Это точно так же, как не имеет сущности Болезнь. Потому что Болезнь – это только отсутствие Здоровья. Европа Зла и Больна. Она не имеет сущности. И потому она обречена на вымирание. Жизнеспособно только то, что имеет сущность. Так, любая Болезнь, даже если она убивает человека, сама умирает вместе с ним из-за отсутствия сущности. А если побеждает Здоровье, то человек продолжает свой род, и продолжается жизнь. Сущность, значит, победила.

Подсчеты мусульманских социологов говорят, что уже через 50 лет в большинстве европейских стран число избирателей-мусульман превысит число избирателей, представляющих коренное население. В отдельных странах, например во Франции, это произойдет вдвое быстрее. Уже через 25 лет там следует ждать коренного изменения и жизни, и политики. Европейцы сами создали себе систему, когда все решают деньги, на которые покупаются мысли избирателей и избиратели как носители купленной головы. Но в исламских государствах все не так. Исламский менталитет говорит о превосходстве эмоций перед умственным расчетом. Расчетливые головы можно купить, но невозможно купить эмоции. И потому невозможно будет купить избирателей-мусульман. И тогда европейскими странами будут править мусульманские правительства и мусульманские президенты. И это станет началом коренного поворота истории. Ислам наступает, и наступает решительно. Чуть позже та же тенденция станет явной и в Америке, которая сама со своей государственной машиной более молода, чем Европа, и потому слегка от нее отстает, хотя и идет тем же путем. И Америка неизбежно, хотя и с небольшим опозданием, придет в общеисламскую систему государств. И это изменит мир. Конечно, не окончательно, потому что окончательного ничего не бывает. Что будет дальше, когда мусульманский мир встретится с китайским миром, об этом полковник Самарканди пока не думал, да это и не его дело. Это дело ученых улемов, имамов, идеологов, социологов и философов. Его дело военное, и военное дело ставит себе целью ускорить начавшиеся мощные процессы исламизации мира. Сейчас же ясно одно, причем отчетливо и бесповоротно: европейская демократия, которая никогда и не была настоящей демократией, сама себя съела. И чем быстрее она будет доедать остатки, тем лучше для всего остального мира. Харун Самарканди готов помочь Европе подавиться собственными грязными идеалами.

По большому счету, мир меняется заметно и даже уже изменился. Хотят того европейцы или не хотят, но они ничего уже не смогут противопоставить наступлению исламской справедливости. И лишнее подтверждение своей уверенности Харун Самарканди увидел уже на выходе из здания международного аэропорта Будапешта. Венгры – народ темноволосый и смуглый. Это и понятно, потому что у них в теле половина тюркской крови. Но все же и по внешности, и по одежде отличить венгра от представителя какого-то из мусульманских народов полковник мог без труда. И видел в аэропорту множество лиц, которые откровенно не походили ни на венгров, ни на других жителей Европы. Самарканди мог отличить мусульманина от христианина даже по глазам. Конечно, международный аэропорт – это пересечение множества воздушных дорог, и здесь можно встретить кого угодно, даже африканцев, которые тоже в большинстве своем, кстати, мусульмане. Тем не менее картина смешения народов даже в Венгрии радовала, потому что Самарканди знал положение вещей в других странах Европы, старую Европу представляющих. Там это положение видно еще более явственно. И в своей нынешней миссии, если она завершится удачно, он видел возможность совершить качественный толчок, способный все процессы значительно ускорить…

* * *

– Полковник! – раздался голос откуда-то сбоку.

Харун Самарканди неторопливо и величественно, никак не показывая, что принял этот зов в свой адрес, и сохраняя возможность сказать, что среагировал просто на голос, повернулся. У нему спешил, приветливо подняв руку, подполковник Хайрулла. Но вот громко звать Самарканди по званию в центре Европы вовсе не следовало бы. По документам полковник – человек сугубо гражданской профессии, сотрудник Центра инновационных технологий Кабульского университета. И, хотя на крыльце здания аэропорта документы никто не проверяет, тем не менее, о безопасности забывать нельзя.

Хайрулла подошел, вежливо протянул обе руки для рукопожатия.

Хорошо еще, что не надумал на европейский военный манер честь отдать. Но и две протянутые руки – это хороший признак. Проявляет уважение. Там, в Афганистане и в Пакистане, когда бывает в окружении своих людей, Хайрулла не такой уважительный и не чувствует разницы в возрасте и в звании. Должно быть, ему дали жесткий инструктаж, и подполковник понимает, кто здесь командует.

– Ты ошибся, Хайрулла. Я теперь не полковник. Я теперь работаю в инновационном центре университета. Хотя и это лучше не кричать на всю площадь, – ответил Самарканди строго. – И я попрошу тебя запомнить это очень хорошо на будущее.

Подполковник Хайрулла понял свою ошибку и, улыбаясь, кивнул.

– Кто здесь знает дари[15]!.. – попытался он слабо оправдаться. – Но я рад, что ты добрался. Автобус стоит недалеко. Ждет.

Харун Самарканди, не оборачиваясь, поднял руку, и его люди вышли из дверей, через стекло которых наблюдали за полковником. Все они были оформлены туристической группой и одеты соответствующим для Европы образом, хотя без натяжки трудно было сказать, что европейские костюмы сидят на бойцах ладно. Только один компьютерщик Сарбаз отличался от всех стройностью и какой-то утонченной интеллигентностью. Но ему это было простительно. Сарбаз учился в Лондоне, и к европейской одежде привык, хотя в родном костюме он, несомненно, выглядит лучше. Но здесь не поняли бы человека, который приехал в Европу в родном костюме и с автоматом за плечом.

Подполковника Хайруллу знали все. Хотя бы в лицо или даже по имени. Но поздоровались с ним уважительно за руку даже те, кто никогда раньше с командиром другого отряда не общался. Восточная вежливость бывает присуща даже людям, всю свою жизнь посвятившим войне. И Самарканди гордился этой способностью своих соотечественников.

Всей группой, как обычно и ходят туристы, отправились к автобусу.

Шенгенская виза – штука удобная, она позволяла им без проблем и осложнений свободно передвигаться по всем странам Евросоюза, а камуфлированные костюмы в багаже легко объяснялись туристической направленностью поездки. Туристы же не только памятники культуры посещают, но и дикие уголки природы, хотя и урбанисты, и любители свежего воздуха называются одинаково. Оружия при себе, кроме простых перочинных ножей, никто не имел. Значит, и досмотра багажа опасаться было нечего.

Расселись быстро. Автобус тронулся. Подполковник Хайрулла устроился рядом с водителем на вертящемся кресле, предназначенном, скорее всего, для экскурсовода, сразу отвернулся от дороги, чтобы сидеть лицом к соотечественникам, и сказал на дари:

– Водитель знает только польский и русский языки. При нем разговаривать можно. Но лучше, если мы будем молчать по известному всем поводу. Однако все туристы, как правило, любуются тем, что видят из окон, и громко это обсуждают. Лучше выглядеть настоящими туристами. Кстати, из автобуса разрешается фотографировать. И это будет полностью соответствовать назначению вашей поездки.

Бойцы стали доставать из багажа фотоаппараты. Снабдить каждого фотоаппаратом постарался улем Садр ад-Дин, невзирая на то, умеют бойцы фотографировать или нет. Фотоаппараты были цифровыми, следовательно, в дополнение к умению фотографировать требовалось еще и умение работать на компьютере, да и сам компьютер иметь, чтобы посмотреть потом снимки. Вообще-то, говоря по правде, фундаментальный ислам к фотографированию людей относился не слишком лояльно. По крайней мере, профессия фотографа не считается престижной. Впрочем, Садр ад-Дин всегда слыл прогрессивным человеком и отдельные условности веры легко относил к суевериям. И потому признавал и компьютеры, и видеокамеры, и фотокамеры. Если жить в современном мире и не пользоваться его предметами, то на какой-то успех в любом предприятии, на конкурентоспособность, имея такого серьезного противника, как войска НАТО, вооруженные по последнему слову техники и науки, надеяться не стоит. Сабля, даже сделанная из самой лучшей булатной стали, никогда не разрубит башню танка. И улем Садр ад-Дин понимал это не хуже полковника Самарканди. И потому постарался сделать «боевых туристов» хотя бы внешне туристами настоящими. Улем ждал от полковника успеха в предстоящей операции. Как и сам, впрочем, полковник. А для достижения высокой цели хороши любые средства. Это был бы успех, который в дальнейшем принес бы новый успех, и не один, а целую серию успехов. Это было бы для натовских войск гораздо более сильным ударом, чем даже обладание единицей ядерного оружия…

* * *

Ехали долго. Бойцы отряда уже по большей части спали, но сам полковник Харун Самарканди спать не мог. Он не впервые был в Европе и даже заканчивал когда-то военную академию в Англии, но так и не сумел привыкнуть к европейской тесноте. Понятно еще, когда в городах такое множество людей. В афганских городах людей, конечно, тоже много. Особенно в торговых районах и на базарах, но все равно меньше. Однако с этим еще можно смириться. Города, они и есть города, хотя хорошего в такой жизни Самарканди ничего не видел. Но европейская теснота присутствовала и вне городов. Тесные маленькие поля, заборы, заборы и заборы кругом. Все разграничено, все очерчено и нет никакого простора. Даже рядом с дорогой – дома и заборы…

Полковник знал, что такое клаустрофобия, и не удивлялся, что у европейцев это достаточно частое состояние. Он сам, наверное, испытал бы такое чувство, если бы ему сказали, что всю оставшуюся жизнь он проведет здесь, среди этих европейских замкнутых со всех концов пространств. И в автобусе, глядя на замкнутые европейские сельские пейзажи, Харун Самарканди вспомнил свои недавние мысли, посетившие его на крыльце в аэропорту. Мысли о том, что Европа скоро станет частью большого мусульманского мира. И не понял ни себя, ни идеологов фундаментального исламизма. Сама собой возникла в голове крамольная мысль – а зачем нам это нужно? Зачем вольному афганцу-пуштуну эти вот города и эти деревеньки? Что делать ему здесь? Неужели он сам себя отправит в ссылку в такие края, чтобы всю жизнь потом думать и мечтать о возвращении домой, где можно смотреть вдаль с горного хребта и радоваться оттого, что никого вокруг нет! И стало жалко тех своих единоверцев, которые обрекают себя на жизнь в Европе. Но это их выбор. Самарканди, даже не понимая этих людей, все же знал, что вкусы и пристрастия у всех могут быть разными. Но какая же все-таки необходимость толкает людей к переезду? И он понял какая, хотя для него лично это вовсе и не было необходимостью. Сейчас даже в небольших афганских селениях, бедных и полуголодных, можно встретить спутниковую антенну и телевизор. Блага цивилизации, что называется… И эти блага цивилизации несут большой поток информации о красивой и внешне беззаботной жизни европейцев, у которых есть, как кажется, все необходимое. И европейцы считают свою жизнь счастливой. Они даже гордятся тем, что создали такое общество, которое сами же называют обществом потребителей. Потреблять, потреблять и потреблять – вот в чем смысл жизни и европейцев, и американцев, и многих других. И при этом потребители не задумываются даже, зачем им это нужно. Потребление и приобретение, или приобретение и потребление – это непрерывный процесс, не позволяющий думать о другом. О тех же горах и долинах, о глотке свежего воздуха и внутреннем спокойствии души. Зачем нужно так много потреблять, зачем нужно человеку захлебываться от удовольствия? Харун Самарканди хорошо знал, что такое несколько глотков чистой воды из ручья после долгого пути без воды, когда кажется, что язык во рту от жажды начинает покрываться трещинками. Только тогда можно понять, насколько вода вкусна. А если человек никогда не испытывал жажды, вода будет для него обыкновенной. Он не в состоянии понять ее вкуса. Потребитель, у которого все всегда есть и который испытывает единственное желание – иметь еще больше, разве он хоть когда-нибудь почувствует вкус жизни? Разве он имеет возможность радоваться мелочам, которые посылает порой судьба после многих лишений? Нет, не почувствует…

К сожалению, слишком многие люди, в том числе и в мусульманском мире, страдают от зависти к тем, у кого все есть. Зависть – это плохое чувство, понимал Самарканди. И нужно ли человеку терять в жизни радость, если у него чего-то не хватает? Радость приходит только тогда, когда именно этого долго не хватало. А когда все есть, жизнь перестает быть радостной. И возникают проблемы, которые человек сам себе ищет. И человек, и государства. От переизбытка, от безрадостности своего существования. Именно поэтому натовские войска полезли в Афганистан. Не в свои дела стали соваться. Да и не это главное в жизни общества сытых потребителей. Главное, что человек в жизни теряет цель. Не к чему ему стремиться. Ну и что, что он много имеет… Много имеет, а потом вдруг случится сердечный приступ, и не станет человека. Не заберет же он с собой все, что приобрел, на небеса? У Аллаха всего для душ умерших людей достаточно, зачем еще что-то с земли тащить! И тем не менее последователей у общества потребителей становится все больше и больше. Со всего света съезжаются в Европу и в Америку желающие стать беззаботными потребителями, не знающими радости в жизни…

И опять же от таких мыслей в голове полковника Самарканди появились сомнения в необходимости расширения мусульманского мира. Он хорошо знал древнюю мудрость: победивший злого джинна сам становится злым джинном. Эту истину знают даже европейцы, только у них она звучит чуть иначе: победивший дракона сам становится драконом. Хочет ли мусульманский мир стать джинном? Полковник не желал своим единоверцам такой участи. Но не в его силах было остановить то, что идет повсеместно. Кроме того, это процесс долгий, многовековой. И как он будет проходить, еще неизвестно. А главный процесс уже идет полным ходом и обороты набирает все большие и большие. Гибнет Европа, и пора уже ей. Слишком много нахапала…

Несмотря на все свои сомнения относительно расширения мусульманского мира, полковник Харун Самарканди был полон решимости помочь Европе получить то, что она заслужила…

* * *

Так, при общем полусне пассажиров, автобус беспрепятственно выехал из Венгрии, пересек Словакию и въехал в Польшу. Пограничные и таможенные посты на границах государств, несмотря на общие границы Евросоюза, все же стояли, но автобус остановили только один раз – при пересечении словацко-польской границы. Однако пассажиров никто не беспокоил. Водитель вышел, поговорил с пограничниками в странных, на взгляд Харуна Самарканди, фуражках с квадратным верхом и большим орлом на тулье, показал какие-то бумаги, и автобус двинулся дальше. Рядом таможенники досматривали груз в какой-то большой машине. Значит, выборочно проверка все же производится, отметил полковник и только после этого задремал. Впереди границ не предвиделось, а до Кракова ехать осталось совсем немного. Европа – это не Афганистан, здесь дороги такие, что и не заметишь, когда приедешь на место. Устать не успеешь. Скучно…

– Сколько нам еще ехать? – спросил кто-то с задних сидений.

Полковник даже глаза не открыл. Ответил подполковник Хайрулла:

– Еще часа полтора, пожалуй.

– А всего сколько? Сколько километров?

– Немногим меньше пятисот.

Конечно, для афганских дорог 500 километров – это расстояние гигантское. Но в Европе преодолеть такую дистанцию легко за половину дня. Тем более что автобус ехал достаточно быстро и практически без остановок.

Больше никто не разговаривал, и Самарканди опять задремал. И проснулся полностью только тогда, когда подполковник Хайрулла осторожно тронул его за плечо:

– Через десять минут будем на месте.

– Ты где нас устроишь?

– Как и положено туристам из мусульманской страны, среди единоверцев. Здесь есть целый поселок, где наши живут. Иракцы.

– Шииты? – спросил полковник.

– Нет. Наши, сунниты[16] и бахаисты[17]. Бахаистов больше. У них здесь статус беженцев.

Самарканди удовлетворенно кивнул. Вопрос его был вызван тем, что во время обучения в военной академии под Лондоном он среди нескольких своих соплеменников попал в группу других мусульман, большинство из которых были иракские шииты. Разница в направлениях ислама часто вставала настолько остро, что командование академии вынуждено было расформировать группу, разделив шиитов и суннитов.

– Палаточный городок? – Полковник знал, что беженцев обычно селят в палаточных городках, хотя не представлял, где найти в этой разделенной на огороженные участки Европе какие-то пространства, в которых можно поставить палаточный городок.

– Нет. Им выделили три больших барака. Барак – это такое длинное одноэтажное здание, разделенное на комнаты. Места всем хватит. Половина одного из бараков свободна. Правда, это в километре от базы НАТО. Но мы должны вести себя тихо и с натовцами при встрече не конфликтовать. В остальном там спокойно.

Самарканди кивнул. В случае какого-то обострения искать бойцов отряда Самарканди рядом с базой НАТО будут лишь в последнюю очередь.

* * *

Устроились быстро. Неприхотливым в быту бойцам отряда полковника Самарканди местные условия после палаточного лагеря в Пакистане показались вообще чуть ли не апартаментами высшей категории. Да еще и устроили их в небольших комнатушках, по четыре человека в каждой. Только сам Харун Самарканди взял себе отдельную комнату, как и полагалось командиру, да отдельную комнату выделили компьютерщику Сарбазу. Но работать полковник начал сразу.

– Пять минут тебе на обустройство, – сказал он компьютерщику. – Через пять минут я приду, наладь мне связь с улемом Садр ад-Дином.

Сарбаз согласно кивнул и потащил в комнату свой багаж. С собой компьютерщик привез оба своих ноутбука и готов был подключить их сразу. Проблем с электричеством в бараке не было, значит, зря он старался, ездил заряжать аккумулятор. Но запас карман не тянет, и когда-то аккумуляторы могут сгодиться. Тем более даже сам полковник перед отъездом не знал, в каких условиях им предстоит жить в Польше.

Самарканди пришел, как и обещал, через пять минут. Он вообще всегда гордился своей военной пунктуальностью, как правило, афганцам чуждой.

– Есть связь? – спросил с порога.

– Подключаюсь, – ответил компьютерщик. – Одна минутка… Программа загружается…

– Доложи, что мы прибыли на место. Готовы к работе. Спроси, какие будут приказания. И проверь почту, нет ли каких приказаний сверху?..

Сарбаз застучал по клавиатуре. Самарканди всегда удивлялся, как можно научиться так быстро махать пальцами.

– Доложил, – сообщил компьютерщик. – Улем желает нам удачи. Через 10–15 минут нам пришлют инструкцию по дальнейшим действиям…

2. США. Штат Нью-Мексико. Проект «Жара»

Профессор Фил Кошарски в Кэртленде снимал небольшой дом с мансардой; дом находился на окраине городка, имел совсем крохотный участок и профессора вполне устраивал. С тех пор как Кошарски развелся с очередной женой, а всего их у него было шесть, он большую часть времени проводил на работе. Впрочем, и в периоды семейной жизни он тоже работал как проклятый, и это во многом становилось причиной развода. Вернее, первоначально это становилось причиной простых неурядиц в семейной жизни и только потом развода. Сам Кошарски, несмотря на большое количество браков, не слыл бабником. Скорее, наоборот. Каждая попытка организации новой семьи заканчивалась тем, что очередная жена заводила себе любовника. Две жены просто ушли к любовникам, четырех Фил выгнал, потому что не собирался помимо жен обеспечивать материально еще и их хахалей. Само процентное соотношение тех, кто уходил к другим мужчинам, и тех, кто содержал других мужчин, говорило о том, как сами мужчины мельчают в современной жизни. И Кошарски соглашался с этим. Он был категорическим противником феминизма и ни при каких обстоятельствах не пожелал бы иметь такую, скажем, жену, как профессор Троицки – стопроцентно эмансипированная особа. Даже при условии, если Троицки сбросит три десятка лет. Кошарски отводил женщине роль домохозяйки и надежного тыла для мужчины. А когда тыл становился ненадежным, от него избавлялся. Так, последние полтора года, после очередного развода, Фил жил один и иногда только проводил вечера с соседом, пастором местной лютеранской церкви Рокуэллом Колем, за игрой в шахматы. Пастор был очень сильным шахматистом. Профессор считал себя тоже шахматистом не слабым, но выигрывать у пастора Коля ему доводилось исключительно редко. И беседы за шахматной доской часто затягивались допоздна. Наверное, чистому технократу Филу Кошарски было интересно беседовать с отцом Рокуэллом, который казался даже пастором верующим, что как-то изначально не укладывалось в голове профессора, потому что он лично впервые встречал такого. Отец Рокуэлл являлся полной противоположностью Кошарски и своими высказываниями часто открывал для него какой-то новый мир. И поражала способность собеседника ненавязчиво ответить на любой вопрос о духовной жизни. Так, в одну из первых их вечерних бесед отец Рокуэлл пригласил профессора на воскресную службу и евхаристию, от чего Фил Кошарски, слегка замявшись, отказался со словами:

– Мои родители были настоящими поляками и потому верующими католиками. И крестили меня в католическом соборе. Чтобы пойти на причастие, мне следует перекрещиваться в вашей протестантской церкви. А мне это нужно? Я не уверен…

– Наша церковь допускает до причастия всех христиан, – улыбнулся пастор. – Такие у нас правила. Протестантизм тем и хорош, что допускает любое толкование веры.

– Извините, отец Рокуэлл, я сказал, что родители мои были верующими католиками, но я не сказал так о себе. Я, как человек науки, не могу верить в то, чего никто не видел. Но, может быть, у меня недостаточно информации. Разве кто-то видел Бога?

Пастор Коль задумался лишь на пару секунд и ответил вопросом на вопрос:

– А собственный ум вы видели?

Теперь уже, понимая, в какую ловушку сам себя загнал, улыбнулся профессор. И не нашел что сказать.

– Бог – это простое понятие, – между тем попытался объяснить пастор Коль. – Еще Сократ и Платон обращали внимание на такую вещь, как простые понятия. Простые понятия – это то, что невозможно объяснить словами. Как, скажем, объяснить слепому от рождения человеку, что такое красный цвет или зеленый цвет? Это невозможно. Точно так же невозможно объяснить, что такое Бог. Не знаю, как вы, но я лично не понимаю, ради чего жить, если не веришь в вечную жизнь? Зачем тогда все, зачем стремления, зачем удовлетворение желаний, если человек смертен и не знает даты своей смерти? Если я из кожи вон лезу, чтобы купить себе новую машину, потому что у моего пикапа начали гнить пороги, куплю себе новый пикап, и умру на следующий день. Зачем тогда я жил? Чтобы стать пищей червям?

– Такова природа, отец мой, – сказал профессор.

– Такова только часть природы, то есть земная жизнь. Кстати, слышал я недавно, что ученые какого-то австралийского университета, кажется, в Канберре, изучали ДНК неандертальца и пришли к выводу, что человек никоим образом не мог произойти от него. Вообще-то я допускаю мысль, что большинство людей произошли от обезьяны. Тем не менее лучшие сыны человечества все же созданы Богом, и созданы для вечной жизни. Это моя уверенность, господин профессор…

Спорить со священником было сложно, а со священником верующим вообще бесполезно. Но все же профессор попытался возразить:

– Тогда скажите мне, пастор, такую простую вещь. Бог считается высшей справедливостью. Но в человеческом обществе больше процветают негодяи, чем праведники. Негодяю прожить легче, его совесть не мучает, и устраивается он в любых ситуациях всегда лучше и дольше праведника. Негодяй считается благополучным человеком, если только умеет скрывать свои поступки. И таких людей большинство. Почему же Бог не наказывает негодяев? Ведь это было бы прямым доказательством существования Бога. Как можно упускать такой шанс?

– У вас, профессор, неправильное представление о Господе. Это в исламе Аллах рассматривается как высшая справедливость. В христианстве же мы считаем, что Бог не есть справедливость. Он есть только и в первую очередь – Любовь. Справедливым будет Последний суд, а до этого человеку дается право выбора. И вся жизнь каждого человека проходит под лучами Любви Господней. Господь одинаково любит и праведников, и грешников. Кто первым из людей вошел в Царство Господнее? Не помните? Я напомню. Разбойник, распятый по одну сторону от Христа. Разбойник, распятый по другую сторону, думал только о том, как глупо его поймали, а второй раскаялся и попросил Христа помянуть его в Царстве Отца Своего. И Христос ответил тому, что сегодня же будет он вместе с Ним в этом Царстве. Господь прощает покаявшихся грешников, потому что Он олицетворяет Любовь. А люди, живущие во грехе, эту любовь отвергают.

– И их отправляют в ад… – улыбнулся профессор.

– Все не совсем так, но сначала я отвечу вам шуткой в духе вопроса, который вы задали. Я скажу, что в аду даже на верхней, грубо говоря, полке места нет – потому грешники и не наказываются на земле, потому и живут долго в благополучии. Они в очереди стоят… А если говорить серьезно, то, согласно христианскому учению, душа после смерти теряет волю. Сначала ей показывают райскую жизнь и фиксируют, как душа относится к ней, потом, в период мытарств, показывают грешную жизнь и тоже фиксируют отношение души к ней. Душа сама выбирает то, к чему больше привыкла, – райские кущи или адские муки. Когда нет воли, в душе работает только привычка. Кстати, отсюда же идет и другой принцип – Господь, при всей Своей любви к человеку, не может спасти его без него самого. Он создал человека по образу и подобию Своему и наделил его, как и Сам имеет, волей. То есть правом выбора. И не в силах отнять это у людей, пока они живы. Воля уходит только вместе с жизнью…

* * *

Водитель Джим, разбитной парень из Техаса, хорошо знал дом профессора и обычно не останавливался на повороте. Однако в этот раз притормозил.

– Что-то там у вас случилось, – сказал он, предупреждая.

Фил Кошарски давно уже вел такую размеренную жизнь, что не случалось в ней ничего необычного, и потому сразу посмотрел в сторону своего дома. Действительно, рядом с домом стояла толпа соседей и несколько машин, в числе которых были две бело-синие полицейские и ярко-желтая, как такси, личная машина местного шерифа Голдбрайта.

– Наверное, я с кем-то из соседей подрался, – позевывая, сказал профессор. – Что тормозишь? Поезжай, разберемся…

Джим, хотя и приехал из Техаса, жил в городке уже больше пяти лет и хорошо знал многих. Естественно, знал и шерифа. И потому сразу подъехал к его машине. Голдбрайт как раз склонился над передней дверцей, чуть не засунув свою несуразно большую голову внутрь автомобиля, и держал около рта коробку переговорного устройства. Увидев машину профессора, сказал что-то и отключился от разговора. Со стороны казалось, что он выключил эфирный треск, который только и можно было разобрать, оказавшись неподалеку. По крайней мере, слова шерифа, обладающего тихим невнятным голосом, разобрать было невозможно.

Кошарски вышел из машины. Голдбрайт сразу протянул ему руку, здороваясь.

– Что случилось, шериф? Никак меня ограбили или убили?

– Я как раз разыскивал вас, профессор. В лаборатории сказали, что вы уехали давно, и не сказали куда. Номер вашего сотового телефона мне дать отказались.

– Это запрещено ФБР. Так что случилось? Или случилось то, что вы меня разыскивали?

Шерифу трудно было понять игру слов, начатую Кошарски, и он, соображая, сильно морщил лоб под шляпой. Но все-таки сообразил:

– На вашем крыльце убили пастора Коля.

– Отца Рокуэлла? – удивился Кошарски. – Кто же и за что?

– Это мы и пытаемся узнать. Задержан подозреваемый. Какой-то парень, по происхождению то ли афганец, то ли пакистанец. У него рубашка была залита кровью. Задержали его через три квартала отсюда. А сам момент убийства никто не видел. Таксист, проезжая, заметил лежащего на крыльце человека. Подумал, хозяину плохо стало. Остановился, подошел. А пастор уже мертвый. Но кровь из груди еще шла обильная. Значит, убит только что. Таксист сразу позвонил в полицию. И этого задержали как раз, когда он отсюда ехал.

– А что пастор делал на моем крыльце? – задал профессор естественный вопрос.

– Я как раз и хотел это спросить у вас, – поторопил шериф с ответом. – Могла быть у пастора причина к вам зайти?

Шериф спрашивал вяло и невнятно. Но это была только манера разговора. В действиях он был человеком решительным и даже резким, как знал Кошарски.

– У меня дверь закрыта. Он не мог войти. И знал, что я приезжаю домой только поздно вечером. Вечерами часто заходил. Я бы предположил, что он увидел человека, пытающегося открыть дверь или даже вошедшего в дом, и подошел, – высказал профессор свою версию.

– Возможно. Вы загляните сегодня в полицейский участок, чтобы дать показания, – сказал подошедший во время разговора полицейский сержант.

– К сожалению, это невозможно. Я сегодня улетаю в Польшу и заехал домой, чтобы взять вещи и лекарства. Меня уже ждет военный самолет. Если есть необходимость, спрашивайте на ходу. Или… Пройдемте лучше в дом, – профессор сделал рукой приглашающий жест.

Но в это время в полицейской машине стали вызывать сержанта на связь, и он, сделав рукой неопределенный жест, поспешил на вызов.

Кошарски поднялся на крыльцо, стал открывать дверь, и ключ провернулся с трудом. Резонно было предположить, что дверь кто-то пытался открыть, потому что раньше с замком никаких проблем не было. Однако рассказывать о своих ощущениях полиции – это значит еще задержать себя и отложить отъезд. Лучше пока не ввязываться в эту историю и разобраться в ней после возвращения.

Профессор быстро уложил в саквояж вещи, которые посчитал необходимым собрать, туда же сунул две бутылочки с мутно-белым, похожим на прокисшее молоко лекарством и был готов к отъезду. Оставалось только выключить рубильник в котельной и закрыть вентиль на газовой трубе. Но в это время в дом вошли шериф с полицейским сержантом.

– Мне, господин профессор, только что сообщили. Тот самый, которого задержали по пути отсюда, у которого рубашка была в крови… Короче говоря, убийца во всем сознался. Он откровенный исламист и убил пастора Коля по своей религиозной нетерпимости. Знал, что тот пользуется влиянием среди жителей нашего городка. Все это было бы естественно и не вызвало бы вопросов. Только он никак не может объяснить, как попал в Кэртленд. Чтобы сюда приехать, нужно миновать два поста и на каждом предъявить пропуск. Можно приехать по приглашению местных жителей, но и тогда пропуск заказывается. У него нет пропуска. Тогда как и зачем он приехал сюда?

– И почему он убил пастора не на пороге его дома, а на крыльце моего? – задал вопрос Фил Кошарски, начиная всерьез что-то подозревать.

– Да. Ему задавали этот вопрос. Убийца говорит, что пастор стоял на этом крыльце.

– Пастор не должен был стоять на моем крыльце в мое отсутствие, – настаивал профессор на своем. – И я боюсь, что полиции будет просто не под силу разобраться со многими тонкостями этого дела.

– Главное, что мы задержали убийцу, – в голосе сержанта звучала гордость.

Тогда Кошарски решился. Ему в действительности не слишком хотелось ехать в Польшу. Джон Джонс, по сути дела, заставлял его поехать. Интересно было бы проверить силу и полномочия Джона Джонса, если стравить его с ФБР. Может быть, тогда и поездка не состоится.

– Знаете что, я с трудом открыл замок, когда входил в дом.

– Ну и что? – не понял шериф.

– У меня никогда раньше не было проблем с замком. И потому создалось впечатление, что его пытались открыть с помощью отмычки или подбирали ключи. А из этого можно сделать вывод, что убийца пришел в мой дом, поскольку я не подозреваю в попытке взлома пастора Коля. И этот убийца проник на территорию Кэртленда незаконно. С какой целью он проник? Он искал пастора? А кто за пределами этого городка знает нашего доброго отца Рокуэлла? Нет, убийца проник в Кэртленд с целью добраться до моего компьютера, надеясь, что я на домашнем компьютере держу какие-то рабочие документы. К счастью, такой привычки у меня не имеется. Тем не менее он прибыл сюда с определенной миссией. Его увидел пастор, хотел помешать и за это поплатился жизнью. А убийца, чтобы избежать обвинения в шпионаже, легко согласился с обвинением в убийстве. И потому, я считаю, этим делом должно заниматься ФБР. Советую позвонить им быстрее. Прямо в службу безопасности «лаборатории Филипса». Там толковые ребята, и они быстро поймут, что к чему в этом деле. Это вопрос государственной важности.

– Где у вас телефон? – спросил полицейский сержант.

Кошарски показал пальцем. И добавил:

– Заодно попросите ввести в курс дела моего сегодняшнего гостя Джона Джонса. Они должны знать, кто это такой…

* * *

Старший агент ЦРУ Джон Джонс приехал вместе с начальником охраны лаборатории и несколькими офицерами охраны, но не на их микроавтобусе, а, естественно, на своем «Порше 911». Рев двигателя маленького «Порше» приковал внимание всех, кто собрался рядом с домом профессора Кошарски, словно в ожидании пресс-конференции. И даже шериф Голдбрайт высунулся в окно, которое он открыл сразу, как только вошел вместе с сержантом в дом. И при этом облил себе рубашку кофе, который заварил для гостей профессор, потому что окно открывалось туго и приходилось прилагать усилия, чтобы сделать это одной рукой.

Микроавтобусу службы охраны пришлось, наверное, серьезно постараться, чтобы далеко не отстать от «911-го». Но не родился еще на свете такой «Шевроле», который сможет угнаться за «Порше», пусть даже это будет не микроавтобус, а «Шевроле Корвет»[18]. Но и самому «Порше» пришлось не слишком торопиться, чтобы микроавтобус не потерял его из вида. А это для машины с таким характером сложно. Джон Джонс не знал адреса, как, скорее всего, не знал и названия городских улиц. Тем не менее, въехав в Кэртленд со стороны военной базы, он с перекрестка рассмотрел толпу перед домом профессора и сразу направился туда. И уже после того как Джон Джонс вышел из машины, на перекрестке появился микроавтобус. К удивлению Кошарски, он отстал совсем ненамного. И сразу, без раздумий вписался в поворот.

Джон Джонс, постукивая каблуками своих ковбойских сапог по деревянному крыльцу, вошел в дом, не дожидаясь, когда подъедут сотрудники ФБР. И сразу кивнул профессору:

– Ну что, вы готовы?

– Обстоятельства, вот видите, задерживают.

– Обстоятельства меня мало волнуют. Наша с вами задача носит государственный характер, и обстоятельства должны к нам приспосабливаться, а не мы к ним. Я выделил парням из ФБР пять минут, чтобы поговорить с вами. Они уже подъезжают. Но опоздали на минуту. Осталось четыре…

Джон Джонс говорил так решительно, что ни полицейский сержант, ни шериф не осмелились вставить хотя бы слово. А уж его слова о том, что он выделил сотрудникам ФБР только пять минут, вообще произвели сильнейшее впечатление.

Парни из ФБР и правда очень спешили. Скорее всего, Джон Джонс сумел и на них произвести должное впечатление, если не имел влияния более сильного, чем личная властная манера поведения. А Фил Кошарски предполагал, что он имел. Приехав в «лабораторию Филипса» быстро, после проходной, через которую не пропустили его машину, Джон Джонс начал действовать в спокойном ритме. Но обороты и давление постепенно наращивал. Теперь он вообще распоряжался ситуацией. И профессор Кошарски вдруг подумал, что другого случая посетить историческую родину у него может и не представиться и потому лучше подчиниться старшему агенту ЦРУ. Тем более выйти из подчинения профессор всегда может по собственной воле, потому что не любит сильного давления на себя.

Сотрудники охраны задали несколько общих вопросов, на которые Кошарски ответил, как отвечал уже полицейскому сержанту, и снова высказал свою версию случившегося.

– Все! – решительно заявил Джон Джонс. – Время вышло. Я забираю мистера Кошарски. Нас самолет ждет.

Профессор встал, взял свой подготовленный саквояж и первым двинулся к двери. На крыльце, уже на нижней ступеньке, Джон Джонс вдруг спросил профессора:

– А в каких отношениях вы были с покойным пастором?

– Это был мой единственный друг, – слегка растерянно ответил Кошарски, только сейчас сообразив, что со смертью пастора Коля он остался совсем-совсем одиноким человеком…

* * *

Все дальнейшее происходило так стремительно и менялось так часто, что Фил Кошарски, давно привыкнув к размеренному неторопливому лабораторному ритму, просто терялся. Джон Джонс посадил профессора к себе в машину. И он не ехал, он летел по дороге, словно бы самолет над дорогой. Благо еще, что дорога не изобиловала поворотами, иначе вписаться в поворот на такой скорости было бы очень сложно. Издали завидев машину, дежурный на КПП при въезде на летное поле базы загодя поднял шлагбаум. И Джонс пролетел мимо дежурного, словно и не заметив того. И на той же скорости, прекрасно, как оказалось, ориентируясь на территории аэродрома, проехал прямо к взлетной полосе, где стоял готовый к вылету небольшой транспортный самолет. Передав ключи от машины какому-то офицеру, Джонс чуть не силой потащил профессора в самолет.

Транспортный самолет не изобилует удобствами, к которым профессор давно привык. Им пришлось сидеть даже не в креслах, а на боковых откидных сиденьях, вплотную прилегающих к корпусу. Самолет взлетел почти сразу после их, грубо говоря, загрузки. Потому что посадкой все это назвать было сложно. В воздухе корпус самолета сильно вибрировал. В большом салоне было откровенно холодно, хотя после жары штата Нью-Мексико холод сначала показался приятным. Но скоро холодно стало уже настолько, что Фил Кошарски начал всерьез опасаться за свой нос, который к холоду всегда был чувствителен и реагировал на простуду обширным насморком. Утешало то, что вскоре предстояло пересесть, как профессор надеялся, на нормальный самолет. В нормальном самолете есть возможность выспаться и отдохнуть от всех забот и треволнений. Но после полутора часов полета прилетели они, как оказалось, не на гражданский аэродром, с которого в Европу отправляются большие авиалайнеры, а снова на военную базу. Мысленно профессор утешил себя тем, что на гражданский аэродром они поедут не на «911-й», следовательно, угрозы разбиться не будет. Однако прямо к транспортному самолету был подан старенький армейский «Джип Рэнглер» с открытым верхом, который отвез их не в сторону военного городка, где издали угадывался похожий на аиста шлагбаум, а в глубину летного поля, к другому транспортному самолету. Джон Джонс за руку поздоровался с каким-то человеком в черной униформе, стоящим рядом с трапом, и опять под руку повел профессора в салон.

Этот самолет был более вместительным и не выглядел таким холодным. И в салоне уже были кресла. Правда, совсем не такие, как в гражданских самолетах. В этих креслах невозможно было утонуть с головой и отделиться от постороннего мира, углубившись в собственные мысли. Кресла были небольшие и жесткие, и было их немного. В салоне сидели в боевой экипировке, при оружии, парни в такой же черной униформе, как и у встретившего их офицера. И только один человек в цивильной одежде тихо дремал в кресле у иллюминатора, зажав в руках черный кожаный кейс. Но свободных кресел видно не было, потому что кресла стояли только рядом с входом в кабину пилотов, а весь остальной отсек был грузовым и заполненным какими-то ящиками.

Фил Кошарски растерянно осматривался, не понимая, где ему устроиться. В салон вошел офицер, что встретил их у трапа, поднял двух человек в первом ряду и пересадил на боковые откидные сиденья, точно такие же, как в первом самолете. Профессор понял, что в этот раз ему повезло и о нем позаботились. Усевшись в освободившееся кресло рядом с Джоном Джонсом, Кошарски вдруг догадался, что именно в этом самолете они сейчас полетят в Европу, в Польшу, на его историческую родину. Далекий полет через океан и через всю Европу.

Из кабины вышел пилот. Поднял руку, приглашая всех проявить внимание:

– Я попрошу всех выключить сотовые и спутниковые телефоны и не пользоваться во время полета компьютерами. Это создает помехи в бортовых системах самолета.

Значит, точно – полет предстоит долгий. Полет в Европу…

ЧАСТЬ II

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Польша. Спецназ ГРУ. Резидент, который не в курсе дел, и агент, который в курсе всего

«Форд» долго маневрировал, и спецназовцам, закрытым в фургоне, не было видно, что за маневры выполняет машина. Наконец большой грузовик замер, двигатель заглох, и еще через пару минут задние дверцы фургона распахнулись настежь. Сам подполковник и его бойцы, ожидая всякого приема, халатности не проявили и стояли не с края, а спрятавшись за ящиками и ощетинившись короткими стволами пистолетов-пулеметов. Но их встречали не автоматными очередями, и это слегка радовало. В полумраке какого-то складского помещения стоял водитель «Форда» и еще кто-то из местных. Видимо, доверенное лицо пана Тадеуша.

– Если можно, выгружайтесь быстрее, – попросил водитель. – Сейчас позовут грузчиков. Им вовсе не обязательно вас видеть.

– Вперед! – тихо сказал Свентовитов в микрофон «Подснежника». – Выгружаемся без грузчиков, – выпрыгнул первым и сразу, пока выгружались другие, снял резервный «Подснежник» с водителя. Тот свое дело сделал и больше в связи не нуждался.

Водитель молча перенес «операцию» по изъятию средств связи и после этого показал рукой, куда идти. И только отойдя от машины и привыкнув к освещению, вернее, к отсутствию такового, спецназовцы сумели понять, что находятся в каком-то складском помещении, представляющем собой модульный ангар из профилированного стального листа. Свет проникал внутрь только через пыльные окна. Но это был еще даже не дневной свет, а только сумрачный утренний, лишенный дневной яркости.

Вышли через боковую дверь в другое помещение, размерами меньше. Там стояло несколько письменных столов и сейф в углу. Из этого помещения, через следующую дверь, прошли на улицу. Спутник водителя ориентировался на участке хорошо и повел группу не напрямую к большому двухэтажному дому, а по кругу, в обход еще двух складских помещений, и все же вывел к дому. Но в дом спецназовцы вошли с черного хода и сразу поднялись по лестнице (которой, похоже, никто не пользовался, потому что дверь с лестницы на первый этаж была закрыта на висячий замок) на второй этаж.

– Три последние комнаты в правом крыле по левой стене – ваши, – сказал провожающий. – Туалет и умывальник – последняя дверь по правой стене. В каждой комнате по пять кроватей. Одна лишняя для водителя. Отдыхайте. Ключи в замках. Пан Тадеуш приедет часам к одиннадцати. До этого успеете выспаться. Когда он позовет, я разбужу.

– Я не понимаю такой величины – «часам к одиннадцати», – сказал Валентин Александрович. – Или в одиннадцать, или в половине двенадцатого, говорите точнее.

– В одиннадцать, – уточнил провожающий.

И ушел в сторону другой лестницы, никак не показав ни своего любопытства, ни вообще каких-либо человеческих эмоций.

– Этот – в курсе наших дел? – тихо спросив водителя, кивнул Валентин Александрович в сторону проводника.

– Сомневаюсь. Он, образно говоря, глухонемой. Никогда не спрашивает лишнего, никогда лишнего не говорит. Никогда не обсуждает то, что обсуждают при нем. Он только выполняет приказания. Большую часть жизни провел в тюрьме, где имел удовольствие и родиться. Пан Тадеуш его когда-то спас, и сейчас Владек его верный пес. Приказал хозяин выучить русский, потому что приходится работать с русскими водителями, он даже язык выучил, хотя образования, как я понимаю, у него даже среднего нет. Но тип он очень опасный. Никогда не знаешь, чего от него ждать. От него и не ждут ничего. Просто убивает, если это нужно, и все. Страшный человек…

– Страшными нас не напугаешь, таких мы видели много, да и нас тоже страшными многие считают. А насколько в курсе наших дел сам местный резидент?

– Пану Тадеушу понравится, если его назовут резидентом. Он немного тщеславный, – заметил водитель. – Что касается его знания вопроса, то он знает не больше, чем я.

– Это не ответ.

– Можно и более конкретно. Я вообще ничего не знаю. Знаю только, что наши разведслужбы проводят какую-то операцию, в которой я – сбоку припека. Вот и все.

– Это нас устраивает. Когда домой думаешь?

– Как только пан Тадеуш привезет сюда обратный груз. И как только караван наберется. Это второй фактор. Одному ехать через приграничные территории опасно. Я бы и сюда не поехал, если бы не было попутчиков. Боюсь только, попутчики накликали на меня неприятности в дальнейшем. Бандиты не прощают, когда их ставят на место.

– А у тебя были какие-то неприятности в дороге? – удивленно спросил майор Веримеев. – Пожаловался бы, глядишь, и мы помогли бы…

Водитель улыбнулся. Ему дали подсказку, как себя вести в случае возникновения вопросов. В этом случае он никаких претензий в свой адрес принять не может.

Водитель хотел устроиться в одной комнате с подполковником Свентовитовым, но тот распорядился отправить его в другую, потому что в свою вместе с другими офицерами поселил старшего лейтенанта Корсакова, а тот как шифровальщик имел право на уединение. Впрочем, в группе оно в редких случаях было действительным уединением. Просто во время работы шифровальщика на ноутбуке никто не имел права подходить к нему, кроме командира и заместителя. И такой вариант сохранения режима секретности устраивал всех спецназовцев, хотя и не вписывался в определения соответствующих регламентирующих приказов и инструкций. Согласно регламенту, даже в боевой обстановке при работе место шифровальщика требовалось отгородить хотя бы вывешенным одеялом или простыней. Приказ глупый, потому что никому не понятно, что выстукивает на клавиатуре шифровальщик, и никто не смотрит в монитор через его плечо. Но если обращать внимание на все существующие регламентирующие приказы, то всерьез работать спецназу невозможно. Потому и не обращали…

– Паша, доложи командованию, что мы прибыли на место. С паном Тадеушем встретимся после одиннадцати местного времени. С Москвой здесь сколько часов разницы?

– Два часа.

– Значит, после 13 часов по московскому времени. После этого планируем выходить на связного. И через него на агентов обеспечения. В настоящее время группа отдыхает. Это все. Доложи. Ответа можешь не ждать.

Старший лейтенант Корсаков кивнул, включил провод в розетку и раскрыл на коленях ноутбук. Столов в комнатах не имелось, как и стульев, и сидеть приходилось на кроватях. Кровати были мягкие, проваливались, и это создавало для шифровальщика дополнительные неудобства. Он, впрочем, не жаловался, потому что в боевой обстановке старшему лейтенанту несколько раз доводилось работать на ходу, для чего он распускал ремни своего рюкзака, перевешивал рюкзак так, чтобы тот упирался в бедра, и устраивал ноутбук на рюкзак. В сравнении с теми условиями сейчас обстановка была уже по-настоящему стационарной…

* * *

В дверь постучали, когда подполковник Свентовитов уже был одет и готов к выходу. Он никогда не пользовался ни механическим, ни электронным будильником, будучи твердо уверен в том будильнике, что «тикал» у него в голове. Не подвел будильник и в этот раз, поднял подполковника за 15 минут до назначенного срока. И за эти 15 минут он успел умыться и поднять остальных.

Чтобы проводить к пану Тадеушу, пришел Владек, который в светлое время суток совсем не казался страшным человеком. Впрочем, он подполковнику и в рассветном полумраке таким не показался.

– Прибыл Тадеуш?

– Пан ждет. Пойдемте.

– А наш водитель?

– Он уже у него.

Подполковник кивнул старшему лейтенанту Корсакову. Тот понял и сразу открыл ноутбук, чтобы проверить, нет ли указаний из Центра. И не дожидаясь указаний, подполковник пошел за Владеком. Спускались они не по той лестнице, по которой поднимались. Но это не имело значения. На первом этаже одно крыло было отгорожено отдельной дверью. Владек позвонил, дверь сразу открылась, чтобы пропустить их. За нею никого не было. Видимо, охранник сидел за ближайшей дверью и наблюдал за пришедшими на экране монитора, хотя камеру слежения Валентин Александрович не увидел.

– «Фольксваген» отогнали? – перед тем как войти в следующую дверь, спросил подполковник Владека.

– Сразу, как поступило сообщение. По другую сторону от Кракова сбросили в реку. Все отпечатки подтерли. Вода может их не смыть.

– Мы за собой сами подтерли, – сказал Свентовитов. – Можно было не стараться.

Владек распахнул одну дверь, ведущую в какое-то подобие приемной, хотя вместо секретарши там сидел охранник, но явно не тот, что контролировал входную дверь, потому что монитора перед ним не было. Охранник глазами цепко ощупал подполковника, как обыскал. Но Свентовитов оставил пистолет-пулемет в комнате, не считая нужным всем в этом здании показывать его. Только после кивка охранника Владек постучал в другую дверь, дождался разрешения. И распахнул ее, пропуская гостя, но не заходя сам.

Пан Тадеуш сидел на столе, одну ногу поставив на пол и беззаботно болтая второй. Перед ним на стуле сидел водитель «Форда», только что закончивший что-то рассказывать.

– Здравия желаю, – сказал подполковник. – Рад познакомиться с нашим резидентом.

Он учел мельком проскользнувшую фразу водителя «Форда» о тщеславии пана Тадеуша и увидел, что попал в точку.

Пан Тадеуш довольно и слегка самоуверенно улыбнулся, легко, несмотря на возраст, который внешне можно было определить как 60 с небольшим лет, спрыгнул со стола и шагнул навстречу Валентину Александровичу с протянутой рукой.

– Будем знакомиться.

По-русски пан Тадеуш говорил хорошо и почти без акцента. Не зря, значит, с КГБ когда-то сотрудничал. Хотя бы в освоении иностранного языка ему это помогло…

* * *

Согласно общему плану операции, пану Тадеушу отводилась роль исключительно как объекту материально-технического обеспечения. Хотя он, как понял подполковник Свентовитов, рвался взять на себя роль более ответственную и действенную и готов был выставить, если потребуется, как сам он сказал, «не менее 40 на все готовых и хорошо вооруженных парней». Но Валентин Александрович отлично знал, что могут натворить такие дополнительные силы. По крайней мере, внимания они привлекут гораздо больше, чем требовалось бы, не говоря уже о неспособности этих «вооруженных парней» вести нормальную диверсионную работу. Спецназовца военной разведки готовят много лет прекрасные специалисты, и готовят тщательно, в соответствии с давно разработанными и апробированными методологиями. А простые бандиты, взявшие в руки оружие, даже если они в действительности крутые парни и даже если участвовали в разборках с другими такими же бандитами, ни в какое сравнение со специалистами идти не могут, и количественное их, казалось бы, преимущество в деле может обернуться обратной стороной. Эти бандиты, по большому счету, похожи на актеров, которые играли в фильмах каких-то спецназовцев и думают, что они тоже спецназовцы, и ведут себя якобы соответствующим имиджу образом. Но сами спецназовцы над такими фильмами только смеются. А бандиты, в дополнение ко всему, и воевать учились тоже по подобным фильмам. И потому от услуг добровольных помощников подполковник отказался категорически.

– Мы привыкли работать малыми силами, и в определенных обстоятельствах такая работа может оказаться более эффективной. От вас, в первую очередь, требуется обеспечение нас транспортом. Счет за услуги транспорта можете выставить сразу, мы отправим его по электронной почте в Москву; если банки будут работать, его оплатят сразу. Оплата счета должна производиться не в фирму продавца, а в вашу фирму. Деньги будут перечислены из банков Западной Европы, следовательно, вы никак не покажете свою связь с российскими спецслужбами.

Пану Тадеушу хотелось большего, но настаивать он не мог.

– Пусть так будет. Какой транспорт нужен?

– Пара микроавтобусов. Один из них желательно «длинномер». 15-местный, как тот, на котором мы приехали. Лучше не желтого цвета. Вообще цвета предпочтительны неприметные и чтобы в темноте не светились. Позже потребуется ваша мастерская для оборудования машин. Я слышал, у вас есть опыт оборудования тайников.

Пан Тадеуш глянул на водителя «Форда». Тот отрицательно покачал головой – он ничего не рассказывал. И водитель не обманывал. Данные о подготовке тайников для перевозки контрабанды были из досье на пана Тадеуша, предоставленном подполковнику Свентовитову в период подготовки операции. А тайники необходимо будет сделать хотя бы для того, чтобы спокойно возить с собой оружие, причем такие тайники, чтобы иметь возможность его быстро достать. В этом отношении любой микроавтобус имеет такое же преимущество перед легковой машиной, как грузовик перед тем же микроавтобусом. Чем больше площади, тем больше преимущество.

– Машины новые?

– Старые могут подвести?

Пан Тадеуш думал недолго. И сказал откровенно:

– В принципе, могут. После ежегодных наводнений у нас и в Германии остается много затопленных машин, которые сбрасывают за бесценок. Обычно мы отправляем их в Прибалтику, а оттуда потом гонят к вам, в Россию. Но что-то и у нас остается. Специалисты по ремонту в состоянии обеспечить внешний вид и функциональность на несколько часов работы. На время продажи. На такое, слышал я, жалуются. Это не мой бизнес, и потому я могу оперировать только слухами. Но слухи на пустом месте не возникают. Потому лучше брать новые. Есть предпочтения по брендам?

– Только по ценам. Лучше не роскошествовать. Наше командование может этого не понять.

– Командование никогда этого не понимает. Оно понимает это только тогда, когда дело касается самого командования.

– С этим трудно не согласиться. Особенно в отношении российского генералитета.

– Я про то и говорю. Но поищем что-нибудь. Я сейчас сяду за компьютер, посмотрю, и часа через два машины будут здесь. Устроит? Или лучше поторопиться?

– Если поторопиться, это что даст?

– Тогда будут здесь через час. Но в этом случае следует взять с собой ваших водителей и ехать вместе с ними. Сразу на них все и оформят. И даже номера дадут, если хорошо заплатить дорожной полиции.

– Лучше оформлять, я думаю, на подставных лиц.

– Доверенность в любом случае будет необходимо оформить в Кракове.

– Хорошо. Я выделю пару человек.

– Присылайте. Я сам поеду по автосалонам. Через час машины будут у вас. Ну максимум опоздаем на 15 минут.

– В России в лучшем случае оформляют целый день, – позавидовал Свентовитов. – Да и то чаще приходится несколько месяцев ждать машину, какую хочешь взять. Некоторые модели ждут по полгода.

– У вас еще только покупают. А у нас рынок уже насыщен. Продаж меньше, лимиты не выбираются. Через несколько лет и у вас будет та же картина. Кроме того, микроавтобусы не пользуются большим спросом. Жду ваших людей. Владек проводит их…

* * *

Два микроавтобуса, сияя модной окраской «металлик», прибыли через полтора часа. И опять это были «Фольксвагены» – длиннобазный темно-вишневого цвета «Каравелла» и обычный «Мультивэн» темно-синего цвета. Необходимость покупки длиннобазного микроавтобуса подполковник видел в том, что, возможно, им придется что-то везти отсюда в Россию. Это было не обязательным условием, но возможным, и данный вопрос обсуждался во время просчитывания вариантов. На всякий случай иметь такой транспорт считалось необходимым. Да и на случай выезда группы одной машиной можно было всем сразу поместиться в «Каравеллу». А такая необходимость тоже не исключалась. Более того, этот микроавтобус считался бы основным, тогда как «Мультивэн» должен был стать запасной машиной группы. Или, грубо говоря, машиной командирской. Но там, где был командир, там же был и шифровальщик группы, следовательно, синий «Мультивэн» изначально предназначался для подполковника Свентовитова и старшего лейтенанта Корсакова. Ну и, чтобы не занимать командира вождением, пришлось сразу же взять себе в водители капитана Туруханова. Остальным был предназначен длиннобазный микроавтобус. Это, впрочем, совсем не исключало смену экипажа в той или иной машине и вообще обязательное использование двух машин.

Теперь следовало заняться необходимой переделкой. Конечно, Валентин Александрович прекрасно понимал, что если кто-то будет искать тайники, он обязательно найдет их. Не бывает в машине тайников, которые невозможно найти. Но, чтобы найти, следует знать, что тайники существуют. То есть надо где-то «провалиться» и обозначить себя вооруженной боевой группой, а не группой туристов. А это уже было бы равноценно провалу, и тогда можно не думать о тайниках и выбираться с территории Польши всеми возможными способами и с использованием всех мыслимых средств. То есть тогда прятаться в машине уже будет невозможно, следовательно, и тайники не понадобятся.

Мастер в маленьком цехе, занимающем обширный отдельный бокс в гараже базы, не владел русским языком, но очень внимательно относился к словам пана Тадеуша. И запросил время до вечера следующего дня, чтобы все сделать. Пан Тадеуш дал ему время до утра следующего дня, с чем мастер согласился, не сумев погасить тяжелый вздох. Но он хорошо чувствовал конъюнктуру и знал, когда нужно соглашаться, а когда можно возразить.

В дополнение к основной работе следовало провести еще одну небольшую. Установить на обе машины навигаторы, привезенные спецназовцами с собой. Навигаторы работали и через систему ГЛОНАСС, и через систему GPS, но снабжены были картами российского армейского разведведомства, то есть в несколько раз более подробными, чем обычные карты для навигаторов. Но с установкой этой техники вообще не могло возникнуть проблем. Подполковник Свентовитов мог бы провести установку самостоятельно.

Машины загнали в бокс, в который они, как оказалось, только-только вместились, и оставили в полное распоряжение мастера.

– Мне бы на сегодня какую-нибудь другую машину… – снова обратился Свентовитов с просьбой к хозяину базы. Назвав один раз того резидентом, подполковник уже старался не приказывать и не распоряжаться, а просить. А как иначе можно общаться с резидентом? – И водителя бы, который Краков хорошо знает.

– Микроавтобус? – спросил пан Тадеуш.

– Нет. Легковую. Чтобы пара человек поместилась. От силы трое…

– Владека возьмите, – предложил резидент, – у него «Тойота Королла». Машина неприметная, сам он человек надежный. Город знает отлично. И погода сейчас такая, что «Королла» везде проедет. Даже сюда на ней приехал. А сюда в грязь на легковой не пробраться.

– Тогда я через полчасика найду его.

– Бродить по базе не нужно. Через полчаса Владек сам к вам зайдет.

* * *

Вернувшись в комнату, подполковник Свентовитов поочередно обзвонил трех выделенных ему на связь агентов, каждого озадачил отдельным паролем и, выслушав отзыв, назначил встречу. Все три агента знали, оказывается, где обустроилась группа спецназа ГРУ. Вообще-то, он намеревался встретиться только с двумя, однако ему посоветовали встретиться и с третьим. Пренебрегать таким советом не стоило. Тем более что третий считался запасным вариантом, и пароль для связи с ним тоже был.

Время для встреч было выбрано с интервалом в час. Наверное, это было не много, поскольку требовалось не просто приехать в кафе и сесть за столик к человеку, фотографию которого изучил еще перед отъездом, но необходимо было сделать несколько кругов, чтобы проверить наличие «хвоста» и избежать возможности ненароком «засветить» агента. Да и обстановку вокруг места встречи тоже требовалось проверить.

После этих звонков еще осталось время, чтобы самому собраться и продумать варианты предстоящих разговоров. Владек зашел ровно через полчаса. Он был точным человеком…

2. Польша. Дагестанцы. Старые cоперники – добрые друзья

Грузовик пришел вскоре. Большегрузный, кузов покрыт тентом. И то хорошо – не видно со стороны, что внутри люди. Остановился на условленном месте, и сначала к нему вышел только один Грицко. Эмир Даниялов вместе со своими бойцами ждал на обочине, заняв позицию, как в окопе, и ощетинившись на всякий случай стволами автоматов – предохранитель в позиции автоматического огня, приклад в плечо, только на прицел пока брать было некого, разве что борт грузовика. После происшествия с другой машиной соблюдать осторожность предпочитал даже Грицко. Нелепо было, отправляясь на большое важное дело, ввязаться в бандитские разборки и сорвать его. Это и эмир, и сам Грицко понимали. Тем не менее именно Грицко, грубо говоря, пошел на риск: если бы была возможность нарваться на неприятность, то он «вызвал огонь на себя», отправившись к машине. Если что, его пристрелили бы сразу.

Тяжеловесная фигура остановилась около водительской кабины со стороны пассажирской дверцы. Дверцу открыли изнутри, потому что снаружи, как было видно под лучом фонарика проводника, ручки не было – видимо, из соображений безопасности на этих неспокойных дорогах ее специально убрали. Водитель наклонился и открыл дверцу, чтобы разговаривать с новым пассажиром, который не пожелал обойти машину по дороге. Но Грицко, как и требовал от него эмир Даниялов, один только разговор не устроил. Он еще прошел к заднему борту, приподнял тент и посветил внутрь фонариком, высматривая, нет ли кого внутри. И только после этого махнул рукой, приглашая дагестанцев.

– В машину, – скомандовал Абдул-Межид.

Трое его бойцов устремились за ним. В кузов запрыгивали с ходу. Только один старый Мухетдин Султанов свой рюкзак забрасывать не рискнул, а передал его Исрафилу Магомедову. И лишь после этого забрался в кузов. Грицко пошел в кабину. Он любил удобство. Кроме того, необходимо было показывать, куда ехать. Проводник, он и есть проводник.

Поехали сразу, как только Абдул-Межид легонько стукнул по кабине ладонью. Общепринятый в Горном Дагестане сигнал и здесь воспринимался адекватно. В кузове, не оборудованном для перевозки пассажиров, ехать было неудобно. Да еще участок дороги попался такой, что трясло сильно. Сидели прямо на обитом металлическим листом полу, подпрыгивали на каждой выбоине, но никто не жаловался. Люди эмира Даниялова с неудобствами мириться умели. Они к этому еще у себя дома привыкли и вообще считали, что едут хорошо. Сам Абдул-Межид несколько раз даже вставал в углу кузова, держась двумя руками за стойки каркаса, на котором крепился тент. Старая истина, что о своей безопасности лучше заботиться самому, эмиром всегда уважалась. И потому он просто пробил своим большим ножом дыру в углу брезентового тента, слегка расширил ее и временами посматривал вперед, на дорогу. Кабина у грузовика была не слишком высокая и позволяла видеть не только правый край своей полосы движения, но и всю дорогу впереди.

На заднем борту тент никто снаружи не закрепил, и он временами поднимался на неизбежном при движении ветру и хлопал, как отдаленный выстрел. Однако это позволяло увидеть и преследование, если бы такое было организовано, хотя, по большому счету, гнаться за ними было некому – не успели они еще «наследить» в Польше, чтобы опасаться преследования. Тем не менее осторожность соблюдать надо было. Не на каждом шагу даже в Польше встречаются люди кавказской внешности и с автоматами, готовыми к бою. Несколько раз уже на первом отрезке пути сам Абдул-Межид и его бойцы опускали предохранители на автоматах. Происходило это в моменты, когда видно было, что их догоняет машина с проблесковым маячком. Но эти машины ехали без звукового сигнала и потому не создавали впечатления погони. Впрочем, преследователи даже проблесковый маячок включать не будут, чтобы не обнаружить себя раньше времени и не заставить водителя грузовика участвовать в гонках. В данном случае гонки стали бы неравными по условиям, потому что их грузовик, как и любой другой, не мог похвастать спортивной скоростью, но мог совершить без большого вреда для себя таран, что невозможно сделать на легковой машине.

Однако если погоня и была, она организовывалась не за ними. Однажды грузовик обогнала явно полицейская машина, дважды машины «Скорой помощи», или как там она в Польше называется, – этого эмир Даниялов не знал. Но все они благополучно для себя обошли грузовик по левой полосе движения, даже не заметив, что обгон совершали под готовыми к бою автоматными стволами.

Причина такой торопливости машин и нарочитая обозначенность включенных проблесковых маячков открылась вскоре. Абдул-Межид как раз встал в очередной раз в угол кузова к дыре в тенте, чтобы понять, почему грузовик тормозит, и увидел на дороге впереди столпотворение. Там было много света, много полицейских и медицинских машин, и все люди вертелись около обочины. Туда же был направлен свет нескольких прожекторов. Объяснять, что произошло, необходимости не было. Видимо, какая-то большая авария.

Грузовик объехал место аварии по встречной свободной полосе. Эмиру Даниялову в прорезь не было видно, что произошло на дороге, да его и мало интересовало событие, которое не имело отношения к нему, к его группе и к его делу. Дальше дорога пошла лучше, без выбоин, на которых даже грузовик вздрагивал, и потому возросла скорость. Такое движение сильно укачивало, и Абдул-Межид поймал себя на том, что все чаще и чаще он открывает глаза, не помня, как закрыл их. Однако такое засыпание, как знал эмир из опыта, сильно утомляло и делало организм вялым и непослушным. Лучше было или полностью бодрствовать, или полностью спать. Не зная, что предстоит ему и его людям впереди, Даниялов все же решил, что лучше выспаться по возможности, и потому громко цокнул языком, привлекая к себе внимание. Головы повернулись в сторону эмира.

– Первым дежурит Султанов, остальные спят. Мухетдин, через два часа, если все еще будем ехать, буди Исрафила.

Исрафил Магомедов согласно кивнул и тут же устроился в левом углу кузова, свернувшись по-собачьи. В углу поддерживали два борта, и там спать было удобнее. Сам Абдул-Межид занял второй угол. К углам у заднего борта никто, естественно, не направился, поскольку там, если попадется на дороге хорошая выбоина, может так подбросить, что машина из-под тебя успеет выскочить, и упадешь после этого на дорогу. А там совсем не мягко, хотя и нет в такое время суток идущих следом машин.

Абдул-Межид закрыл глаза и тут же провалился в сон. В ночное время, да еще после сильных физических нагрузок, засыпается быстро…

* * *

Рассветает в летнее время рано, хотя и не так быстро, как на Кавказе. Там солнце выкатывается из-за гор и хребтов уже разогретое, яркое и сразу меняет темноту на дневной свет. Здесь же сначала небо слегка сереет, потом постепенно светлеет, и только после этого откуда-то из России приходит в Польшу солнце. Наверное, если полякам сказать такую фразу, подумал эмир Даниялов, они обидятся, потому что на протяжении веков выступают противниками России, соперниками в борьбе за жизненное пространство, грубо называемое в политике территорией. И никогда не согласятся с тем, что солнце приходит к ним из России. В Дагестане такой вопрос никогда не встанет, потому что туда солнце приходит из Каспийского моря. И дагестанцам не на что обижаться. Но к России отношение у дагестанцев во многом такое же, как у поляков. Разница только в том, что дагестанцы понимают: без России им в современном мире не прожить. Дагестан слишком мал, чтобы быть самостоятельной величиной. И потому многие из дагестанцев считают себя частью России. Но, если объединить все северокавказские республики в одну панкавказскую, и не в республику, а в имарат[19], то есть в исламское государство, то этому имарату будет под силу вести свою самостоятельную политику и являться грозной силой для всех соседей, даже для России. Дагестан уже сейчас представляет для России серьезную угрозу, с которой невозможно бороться силой. Российские правители хотя и пытаются что-то сделать, но ничего не могут. И потому, из страха потерять свою власть, пытаются купить. Можно сказать, что уже купили Чечню. Не купили даже, а откупились. И постоянно платят громадную дань. И дальше будут платить, что стало для чеченцев способом к безбедному существованию. Как когда-то в Средневековье Русь платила дань Золотой Орде, так сейчас Россия платит Чечне. В самой Чечне это многим нравится, а некоторым не нравится. И потому там еще существуют очаги сопротивления. Дагестану пока не платят. В Дагестане очаги сопротивления только еще разгораются, как и в других северокавказских республиках. Если будут всем платить, как Чечне, если всему Северному Кавказу обеспечат безбедную жизнь, что ж, тогда разговор может стать другим. Тогда, может быть, и не будет так остро стоять вопрос о создании Панкавказского имарата. В Москве это понимают. И понимают, что пока на весь Кавказ у них денег не хватит. И пытаются решить вопрос силой. Но не могут. Им международные организации не дадут это сделать. И платить придется. И действия эмира Даниялова направлены на то, чтобы приблизить этот момент. Если нынешняя операция пройдет успешно, федералы вынуждены будут повторить чеченский вариант с данью и в отношении Дагестана.

По большому счету, Абдул-Межид считал, что дагестанцы более достойны такой дани со стороны российского правительства, чем чеченцы. Кто раньше, в девятнадцатом веке, слышал про чеченцев? Дагестан был, имам Шамиль был, большая Кавказская война была, и всех кавказцев звали дагестанцами, в том числе и чеченцев. Так, изредка, говорили о чеченцах как о диких абреках. Это они сейчас себе имидж сделали, хотя такого имиджа достойны меньше, чем дагестанцы. А в войне дагестанцы всегда были впереди. И потому они не пустили к себе Басаева, когда тот пришел в дагестанские районы. Пришел как человек, несущий свою власть. Не может такого быть, чтобы чеченцы были впереди дагестанцев. Дагестанцы всегда воевали лучше. Не только за себя, даже за Советский Союз воевали во Второй мировой войне значительно лучше. Недавно один знакомый со смехом рассказывал, что прочитал в учебнике истории, – во Вторую мировую войну среди чеченцев было больше миллиона дезертиров и почти полмиллиона прятались от призыва в армию в горах[20]. Среди дагестанцев такого не было. Если они принимали присягу, то дрались честно и до конца. И потому все дагестанцы, ветераны войны, с гордостью носят многочисленные награды. В войне дагестанцы стоят гораздо больше, чем о том сейчас говорят. В этом Абдул-Межид был уверен полностью. Но чеченцы воспользовались моментом, когда Россия была слаба, и заявили о себе. Дагестанцы тогда не заявили. Но они еще заявят. Они докажут, что тоже достойны дани от российского правительства…

* * *

Рассвет проник под тент с задней стороны кузова. Там, где тяжелый брезентовый клапан время от времени развевался ветром. От этого света, а вовсе не от неудобства, Абдул-Межид и проснулся. Неудобства его, равнодушного к комфорту человека, трогали обычно мало. Был однажды случай, когда эмир Даниялов проспал ночь, сидя верхом на ветке дерева и прислонившись спиной к стволу. И не упал. И даже почти выспался.

– Доброе утро, эмир, – сказал Исрафил Магомедов и зевнул, показывая белые крепкие зубы. Такие зубы впору бы злобному и безжалостному хищнику иметь, но сам Исрафил был нрава совсем не хищного, и туда, где требовалось проявить жесткость, эмир Даниялов не посылал Магомедова. Но у Исрафила была другая прекрасная для бойца черта. Он был «человеком-тенью», мог прокрасться неслышно, пройти под носом у противника невидимым, все увидеть, все узнать, вернуться и рассказать. Способность редкая, доставшаяся Исрафилу в наследство от деда, лучшего охотника в своих краях. Дед, бывало, брал с собой на охоту мальчишку Исрафила и что-то сумел передать. А потом уже развивалось все остальное. И развилось…

– Давно на посту? – спросил Абдул-Межид.

– Только что. Не больше пяти минут.

– Где мы едем?

– Я не знаю здешних дорог, эмир.

Абдул-Межид приподнялся, протянул руку и постучал по той части кабины, что выходила под тент. Сквозь узкое пыльное стекло было видно, как обернулся сначала водитель, потом Грицко, потом машина стала тормозить, и открылась правая передняя дверца. Но грузовик не остановился. Значит, Грицко на ходу высунулся.

– Грицко, до Кракова далеко? – Даниялов крикнул громко, чтобы перекричать и звук двигателя, и шум колес, и свист ветра.

– На этой машине будем тащиться еще часа четыре. А что?

– Хотел спросить, можно ли еще спокойно спать.

– Можно.

– А новостей у тебя никаких не появилось?

– Ты про что?

– Про пропавшую машину.

– Пока ничего нет. Не переживай. На этой доедем. Жестко, но… Кареты нету. Потерпи.

– Я, Грицко, переживаю не за свои бока, а за свое дело.

– Доедем…

Дверца снова хлопнула, закрываясь.

Машина в самом деле тащилась ни шатко ни валко. Именно тащилась, а не ехала, как полагается современному транспортному средству. Хотелось бы, конечно, ехать побыстрее и с большими удобствами, но это, в принципе, никак не влияло на события и потому не вызывало особого беспокойства. И Абдул-Межид снова задремал до того момента, когда проснулся от тихого разговора. Клапан тента по-прежнему временами откидывался на ветру, и теперь уже видно было, что рассвело полностью. Небо даже с утра имело цвет ненасыщенный, словно перекаленный, значит, и день обещал быть жарким, как в России, хотя в Польшу российская жара в полной своей силе не докатывалась. Она даже до Украины доходила только боком, чуть-чуть подогревая выше нормы украинское лето, а то, в свою очередь, и в еще более слабой степени, подогревало лето польское. Значит, в Польше погода должна быть не изнуряющей.

Абдул-Межид открыл глаза и встал. Разговаривали Исрафил Магомедов, укладывающийся спать, и занявший место дежурного Эфенди Шахмарданов. Не вникая в суть их разговора, эмир прильнул глазом к проделанному им в тенте отверстию.

Польша мало походила сельским пейзажем на Россию в средней полосе, и уж тем более на Северный Кавказ или даже Украину. И, в первую очередь, бросалось в глаза отсутствие просторов. Дома стояли в стороне от дороги, и не деревнями, а отдельными хуторами. И все поля были разделены невысокими заборами. Это как-то лишало пространство ощущения горизонта и создавало чувство тесноты и закрепощенности. Но жить в таких условиях – выбор самих поляков, и он мало касался эмира Абдул-Межида Даниялова. Он никогда не собирался жить в Польше и вообще нигде, как думал, не смог бы жить, кроме своего Дагестана. Даже в срединной России или в Сибири, куда уезжало много молодежи на заработки. И потому предпочитал не думать о том, хорошо или плохо в Польше. У него дело здесь было абсолютно конкретное, и это конкретное дело предстояло провести предельно быстро и эффективно. На это и стоило настраиваться, не отвлекаясь на посторонние мысли. И чем ближе подъезжал грузовик к месту работы, тем сосредоточеннее становился Абдул-Межид. Что такое сосредоточенность и настрой, он знал хорошо. Сам в прошлом неплохой борец, ходивший в призерах первенства Союза, настраиваться на любую схватку он должен был уметь в совершенстве. Потом тренер, и тоже неплохой, он умел и себя на помощь настроить, и учеников своих несколькими словами завести до нужной кондиции перед каждой схваткой. Сейчас схватка предстояла серьезная, и настрой следовало держать соответствующий. Тот настрой, что был у группы перед выездом из дома, когда эмир изначально объяснил задачу и назвал основные трудности, которые предстоит преодолеть…

* * *

Информация пришла от Доку Умарова, называющего себя главой имарата Кавказ. К Умарову она пришла из «Аль-Каиды» еще до того, как он с ней поссорился. Но пришла не для разработки и действия, а в качестве хвастовства одного из руководителей организации. Разработку Доку Умаров начал сам через собственую агентуру и собирался использовать своих соплеменников, чеченских полевых командиров, которые тоже успели получить часть информации, но в это время Умаров и с ними рассорился, поэтому предложил принять участие в деле дагестанским боевикам. И сам выбрал старого своего знакомого эмира Даниялова как одного из самых серьезных и ответственных полевых командиров. Даниялов обладал достаточной силой, чтобы провести такую акцию. Но он тоже поступил по-своему и решил задействовать минимально необходимые силы. Минимальные и потому незаметные. И отстранился от Умарова, как прежде отстранились от него чеченские полевые командиры. Пошли ли чеченцы в Польшу, Абдул-Межид не знал. Но он знал, что талибский отряд по указанию «Аль-Каиды» должен был разрабатывать ту же операцию. Приятного в этом было мало. Сталкиваться с талибами не хотелось, потому что к ним часто приходится обращаться с разными проблемами, в основном с вооружением, иногда с обучением бойцов, иногда еще с чем-то простейшим. Например, нескольких из своих людей, которых могли вот-вот повязать менты, пришлось отправить в Пакистан, где сконцентрировалось все руководство движения «Талибан» двух соседних стран. При этом Абдул-Межид допускал и такую мысль, что помимо него и талибов еще найдется немало желающих решить свои проблемы тем же способом.

* * *

Открылась дверца в кабине. Абдул-Межид услышал звук и встал.

– Эмир, – позвал проводник, высунувшись.

– Что скажешь, Грицко?

Звук двигателя машины стал ровным. Водитель специально не газовал, чтобы не шуметь. Наверное, даже сцепление отжал, чтобы машина не грохотала.

– Мы подъезжаем. Через пять минут будьте готовы. Ждите у заднего борта. На повороте машина сильно притормозит. Я крикну. Там густые кусты. Выпрыгиваете из кузова и сразу уходите в кусты по направлению движения машины. Машина вас прикроет от жилых домов. Там в окнах всегда много любопытных. Я прыгаю вслед за вами.

– Медленнее, если можно. У Мухетдина в рюкзаке бьющийся груз… Его следует осторожно опускать, иначе все мы уже спрятаться не успеем. И машину найдут километров за шесть…

– Понял…

Дверца хлопнула, двигатель «заговорил» совсем другим, грубым дизельным голосом, машина снова стала набирать скорость. Абдул-Межид прильнул к дыре в тенте, чтобы рассмотреть место поворота, и сделал знак рукой за спину. Не оглядываясь, он ощутил движение позади себя. Слова Грицко слышали все, и повторять их необходимости не было. Бойцы готовились к высадке. Как-то так получилось, что, не зная, куда они едут, Абдул-Межид интуитивно понял, что их поворот не ближайший, а следующий. Может быть, потому понял, что рядом с ближайшим поворотом кустов не было, а рядом со следующим были, по другую сторону стояло несколько крайних домов небольшого поселка. Так все и оказалось в действительности. Перед нужным поворотом машина притормозила и в поворот вошла плавно и медленно – словно боковая дорога вся состояла из ухабин, хотя она была довольно приличной. Бойцы спрыгивали один за другим, старый Мухетдин Султанов опять передал свой рюкзак и выпрыгнул предпоследним. Последним покинул кузов сам эмир Даниялов, дождавшийся, когда мимо них проедет легковая машина. Грицко был уже на земле и в кусты углубился вместе с эмиром. Остальные трое уже ждали там.

Кусты были в низинке рядом с высокой насыпью дороги, и вообще это были кусты чисто болотные, и почва между ними чавкала под ногами. Значит, в Польше нет той засухи, что посетила центральные российские районы, да и Кавказ задела, понял эмир. Иначе такое безводное болотце полностью высохло бы. Но болотце они покинули в пять шагов, дальше кусты уходили в густой перелесок, через который проходило, переплетаясь и пересекаясь, множество троп. Первым пошел, как и полагалось проводнику, Грицко. Пошел быстро. Так быстро, что эта ходьба походила на легкий бег. Перелесок повел их на небольшую горку, которую быстро преодолели, а прямо под горкой виден был большой хутор.

– Можно сказать, прибыли, – сообщил проводник. – Нас там ждут.

– Сколько отсюда до Кракова? – спросил Абдул-Межид.

– 14 километров по хорошей дороге и два километра по плохой. Можно сказать, два километра вообще без дороги.

– «БМВ Х5» проедет? – поинтересовался эмир.

– Проедет. Он почти внедорожник.

– Я позвоню своему человеку в Краков, чтобы он приехал. Ты объяснишь куда.

– Что за человек? – поинтересовался проводник.

– Мой старый соперник Басир Баширов. Мастер-международник. Мы когда-то боролись в одном весе. Был соперником, потом стал другом. Хороший человек. Сейчас он поляков тренирует. А его старший брат Башир Баширов тренирует в Берлине немцев.

– Он – поляк?

– У поляков есть такие фамилии? Он – лезгин. Дагестанец то есть… Лезгины же в большинстве в Дагестане живут. Просто пригласили работать в Польшу. Уже восемь лет работает. Двух чемпионов мира воспитал. С именем человек. Он взялся помочь мне.

– Звони… Хорошую крышу иметь неплохо. – Радости Грицко не показал.

Абдул-Межид вытащил трубку. Он разговаривал по-дагестански, но недолго, и передал трубку Грицко:

– Объясни, как проехать.

Грицко объяснял по-польски, как понял эмир по обилию шипящих звуков в речи…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Польша. Краков. Спецназ ГРУ. Встречи с агентурой

Подполковник Свентовитов взял с собой в первую поездку своего заместителя майора Веримеева, чтобы тот был в курсе всех дел и мог при необходимости заменить командира, для связи же, если возникнет необходимость, а больше для контроля окружающего пространства старшего лейтенанта Корсакова с его незаменимым ноутбуком.

«Тойота Королла» – машина крепкая и неприхотливая, даже российское бездорожье выдерживает. А с польским уж совсем легко справляется. Впрочем, Владек выезжал с базы предельно аккуратно. И не по раскатанной большими колесами грузовиков дороге, а рядом с ней, по траве, и не стеснялся небольшие кусты давить, хотя и не с разгону, потому что среди кустов несложно было встретить пень. Такая встреча даже для японской машины не стала бы откровенным удовольствием. А клиренс[21] у «Короллы» все же небольшой. Но до асфальта добрались удачно и без ненужных приключений. Должно быть, Владек здесь ездил не впервые. На асфальте же машина повела себя совсем хорошо, резво набрала скорость и двинулась в сторону Кракова. Теперь, в дневное время, движение по шоссейке было достаточно интенсивным, и разогнаться здесь было сложно. Дорога имела по две полосы движения в каждую сторону, и обе постоянно оказывались занятыми, потому что кто-то кого-то старался обогнать и выезжал из крайней правой в крайнюю левую полосу. А зачастую и на противоположную, встречную полосу движения, если та была свободна, невзирая на двойную линию. В Польше водители обращали внимание на правила дорожного движения точно так же, как в России. То есть вспоминали о них только тогда, когда видели впереди машину дорожной полиции.

Не доезжая до Кракова, Владек каким-то чудом избежал аварии, когда с боковой дороги на большой скорости выскочил на трассу «БМВ Х5». И из компактного внедорожника какие-то люди что-то закричали в сторону «Короллы» и даже руками угрожающе замахали.

– Товарищ подполковник, а ведь это какие-то кавказцы, – сказал старший лейтенант Корсаков с переднего сиденья.

– Откуда здесь кавказцам взяться! – усомнился майор Веримеев, сидевший у левой задней дверцы и не успевший рассмотреть пассажиров внедорожника.

– Хватает их здесь, – сказал Владек. – Надоели уже. Всех достали. Пытаются свои условия нам диктовать. Скоро убирать понемногу начнем. Слишком нагло себя ведут, а у нас, как и везде, наверное, этого не любят.

– Они иначе себя вести не умеют. Они и в российских городах всех достали, – сказал Валентин Александрович. – И убрали бы давно, только власть наша мешает. Власть наша на их стороне. Нас продала. И дождались, что из трех преступлений в России два совершаются кавказцами. Это не мои выдумки, я в Интернете такие данные читал.

Владек промолчал. Ему было мало дела до российских проблем, потому что хватало своих, польских. И проблемы эти не обещали спокойной жизни. Впрочем, Владек, наверное, не понимал, что такое спокойная жизнь, и не стремился к ней.

«БМВ Х5» умчался далеко вперед, большую часть пути проводя обгон по встречной полосе движения. Должно быть, водитель был очень горячим человеком. Но обсуждать тему возможной аварии, если авария не состоялась, смысла никто не видел, и молча ехали дальше, тем более что приближение Кракова уже ощущалось и по заполненности дорог, и по трубам на горизонте.

Старинный город, бывший когда-то столицей польских королей – как сами поляки считают, самый красивый город Европы, с чем, впрочем, другие европейцы не соглашаются, – начинался современными районами, которые совсем не впечатляли серой обыденностью и похожестью на современные районы всех больших городов. И смотреть здесь было нечего. Но современные районы стояли в стороне от трассы, а рядом располагались какие-то промышленные предприятия. Все, как в российских городах.

– Так и кажется, сейчас эстакада Кольцевой дороги встретится, – усмехнулся старший лейтенант Корсаков. – Владек, мы, случаем, не в Москву приехали?

– Куда вашей Москве до нашего Кракова! Ваш Кремль с нашим королевским замком разве сравнится… – В водителе играл ярый патриот.

Валентин Александрович никогда не возражал против патриотизма. Патриотизм – это идеология чувств, в отличие от национализма, который является идеологией действия. Впрочем, национализм тоже не всегда бывает плохим. Все зависит от того, какого рода действия предпочитают националисты. Если они проводят фестивали народной культуры или музыки и отстаивают право на свое национальное достоинство, это одно, а если устраивают бойню иностранцев, это другое… Но объяснять что-то водителю и доверенному лицу пана Тадеуша он не стал. Не хотелось вступать в спор, потому что неизвестно было, куда такой спор может завести. У поляков к русским всегда были большие претензии, и с переменой международных обстоятельств эти претензии не ушли в никуда и даже не притупились, потому что корни имели многовековые.

– Вы в Москве были? – спросил все же майор Веримеев.

– Кто ж меня туда пустит? Я со своей расписной биографией, кроме Польши, никуда и не суюсь, хотя надзор с меня уже пару лет назад сняли. Ну, в Украину один раз ездил. Да, было дело… На разборки. Небольшие… Так, только объяснения… Не ездил даже, а ходил через границу. И все… Но в городах не был и там. Какие там вообще могут быть города… А Краков я вам покажу. Как дела закончите, прокачу по самым знаковым местам. Я здесь каждый уголок Старого города знаю…

– Договорились, – согласился подполковник. – Если время будет, прокатите. Если не будет, в следующий раз. Боюсь, что сегодня не получится. Но это не от меня зависит. Все зависит от информации, которую я получу. Давайте сразу по первому адресу.

Валентин Александрович, что называется, «спустил на тормозах» патриотический порыв Владека. И обе стороны остались довольны, не встретив сильных возражений друг от друга…

* * *

Традиционное и наименее заметное со стороны свидание с агентом – это встреча в кафе. В первом случае кафе было выбрано самим агентом, журналистом крупного французского экономического издания, постоянно проживающим в Польше. В настоящее время его звали Поль Лакруа, он носил звание полковника Службы внешней разведки, а настоящего его имени подполковнику Свентовитову и знать не полагалось. Кафе это было известным местом, где обычно журналисты проводили встречи с теми, кто мог дать им необходимую информацию, и потому появление там Поля Лакруа в компании с каким-то человеком никого не могло удивить.

Сначала машина проехала мимо кафе. Движение здесь было одностороннее, и возвращаться можно было только пешком. Все три спецназовца внимательно ощупывали публику рядом с кафе, но осмотреть всех было просто невозможно физически, потому что улица слыла популярной у туристов и народу здесь было множество. Тем не менее первоначальный осмотр не выявил откровенно любопытных или настороженных лиц. И пусть контрагенты из любых структур давно научились внимательно следить за обстановкой, внешне оставаясь совершенно расслабленными, все равно предварительный осмотр места провести было необходимо. Хотя бы для самоуспокоения, а не для отработки инструкции. В конце квартала, когда машина повернула за угол, чтобы двинуться на второй круг, вышел майор Веримеев и пешком двинулся в обратную сторону. Старший лейтенант Корсаков уже давно раскрыл свой ноутбук и загрузил программу Spy Phone Suite Advanced, позволяющую контролировать местонахождение определенного абонента. Ожидание ответа от ноутбука длилось недолго.

– Он в кафе, товарищ подполковник. Сидит за столиком у окна справа от входа.

– Хорошо. Он один?

– Этого, товарищ подполковник, знать не могу. Я вообще не его вижу, а только его трубку. Только точку, которой трубка обозначена.

– Плюха где? – подполковник спросил в микрофон, спрятанный в этот раз под воротник.

– Я в двух шагах от входа в кафе, – отозвался майор Веримеев.

– Поехали на второй круг. Плюха, внимание…

Эта проверка была уже более активной, чем первая, хотя тоже носила чисто визуальный характер. Майор Веримеев обязан следить за людьми, находящимися рядом с кафе. Нормальный контрагент должен отреагировать на повторное появление перед кафе одной и той же машины в течение короткого промежутка времени. Если кто-то такую машину ждет, он обязательно будет на нее смотреть с повышенным вниманием.

«Тойота Королла» проехала мимо кафе во второй раз.

– Первый, я – Плюха. На мой взгляд, спокойно.

– Добро. Страхуй дальше. Владек, тормози…

Владек высадил Валентина Александровича на два десятка метров ближе, чем майора Веримеева, и двинулся на третий круг, который должен закончить, десяток метров не доезжая до кафе. И ждать там, когда подполковник Свентовитов появится в дверях, чтобы сразу забрать и его, и майора Веримеева.

* * *

Вихляющий задом, как разудалая пьяная шлюха, официант не подошел сразу, как только подполковник Свентовитов сел за столик, понимая, что случайный клиент может и подождать, но тут же поспешил по зову французского журналиста, которому, сразу узнав его, хотя видел до этого только на фотографиях, Валентин Александрович протянул руку для пожатия. Поль Лакруа тоже видел Свентовитова на фотографии в Интернете, только там подполковник был в цивильном костюме и давал якобы интервью по каким-то проблемам строительства жилых домов в условиях вечной мерзлоты. Представление разведчиков было заочным, но этого хватило для узнавания. Профессионалы легко запоминают людей по одной фотографии и уже не спутают с кем-то даже сильно похожим. Для этого существует специальный тренинг, разработанный по устоявшейся и опробованной методологии. Внимание, как правило, отдавалось сначала общему впечатлению, потом характерным чертам лица – форме бровей, носа, переносицы, разрезу глаз и форме ушей. Этого хватало, чтобы избежать ошибки.

При официанте не разговаривали. На плохом польском Валентин Александрович заказал себе только двойной кофе. Официант отошел, и Поль Лакруа спросил на чистом русском языке:

– Двойной кофе – это двойная доза воды или двойная доза кофе?

– Кофе, конечно.

– Вы думаете, он понял вас правильно?

– В России официанты это понимают.

– Я не был бы столь категоричным в отношении польских официантов. Мне показалось, он не понял. А пообедать вы не хотите? Здесь неплохо кормят.

– К сожалению, у меня время лимитировано. К тому же я нахожусь в Кракове не один, и мне кусок в горло не полезет, когда я знаю, что мои люди остались голодными. Вернусь, мы пообедаем все вместе. Итак, господин Лакруа…

– Минутку! Официант, кажется, вас все же понял. Чашка кофе обычная. Значит, кофе двойной. Просто я никогда такой не заказываю и потому не знаю. У меня сердце крепкий кофе не выдерживает, и поэтому я всегда предпочитаю слабый чай. И лучше, если летом он будет со льдом.

Официант подошел и молча поставил перед подполковником блюдце с чашкой кофе и одним маленьким кусочком сахара. Свентовитову показалось, что Поль Лакруа смотрит на него с любопытством и ждет, чтобы увидеть: вытащит военный разведчик ложечку из чашки или будет пить вместе с ней. И даже расстроился оттого, что подполковник ложечку положил на блюдце.

– Итак…

– Вот здесь, – Лакруа передвинул по столу вчетверо сложенную салфетку, – полный план дома и двора Валерия Людвиговича Майтусенко. На обратной стороне приблизительный график его передвижений по городу. Он графика старается придерживаться. Тем не менее полностью полагаться на график я не советую. Мало ли что… Лучше собственные тщательные наблюдения.

– Аукцион… – напомнил Свентовитов.

– Это не моя сфера. Это вам кто-то другой расскажет. Не могу знать кто… – улыбнулся Поль Лакруа. – Как только появятся сведения о месте хранения документации по «Граниту» и самой минимизированной установки, я вызову вас на новую встречу. Эти данные мне обещали предоставить. Думаю, сведения будут точные. Источник надежный. Все… Мне несут мой обед. Наконец-то! А то я уже ждать устал.

Валентин Александрович допил кофе, взял со стола салфетку, предложенную ему агентом, промокнул губы и, словно бы ненароком, салфетку смял и оставил в кулаке. Но сжатый кулак не помешал ему вытащить из кармана бумажник.

– Не беспокойтесь, – жестом остановил его Лакруа. – Я угощаю. За кофе собеседника я в состоянии заплатить…

* * *

Уже усевшись в машину, Валентин Александрович вдруг подумал, что Поль Лакруа, в принципе, не оставил о себе никакого впечатления. То есть вообще никакого, что странно само по себе. И невозможно было сказать, хороший он человек или плохой, злыдень или добрячок, вызывает симпатию или антипатию. Он был просто агентом Службы внешней разведки России, и все. Наверное, таким настоящий разведчик и должен быть – незаметным, никаким, не вызывающим эмоций даже у своих, чтобы не вызывать этих же эмоций у чужих. Конечно, чрезвычайно трудно быть таким, так держать себя и все собственные эмоции глотать самому. Обычно такое поведение чревато язвой желудка или слабым сердцем. Вот потому, наверное, Поль Лакруа и жалуется на сердце, и не может позволить себе пить кофе. Было даже интересно узнать, есть ли у господина Лакруа семья. И если она есть, как он ведет себя с женой, с детьми. Неужели и с ними он должен быть неживой куклой?

– Теперь куда? – спросил Владек.

– Улица Коперника.

– Она длинная. Куда именно?

Он в самом деле город знал хорошо.

– Проедем по всей длине, – подполковник на часы посмотрел. – У нас есть запас в 25 минут. Сначала хорошенько присмотримся. Потом остановимся где-то возле выхода на какой-то бульвар. Только на том бульваре почему-то нет срединной аллеи.

– А, понятно, – сориентировался Владек. – Есть коротенькая улочка, она тоже бульваром считается. Хотя, наверное, это только аппендикс бульвара. Сам он начинается чуть дальше, по другую сторону улицы Коперника. Там и срединная аллея есть. Она в зеленый пояс Старого города входит. Настоящий бульвар направо, а нам налево. Но я понял. Это недалеко от костела Святой Анны. Там, кстати, и сам Коперник похоронен. В костел заходить будете?

– К сожалению, мы не туристы, – вздохнул подполковник Свентовитов, вспоминая не к месту, но по случаю рассказ своего командира бригады, который в молодости воевал в Никарагуа и однажды вынужден был с группой проводить операцию на границе с Гондурасом. Группа спецназовцев отступала тогда по склону каменистой, покрытой джунглями горы. И только день спустя один из бойцов сандинистского фронта спросил у русских офицеров, какое впечатление на них произвела пирамида майя. Они вопрос не поняли. Потом выяснилось, что склон горы, по которому группа отступала, был склоном полуразрушенной пирамиды древнего индейского племени. Пирамиды майя старше египетских. Но во время операции было не до того, чтобы рассматривать достопримечательность. Точно так же и в ситуации современной группы. Интересно было бы посетить гробницу Коперника, но лучше в сложившейся обстановке не отвлекаться.

Улица Коперника полукольцом шла вдоль Старого города и, несмотря на свою длину, не имела перспективы для просмотра. И осмотр следовало проводить участками. Даже по теории перед встречей на улице следовало определить пути отхода на случай возникновения нештатной ситуации. Изучить боковые улицы, запомнить повороты, что в незнакомом городе всегда рискованно, потому что при необходимости побега можно угодить в тупик. Владек намеренно ехал медленно, как многие машины ездят по Кракову, и со стороны все смотрят на них как на транспорт с туристами, которые желают увидеть как можно больше и потому не спешат. Машины с местными жителями ездят быстро и на тихоходов внимания не обращают. Впрочем, так бывает во всех туристических центрах, а не в одном Кракове, и удивляться такому факту, как едва ползущее по улице авто, не стоило. И даже номер Малопольского воеводства[22] не говорил ничего, потому что многие местные жители на своих машинах частенько подрабатывали в качестве гидов.

Прочесав всю улицу Коперника, «Тойота Королла» развернулась, чтобы проехать ту же улицу другой стороной, непосредственно примыкающей к участку бульвара, не являющемуся по-настоящему бульваром, хотя там, на этом участке, и вообще не было автомобильного движения. Но пешеходную улицу тоже следовало осмотреть, и на осмотр вышли старший лейтенант Корсаков с майором Веримеевым. К «Тойоте» они вернулись как раз тогда, когда Владек развернулся уже на другом конце улицы и снова проделал путь по противоположной стороне до бульвара. Но сел в машину, как и было обговорено, один старший лейтенант Корсаков. И сразу поставил на колени так и не выключенный ноутбук.

– Объект пока далеко, – сообщил он, введя номер сотового телефона в программу. – Вполне успеем неторопливо проехать до конца и вернуться.

– Едем, – скомандовал Валентин Александрович.

Пока машина совершала еще один круг по улице до конца и обратно до середины, майор Веримеев оставался на пешеходном участке бульварного «аппендикса». И ненавязчиво рассматривал гуляющих там туристов, тщетно пытаясь отличить бытовую туристическую фототехнику от профессиональной. Но майор скоро понял бесполезность своих попыток, потому что откровенные туристы могли одинаково снимать и мощным «Никоном», и простейшей цифровой «мыльницей». В современном электронном мире грани между профессиональной и бытовой техникой в значительной мере стерлись. По крайней мере, внешние грани.

Сам майор внешне от туристов мало чем отличался, а свою неспешность и любопытство, с которым он смотрел по сторонам, объяснял легко и ненавязчиво, несколько раз посмотрев на часы. Если бы кто-то наблюдал за майором, он обязательно подумал бы, что этот человек ждет кого-то и нервничает из-за очевидного опоздания.

«Тойота Королла» тем временем совершила очередной полукруг и остановилась в 20 метрах от поворота. Подполковник Свентовитов решил, что эти 20 метров ему нетрудно будет пройти пешком. Впрочем, у него оставалось в запасе около трех минут, и он провел эти три минуты в машине, заглядывая через плечо старшего лейтенанта Корсакова в монитор ноутбука.

– Он идет с противоположной стороны. Только-только из-за угла вышел на «аппендикс».

– Ну, пора, – вздохнул подполковник и открыл дверцу машины. – Надеюсь, он меня узнает… Плюха, как обстановка?

– Можно прогуляться, – отозвался майор Веримеев.

Валентин Александрович вышел, неторопливо дошел до угла и свернул. Неподалеку стоял майор Веримеев, который своего командира почему-то не узнал. Наверное, не привык видеть его в гражданской одежде. По той же, видимо, причине и сам подполковник не узнал своего заместителя и прошел мимо него, даже не скосив в сторону взгляд.

Дальше путь пролегал прямо. Навстречу и попутно шло много людей, и необходимо было выбрать среди них одного, которого видел только на десятке фотографий. Но знал, что немецкий бизнесмен Клаус Грофф предпочитает свободной современной одежде строгие и солидные темные костюмы. Среди множества разномастных туристов человека в строгом темном костюме выделить было реально. И Валентин Александрович выделил его издали…

2. Польша. Американцы. Проект «Жара» обещает жаркие денечки

Профессор Кошарски всегда, сколько себя помнил, предпочитал в самолетах спать, поскольку в полностью компьютеризированный век работать на компьютерах в воздухе запрещалось, а больше в самолете заняться было нечем. Сон же в такой ситуации был лучшим времяпрепровождением и к тому же сильно сокращал утомительный полет. Но в этот раз Кошарски уснуть никак не мог. Старший агент ЦРУ Джон Джонс, устроившийся рядом, заснул сразу после взлета, и ему можно было только позавидовать. Говорят, что хорошо спят люди с чистой совестью. Фил к этому обычно добавлял, что люди вообще без совести спят еще лучше. Джона Джонса, хотя бы в силу его профессионального статуса, профессор отнес бы ко второй категории. Тем не менее, о категориях сонливых людей не задумываясь, Джон Джонс спал. А Фил Кошарски, кресло которого располагалось рядом с иллюминатором, долго смотрел через двойное крепкое стекло на океан, который распростерся под крыльями. Разглядывал суда, спешащие к какому-то порту или, наоборот, из этого порта в другой, по другую, может быть, сторону океана или же вообще в другой океан. И странно было думать о том, что не знаешь даже, в какой порт эти суда спешат и из какого выходят в плавание. Джон Джонс не посчитал нужным поставить в известность Кошарски, куда они прилетели изначально и откуда вылетели дальше. Единственное, что он сообщил, куда должны прилететь в конце концов – в Польшу, хотя, скорее всего, с какой-то промежуточной стоянкой на дозаправку самолета. Расстояние слишком велико, чтобы лететь напрямую.

Итак, дорога в небесах пролегала в Польшу. Внизу оставался темный океан, но он быстро удалялся и округлялся с набором высоты, а потом и вовсе скрылся за слоем нижних облаков. В Польшу, на историческую родину, туда, где жили когда-то предки…

Говоря по правде, Фил Кошарски даже не знал, нужна ли американскому гражданину виза для посещения Польши, и вообще хорошо, что он взял с собой паспорт, хотя в повседневной жизни всегда обходился без него. Согласно американским законам, водительское удостоверение или страховая карточка в состоянии заменить любой паспорт и являются исчерпывающими документами, удостоверяющими личность во всех ситуациях, кроме оформления документов в банке. В Польше, слышал он, это совсем не так, хотя не знал, как и какие документы там требуется иметь при себе. Но в любом случае должны же быть хоть какие-то официальные основания для пребывания в чужой стране! Пока таких оснований для себя Кошарски не находил. Это вызывало некий дискомфорт в мыслях и создавало легкую растерянность.

Но гораздо больший дискомфорт и даже беспокойство вызывали спутники, летящие тем же рейсом. Профессор хорошо помнил, что Джон Джонс намеревался взять с собой какую-то «группу поддержки». Как он объяснил тогда, для участия в аукционе, на котором этот тип – Валерий Людвигович Майтусенко – собирался продать теоретическую документацию по русскому комплексу «Гранит». Часть материалов Кошарски видел. Но там не было главного. И над этим главным много лет бьются американские ученые, да и не только американские. Правда, когда-то, еще в начале двадцатого века, частично проблему решил Никола Тесла, но только частично. Кроме того, Тесла не имел привычки документировать свои разработки. Он все держал в собственной гениальной голове. То, что осталось после него в наследство коллегам, не создает единой картины. Вот потому и бьются многие ученые головой о стену, не зная, как отправить через пространство устойчивые пучки электромагнитных колебаний. Слухи о том, что русские физики Капица и Ландау теоретически смогли эту проблему разрешить, а потом русские же инженеры сумели применить теорию на практике, ходили давно. И даже есть косвенные данные об испытаниях комплекса «Гранит». Когда Горбачев то ли по глупости, то ли от ненависти к своей стране открыл американским ученым архивы советских физиков, там этих материалов не оказалось. Джон Джонс говорит, что, согласно данным ЦРУ, их и у русских тоже сейчас нет. Но, как оказалось, они есть у этого Майтусенко, некогда работавшего в той системе, где «Гранит» создавался. И он даже сумел в Польше построить мизерную установку, копирующую действия «Гранита» в весьма ограниченных параметрах. И выставляет на аукцион и саму установку, и свои материалы. То есть материалы русских ученых, очевидно им когда-то похищенные. И Джон Джонс пригласил профессора Кошарски выступить в качестве эксперта, способного оценить русские секретные материалы. Для этого же с ними должна была лететь и команда, которую старший агент ЦРУ назвал группой поддержки. Но сейчас с ними летела не команда, а коммандос, как легко определил Фил Кошарски. Хорошо вооруженные, готовые ко всему парни, конечно, лишними нигде не будут, но это давало мыслям другое направление. Что задумал Джон Джонс?..

* * *

И все-таки профессор, устав смотреть на облака, цепляющиеся за крылья самолета, уснул. И проснулся только тогда, когда самолет пошел на посадку и уже опустился ниже нижнего слоя облачности. Кошарски стремился всмотреться в рельеф местности, чтобы определить, где они находятся, но видимость была плохая: кроме скал вдалеке, ничего увидеть он не сумел и сказать себе что-то определенное не смог. Сомнения развеял Джонс, который уже проснулся.

– Рейкьявик, – сообщил он.

В Исландии профессор никогда раньше не был и хотел бы посмотреть если уж не на сам город, то хотя бы на аэропорт, который обычно городу чем-то соответствует.

– Хотя бы ноги разомнем. Сидеть устал, – сказал Кошарски.

– Не получится, – возразил старший агент ЦРУ. – Мы из самолета выходить не будем. Официально нас нет на борту. Никто, конечно, придираться не вздумает, тем не менее лучше нос не высовывать. Посторонние взгляды могут быть разными.

– Еще посадки будут? – поинтересовался Фил.

– Следующая уже в Польше.

Профессор посмотрел через левое плечо между двумя креслами. В задних рядах так и сидели люди в черной униформе.

– А наши попутчики, их тоже нет на борту?

– Их тоже нет, – согласился Джонс. – Их нет даже в большей степени, чем нас с вами, потому что мы в гражданской одежде, а вы даже не вооружены.

– Значит, попутчики до самой Польши…

– Это не попутчики. Это наша группа поддержки.

– Коммандос?

– Типа того. Отряд специального назначения нашего Управления. Парни очень серьезные, на которых всегда можно положиться.

– В чем положиться? – не понял профессор. – Помнится, вы собирались взять с собой другую группу поддержки.

– Другую? У меня нет другой группы поддержки. – Джон Джонс смотрел честно, и голос его звучал предельно искренно.

– Да. Речь шла о людях, которые что-то понимают в аукционах и имеют полномочия на оплату крупных счетов.

– А кто вам сказал, профессор, что мои коммандос не из таких? Почему вы считаете их не способными к интеллектуальной работе?

– Мне показалось, что они больше привыкли работать оружием и кулаками, чем головой. Впрочем, я допускаю, что и головой они тоже умеют бить хорошо.

– Это вы напрасно так. Впрочем, одно другому не всегда мешает. Моя группа специального назначения способна на многое, и без нее наше предприятие обречено на провал. Кстати, командир и трое его бойцов в свое время с отличием закончили Гарвард. А это, как вы знаете, не всем интеллектуалам дано. Я не думаю, что в вашей лаборатории много таких выпускников Гарварда. Как и простых выпускников того же Гарварда… Да и у других спецназовцев, кстати, хорошее университетское образование. Что почти никогда не мешает им быть великолепными бойцами. Бойцами без предрассудков, что при нашей работе очень важно.

– Есть у нас пара человек из Гарварда… – задумчиво сказал профессор и отвернулся к иллюминатору, словно сильно чем-то там, за стеклом, заинтересовался.

Самолет уже шел на посадку…

* * *

Как ни странно, но профессор Кошарски, на протяжении многих лет с увлечением работая над созданием оружия, которое в идеале своем должно было многократно превзойти по своей поражающей мощи и по площади поражения даже оружие ядерное, никогда не считал себя человеком кровожадным и вообще воинственным. Он даже не любил смотреть спортивные соревнования по тем видам спорта, где насилие ставилось во главу угла – различные силовые единоборства, и даже хоккейные матчи, – потому что редкие матчи обходились без драки на льду. Драки хоккеистов, как и поединки боксеров, казались Филу чем-то диким и противоестественным, явлением, альтернативным высокому интеллекту ученого человека. Более того, он всегда относился к этим парням из коммандос и всем им подобным с явной неприязнью как раз по той причине, что они, в понятии профессора, были всегда готовы на непосредственное насилие, на насилие как проявление собственной силы и ярости, агрессивности, как проявление стремления уничтожить все, что имеет собственную, противоположную точку зрения. И только сейчас, услышав от старшего агента ЦРУ об образованности этих парней, отчего-то вдруг сравнил себя и своих сотрудников с ними и подумал, что дело всей его жизни, такое увлекательное и сложное, практически мало чем отличается от дел этих коммандос.

Думать так для Фила Кошарски было неприятно, потому что он понимал простую истину. С восприятием возможности парней из коммандос тоже быть образованными людьми он не коммандос до себя поднимал – он сам опускался на уровень грубых коммандос, и при этом сравнении невольно вспоминались многочисленные беседы с пастором Рокуэллом Колем, погибшим так трагически только потому, что увидел человека, желающего проникнуть в дом Кошарски. Об этом инциденте думать было больно, но не думать нельзя, да и как-то не представлялся отец Рокуэлл уже ушедшим из жизни человеком. Ум понимал, что Коля больше нет, а сердце этого понимать не желало. Наверное, пастору нестрашно было уходить, потому что он верил в Бога и приготовил себя к встрече с Ним. Всей своей предыдущей жизнью приготовил. Фил Кошарски, что уж греха таить, сам не умея быть человеком верующим, многократно ловил себя на том, что завидует пастору, его убежденной вере, и в глубине души к вере все-таки тянется. Осознавать и принимать это профессору помогала привычка к анализу. Он умел анализировать не только физические и метеорологические процессы, но и процессы собственной мысли и собственных чувств, и потому всегда мог оценить себя здраво и без прикрас, хотя, как все люди, легко прощал себе собственные недостатки, которые в других людях казались ужасными. И эти здравые оценки, полученные в результате анализа чувств, говорили, что профессор все-таки хотел бы быть человеком верующим, – так на него влиял пастор, и, возможно, вскоре Кошарски начал бы посещать церковь. Не хватило немного, может быть, нескольких бесед и нового предложения отца Рокуэлла посетить воскресную службу. От нового предложения Кошарски, скорее всего, не отказался бы. Собственная убежденность людей умеет убеждать их собеседников. С этой старой истиной нельзя не согласиться.

Сейчас ситуация, конечно, изменилась, и Фил, скорее всего, в церковь не пойдет. Хотя полной уверенности в этом он не ощущал. И даже мелькала где-то в глубине души совершенно противоположная мысль, что он в один прекрасный момент, внезапно ощутив порыв, пойдет туда хотя бы в память об отце Рокуэлле. Но твердой уверенности в том или ином своем отношении к церкви еще не возникло, а давать какие-то зароки профессор не любил.

Несколько раз во время неторопливых вечерних бесед за шахматной партией или за чаем, в темах, которые как-то сами собой возникали, развивались, продолжались или прерывались, в зависимости от обоюдного интереса к самой теме, поднимался разговор и об ответственности человека за то, что он делает и как живет. Естественно, это были только общие беседы, не касающиеся конкретно чьей-то работы, и тем более работы профессора, поскольку работа эта принципиально не могла быть предметом публичного обсуждения. Тем не менее пастор Коль всегда твердо и однозначно придерживался собственной позиции.

– Как-то мы привыкли считать так, что все вокруг грешны, а мы сами из всех грешников наиболее безобидные. Это удобная позиция. Кстати, всему нашему протестантскому миру свойственная. И современная жизнь так устроена, что мы всегда стараемся найти для себя наиболее удобную, наиболее комфортную позицию. И когда находим ее, держимся за место и состояние, и не приведи Господи, если кто-то попытается вывести нас из этого состояния. Такого человека стоит пожалеть. Мы его уничтожить готовы и будем всеми средствами стремиться уничтожить. Не смей лишать нас нашего комфорта! И не замечаем, что нарушаем этим все заповеди Господни. Мы не видим своего состояния и все делаем, чтобы не нести ответственности за свои поступки. Состояние страуса, засунувшего голову в песок. Если ничего не видит, значит, и не страшно. А должно быть страшно. Страшно после смерти пред Господом предстать. Страшно за вопросы, которые нам зададут и на которые мы ответить вразумительно не сможем.

– Мы и сейчас не можем вразумительно ответить на вопросы, как и зачем живем, что хорошего делаем, а что плохого, – в тон священнику сказал тогда профессор Кошарски. – Вам, верующим, хорошо, вы молитесь, и этим хотя бы внутренне, хотя бы для себя, очищаетесь.

– Имеется в протестантизме и такое течение, – согласился пастор Коль. – Есть у нас священники и даже богословы, готовые всякого, постоянно посещающего службы, не забывающего молиться и читать Святое Писание дома, относить чуть ли не к святым. Боюсь, что мои коллеги сильно заблуждаются. Господь судить нас будет не по молитвам, а по делам. Молитвы лишними тоже никогда не бывают, но если они расходятся с делами, сколько ни молись, это будет лицемерием перед лицом Всевышнего. А он видит все, он даже мысли наши слышит. Грех в мыслях – грех точно такой же, как грех в поступках, потому что мысль материальна. Я только спрошу свою собаку, дать ли ей вкусненький кусочек, у нее слюна выступает. Слюна только от одной мысли. А когда мы в мыслях грешим, это тоже действует в каких-то других, невидимых нам уровнях. И Господь видит это. Он будет спрашивать нас за каждое наше праздное или лживое слово, за каждый поступок, за каждую мысль. Добрые дела на одну чашу весов лягут, недобрые на другую. И что в итоге перевесит? Не зря Иисус говорил, что немногие войдут в Царствие Господне. Чем питал ты душу свою, чем питал ты души других людей, что ты говорил о них, все то же самое получишь и о себе услышишь. И потому за всем, что делаешь, за всем, что думаешь, следить необходимо тщательно. Разные мысли всегда будут в голову забираться. Лукавый не дремлет и не желает допустить праведности человека. И потому только на Господа надо уповать и у Него искать защиты от лукавого. А Господь защитит только тех, кто Дух Его поддерживает. Не будет Господь вступаться за того, кто зло творит.

Эта беседа с пастором Колем вспомнилась вовремя, и вспомнилась так явственно, словно состоялась пару часов назад. И потому сейчас, после трагической гибели отца Рокуэлла, показалась его завещанием. И такое завещание словно бы предостерегало от взаимодействия со старшим агентом ЦРУ Джоном Джонсом и его людьми. Которые к работе относятся «без предрассудков», как, видимо, и сам Джонс. Но как выйти из сферы влияния Джонса, профессор Кошарски не представлял. Более того, несколько фраз, оброненных старшим агентом ЦРУ, явственно давали понять профессору, что ЦРУ знает о нем много, и знает в том числе о его авантюре с приписыванием сложившейся в России климатической обстановки собственным разработкам по проекту «Жара». Фил Кошарски только один из всех полностью знал практическую стоимость своего проекта. Ну, частично знала это и профессор Троицки. Но она была, как говорится, в одной упряжке с Кошарски. Реализация проекта создает, может быть, одну сотую процента того, что творится сейчас в России. Однако похоже было, что и старший агент Джонс знал это же и несколько раз намекал на свои знания. Доказать что-то с цифрами в руках он не мог, это Кошарски осознавал. Но поднять скандал и бросить на профессора тень в случае особой несговорчивости Кошарски – это было вполне реальным развитием событий. А такая тень может оказаться в состоянии повлиять на дальнейшее финансирование проектов направления, которым профессор руководил. И потому со старшим агентом следовало быть осторожным, не вступать в открытую конфронтацию, но и не дать втянуть себя в какую-нибудь авантюру. Хотя, кажется, он уже втянул. Иначе как можно назвать эту поездку в Польшу в компании с коммандос…

* * *

И снова утомительный полет, но хотя бы как-то определившись с отношением к делу, в которое втравил его старший агент ЦРУ Джонс, профессор Кошарски успокоился, и теперь уже ему не стоило большого труда уснуть. Просыпался он несколько раз, поглядывал в иллюминатор, пока еще было светло, и снова видел под крыльями или облака, или бесконечную водную гладь, по которой гуляли гигантские волны. Однако глаза опять закрывались, а когда они открылись в очередной раз, под крыльями мелькали какие-то огни. Это был большой город. Но вокруг самолета стояла темень тьмущая, густая, и даже странным казалось, как самолет может лететь через такую тьму. Кошарски посмотрел на часы. Уже девять часов, как они вылетели из Америки. Он не знал, из какого аэропорта, но это было и неважно. Ориентироваться в скорости военно-транспортного самолета Кошарски не умел, но он знал, что в Европу гражданский самолет летит часов восемь – десять. Военно-транспортный может лететь и быстрее, и медленнее, в зависимости от предназначения этого самолета. В любом случае стоит ждать скорого приземления.

В военно-транспортном самолете нет стюардессы, которая просит пассажиров пристегнуть страховочные ремни перед посадкой, и вообще никто не предупреждает о том, что самолет намеревается приземлиться. Профессор посмотрел на Джона Джонса – тот спал, слегка отвалив нижнюю челюсть. Отчего-то захотелось плюнуть ему в раскрытый рот, но Фил Кошарски умел себя контролировать. Желание нагадить соседу по салону произошло, видимо, по причине болезни. Долгий утомительный полет без пищи и больной желудок – понятия несовместимые. И Кошарски почувствовал, как в желудке что-то слегка тянет. Это была еще не боль, но первый признак подступающей боли, и по этому признаку можно было определить, что ее необходимо купировать в зачатке. Кошарски достал свой саквояж, нашел бутылочку с мутной белой жидкостью, вытащил пробку и сделал большой глоток. Лекарство было безвкусным, не противным и не приятным, только сильно обволакивающим полость рта, но глотать его сразу было нельзя. Его следовало сосать, и постепенно оно уходило в пищевод, а оттуда в желудок и обволакивало язву пленкой, не давая усилиться начавшемуся было обострению. Такие бутылочки у профессора были всегда с собой – и в рабочем кабинете, и в служебной машине, и дома, и теперь вот в этой поездке. Без этого он уже обходиться не мог.

– Желудок прихватило? – словно он и не спал совсем, спросил Джонс.

– Мне нельзя длительное время голодать, – оправдываясь, сказал Кошарски.

– Я не подумал об этом, – старший агент взял вину на себя. – Сам я могу по трое суток без еды и без воды… Извините, профессор. Я просто не подумал. Но без врачей мы обойдемся?

– Обойдемся, – пообещал профессор.

– В крайнем случае придется прибегнуть к услугам военного врача на базе НАТО.

– База будет рядом с нами? – поинтересовался Кошарски.

– Мы будем на ней жить. Кстати, по времени мы сейчас пойдем на посадку. Как раз на аэродром военной базы. Будьте готовы. Посадку вы вытерпите? Я могу пригласить врача к самолету.

– Я не в таком состоянии, чтобы уже сейчас обращаться к врачу. Лекарство у меня с собой. Можете не беспокоиться…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Польша. Талибы. Не мусульманская колония, хотя тоже часть Европы

– Прогноз погоды смотрел. Обещают к концу недели проливные дожди по всей Европе, – сообщил Сарбаз, закрывая новостной интернет-сайт. – Из залитого ливнями Пакистана мы попадем в залитую ливнями Европу. Одно другого не легче.

– До конца недели, надеюсь, мы отсюда уберемся, – ответил полковник Самарканди. – Мне здешний воздух не нравится – задохнуться можно. И пейзажи местные – я даже на улице ощущаю себя как в кабине лифта. Зажат со всех сторон и беспомощен, если что-то случится. Как можно человеку запирать себя со всех сторон в заборы и рамки!

– А полякам, наверное, у нас не нравится, – улыбнулся компьютерщик. – Скажут, что не поймешь, в какую сторону идти.

– И не нужны они нам. Кстати, польские военные, кажется, в составе сил НАТО, тоже у нас присутствуют?

– То ли тысяча человек, то ли две тысячи, я точно не помню.

– Желаю им всем там заблудиться и никогда не найти дорогу к своим, – всерьез сказал полковник. – Если у нас все в этот раз получится как следует, мы поможем всем натовцам заблудиться. Тогда им уже не помогут электронные компасы и спутники GPS.

– Надеюсь, господин полковник, вместе с вами, – согласился Сарбаз.

– Инструкции пришли?

– Пришли. Только опять на английском языке. И писал их точно американец. Обороты речи чисто американские. Англичане так вульгарно не выражаются. Я уже расшифровал. – Сарбаз защелкал маленькой, легко помещающейся в ладони компьютерной мышкой, специально сделанной для ноутбука.

Харун Самарканди положил руку на спинку стула компьютерщика и склонился над монитором ноутбука, чтобы читать материалы сразу, поскольку приказал Сарбазу не брать с собой принтер. Зачем таскать лишний вес, если можно обойтись без этого. Однако пришлось вытащить из кармана блокнот и записать два телефона, два адреса и имена людей, которые должны ему здесь помогать. Память у Самарканди вообще-то была великолепная, но он мог полагаться на нее только тогда, когда дело касалось арабского языка и арабского смысла сказанного или написанного. Ну, может быть, еще и английский язык был по силам его памяти, хотя в меньшей степени. Телефоны, хотя номера и были длинными сотовыми, он запомнил и записал только на всякий случай. А адреса давались хотя и латиницей, но на польском незнакомом языке с трудным сочетанием букв, и в любом другом языке казались бы бессмыслицей. И потому пришлось записывать, чтобы избежать ошибки.

А вот окончание сообщения уже требовало другого отношения. Сообщалось, что на военную базу НАТО под Краковом прибывает американская группа с задачами, аналогичными тем, что были поставлены перед группой полковника Самарканди. С американцами предлагалось разобраться по своему усмотрению, ликвидировать или нейтрализовать, при этом запрещалось трогать старшего агента ЦРУ Джона Джонса и рекомендовалось попробовать захватить и вывезти спутника Джонса профессора Фила Кошарски, специалиста по климатическому оружию из «лаборатории Филипса» в США. Люди в Кракове, которые ждут, когда полковник Самарканди выйдет на них, помогут в проведении этой акции.

– Если там американский спецназ, нейтрализовать его можно только одним способом – ликвидировав, – проворчал Самарканди. – Но как их ликвидировать, если они находятся на военной базе? Хорошенькое дельце! И без того у нас задача не самая простая, а тут такое дополнение… Я уже начинаю жалеть, что не полным составом отряда сюда прибыл. И не все вооружение захватил. То есть вообще не захватил вооружения…

– Да, господин полковник, в чужой стране воевать – это совсем не то, что сражаться на своей земле, – согласился компьютерщик Сарбаз.

– Запроси их, в курсе ли дела подполковник Хайрулла и можно ли его использовать. У Хайруллы с американцами свои отношения. Он заканчивал американское военное училище. Это тоже напомни.

– Понял. От вашего имени?

– От моего имени. Как ответ придет, постучи в стенку.

Полковник вышел в задумчивости. Но не успел он в своей комнате заварить чай. И поспешил в соседнюю комнату.

– Ответили сразу, господин полковник. Хайрулла в полном вашем распоряжении. Использование его обязательно, поскольку он знаком с Джоном Джонсом и может его показать во избежание ошибки.

Самарканди как остановился у порога, слушая, что ответили на запрос, так и не прошел дальше в комнату. А потом, выслушав, просто кивнул и вышел. По хорошему чаю полковник уже соскучился в дороге и спешил, пока чай не остыл, к себе…

* * *

Подполковник Хайрулла приехал через час и сразу прошел в комнату к полковнику Самарканди, который ждал его. С Хайруллой пришли два его помощника, и каждый нес по большой тяжеленной сумке.

– Доставил? – Самарканди даже почти удивился, что Хайрулла сработал так эффективно.

Проблема состояла в том, что Хайрулла собирался вооружить группу полковника пистолетами-пулеметами «микро-узи», от которых полковник категорически отказался, и не потому, что они производятся в Израиле, – оружием врага воевать не возбраняется. Просто «микро-узи» при своих скромных размерах в 27 сантиметров[23] и удобстве скрытого ношения имел скорострельность 1250 выстрелов в минуту и единственный вариант магазина на 20 патронов. Можно было примерно предположить, куда ляжет первая пуля очереди. А вот куда улетят остальные, даже предположить было невозможно. Разброс пуль при автоматической стрельбе у «микро-узи» просто ужасающий. С таким оружием можно стаю ворон разогнать, это точно. Но вести боевые действия практически невозможно. Оставалось стрелять не очередями, а одиночными выстрелами. Но тогда для чего вообще нужен пистолет-пулемет и почему нельзя его заменить простой «береттой-92», которая имеет не намного меньше патронов в магазине? Тем более что «беретта» тоже может стрелять очередями. Подполковник Хайрулла с доводами полковника Самарканди согласился без возражений.

– У поляков это популярное оружие, – сказал в свое оправдание. – И купить можно достаточно дешево.

– «Беретта-92» не может стоить дороже. И тоже популярна во всем мире, – стоял на своем полковник. – Но лучше все же хороший пистолет-пулемет. «Скорпион», например.

«Скорпионы» производили в соседней Чехии, и Самарканди казалось, что в Польше их было достать несложно.

– «Скорпионы» у поляков популярностью не пользуются.

– Дураки поляки. Поискать можешь?

– Бесполезно. Я рынок оружия изучил. «Скорпионы» встречаются редко, и штучными экземплярами. Могу взамен только «МР-5» предложить. Хотя они и слишком дорогие.

– Не скупись, – полковник Самарканди понял, что Хайрулла хотел на покупке оружия слегка подзаработать. Ходили слухи, что подполковник не лишен коммерческой жилки. – Какая модель?

– «SD3-A3»[24].

– Что ты мне голову морочишь? Или не понимаешь, что в нашем положении требуется?

– Я не морочу. Я искал, что можно под одеждой носить.

– И с грохотом расстреливать облака. Спасибо, сам из «узи» стреляй, когда желание возникнет. Нам здесь пугать некого. Нам стрелять следует только тогда, когда есть уверенность в точном попадании. Ищи «МР-5».

* * *

– Что просили, полковник. Трудно было уговорить, переплатить пришлось, но я добыл, – подполковник выглядел довольным.

– Ты хорошо поработал, Хайрулла, – похвалил полковник, и подполковнику это было тем более приятно, что сказана похвала была в присутствии его людей. – Не каждый в чужой стране сумеет так сориентироваться. Показывай, что принес.

Один из людей Хайруллы расстегнул замок-«молнию» на сумке, и полковник Самарканди сам вытащил оттуда упакованный в целлофан пистолет-пулемет в заводской смазке, следовательно, исправный, как показывала практика, и не изуродованный каким-нибудь механиком-самоучкой. Пистолет-пулемет «МР-5» славился безотказностью в бою и хорошим глушителем. Может быть, лучшим глушителем в классе пистолетов-пулеметов. При скорострельности 800 выстрелов в минуту «МР-5» остается вполне управляемым оружием прицельного боя, в отличие от «микро-узи», и не дает такого разброса пуль. И потому даже сравнительно небольшая емкость магазинов в пятнадцать патронов устраивала полковника. Пусть патронов меньше, зато больше будет толк от стрельбы.

– Отлично. А патроны?

Хайрулла молча показал на вторую сумку.

– Оставьте оружие здесь. Я сам раздам людям. На всех хватит?

– Пять запасных комплектов. Если считать меня и моих людей, то два запасных комплекта.

– Хорошо. Два запасных комплекта, – такими словами Самарканди сообщил, что и самого Хайруллу, и его людей он собирается задействовать в своей операции. – Оставьте оружие. Людей, Хайрулла, можешь отпустить, а нам с тобой нужно кое-что обсудить.

Люди Хайруллы оказались сообразительными. Не дожидаясь команды, развернулись и вышли из комнаты. Полковник Самарканди послушал, как затихают их шаги в длинном и пустом коридоре, и только после этого пододвинул один стул подполковнику, второй себе, сел, пригласил сесть Хайруллу и посмотрел на него долгим внимательным взглядом, паузой подчеркивая важность того, что хочет спросить.

– Итак, Хайрулла, что ты мне можешь сказать о профессоре Филе Кошарски из «лаборатории Филипса»? Знакомо тебе это имя?

– Знакомо. Мне при подготовке к операции пришлось, господин полковник, прочитать множество материалов, чтобы войти в курс дела. А профессор Кошарски личность достаточно известная, чтобы его можно было обойти вниманием. Это руководитель направления в «лаборатории Филипса». Важная фигура…

– Что такое «направление»?

– Направление – это группа проектов, так или иначе объединенных тематической близостью. Само объединение может не обязательно касаться научных разработок, оно может производиться даже по территориальному признаку, если проекты имеют ярко выраженную региональную направленность. Но Кошарски работает не по региону. Он в своем направлении объединил несколько проектов, которые продолжают начатые когда-то в Советском Союзе разработки. Там были интересные виды оружия. Потом Горбачев, разоружая Россию, передал все материалы американцам. А часть специалистов, занятых в советских проектах, уехали за границу и продолжают работать там. В том числе и в «лаборатории Филипса».

– А наш объект интереса – Валерий Людвигович Майтусенко? – полковник Самарканди с трудом произносил имя и отчество бывшего советского ученого.

– Майтусенко, согласно моим данным, не слишком хороший специалист, но прекрасный менеджер. Конечно, и кое-что знает и умеет, иначе он не построил бы даже ослабленную установку «Гранит», весьма далекую от самого комплекса по своим силам. Кстати, Россия получила в наследство от Советского Союза несколько больших, полностью действующих комплексов. Один из них опробовала, но, не имея ключевой документации, не может поставить их на вооружение. А ключевую документацию, не копии, а именно саму документацию, из-под носа у американцев увел именно Майтусенко Валерий Людвигович, – подполковник Хайрулла показал, что он это имя произносит более свободно, почти без запинки. – Он сделал это в последний момент, когда уже знал, что именно потребуется американцам. Остальные документы Майтусенко просто скопировал, а ключевые скопировать не успел и похитил.

– Как я понимаю, для продажи, – сказал полковник. – Тогда почему он их не продал?

– Из-за жадности, – просто объяснил Хайрулла. – Из-за жадности и упрямства. Ему бы поторговаться, а он не умеет. Он упрямо стоял на своей невероятной цене, но покупать кота в мешке никто не захотел. Эксперты многих правительств, к которым Майтусенко обращался, заявили, что решение этой задачи при современном уровне техники невозможно, и Майтусенко пытается, очевидно, подсунуть фальшивое решение. Сами материалы он никому, естественно, не показывал, чтобы не навести на мысль о принципе действия комплекса.

– А Кошарски…

– Кошарски самостоятельно решить задачу не мог, но он уверен, что у России комплекс «Гранит» есть в рабочем состоянии, следовательно, вариант решения задачи существует. Это же говорят и данные ЦРУ, на которые Кошарски опирается. А почему вас заинтересовал Кошарски?

– Он интересует не меня, а нас. Сегодня получен приказ захватить помимо Майтусенко еще и Кошарски. И доставить его в Пакистан.

Хайрулла покачал головой и поцокал в осуждение языком.

– Вай-вай… В Америке очень трудно работать. Это не Польша. Здесь мусульман просто не любят. А там к людям с Востока внимательно присматриваются. И минимальная акция в Америке всегда обрастает чрезвычайными трудностями. ФБР – организация вредная. Даже просто так приедешь, тебя проверять начинают. Базы данных у них большие. На половину населения Земли, наверное. Сложную нам задачу поставили, сложную. К Кошарски подобраться трудно. Его, кстати, слышал я, недавно совсем убрать собирались. Наверное, не получилось.

– Кошарски уже прилетел или вот-вот прилетит сюда. На американскую базу. На натовскую то есть, но, как я понимаю, это база чисто американская.

– Там поляки работают только в качестве обслуживающего персонала. Гражданские, вольнонаемные. Военные там только американцы. Они же и охрану периметра держат. Но держат очень плохо. Сами поляки за периметр ходят почти свободно. Подождут, посмотрят, когда часовой пройдет, и за его спиной туда.

– А что там полякам надо? – не понял Самарканди.

– Торговцы. В основном наркотики, порнография. Поляки этим издавна торгуют. Иногда через периметр и девочек водят. Для развлечения американцев. Тогда даже часовой, если видит, отворачивается, потому что когда-то могут и ему привести. Сами американцы здесь настолько расслаблены, что устроить им кое-какие неприятности очень даже хочется. И это возможно. Это у нас они в страхе живут. Здесь – в удовольствие.

– Устроим. Обязательно устроим. В завершение своих дел и устроим… – пообещал полковник. – Чтобы все удовольствия почувствовали вместе с запахом собственной паленой крови…

Сама мысль о том, что американцы могут где-то жить в свое удовольствие, была полковнику Самарканди противна и вызывала бурю эмоций. Будь его воля, он всех американцев заставил бы дрожать за собственную жизнь и за жизнь своих детей там, в Америке. Он принес бы им все то, что они в другие страны несут. Америка достойна возмездия!

– А когда прилетает профессор Кошарски? – спросил подполковник Хайрулла.

– Это наша задача – узнать.

– Значит, будем узнавать, – подполковник и с этой задачей согласился так, словно ему ничего не стоило вытащить трубку, набрать номер и спросить.

– Один вопрос выяснили. Теперь ко второму перейдем, – сказал Самарканди. – Что ты можешь сообщить мне о старшем агенте ЦРУ Джоне Джонсе?

Хайрулла посмотрел на полковника долгим внимательным взглядом, не совсем понимая ситуацию и не решаясь задать вопрос. Но вопрос задать он все же был должен:

– Кто вам сказал про Джона Джонса?

– Тот же, кто сказал про профессора Кошарски.

– И что вам сказали?

– Мне сказали, что Джонс и Кошарски прибыли в сопровождении отряда коммандос, которых можно перебить в свое удовольствие, профессора неплохо было бы захватить, а Джонса ты должен показать, чтобы его ненароком не подстрелили. Его трогать нельзя…

– Его трогать нельзя, – серьезно согласился подполковник. – Он – наш главный и единственный информатор, хотя ведет непонятно какую игру. Хотел бы я знать, что на уме у старшего агента ЦРУ.

Полковника Самарканди подмывало сказать Хайрулле, что он получил приказ взять отношения со старшим агентом Джоном Джонсом в свои руки, но Хайрулла наверняка имел какие-то свои каналы связи с командованием «Талибана». И вообще давно ходили слухи, что Хайрулла пользуется стопроцентным доверием самого Мохаммеда Омара[25]. И потому лучше не брать на себя то, что Хайрулла может проверить. Излишнее любопытство свойственно женщине, а не воину и наказывается законами. Каждый должен знать только свое. И без того Хайрулла открыл то, что открывать был не должен. Но, чтобы в дальнейшем не попасть в неудобное положение, Самарканди все же разговор продолжил:

– И что же он за игру ведет?

– Он открывает нам секреты спецслужб, к которым простой старший агент ЦРУ допуска иметь не может. Словно он намеренно готовит нас к каким-то крупным делам, но делает это по указке своего командования, и командования достаточно высокого ранга, судя по секретности информации.

– То есть он толкает нас на какие-то акции против американцев, которые сами же американцы стараются держать под контролем? Так?

– Именно так…

– Он хотя бы разыгрывает какое-то уважение к исламу? Или еще что-то аналогичное, чтобы выглядеть правдоподобным?

– Он разыгрывает очень жадного человека. Хотя сам швыряет деньги направо и налево. Любит шикарные машины и красивую жизнь, хотя, когда нужно, становится аскетом. Мы отслеживали его поведение, когда он был уверен, что мы далеко. Он совсем не алчный человек. И весь его спектакль относительно оплаты услуг – ширма.

– На Кошарски и на Майтусенко нас вывел тоже Джонс?

– Он, полковник.

– Значит, наша задача предельно ясна. Провокации можно ждать в любой момент. Следовательно, необходимо быть готовым к любому повороту судьбы и подстраховаться, чтобы и дело сделать, и самим не подставиться.

– В моем понимании, здесь нас никто не будет заманивать ни в какую ловушку.

– Откуда такая уверенность?

– Джонс хочет, чтобы мы нанесли удар по натовским войскам в самом Афганистане. Ему и его хозяевам выгодно, чтобы мы заимели комплекс «Гранит». Иначе они не стали бы подсовывать нам в дополнение к Майтусенко профессора Кошарски.

– Зачем им это нужно?

– Возможно, чтобы значительно увеличить силы группировки НАТО.

– Тогда это невыгодно нам.

– Не знаю. Я даже думал о том, что наличие у нас «Гранита» даст им право применить против нас ядерное оружие.

– Применить его они могут всегда. Совести у них давно никто не видел. Но нам следует хорошо подумать, прежде чем применить комплекс.

– Вот потому старший агент Джон Джонс и демонстрирует перед нами свою алчность. Но у меня есть и более сильные подозрения. Даже более сильные, чем применение атомной бомбы.

– Рассказывай.

– ЦРУ зачем-то хочет повторения событий 11 сентября. Не полного повторения, но чего-то подобного. Это существенно изменит геополитическую обстановку в мире, как уже изменило в первый раз. Тогда наказанию подверглись невиновные. Нечто подобное готовится и теперь. И я подозреваю, что в данном случае они хотят свалить все на Иран. Президент Ирана все делает, чтобы на его страну пали подозрения. В каждом своем выступлении он позволяет себе намеки, которые хитрые головы сумеют переиначить, чтобы трактовать так, как им выгодно. С одной стороны, шиитам так и надо. С другой, а нужно ли нам под боком иметь еще один пылающий очаг? Когда пламя разгорается слишком сильно, может и нам бока подпалить.

Самарканди вдруг осознал, в какую глобальную яму втягивает его страну эта операция. Но при этом он и осознавал, как усилится мусульманский мир, когда движение «Талибан» будет иметь такое мощное оружие. Здесь выбора не было. Требовалось только проявлять категоричную осторожность и просчитывать все последствия собственных действий…

2. Польша. Спецназ ГРУ. Просчитать конкурентов

Подполковник Свентовитов легко выделил из толпы человека в строгом темно-синем костюме, при галстуке, в шляпе и со слегка чопорным выражением лица. Именно таким он и запомнился по нескольким фотографиям, показанным Валентину Александровичу перед отправлением в Польшу. Клаус Грофф шел по правой стороне улицы, словно придерживался автомобильных правил дорожного движения даже на улице чисто пешеходной. Ему тоже дали возможность посмотреть фотографии подполковника Свентовитова, причем уже в том виде, когда он сам бриться перестал, как и другим бойцам группы запретил это делать. Правда, за время, прошедшее после фотографирования, щетина превратилась в недлинную бороду, но это не должно было ввести Клауса Гроффа в заблуждение. Но, чтобы подтвердить свои намерения, Свентовитов шел навстречу агенту, стараясь поймать его взгляд и представиться с помощью взгляда. И поймал. И сразу понял, что представление состоялось; тот узнал и чуть-чуть изменил траекторию своего движения, чтобы пути пересеклись в нужной точке.

Они встретились, как случайно встречаются старые знакомые, давно друг с другом не видевшиеся. Оба заулыбались, изобразили великое удивление на лицах и пожали друг другу руки. Со стороны все точно так и смотрелось, должно быть, как задумывалось: случайная встреча некогда хороших знакомых, не видевшихся много лет.

Клаус Грофф официально считался гражданином Чехии немецкого происхождения, одинаково хорошо владел и чешским языком, и немецким, но Валентин Александрович чешского вообще не знал, за исключением нескольких слов, и потому разговаривать начал по-немецки, хотя тоже владел им не бегло. Однако Грофф вполголоса предложил перейти на русский, и по едва заметному акценту Свентовитов сразу определил в нем представителя какого-то из прибалтийских народов, скорее всего, литовца, потому что латыши и особенно эстонцы обычно имеют еще и характерные черты лица, а у литовцев лица более среднеевропейские.

– Поляки в это время по этой улице не гуляют, – сказал Грофф. – Да и русская речь здесь мало кого смутит. В Кракове полно русских, украинцев и белорусов, которые между собой общаются по-русски.

– Согласен, – с улыбкой кивнул подполковник. – И жду, что вы мне скажете.

Грофф полез в карман и вытащил кусочек плотного картона – свою визитную карточку. Передал Валентину Александровичу:

– Аккуратно разрежете. В центре – записи с координатами натовской базы. Остальное устно. Нынешней ночью на базу прилетел самолет из США. Привез группу американских спецназовцев под командованием капитана Лесси Коуэлла. С ним 14 бойцов. Сам Коуэлл опытный диверсант, прошел и Ирак, и Афганистан. Участвовал во многих операциях в разных странах. Считается в официальных кругах везунчиком, потому что без ущерба для себя выходил из переделок, из которых выйти было нельзя. Капитан в настоящий момент находится в подчинении старшего агента ЦРУ Джона Джонса. Этот, кстати, специалист по Центральной Азии, по Афганистану, Ирану, Ираку и Пакистану. И его появление здесь, в несвойственной его сфере интересов области, вызывает недоумение. Возможно, оно рассеется, если Джонс выйдет на связь с прибывшей сюда же группой талибов, возглавляемой полевым командиром полковником Харуном Самарканди. В группе 18 человек. Цель появления талибов та же самая, что и у вас, и у американцев. У меня есть подозрения, что старший агент Джонс своих спецназовцев может просто сдать талибам. Вместе с предметом, за которым американцы желают поохотиться, и довеском к этому предмету.

– С документацией? – переспросил подполковник.

– Документация и сам Майтусенко – это единый объект. А в качестве довеска к Майтусенко, который, с научной точки зрения, представляет не слишком большой интерес – он, скорее, не ученый, а инженер, хотя и был когда-то кандидатом наук… Так вот, в качестве довеска старший агент Джонс привез с собой крупного американского специалиста из известной, наверное, вам «лаборатории Филипса», руководителя направления, которое объединяет несколько проектов этой лаборатории, профессора Фила Кошарски, этнического, кстати, поляка. Между прочим, профессор Кошарски руководит проектом «Жара», который осуществляется в настоящее время. Не знаю, насколько этот проект реален, но он как-то связан с аномальной российской жарой нынешнего лета. Это я знаю точно. И я подозреваю, имея к этому некоторые основания, что, по замыслу ЦРУ, профессор Кошарски должен уехать вместе с Майтусенко и документацией по «Граниту» в Афганистан или, скорее, в Пакистан. Старший агент Джонс постарается этому поспособствовать всеми доступными ему способами.

– Хитрая и долгая игра. Но зачем им это нужно? – не понял Валентин Александрович. – Провокация, подставляющая под удар Америку?

– У нас есть сведения, что Джон Джонс около полугода назад пытался выйти на круг лиц, близких к командованию корпуса «стражей исламской революции». То есть вовлечь в дело Иран и тем самым подставить его под удар. Не получилось. Тогда дело быстро переиграли и начали разыгрывать «афганскую карту».

– Непонятная комбинация. А конечная ее цель?

– Я тоже хотел бы это знать. Но никакой конкретной информацией не обладаю. Все, что я имел возможность сообщить, я уже сообщил. Есть у меня еще кое-какие сведения, но они пока недостаточно точные. Хотя я могу их изложить лишь в качестве версии. Информация идет от украинской мафии в Польше. Даже не от мафии, а от простых бандитов. В Америке их назвали бы просто гангстерами.

– Я слушаю. Неизвестно, с чем придется столкнуться. Тем более что с этими гангстерами мы уже столкнулись.

– Вот как! По дороге?

– Да. По дороге.

– Понятно. Значит, это были вы со своей группой…

– Мы вынуждены были защищаться.

– Хорошее дело сделали. Следов не оставили?

– Вроде бы не оставили. По крайней мере, характерных следов, показывающих нашу причастность. Вообще без следов отработать было невозможно. Машины и тела следовало куда-то прятать. Но их скоро найдут.

– Это – да… Вообще не оставить следов невозможно. Так вот, украинские гангстеры сильно озабочены этим происшествием. Тем более оно совпало с «проводкой» в район Кракова вооруженной группы дагестанских боевиков. Украинцы оказывали, как это называется, платную услугу, не больше. Провели четверых. Но цель, к которой дагестанцы стремятся, гангстерам неизвестна. Я могу лишь предполагать, что их цель аналогична вашей, но это только предположение.

– Это тоже информация. И ее следует знать. Кстати, здесь много кавказцев проживает?

– Как в других европейских странах. Может быть, немного больше, потому что погибший президент Польши старался помогать всем, кто настроен по отношению к России не лояльно. Он, помнится, собирался назвать одну из площадей Варшавы именем Джохара Дудаева.

– Я слышал эту историю. Тогда польского президента остановил, кажется, московский мэр. Пообещал переименовать улицу, где расположено польское посольство, в улицу генерала Михаила Муравьева[26]. На этом все и кончилось.

– Интересная история. Я о ней не слышал. Ну ладно. Что у меня будет еще, сразу буду напрашиваться на встречу. – Грофф с улыбкой протянул руку, прощаясь.

Свентовитов с такой же улыбкой протянул свою. На этом расстались, и каждый пошел своим прежним путем, хотя идти им следовало в обратном направлении. Но в этом случае встреча уже смотрелась бы преднамеренной. Встретились, поговорили и разошлись. В случае же, когда каждый продолжил свой путь, нечаянность встречи неназойливо подчеркивалась.

Валентину Александровичу пришлось зайти в одну из многочисленных на этой улице сувенирных лавок, посмотреть, чем там торгуют, и выйти, ничего не покупая, потому что на улице более многочисленные, чем лавки, торговцы продавали, в принципе, то же самое, но вдвое дешевле. Но и на улице он ничего не купил и только провел пальцем по спрятанному под воротником микрофону. Микрофон передал сигнал-запрос, на который ответил майор Веримеев:

– Объект свободно прошел мимо нас. «Хвостов» за ним не было. Может, конечно, они шли без обозначающей надписи на заднице, но я и таких не заметил. Можешь идти к машине. Я проверю «хвосты» за тобой.

Подполковник Свентовитов стал постепенно ускорять шаг, но так, чтобы это не бросалось в глаза со стороны, и мимо майора Веримеева прошел уже достаточно быстро. Свернул за угол и сел в машину к Владеку. Веримеев подошел через пару минут. Сел на заднее сиденье к подполковнику.

– Кажется, все чисто. Нашему командиру всегда везет. На него даже девки не смотрят. А я стою на месте, отдуваюсь за всех. Мимо одна проходит, другая и прямо зовут взглядом, подмигивают. Впечатление такое, что я им свидание назначил…

– Это местные проститутки. Они на этой улице всегда работают. Иностранцев цепляют, – объяснил Владек. – Вы встали на обычное место клиента. Потому и подходят.

Майор, наверное, не расслышал и потому реакции не проявил…

* * *

– Владек, будь хорошим человеком, погуляй по тротуарам. Можешь перекусить, – почесав в легком смущении затылок, попросил подполковник Свентовитов. – У нас сеанс связи и оперативное совещание намечается. При посторонних это, как сам, наверное, понимаешь, не проводится. Без обиды… Это минут 10–15, не больше…

Водитель и гид пожал плечами, отстегнул ремень безопасности и молча вышел из машины. Кажется, все же слегка обиделся. Но в положение вошел и постарался понять, что он на службе в российской военной разведке не состоит. Людей на улице было много, и Владек сразу растворился в толпе.

– Паша, выходи на связь напрямую с генералом Дошлукаевым и отправляй запрос. Имена я сейчас продиктую…

Старшему лейтенанту Корсакову, который так и держал на коленях включенный ноутбук, много времени для установки связи не требовалось, поскольку он и без того находился в Сети. Оставалось сделать малое – открыть программу-шифратор. Что он и сделал.

– Набирай. Все, что смогут найти по старшему агенту ЦРУ Джону Джонсу, по профессору Филу Кошарски из «лаборатории Филипса» и по полевому командиру талибов полковнику Харуну Самарканди. Кажется, я ничего не напутал… Последнюю фразу можешь не набирать.

Валентин Александрович не помнил случая, чтобы он ошибся, если требовалось что-то запомнить. Он запоминал даже сложные карты спутниковой съемки с нескольких секунд наблюдения. И потому его присказка относительно того, не напутал ли он чего, была простой болтовней, своего рода кокетством.

– Готово, – сообщил старший лейтенант.

– Отправляй с категорией «срочно». И будем ждать ответа.

– Может, хоть пиццу купить? – предложил майор Веримеев.

– Ты думаешь, здесь пицца лучше, чем на московских улицах? Там ее есть невозможно. Здесь наверняка еще и лягушек с червяками для вкуса добавляют. Я полякам не верю.

– Я видел, Владек себе купил, – оправдался майор.

– У нас тоже находятся любители пожевать хоть что, лишь бы пожевать. Это не значит, что на улицах продают что-то съедобное. Кстати, я киоск видел, все, как в Москве. И даже продавец – какой-то наш среднеазиат. Они уже и сюда добрались.

– Идут по тропам, проторенным китайцами, – заметил Корсаков. – Есть ответ, товарищ подполковник. Расшифровываю…

Расшифровка тоже много времени не занимает, и меньше чем через минуту старший лейтенант прочитал:

– Генерал-майор Дошлукаев отстранен от руководства операцией в связи с уходом на пенсию. Временно операцией руководит генерал-лейтенант Тарасько. В настоящий момент генерал-лейтенанта на месте нет. Запрос будет передан ему через полтора часа.

– Значит, «съели» они все-таки Михал Викторовича, – сказал подполковник. – Это бывает. Хорошо хотя бы то, что шифр оставили прежний. А то запросто могли бы нас без связи оставить. Будем выходить на связь через полтора часа. Лучше через два. Где там Владек? Пора дальше ехать. Видишь его? Позови…

Майор Веримеев высунулся из окна и замахал рукой. Владек увидел и поспешил к машине.

– С ума они там не сошли? – не утерпел все-таки майор и, посмотрев на подполковника, высказался: – В разгар операции снимать ее руководителя…

– Не наше дело, – сухо ответил Свентовитов, хотя его неодобрение ситуации было даже по лицу видно. – Нам бы со своим справиться. А осложнения нам подбрасывают самосвалом.

– Хотя бы не в вонюче-жидком виде, товарищ подполковник? – чуть легкомысленно спросил старший лейтенант.

– Поговорим, когда вернемся. Есть осложнения. Существенные. Но сначала следует еще встретиться с человеком, который вплотную занимается аукционом. Что-то он нам еще подбросит! Хороших вестей я уже не жду…

* * *

Владек знал Краков отлично и к следующему месту встречи, расположенному в новом районе города, проехал через Старый город, причем умудрялся вовремя повернуть так, чтобы не потерять направление на улицах с односторонним движением, которых в Старом городе было большинство. Такое ограничение было, конечно, вынужденной мерой, потому что улицы эти остались со времен Средневековья и с тех пор не расширялись и даже, в большинстве своем, отделенных бордюром тротуаров не имели. Люди шли и вдоль домов, там, где положено быть тротуарам, и просто посреди улицы, и очень неохотно уступали дорогу автомобилям. Тем не менее автомобилей и в Старом городе хватало, что движение, конечно, задерживало. Тем не менее Владек со своим делом справлялся хорошо и вывез к нужному месту вовремя.

– Вот этот торговый центр, – сказал он, останавливаясь на стоянке. – Мебельный салон здесь же, вход за углом. Там стоянки нет, только погрузочная площадка. Придется пешком дойти.

– Я еще не сильно устал, – сказал подполковник Свентовитов.

– Я, кажется, тоже, – согласился майор Веримеев и первым покинул машину.

Майору предстояло обойти торговый центр по периметру, полюбоваться окружающим пейзажем и определить степень опасности, если таковая есть. На опытный глаз своего заместителя Валентин Александрович привычно полагался и знал при этом, что майор Веримеев обладает прекрасным чутьем на любые подозрительные моменты и предпочтет скорее перестраховаться, чем подставить командира.

Веримеев пошел неторопливо и даже не глядя по сторонам, хотя умел оценивать ситуацию вокруг, не присматриваясь к кому-то конкретно. Со стороны посмотреть, обыкновенный горожанин славянской внешности, может быть, даже поляк. Но предъявлять паспорт здесь было некому, а о своей национальности майор громко не рассказывал. Обойти здание по периметру – на это ушло меньше десяти минут. Когда Веримеев вернулся, так и не выйдя на связь через «Подснежник», он к машине не подошел, а двинулся на второй круг. Это было равносильно приглашению для подполковника, который тоже вышел из машины и направился вслед за своим заместителем.

Стоящего у входа в мебельный салон Доменико Солано, гражданина Колумбии, приехавшего в Польшу с туристической визой, поскольку у Колумбии со странами Евросоюза не существовало соглашения о безвизовом режиме, Валентин Александрович увидел сразу, как только шагнул за угол. Тот стоял у распахнутых стеклянных дверей и держал какие-то цветные буклеты с рекламой мебели. Это не было паролем. Пароль для этой встречи был и не нужен, поскольку оба они – и агент СВР, и подполковник военной разведки – внимательно изучили друг друга по фотографиям в Интернете. Естественно, в подписях под фотографиями они значились совсем не теми людьми, кем были в действительности, под другими именами или же вообще без имен. Просто фотографии, с некоторой нарочито обозначенной попыткой художественности, выставлялись на сайтах, предоставляющих пользователям услуги бесплатного хостинга фотографий. Агенту складывались ссылки, по которым он мог ознакомиться с фотографиями. А заодно и с человеком, с которым предстояла встреча. Естественно, изначально заочно, но для того, чтобы состоялась очная встреча. Это бывает надежнее всяких паролей и опознавательных символов.

Худощавый, с аккуратной бородкой, делающей его лицо еще более вытянутым, Солано сразу производил впечатление типичного латиноамериканца. Да он, кажется, и был настоящим латиноамериканцем, только некогда закончившим институт в СССР. Тогда и стал сотрудником ПГУ[27]. Доменико Солано был уже человеком в возрасте, и его черная бородка никого в заблуждение ввести не могла. Бородку он, скорее всего, красил, но закрасить седину в волосах нужным не считал.

Валентин Александрович подошел и протянул руку. Солано пожал ее с улыбкой. И сразу поинтересовался:

– Это ваш человек прошел мимо во второй раз? – Последовал кивок в спину майору. По-русски колумбиец разговаривал вполне сносно, хотя и с заметным акцентом.

– Мой. Прикрытие, – кратко объяснил подполковник.

– Хорошо. Я вообще-то все проверил сам, но лишняя проверка не помешает. Пройдемте в магазин. Я тут «присмотрел», скажем так, мебель для своего офиса и хочу только посоветоваться. Там удобнее будет говорить. Нам никто не помешает.

Стеклянные двери были распахнуты. Магазин дышал прохладой. Наверное, комфортный микроклимат создавался специально для мебели, чтобы она не нагревалась и не пахла лаками и всем прочим, чем пахнет новая мебель. И не сильно охлаждалась, потому что с охлаждением тоже может стать менее приглядной для покупателя, да и покупатели при излишней прохладе будут чувствовать себя неуютно, следовательно, не пожелают мебель долго рассматривать и примерять под себя. Обычная история, когда все делается не для покупателя, как часто говорится, а исключительно для продажи. Удобство покупателя – это тоже одно из средств продажи.

Магазин был в двух уровнях, занимал цокольный и первый этажи. Солано повел подполковника Свентовитова вниз, на цокольный этаж, где, как понял Валентин Александрович по указателям, написанным пусть и по-польски, латиницей, но все же понятно, продавали мебель для офисов. Причем продавали не отдельными предметами интерьера, а целыми комплектами, в которых предусматривалось все необходимое, вплоть до минимальной всем необходимой оргтехники, такой, как компьютеры, копировальные аппараты, телефоны и внутренние коммутаторы, шредеры для уничтожения ненужной бумаги.

Продавец в галстуке фирменных цветов мебельной фирмы стоял в конце зала, но подходить не стал – должно быть, Солано уже разговаривал с ним и объяснил, что ждет собственного консультанта.

– Я буду невпопад размахивать руками, как у нас в Латинской Америке положено при разговоре, – предупредил Доменико, – не обращайте внимания. Слушайте, иногда кивайте или качайте головой. Вопросы будете задавать, не изображайте вопрос лицом.

– Нормальный ход, – согласился Валентин Александрович. – Можете начинать.

Доменико Солано руками размахивал, наверное, за всю вместе взятую Латинскую Америку. Но говорил при этом достаточно спокойно и тихо.

– Я сюда прибыл как раз на аукцион. Официально я не представлялся организаторам. Но зарегистрировался как участник. Просто как представитель колумбийского бизнеса. Пусть думают, что хотят. При всех разговорах о колумбийском бизнесе сразу возникает представление о кокаиновых баронах и повстанческой армии. В самом деле они, если бы имели информацию, вполне могли бы заинтересоваться таким аукционом.

– Как вообще мог быть организован такой аукцион? – спросил подполковник. – Или государству все равно, что на аукционах продают? У меня как-то в голове не укладывается вероятность продажи таким образом мощного оружия.

– Аукцион пана Клеменса Королевича специализируется на торговле технологиями. В данном случае наш лот экспонируется как установка по созданию искусственного климата, и не более. Обозначенная мощность может устроить хозяина какого-нибудь виноградника или большого огорода. Демонстрационная модель будет прилагаться к документации. Все в соответствии с условиями международных договоров, которые, как вам, наверное, известно…

– …которые запрещают государственным военным структурам заниматься разработкой климатического оружия. Международный договор от 1977 года, – завершил за колумбийца фразу подполковник Свентовитов.

– Именно так. Завтра в 10.00 участников аукциона повезут на автобусе на полигон, где пан Валерий Майтусенко будет демонстрировать свою установку. Это будет происходить где-то в районе частного спортивного аэродрома. А в 15.00 начнется аукцион. Документация и сам комплекс «Гранит», вернее, его миниатюрная ослабленная копия, будут в этот день единственным лотом аукциона и перейдут в руки нового владельца только после банковского перевода обозначенных на аукционе средств.

– И какова начальная цена? – поинтересовался подполковник Свентовитов.

– 800 миллионов долларов. Это неофициально. Официально будет обозначено только 800 тысяч долларов. Что для климатической установки тоже, признаюсь, дороговато. И потому простых фермеров и виноградарей на аукционе встретить будет затруднительно.

– Могу я как, предположим, ваш помощник присутствовать на испытаниях и на самом аукционе? – спросил Валентин Александрович.

– В принципе, я сегодня еще могу вас дозаявить как своего технического консультанта. Если это необходимо. Лучше, если у вас будут в этом случае не российские документы.

– У меня есть ирландский паспорт. Беда в том, что я разговариваю только по-английски, а с ирландским не знаком совершенно.

– Как говорят шотландцы, вы слышали?

– Доводилось.

– Ирландцы говорят на английском примерно так же. Ирландский и шотландский языки схожи. Оба относятся к группе гэльских языков. Но даже в самой Ирландии не все говорят на нем. И вообще, современный ирландский во многом состоит из заимствований.

– Буду уродовать свой английский. Неангличанину это трудно, но я постараюсь.

– Значит, мне нужно забрать с собой ваш ирландский паспорт.

Свентовитов сомневался недолго. Вытащил паспорт и передал его агенту. Тот сунул в карман, даже не заглянув в документ.

– Вас зовут…

– А разве у ирландцев встречаются другие имена, кроме Патрика? А фамилия моя Дуглас. Патрик Дуглас. Легко запоминается.

– Я запомнил. Патрик Дуглас. Вечером я позвоню и сообщу, как все уладилось, и договоримся о встрече утром. Если вы будете моим техническим консультантом, вам следует прибыть вместе со мной. И вообще, вы уже, кажется, вошли в роль консультанта. В данном случае специалиста по мебели…

– Да, конечно, – согласился подполковник. – Это рискованно, но действенно. Думаю, на испытаниях будет на кого посмотреть. Я говорю, естественно, не об установке «Гранит», а о конкурентах, которые собираются работать предельно жестко.

Доменико Солано опять замахал руками, а подполковник Свентовитов отрицательно покачал головой. Солано в ответ на это, считая разговор оконченным, только руками развел, но развел очень широко. Вышли из мебельного магазина они вместе, чем, как увидел Валентин Александрович, обернувшись перед выходом, сильно расстроили продавца в галстуке фирменных цветов мебельной фирмы…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Польша. Дагестанцы. Где есть враги, там есть и друзья

– Значит, меня в сторону?.. Так получается?..

– Временно…

– Мне это, честно скажу, не сильно нравится.

– Это не вредно. Пусть не нравится, перетерпи.

Кажется, Грицко правильно оценил положение вещей, и потому его вздох сожаления, который подавить было слишком сложно, прозвучал почти откровенно. И Абдул-Межид Даниялов, которому, по большому счету, было наплевать на мнение проводника, понял его тоже правильно. Грицко готовился, он приложил много усилий, чтобы организовать проезд с оружием почти через всю Польшу. По крайней мере, на значительную глубину территории Польши. Небольшую неувязку с транспортом в вину ему поставить было нельзя, да и не все еще с этой неувязкой было ясно. Вполне можно было допустить, что кто-то не желал пустить в Краков именно дагестанцев. Но Грицко все же сумел доставить группу на место и приготовил базу, на которой можно отлеживаться хоть целый год. Правда, место это Даниялову и его людям совсем не понравилось: хутор и ферма, к хутору прилегающая. Посторонних рядом не бывает, в том числе и из-за запаха. И запах этот вовсе не нравился дагестанцам так, как он мог нравиться классическому хохлу по имени Грицко. На ферме, что он выбрал в качестве базы, выращивали – подумать противно! – свиней…

Впрочем, здесь однозначную оценку выбору дать было сложно. И даже возможным было предположить, что Грицко проявил свои лучшие качества. В самом деле, это было идеальным прикрытием для мусульманской группы. Если их когда-то будут искать, то здесь – в последнюю очередь. Свиноферма – это явно не то место, где, в понимании преследователей, должны прятаться мусульмане, к тому же воинствующие, с оружием в руках отстаивающие исламистские идеалы даже против более умеренных мусульман. Исламистские идеалы гораздо более строгие в отдельных своих зримых проявлениях, чем идеалы умеренных мусульман. Умеренные могут позволить себе расслабиться, и опираются они при этом на Коран[28]. Исламисты предпочитают смерть подобному расслаблению, считая его предательством Веры. Однако есть противную сердцу свинину и прятаться от возможных преследователей там, где свиньи живут, – это вещи разные. А конечная цель средства оправдывала, и в этом случае можно было свое мировоззрение принести в жертву, лишь бы была польза. К тому же Абдул-Межид сохранял надежду, что кормить их на базе собирались вовсе не свининой. Тем более он видел, что в загоне содержится небольшая отара овец, среди которых выделялись крепкими увесистыми рогами барашки. А свинину и сало пусть Грицко потребляет.

Грицко привез их на ферму, где жил другой украинец, хотя и гражданин Польши уже в нескольких поколениях. У Грицко при этом, как подозревал Даниялов, были и свои какие-то планы относительно конечной цели дагестанской группы. Планы или просто желание удовлетворить собственное любопытство – это не имело принципиального значения. Работа Грицко была оплачена только в той мере, в какой существовала в нем необходимость. Он же хотел, кажется, намного большего. И даже не за дополнительную оплату. Однако следовало бы проводнику знать, что любопытство бывает наказуемо. И если бы не было в Грицко необходимости для возвращения в Россию, Абдул-Межид наказал бы его. Пока же он его просто отодвинул в сторону, чтобы не мешался и не лез с неуместными вопросами.

Приехал Басир Баширов, на которого Абдул-Межид Даниялов вполне мог положиться, потому что знал этого человека около трех десятилетий. На месте, в Кракове, Басир во многих ситуациях мог и должен был заменить Грицко. Приехал он на машине уже не новой, но очень приличной. Абдул-Межид видел, что в Дагестане на таких машинах ездят серьезные люди. Значит, Басир и в Польше считается человеком серьезным. Да и как ему не считаться, если он уже воспитал двух чемпионов мира! За такого тренера, как понимал эмир и сам бывший тренер Даниялов, должны держаться и труд его обязаны оплачивать соответствующим образом. Это только в Дагестане, где каждый мужчина, как говорит поговорка, рождается с разрядом по борьбе, могут не ценить даже таких тренеров, потому что их там много. Каждый борец, закончив выступления на ковре, пробует свои силы на тренерском поприще. У кого-то получается лучше, у кого-то хуже, у кого-то совсем не получается. Но в любом случае недостатка в тренерах, в том числе и в хороших, Дагестан никогда не испытывал. А в Польше таких, как Басир Баширов, можно по пальцам пересчитать – если вообще были такие, потому что в Польше есть устоявшиеся боксерские традиции, но нет традиций борцовских.

В машине Баширова места на Грицко не хватило. Пять человек вместе с водителем, как в любой нормальной машине, и все. Грицко, как говорил о том весь его внешний вид, очень переживал по этому поводу и даже предложил Абдул-Межиду оставить на базе кого-то из своих парней. Наивный хохол считал, что без него здесь не обойдутся.

– Я тебя и оставляю. Поскольку в данной ситуации ты тоже входишь в число моих парней. Попроси местного хозяина зарезать к вечеру барашка. Для нас. Я заплачу. Сам можешь и свинину есть. Или сало, если оно у него готовое. Если не хочешь, мы тебя барашком угостим. Только пусть хозяин ничего не готовит. Мы сами себе приготовим. Я не доверяю всем вашим. Вы только баранину испортите. Приправы мы в Кракове купим. А казан здесь есть?

– Здесь казанами не пользуются, – кисло ответил Грицко.

– Тогда и казан в Кракове купим.

– Едва ли. В Кракове казаны не продаются.

– Мне говорили, что в Польше много парней с Кавказа. Если парни есть, значит, и казаны должны продавать.

– Ни разу не видел.

– Чтобы увидеть, нужно было специально смотреть.

Разговор проходил, когда группа уже уселась в машину. На базе оставили только рюкзаки. Сами переоделись в городскую вполне приличную, с точки зрения Абдул-Межида, одежду, но автоматы взяли с собой, сложив их между задними и передними сиденьями и прикрыв ковриком из багажника. И в глаза не бросаются, если какой-нибудь полицейский в салон заглянуть пожелает, и всегда в случае необходимости достать можно одним движением руки.

Басир Баширов смотрел из-под густых бровей мрачно, слов говорил мало и выглядел угрюмо и недовольно. Но Абдул-Межид хорошо знал, что это его обычная манера общения, и таким он был всегда, даже в молодости. Поехали. Плохая дорога от фермы к шоссе Басира смущала мало, и ехал он достаточно быстро, легко справляясь с управлением своими необычайно мощными руками, из-за которых мог носить только рубашки с коротким рукавом. Длинный рукав просто рвался у него на бицепсах, стоило только слегка напрячь руку, а надевать вместо рубашки штаны Басир так и не научился, хотя Даниялов помнил, что в молодости кто-то советовал Баширову такое.

«БМВ Х5» была на ходу мягкой, и потому трясло пассажиров не сильно. В кузове старенького грузовика, где сидеть приходилось на полу, трясло сильнее и жестче, хотя в кузове ехали по шоссе. Но и здесь до шоссе путь был недолгим. Правда, при выезде на асфальт Басир так газанул, что выскочил перед носом какой-то польской машины, едва не угодившей им в левый бок. Но все обошлось. И поляк вовремя притормозил, и Басир вовремя и резко увеличил скорость. Аварии удалось избежать. А дальше, несмотря на то что движение по шоссе, в отличие от ночного времени, было оживленным, Басир ехал, как истинный горец, то есть не понимая, почему он должен ехать медленнее, если может ехать быстрее.

Несмотря на то что первоначально дорога шла не через город, Абдул-Межид чувствовал себя так же, как в тесноте городских улиц. Он не в первый раз попал за границу. Еще в молодости, будучи действующим борцом, несколько раз выезжал в составе разных сборных на международные турниры. И никогда ему за границей не нравилось. Ему даже в срединной России не нравилось. Ему вообще нигде не нравилось, кроме Кавказа. И на дороге, глядя на заборы и заборчики, перекрывающие поля, делящие их на участки, думал о том, что хорошо бы поскорее завершить все и отправиться домой. Но при этом завершить все он хотел так, как и планировал. Эмир Даниялов, как когда-то борец Даниялов, всегда стремился к победе. А в этот раз она была бы не только его победой. Это была бы победа его дела. С новым оружием, если верить всему, что про него рассказывают, Абдул-Межид со своим джамаатом стал бы неуязвимым для врагов.

И тогда он мог бы уже диктовать свои условия. Причем не только местным властям и федеральным силам, но и кое-кому из своих коллег, кто слишком высоко себя ставит и пытается принизить других. Такое на Кавказе, к сожалению, можно встретить часто. И Абдул-Межид хорошо знал извечное стремление представителей кавказских народов к власти. Быть просто сильным – этого мало, хотелось еще и командовать сильными…

* * *

Машина могла бы объехать город по кольцу, поскольку попасть им требовалось в противоположный конец, в район больших особняков, но Баширов хотел показать своим гостям место, в котором он прочно обосновался, и потому поехал прямо, через Старый город. Пришлось изрядно попетлять, поскольку в Старом городе большинство улиц имеют одностороннее движение, а в самом Кракове Баширов уже так откровенно, как делал это на шоссе, не пренебрегал правилами дорожного движения. К сожалению, в экскурсоводы из-за своей привычной молчаливости тренер по борьбе не годился. Он только несколько фраз за всю дорогу сказал, да и то, наверное, считал, что не вовремя и неумело разболтался. Но средневековые достопримечательности поразить эмира не могли. Они вообще мало интересовали и его, и его спутников, людей самодостаточных и гордых и не склонных к восхищению чьим-то чужим. А сам Абдул-Межид вообще торопился быстрее приступить к делу. И потому даже обрадовался, когда старинные узкие улицы остались позади, машина поехала мимо какого-то парка, потом миновала небольшой район современных многоэтажных домов, спустилась под гору, проехала вдоль реки, и так дорога вывела их к поселку больших загородных домов.

– Мы сейчас куда? – спросил Даниялов.

– К отцу одного моего ученика. Парень наркоманом был, совсем пропадал. Я из него мужчину сделал. И окреп, и характер приобрел, и, главное, от «дерьма» отказался. Сейчас жениться планирует. Отец очень мне благодарен. Часто на соревнования приходит. Борец из парня, по нашим, дагестанским, меркам, никакой. Но в сравнении с тем, что было… Уже пятый год парня воспитываю. Он хочет попробовать себя в смешанных единоборствах. В дополнение ходит на тренировки в боксерский зал. Там у него может лучше пойти. Для борьбы физики немного не хватает.

– Смешанные единоборства – это хорошо. Пусть с Эфенди учебный бой проведет, – кивнул Абдул-Межид на сидящего на заднем сиденье Шахмарданова. – Из Эфенди мог получиться чемпион мира, да менты не вовремя к нему подлезли, пришлось после разговора в горы уходить. Но он еще не все забыл и даже в горах тренируется. И в городе, когда доводится побывать, на ментах тренируется.

– Это хорошо. Отцу понравится, что парня на ум наставляют.

– А отец кто?

– Бандит был. Из серьезных. Много «ходок». Сейчас крупный бизнесмен. Но сущность прежняя осталась. Сам на дела, понятно, уже давно не ходит. Но у него много людей, которые по его указке куда угодно полезут. И на кого угодно. Влиятельный авторитет. Что-то вроде нашего вора в законе. Хорошо, что ты хохла с собой не взял. Пан Збигнев хохлов не любит.

О делах Баширов разговаривать умел лучше, чем рассказывать о достопримечательностях старинной столицы польских королей.

– Он в курсе, что нам нужно?

– Я рассказал, что ты мне говорил. Пообещал для меня сделать. Он благодарен мне. А если он обещал, он сделает. Это человек слова.

Машина попетляла среди разномастных кирпичных заборов и остановилась около ворот. Басир даже не просигналил. Ворота открылись сами собой.

– Автоматические, – объяснил Басир.

– Любого запустят? – с недоумением спросил Абдул-Межид.

– Видеокамера стоит. Мою машину знают и ждут. Я звонил, предупредил, что подъеду. Увидели в камеру, нажали кнопку, ворота открылись. К пану Збигневу пойдем вдвоем. Оружие с собой не бери. Твои парни тоже пусть оружие не показывают. И вообще лучше будет, чтобы из машины не выходили. На всякий случай. Здесь охрана серьезная.

– Пока ни одного человека охраны не увидел, – заметил Абдул-Межид. – И не только охраны. Вообще ни одного человека не увидел.

– Это и говорит о том, что охрана хорошая. Зато нас видят. И на многих мониторах одновременно. Может быть, и сквозь прицел. Четыре месяца назад на пана Збигнева было покушение, с тех пор охрана усилена.

Так и пошли вдвоем, как Басир предложил. Стеклянные, необыкновенной толщины двери тоже раскрылись автоматически. За дверьми также никого не было. И только около лестницы, ведущей на второй этаж, откуда-то сбоку вышли два человека, которые вежливо поздоровались на польском языке. Басир ответил и что-то объяснил, показывая на Абдул-Межида. Последовало еще несколько вопросов, на которые отвечал только Баширов. Ни по-русски, ни тем более по-дагестански не было сказано ни слова. Здесь Даниялову общаться было сложно: польских слов он вообще не понимал, да и понимать не хотел, поскольку шипящие звуки вызывали у него такое же раздражение, какое вызывают шипящие змеи.

Начиная с лестницы их провожал уже третий человек, неслышной тенью появившийся с другой стороны. Этот уже не разговаривал, ничего не спрашивал и шел сзади и чуть сбоку, не показывая, но внимательно контролируя каждое движение и каждый шаг. Впрочем, дорогу Басир Баширов знал хорошо и остановился около нужной двери. И только тогда провожатый доказал, что он не робот, – постучал, дождался приглашения и открыл дверь, пропуская гостей. Сам при этом остался в коридоре, но наверняка не ушел и готов был в любой момент ворваться в кабинет с двумя пистолетами в руках. Именно с двумя, потому что опытный глаз Абдул-Межида сразу определил под строгим пиджаком перетянутые портупеей кобуры плечи. Ремни кобуры перетягивают плечи, как правило, у высоких людей, которым приходится эти ремни носить внатяг. Провожатый был как раз высоким. Но если обычные люди носят одну кобуру, как правило, под левой рукой, то этот носил две, с каждого бока. Следовательно, умел хорошо стрелять с двух рук. Это вообще-то редкое умение, и такие спецы всегда ценятся. Но, судя по дому, пан Збигнев не имеет стеснения в средствах и может себе в охрану нанять нужных специалистов.

Басир переступил порог первым. Абдул-Межид шагнул следом за ним смело, ничуть не стесняясь социальной значимости местного хозяина. Это он для поляков социально значимая фигура. Но пусть приедет в Дагестан и поймет, что там его значимость стоит мало.

Пан Збигнев оказался немолодым, высоким и слегка тучным человеком со скуластым лицом. Эту скуластость не убрал даже возраст, от которого лицо, конечно, слегка расплылось. Хозяин кабинета стоял неподалеку от окна и постукивал пальцами по необъятных размеров клетке, в которой сидел средний по размерам красно-зеленый попугай. Посмотрев на гостей, пан Збигнев без улыбки кивнул, жестом пригласил в два кресла, стоящие против его большого письменного стола, и сам прошел за стол.

Абдул-Межид увидел на стене, за спиной хозяина, несколько крупных фотографий с разнообразными кошачьими мордами, забранными в затейливые рамки, словно картины. Эмиру странно было видеть в кабинете серьезного человека такие фотографии, более свойственные бы, как ему казалось, кабинету женщины.

– Это и есть, пан Збигнев, мой друг Абдул-Межид, про которого я говорил вам, – начал разговор Басир. Говорил по-русски, чтобы и новому гостю было все понятно. И по тону его Даниялов понял, что тренер, даже такой известный, относится к польскому авторитету с большим уважением, но и не заискивает перед ним, хотя среди восточных людей, к которым оба дагестанца себя относили, слегка заискивающий тон и не считается самоунижением.

Пан Збигнев приподнялся со своего места и протянул руку, здороваясь с эмиром.

– Кошек любите? – спросил Абдул-Межид.

– Они честнее людей, – спокойно и без сомнения в своей правоте сказал хозяин кабинета. – Я бы и собак любил, но с собаками меня слишком долго охраняли, и потому вид собаки навевает на меня не слишком приятные воспоминания.

В это время откуда-то из-за спины раздался громкий и требовательный кошачий крик. Так, бывает, кот кошку зовет или чего-то требует от хозяина. Даниялов обернулся на голос, но кота не увидел. А голос раздался снова и прозвучал совсем близко.

– Это попугай, – объяснил Басир, и Абдул-Межид удивленно глянул на клетку. Ему странно было слышать, как птица подражает голосу своего извечного врага.

Пан Збигнев что-то сказал по-польски. Эмир, конечно, ничего не понял, кроме того, что хозяин кабинета знает русский язык, но говорить предпочитает на польском. И это желание выглядело принципиальным.

Теперь уже и Басир перешел на польский язык и говорил на нем достаточно бегло. Абдул-Межиду даже странно было слышать такое большое количество слов от своего обычно молчаливого друга, тем более слов для него самого совершенно непонятных. После короткого разговора, когда пан Збигнев, усмехнувшись, кивнул, Басир начал переводить суть разговора на дагестанский, а не на русский, который хозяин кабинета понимал хорошо. Из этого эмир сделал вывод: должно быть сказано что-то такое, что пану Збигневу слышать не обязательно.

– Пан Збигнев не совсем понимает, зачем с такими опасностями стоило пробираться сюда ради какой-то климатической установки. Он консультировался с польскими специалистами. Они сказали ему, что с помощью подобного комплекса, в лучшем случае, можно создать небольшой ливень над своим огородом. Но он при этом понимает, что боевики в дагестанских горах огородов не держат, и потому не видит смысла в этой затее, хотя если обещал помочь, то отказать уже не может. Его, конечно, сильно смутила цена, за которую выставляют комплекс. 800 тысяч долларов за такую ерунду платить будет только сумасшедший, но сумасшедших, кажется, несколько человек нашлось, и они готовы принять участие в аукционе. Но все же вопрос, который возник у пана Збигнева по поводу необходимости приобретения комплекса дагестанскими боевиками, остается открытым, и он хотел бы услышать пояснения.

Абдул-Межид понял, что при полностью открытых картах комплекс «Гранит» имеет все шансы остаться в Польше и использоваться польскими бандитами по своему усмотрению. Басир проявил необдуманную небрежность, предоставив пану Збигневу слишком много информации. Хотя тому не составляло труда и самому эту информацию собрать. По крайней мере, ту ее часть, что видна на поверхности, не подозревая, что льдина представляет собой айсберг.

– Скажи ему, что у нас в горах климат совсем не такой, как в Европе. И условия ведения боевых действий совсем не такие. И от погоды мы все там сильно зависим. У нас с гор зимой и весной лавины сходят. А ливни летом, осенью и весной превращаются в сели, способные сносить целые села и города. А сель, как и лавина, всегда начинается даже не с ливня, а с небольшого дождика или просто сотрясения воздуха, достаточного, чтобы часть лавины сдвинулась. Через небольшое время процесс уже становится неуправляемым и остановить его невозможно. И никакая русская военная колонна не сможет пройти через горы, если у нас в руках будет комплекс «Гранит».

Абдул-Межид основательно поскромничал, показывая цели, которые он преследует. И умышленно сказал «русская военная колонна», а не «российская военная колонна», зная отношение поляков ко всему русскому. Тот же Баширов еще несколько лет назад во время случайной встречи в Азербайджане, куда тренер привез свою команду борцов, а Абдул-Межид вывел на отдых своих бойцов, объяснил причины такого отношения. Была когда-то большая и могучая Польша, и была маленькая и слабая Русь, придавленная к тому же монголо-татарским игом. И Польша уже свыклась с мыслью, что в скором времени эта Русь станет частью Польши. Но потом что-то пошло не так. Русь быстро крепла и набирала силы, расширялась во все стороны, в том числе и за счет территорий, которые поляки своими считали, а Польша погрязла в европейских войнах и слабела постоянно. Потом, правда, Польша с бедами справилась, окрепла и хотела было заявить о себе, но тут три могучие европейские державы – Германия, Австрия и Россия – разделили ее между собой, на какое-то время вообще прекратив существование самостоятельной Польши. Вот с тех пор в поляках и живет обида и невосприятие всего, что идет от восточного соседа. А навязанный полякам социалистический строй только ухудшил эти отношения. И пан Збигнев, не желая говорить по-русски, который хорошо понимал, совсем не удивил своей демонстрацией эмира Даниялова.

Басир Баширов перевел ответ эмира. Затем прозвучал ответный перевод:

– Пан Збигнев совершенно не знает кавказских погодных условий, но про сели и лавины он тоже кое-что слышал. И потому желает дагестанским боевикам удачных боевых действий. Хозяин аукциона пан Клеменс Королевич является близким другом пана Збигнева и позволил ему скопировать документацию по комплексу «Гранит». Документация будет продаваться вместе с самим комплексом. Эмир может получить ее прямо сейчас. Пан Збигнев спросил о цене; я сберег тебе твои деньги, предложив в качестве оплаты твоему бойцу Эфенди провести учебный бой с сыном пана Збигнева по правилам смешанных единоборств. Я сказал, что Эфенди по уровню подготовки мог бы стать чемпионом мира, если бы обстоятельства не заставили его уйти в горы. Я правильно сделал?

– Ты сделал правильно. Эфенди готов к схватке в любую минуту. И его уровень ты не переоценил. Но я не понял, наше сотрудничество ограничится только документацией?

Баширов перевел вопрос и тут же прозвучал ответ:

– Здесь ситуация сложнее. Хозяин аукциона – близкий друг пана Збигнева. Комплекс хранится в здании аукциона в охраняемом полицией кабинете. И нападать на аукцион пан Збигнев не будет. Можно будет реквизировать комплекс у покупателя. Но сначала следует узнать покупателя. Если эмир готов к такому повороту событий, пан Збигнев готов помочь ему.

– Мне бы только узнать, кто покупатель и где его найти.

– Это пан Збигнев сообщит.

– Тогда меня все устраивает. Но я вижу еще один вариант. Более скоротечный. Может быть, он покажется пану Збигневу и более интересным.

– Говори.

– Если у нас есть документация, дело за малым. Опытный образец будут демонстрировать, как я понимаю, завтра утром. Может быть, стоит посмотреть на демонстрацию, а потом захватить образец? Мне кажется, это сделать проще, чем отслеживать покупателя, который наверняка выставит сильную охрану. Я даже готов действовать в этом случае своими силами.

Пан Збигнев предложение выслушал со вниманием. И над ответом думал недолго. Басир перевел:

– В этом есть здравый смысл. Готовь своих людей. Я выделю своих и одновременно проведу разведку. Завтра утром будете действовать.

Хозяин кабинета достал из стола толстый конверт с документами и протянул эмиру.

Абдул-Межиду стоило большого труда не схватить конверт и не прижать его к себе. Но он сдержался и взял документы почти небрежно, хотя и с вежливой благодарностью во взгляде…

2. Польша. Проект «Жара». Руководителю проекта становится жарко

– Вот и долетели, – сказал старший агент Джон Джонс, останавливаясь на металлическом пороге самолета, и поднял кверху руки, потягиваясь всем своим сухощавым телом так, что суставы захрустели.

– К сожалению, уже долетели… Да, скорее всего, к сожалению. Не к счастью, уж точно…

Фраза прозвучала для старшего агента совершенно непонятно, и он, уронив одновременно обе руки, даже оглянулся через плечо. Но его собеседник смотрел куда-то в сторону, даже не на три военно-транспортных «Боинга», что занимали свои стояночные места неподалеку, а вообще в неопределенную даль, где в темноте над горизонтом светился воздух. Такое свечение бывает только от жизнедеятельности большого города.

– Там Краков?

– Нет. Это Мехув, – объяснил один из пилотов, идущий следом за профессором. – Краков чуть в стороне. На машине можно за 40 минут добраться. Дорога хорошая, город красивый. Никогда в Кракове не были?

– Там моя мама родилась. Я – не был. И не надеялся когда-либо побывать.

Голос Кошарски звучал сухо, и интонация сразу показывала, что к продолжению беседы он не расположен. И вообще всячески старался показать мимикой лица свое недовольство.

К самолету трап, как при посадке, не подавали. И никто встречать прилетевших не спешил. Раскрыли задние грузовые распашные двери и спустили собственный телескопический трап-мостик для грузового транспорта. По нему все и спускались.

Только выйдя из самолета на бетонную полосу аэродрома военной базы НАТО в Польше, профессор Фил Кошарски понял, как утомила его вся эта скоропалительная затея. И он понять не мог, каким образом так легко дал втянуть себя в эту авантюру. Ведь всегда посторонними считался человеком несговорчивым, даже упрямым. Сотрудники на него жаловались, и он знал об этом. И сам считал, что за свои поступки всегда отвечает и не имеет склонности бросаться головой в незнакомый водоем. Всегда делал только то, что считал нужным сделать. И вдруг такая неожиданная оплошность, словно кто-то непонятным образом подавил его волю. И только уже здесь, в Польше, профессор опомнился и вернулся в нормальное свое состояние. Но полностью ли вернулся, тоже было непонятно.

Коммандос выгружались последними. Для кратковременной поездки, а профессор рассчитывал именно на поездку кратковременную, у коммандос с собой было слишком много груза. И громадные рюкзаки за спиной, и пристяжной баул поверх рюкзаков, и еще большие и тяжелые спортивные сумки с собой тащили. В сравнении с саквояжем Кошарски, груз у каждого был такой, будто бы это спецподразделение в антарктическую экспедицию направилось. На зимовку.

– Мистер Джонс… Или как вас здесь лучше звать? Пан Джонс? Подскажите-ка мне, мы официально имеем право находиться на территории Польши? Или мы на нелегальном положении? – вопрос, который мучил профессора еще в начале полета, прозвучал только сейчас, когда Кошарски показалось, что он вернулся к прежней своей самодостаточной уверенности.

Старший агент Джонс улыбнулся в полумраке – тусклый свет выходил только из салона самолета, а выдвинувшийся автоматически фонарь над трапом никто включить не догадался.

– Сейчас нас отвезут на место, устроимся, и я выдам вам ваши документы. С официальным разрешением и всеми прочими печатями и штампами.

– Мои документы у меня в кармане, – возразил профессор.

– У вас будут другие. На вашу же фамилию. Не переживайте. Лишними документы никогда не бывают, уж поверьте мне на слово. И лучше не попадать в ситуацию, когда документов не будет хватать.

Кошарски ничего на это не ответил. Он и сам не хотел бы попасть в ситуацию, в которой документов не будет хватать, и хорошо, что старший агент загодя побеспокоился о невозможности попадания в такую ситуацию. Тем не менее как-то неприятно было оказаться под опекой ЦРУ. Кошарски привык чувствовать себя хозяином положения. А здесь ему такой возможности не предоставляли.

– Тут есть какое-нибудь кафе? – спросил он.

– Сильно проголодались?

– Дело не в голоде. Сама пища для меня не является принципом. Но при моем состоянии здоровья соблюдать режим питания необходимо. Думаю, и в ваших интересах видеть меня здоровым и ходячим, нежели стонущим и лежачим. Вы меня не на лечение, я надеюсь, привезли. Лечиться я привык у своего врача. А здесь мне нужно сделать дело, и дело, как я понимаю, важное, и сделать его я смогу только тогда, когда буду чувствовать себя здоровым.

– Вы, когда болеете, не можете работать? – с непонятным удивлением спросил старший агент. – Я вообще-то считал, что умственной работе никакая болезнь не мешает. Это не к нашей ситуации относится, а так… Теория…

– Я, когда болею, очень раздражен. Могу застрелить того, кто не вовремя ко мне в дверь постучит. Если бы у вас была язва, вы поняли бы, что это такое.

– Буду иметь в виду. И потому, как только вы дадите понять, что плохо себя чувствуете, я заберу у вас оружие. Мне еще жить хочется…

– Я уже плохо себя чувствую. А оружия я, к сожалению, с собой не взял. Но я застрелил бы вас еще до того, как вы попытались бы меня разоружить. А за неимением оружия могу бросаться чем угодно – ножами, бутылками, пепельницами, что потяжелее. Если найдется там горячий утюг, буду его специально для вас держать…

Профессор от злости храбрился и блефовал. У него ни дома, ни в рабочем кабинете никогда не было другого оружия, кроме индейских лука и томагавка, украшающих вывешенную на стене шкуру енота. И даже кухонные ножи в доме всегда были до безобразия тупыми. Сам он их никогда не точил, а жены делать это или не умели, или не любили, и в этом качестве одна на другую походили. И вообще в жизни своей Кошарски не только ни разу не стрелял в человека, он ни разу, кажется, с самого детства никого кулаком не ударил. Но сейчас хотелось показать этому старшему агенту ЦРУ, что не такой уж он беззащитный и беспомощный человек, напротив, он полон решимости и, если раздражен, лучше не попадаться ему под руку. Это было отчасти правдой. Отчасти потому, что во время обострения язвенной болезни всем сотрудникам лаборатории от профессора основательно доставалось. Не физически, естественно, а вербально. Но настроение Кошарски мог испортить самому неисправимому оптимисту.

Впрочем, на старшего агента Джонса слова Кошарски, кажется, сильного впечатления не произвели. Он в очередной раз громко зевнул и пообещал:

– Утюг я вам найду и привезу. Только он будет холодным. Вы уж сами, будьте добры, его раскаляйте. А сейчас я машину вызову.

После этого вытащил трубку спутникового телефона и отошел в сторону, чтобы позвонить. Разговаривал недолго.

– Кстати, профессор, по большому секрету открою вам страшную тайну: на базе в неофициальном статусе работает кафе. Местный предприниматель расстарался, чтобы наши солдаты здесь не скучали. О кафе знает только местное командование, и лучше будет, если не будет знать командование высшее. Работает до четырех утра. Пара часов у вас в запасе есть. Можете туда сходить и повеселиться. Если, конечно, вы выносите современную музыку. Я вот не выношу и потому заказал себе поздний ужин в комнату. Если желаете, я и вам закажу.

– Желаю, – сухо и слегка капризно потребовал профессор.

– Я уже заказал. Вам принесут в комнату. Ваша комната будет рядом с моей…

– Мне здоровье не позволяет есть все подряд.

– Я предупредил, что у вас язва, и попросил подобрать что-нибудь полегче… Извините уж, меню мне никто не представил. А штатного диетолога это кафе, я думаю, не держит.

К самолету подошел автобус. Большой, такие принято называть туристическими.

– Багаж в багажное отделение, – распорядился водитель, открывая дверцы этого отделения.

Однако коммандос на его распоряжение внимания не обратили и стали один за другом забираться в открытые двери салона, предпочитая свои вещи держать при себе. Последними загрузились старший агент Джонс и профессор Кошарски. Экипаж самолета в автобус не сел…

* * *

Нельзя сказать, что комната, которую выделили профессору под временное проживание, была слишком неудобной. Старший агент Джонс объяснил, что эта база обустроена на бывшей советской военной базе. И под проживание офицерам и служащим, после капитального ремонта и множественных сложных мер по благоустройству, отведено бывшее советское офицерское общежитие. Основное неудобство состояло в том, что душ, умывальник и туалет были общими и находились в конце коридора в так называемом хозяйственном блоке, через коридор от общей кухни. Видимо, у советских офицеров требования к комфорту были достаточно низкими, и потому для них строили такие невнятные, с точки зрения удобств, здания. Но в остальном, конечно же, после приложения больших усилий общежитие стало вполне пригодным для человеческого житья.

Одна-единственная комната с кроватью и письменным столом, заменяющим, видимо, и стол обеденный, показалась, конечно, тесноватой для долговременного проживания. Профессор, когда выезжал куда-то, даже номер в гостинице старался снимать как минимум двухкомнатный. Он не привык и спать, и работать, и обедать в одном помещении. Но утешало то, что жить здесь он будет, как пообещал Джонс, не больше трех дней. С этим сроком еще можно было смириться. Кроме того, профессору было обещано рабочее место в компьютерном зале военной базы. А он приехал сюда именно работать, а не отлеживать бока в комнате. Значит, в комнате он будет находиться редко, и стеснения в быту сильно не проявятся.

Еще одна неприятность состояла в том, что ремонтники, когда готовили здание к эксплуатации, видимо, чересчур понадеялись на квалификацию советских архитекторов. И напрасно, потому что тонкие перегородки между комнатами не были усилены звукоизоляцией. И, когда профессор Кошарски начал обустраиваться, стал раскладывать свои немногочисленные вещи, услышал явственно, как за стеной разговаривал по телефону Джон Джонс. К счастью, не на английском и даже не на польском языке, и это давало возможность отнести его разговор к каким-нибудь техногенным шумам, к которым каждый американец, не живущий в сельской местности всю жизнь, давно привык. Соединенные Штаты вообще страна постоянных шумов. И даже в таком небольшом городке, как Кэртленд, тишина наблюдается только на окраинах. А в центре машины шумят постоянно, бумажная фабрика, и та, несмотря на вроде бы неметаллический характер своей работы, тоже создает техногенный фон, да и сами люди, где бы они ни появились, обязательно производят множество непонятных и раздражающих других звуков. Но к этому привыкаешь быстро. Хорошо бы старший агент Джонс вообще забыл английский язык. Тогда все его разговоры можно будет отнести к техногенным шумам.

В дверь постучали.

– Войдите, – разрешил профессор.

Вошла официантка с подносом. Кошарски поморщился от вида ее юбки, которая кончалась, едва успев начаться. Ему по возрасту такие юбки уже нравиться не могли.

– Что вы принесли? – спросил он.

– Все, что вам было заказано. Заказ оформляла не я. Меня только послали отнести.

Она улыбнулась и поставила поднос на стол. Утешало то, что официантка была полькой, а не американкой, но сносно владеющей английской речью. Наверняка имеет университетское образование, решил профессор.

– Чтобы вас не беспокоить, я зайду за посудой утром. С дороги вам нужно отдохнуть.

Официантка разговаривала с ним, как с дедушкой, хотя по возрасту годилась ему только в дочери, и никак не во внучки. Но Кошарски, несмотря на свои многочисленные браки, никогда не был бабником и согласен был даже с ролью дедушки. Он не развлекаться в Польшу приехал.

– Хорошо. Можете идти.

Официантка присела, изобразив какой-то вежливый пасс, развернулась и вышла, тряхнув на прощание ягодицами. Проводив ее взглядом, Кошарски посмотрел на поднос. Ему принесли по виду не острую тушеную фасоль и нежирный кусок свинины, к сожалению, сильно прожаренный. Должно быть, Джон Джонс не знал, что язвенникам не рекомендуется жареное. Здесь же был стакан апельсинового свежевыжатого сока. Тоже не самое приятное питье для больного, но Кошарски не так плохо себя чувствовал, чтобы соблюдать строгую диету. Расслабляться он себе и раньше время от времени позволял, избегая только своего любимого жгучего кайенского перца. А сейчас, когда так проголодался, тем более не склонен был вспоминать про диету…

* * *

Неприятности начались утром и стали заменой будильнику, который Кошарски заводить не стал, не зная, во сколько его поднимут, но будучи уверен, что при необходимости поднимут обязательно, а если необходимости не будет, дадут выспаться после утомительного перелета через океан. Однако подняла его спазматическая боль в желудке. Не такая, как бывает обычно, при подступающем время от времени обострении, когда сначала только сосет что-то внутри, и чувствуешь себя от этого неуютно, и хочется на ком-то сорвать свой внутренний дискомфорт, сбросить это напряжение. В этом состоянии приступ можно еще купировать, хотя нудные симптомы полностью убираются не сразу. В этот раз боль охватила уже все тело, словно начальная стадия приступа подошла во сне, продлилась недолго, и Кошарски даже не заметил ее, потому что, утомленный дорогой, спал крепко. Но проснулся именно от боли. Желудок дергало, словно он проглотил блесну с острыми крючками, на которую ловят щуку, и какой-то безжалостный рыболов пытается добычу «поводить», помучить, прежде чем вытащить из воды. Крючки блесны вонзились в стенки желудка, и когда рыболов начинал крутить катушку спиннинга, боль лезла куда-то кверху, в пищевод, рядом с которым язва и располагалась, и в эти моменты раздражение становилось таким сильным, что хотелось или закричать, или ударить кого-то. И в момент выхода боли на самую верхнюю точку, куда-то в район горла, рыболов вдруг ослаблял тягу и переставал крутить катушку своего злобного спиннинга. И тогда становилось возможным дышать.

Первая мысль, пришедшая в голову профессору, прозвучала в голове приговором:

– Прободение…

Может быть, он вслух сказал это. Показалось даже, что свой голос услышал, и голос этот вибрировал, как вибрировало в болевых ощущениях все тело. Но скоро он понял, что прободение язвы, как он, опасаясь этого всегда, читал в специальной литературе, сопровождается совсем другими ощущениями. Там и боль более сильная, и не перманентная, как при простом приступе, и сопровождается невыносимым жжением во всей полости живота, что естественно: желудочный сок в состоянии металлы растворять, а уж при прободении стенки желудка, когда растекается среди внутренних органов, он выжигает все. У Кошарски этого жжения не было. Значит, простой приступ, но очень и очень сильный.

Дрожащей рукой профессор в раздражении распахнул дверцу тумбочки письменного стола, куда поставил бутылочки с лекарством. И сделал глоток, зная, что уже поздно, что лекарство помогает только в первой, начальной стадии, а потом уже нужны другие средства – требуются уколы, которые делает квалифицированный медик. Значит, старший агент Джонс оказался прав и к врачу обращаться придется.

Кошарски сел прямо и попытался дышать глубоко. Это иногда помогало хотя бы на время и давало возможность сосредоточиться. Сосредоточиться не получилось, но все же в какой-то момент, может быть, очень короткий, он сумел оценить свои ощущения более здраво и без паники и понял, что, в дополнение ко всему, у него еще и сильный жар. Тело горело, но горело именно тело, а не внутренние органы, как было бы при прободении язвы. Однако раньше приступы никогда не сопровождались повышением температуры. Значит, началось что-то новое. Длительный перелет, нервный стресс после гибели пастора Коля наложился на нервный стресс, вызванный этой поездкой, нарушение режима питания, все это сплюсовалось и выдало результат. И в итоге профессор Кошарски не только работать не в состоянии, а даже встать и самостоятельно пройти к умывальнику.

Долго не думая, Кошарски зло и резко ударил кулаком в стенку. Но за стеной была тишина, и никто не отозвался на его старания. Тогда он ударил еще раз и еще. И только тогда услышал какое-то невнятное бормотание. Джонс, видимо, не страдал от бессонницы. Чтобы окончательно разбудить его, Кошарски слегка истерично ударил в стену еще несколько раз и только после этого согнулся, зажав руками живот. Так ему всегда было легче переносить боль. И стал ждать реакции старшего агента.

Но тот не спешил и постучал в дверь только минут через пять. Профессору Кошарски пришлось превозмочь себя и встать, потому что он на ночь закрыл дверь на ключ, хотя опасений, что его выкрадут из этого здания, не испытывал. Просто привычка сработала. А теперь добраться до двери было тяжело. Тем не менее, постоянно ощущая неровные действия рыболова со спиннингом, он добрался до двери и сумел повернуть ключ. Джон Джонс встал на пороге.

– Что случилось, профессор? – сразу последовал вопрос, на который можно было бы и не отвечать, поскольку поза Кошарски говорила сама за себя – рыболов как раз в этот момент разыгрался и особенно долго крутил катушку спиннинга.

– Приступ… – прохрипел Кошарски. – Сильнейший…

– Я приглашу врача.

Джонс так и не прошел в комнату, только посмотрел на профессора озабоченно и с состраданием, развернулся и вышел, демонстративно аккуратно прикрыв за собой дверь. Кошарски закрывать ее на ключ не стал и, согнувшись, придерживая живот руками, словно сдавливая боль, вернулся к кровати.

Ждать пришлось долго. Наконец в коридоре послышались громкие шаги. Судя по звукам, шел один человек, но явно не старший агент, который ходил неслышно, как кошка на охоте. В дверь постучали и сразу открыли ее. Кошарски поднял измученные глаза. Пришел Джонс, и с ним молодой, но весь седой майор.

– Профессор, – сказал старший агент, – к сожалению, врач базы в настоящее время находится даже не в Кракове, а в Варшаве. Поехал по семейным делам. И помощь вам оказать некому. Вот единственное, что я могу вам предложить. Майор Пфайфер когда-то закончил медицинский факультет, но медицинской практики не имеет. И сам сомневается в своей возможности помочь вам. Однако он отвезет вас на своей машине даже не в Мехув, где хорошего врача найти проблематично, а сразу в Краков. Там у него есть знакомый врач в хорошей клинике. Там вас обследуют. Я прошу вас очень постараться встать на ноги хотя бы к завтрашнему утру. Хорошо бы вам сегодня обрести хотя бы частичную работоспособность. Но, боюсь, это не получится. Моя вина! Я не учел, что больному язвой трудно перенести такой длительный перелет, к тому же нарушать диету.

– Да, – сказал майор Пфайфер. – Обострение, очевидно, явилось следствием нарушения диеты. Организм привык к расписанию, образовались условные рефлексы, и в определенные часы он выделяет желудочный сок, а перерабатывать желудочному соку в пустом желудке было нечего. Вот сок и разъел вашу язву, профессор. Так нельзя. Больной сам должен чувствовать ответственность за собственное здоровье и не полагаться на то, что старший агент Джонс накормит вас.

– Я и не подозревал, что последствия могут быть такими, – в оправдание себе сказал старший агент. – Привык ориентироваться на здоровых людей.

Майор положил на лоб профессора сухую ладонь:

– Да, у вас в дополнение ко всему сильный жар. Нужно немедленно ехать. Собирайтесь…

– Надеюсь, жар у вас не вследствие работы над проектом «Жара», – не вовремя пошутил Джонс.

– Да, мне очень жарко. Я буду готов через пять минут, – желчно и почти с ненавистью пообещал Кошарски. – Мне нужно хотя бы одеться.

– Мы подождем вас в моей комнате, – сказал Джонс и вместе с майором вышел.

Одеваться профессору было трудно, потому что рыболов, кажется, решил уже вытаскивать блесну вместе с рыбой и крутил катушку спиннинга без остановки…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Польша. Талибы. Первые успехи

За ночь трижды приходил подполковник Хайрулла, каждый раз докладывал об очередном полученном сообщении. В четвертый раз пришел уже утром. Вообще-то он мог бы не мешать полковнику Харуну Самарканди спать, прийти только один раз, утром, и сразу сказать, что можно начинать работать. Но Хайрулла, видимо, хотел показать свою активность и осведомленность, свои связи и возможности, то есть продемонстрировать командиру группы необходимость в таком помощнике, и потому излишне суетился. И этим сильно отличался от людей Самарканди. Сам полковник приучил своих бойцов мыслить автономно и самостоятельно и докладывать не промежуточные результаты, а только конечный факт. И лишь в случаях, когда требовалось волевое решение или опыт командира, полковника тревожили.

Хайрулла не говорил, откуда к нему поступают сведения, но, если уж он проговорился, что сотрудничает со старшим агентом ЦРУ Джоном Джонсом, то сведения, судя по характеру и по степени оперативности, явно шли от него. Да и кто, кроме Джонса, мог знать, что у профессора Кошарски язвенная болезнь, и, более того, кто, кроме Джонса, имел возможность незаметно подсунуть профессору препараты, обостряющие эту болезнь, а вскоре доставить на руки талибам и антидот, препарат обезвреживающий. Ясно было, что старший агент ЦРУ активно работает и включается в собственную операцию полностью, считая, что задействует свою агентуру среди движения «Талибан», в то время, когда сами талибы были уверены, что используют старшего агента в своих интересах. Хорошо, что на данном этапе совмещались и во времени, и в необходимости действий две операции официально противостоящих, а в действительности сотрудничающих сторон. Но пользу в этом случае может извлечь только одна сторона – та, которая более трезво оценивает ситуацию и на завершающем этапе будет вести себя в соответствии со своими, а не с чужими планами.

Но данные, нельзя было не признать, Хайрулла получал ценные. И вовремя поступило предупреждение о вероятной скорой поездке профессора в Краков к врачу. Причем старший агент Джонс даже предупредил, что повезет Кошарски майор Пфайфер на своей машине «Джип Коммандер». Майор, в отличие от Кошарски, подлежал уничтожению. При этом требовалось забрать у него из специального чехла на поясе связку ключей, среди которых должен быть большой сейфовый ключ. Это ключ от камеры хранения, в которой, вероятно, вскоре будет храниться комплекс «Гранит» и чертежи к нему.

Полковник Харун Самарканди, несмотря на то что хорошо подготовил своих людей и мог во всем на них полагаться, все боевые операции предпочитал возглавлять сам. Он просто любил боевые операции и потому желал принимать в них обязательное участие.

– Сколько человек возьмем, господин полковник? – поинтересовался Хайрулла.

– У тебя двое помощников?

– Вообще-то трое, но один сейчас занят в нашем деле и находится в районе, где планируют испытывать комплекс перед аукционом. Там частный спортивный аэродром, и он работает на этом аэродроме.

– Кем?

– В службе клиринга[29].

Полковник не сразу понял это английское слово. В голове изначально возник банковский термин, означающий систему международных банковских безналичных расчетов, с использованием различного рода долговых обязательств и прочими далекими от армейского понимания тонкостями, но потом он вспомнил, что так же в Англии называется и система жизнеобеспечения любого предприятия.

– Кем?

– Уборщиком территории. Метлой машет, пыль с бетонной полосы сметает.

– Хорошая работа.

– Да, особенно для человека с университетским математическим образованием. Зато никто не подумает, что он в состоянии установить систему видеомониторинга за испытаниями. А он уже установил эту систему. И данные будет снимать в другом месте.

– Это хорошо. Но еще двое осталось.

– Двое со мной. Живут в соседней комнате. Вы их уже видели.

– Да, видел. Значит, вас трое. Машины есть?

– Три машины.

– Берем только две. Двум машинам легко заблокировать любую другую. Вас трое, и со мной пятеро. Этого должно хватить.

– Возьмите шестерых. Как раз по пять человек в каждую машину.

– А профессор Кошарски поместится в багажнике? – возразил Самарканди.

– Да. Я понял свою ошибку. Готовить машины?

– Твои люди местные дороги знают?

– Конечно. И машины оформлены на них. Каждый день за рулем, изучить за четыре месяца успели. И Краков знают.

– Хорошо. Пусть за рулем будут они. Готовь машины…

* * *

Одеться бойцам было приказано по-европейски, чтобы не было особых примет. Вооружились пистолетами, но взяли с собой и два автомата. Это чтобы остановить машину, если та не захочет остановиться. И, конечно, если вдруг случится преследование – пистолетами преследователей остановить обычно бывает сложно. А пара очередей и пара прицельных выстрелов из подствольного гранатомета остановит любую машину. Тем более что полковник Самарканди взял с собой Исхака, который из подствольного гранатомета гранаты кладет, как снайпер пули. Не любят его гранаты промахиваться. Естественно, бронетранспортер на российскую гранату «ВОГ-25» не отреагирует. Но преследовать на бронетранспортере легковую «Хендай Сонату» и внедорожник «Хендай Санта-Фе» смешно. Эти машины, хотя и не самые престижные, в ходовых качествах престижным ни в чем не уступят, а кое в чем и превзойдут их, например в езде по плохим дорогам. Да и едва ли в Польше на каждом углу стоят готовые к преследованию бронетранспортеры. По крайней мере, пока ехали из Будапешта до места, ни одного на глаза не попалось. Конечно, наверняка есть американские бэтээры на базе. Скорее всего, «Хаммеры», но «Хаммеры» для гранатомета уязвимы. А если есть боевая машина пехоты «Бредли», то с этим монстром вообще можно не считаться – громоздкий, тихоходный и неповоротливый. Да и едва ли американцы патрулируют дорогу в нескольких километрах от своей базы. Еще около самой базы – это можно было бы предположить. Но дальше им делать нечего. А к самой базе Самарканди пока соваться не собирался. Время еще не подошло.

Впрочем, сунуться пришлось, потому что дорога на трассу выходила именно мимо американской военной базы. Но проехали, даже не глядя в сторону колючей проволоки, украшающей бетонный забор, и просто колючей проволоки там, где забора не было. А не было его во многих местах. Поговаривали, когда советские войска были выведены из Польши, местные жители растаскивали все, что на бывшей советской базе осталось. Из домов воровали раковины и унитазы, с крыш снимали шифер и даже значительную часть бетонного забора демонтировали и вывезли. Это позже на базе была выставлена охрана, когда воровать было уже почти нечего. А американцы пришли через несколько лет, и пришлось им базу восстанавливать и перестраивать. Те два здания, где обустроились талибы, тоже когда-то имели отношение к советскому военному городку, но американцы не включили их в периметр, когда выставляли свою колючую проволоку. Домов было не два, а больше, но другие дома поляки тоже разобрали на кирпичи. В сельской местности любой стройматериал всегда пользуется спросом.

Дорога свернула в сторону трассы, сотню метров не доезжая КПП со шлагбаумом и воротами. Там даже вооруженный пост находился. Полковник посматривал на КПП с интересом. К своим баракам они подъехали с другой стороны, и потому посмотреть на американцев пока не удавалось. Сейчас удалось только издали, но Самарканди и вблизи их видел много раз в Афганистане и потому особого любопытства не испытывал. Вся разница заключалась в том, что в Афганистане янки носили желто-песочного цвета форму, а в Польше – форму зеленого цвета.

– От базы до Мехува по дороге ехать – 18 километров, – объяснил подполковник Хайрулла. – Дорога идет через холмы и потому на большое расстояние не просматривается. Дальше от Мехува напрямую можно ехать до Кракова. Там работать сложнее, потому что движение на прямой дороге сильное даже утром. Много большегрузных машин.

– Значит, половину пути до Мехува мы уже проехали?

– Примерно так.

– Будем здесь работать. Прикажи второй машине остановиться. Пусть ждет «Джип Коммандер», пропустит, свяжется с нами и преследует, вплотную не приближаясь.

Хайрулла без лишних разговоров передал команду полковника по переговорному устройству. «Соната» сразу же прижалась к краю дороги и заняла выжидательную позицию. «Санта-Фе» проехала еще два поворота, прежде чем полковник приказал и второй машине остановиться.

– Будем здесь ждать, – определился полковник.

За половину дороги от военной базы до Мехува навстречу попалась всего одна машина, и только одна обогнала их на высокой скорости. Здесь движение, в самом деле, было в утренние часы невеликим, и работать на такой дороге было не сложнее, чем на дорогах Афганистана.

План действий вырабатывать специально к случаю необходимости не было. Единственно, следовало «привязать» обычные в таких случаях действия к конкретной обстановке конкретной дороги, и все.

– Ждем, – согласился Хайрулла…

* * *

За свою неспокойную жизнь полковник Харун Самарканди участвовал во множестве подобных засад на дороге. В той или иной интерпретации засады эти имели общие черты, хотя чаще всего приходилось работать не на захват противника, а на уничтожение. Но разница в данном случае была небольшая и сводилась только к более внимательным действиям. И потому сориентироваться с выбором участка полковнику было не сложно. Дальше все пошло как по расписанию. Сначала позвонили подполковнику Хайрулле. Сообщили, что профессор с майором выедут с минуты на минуту. Знать бы раньше, что такое сообщение поступит, можно было бы и не выставлять «Сонату» на дальних подступах, а блокировать дорогу двумя машинами. Но теперь менять план было поздно, да и особой необходимости в этом не было. Осталось чуть-чуть подождать. И ожидание не затянулось.

На связь через переговорное устройство вышел Асадулла, назначенный старшим во вторую машину, и сообщил, что «Джип Коммандер» находится в пределах видимости.

– Медленно поезжайте в нашу сторону, – приказал Самарканди. – Пропустите их, потом набирайте скорость. Но дистанцию соблюдайте. Как только они вас обгонят, сообщите.

Слышно было, как Асадулла передает приказание водителю.

Теперь оставалось положиться на везение и молить Аллаха, чтобы он не послал встречную машину. Впрочем, таковая стать помехой не могла бы. Скорее, наоборот. Если ее расстрелять и потом смотреть на лежащую на обочине или вообще в стороне от дороги машину, то «Джип Коммандер» вообще останавливать не потребуется. Любой водитель должен остановиться, чтобы хотя бы посмотреть, что там случилось.

Все так и получилось. Встречная машина двигалась на большой скорости. Она могла бы успеть проскочить мимо раньше, чем здесь появится «Джип Коммандер», но полковник Самарканди решил воспользоваться ситуацией и отдал команду одному из своих автоматчиков:

– Ахмадшах, очередь по колесам. Чтобы вправо вылетела, не на нас…

Ахмадшах свое дело знал, выбрался с заднего сиденья и залег за правым колесом своего внедорожника. Новенький ярко-синий «Форд Мондео» быстро приближался. Ахмадшах высчитал дистанцию и дал короткую очередь по правому колесу. «Форд» чуть-чуть вильнул – это водитель пытался выровнять машину, вылетающую с дороги вправо. Но тут же допустил ошибку, которую совершил бы на его месте любой водитель. Он попытался затормозить. И тут же в клочья разорвалась резина, колесо какое-то мгновение стучало по дороге легкосплавным диском, но диск рассыпался за пару оборотов, заскрежетал упавший на дорогу передний свес, «Форд» вывалился с дороги и несколько раз перевернулся.

Ахмадшах спрятал автомат в свою машину и пошел посмотреть, что стало с «Фордом». Полковник тоже покинул машину, делая знак своим бойцам, чтобы и они вышли, а сам сказал водителю:

– Поперек дороги. Так, чтобы объехать было невозможно.

«Санта-Фе» послушно заняла требуемую позицию. Самарканди подошел к противоположной обочине. Он еще успел увидеть, что на машине американский военный номер, прежде чем естественным привычным движением присесть от взрыва. «Форд» сначала взорвался и только после этого загорелся.

– «Джип Коммандер» меня обогнал, – сообщил по «переговорке» Асадулла.

– Добавляй скорость, – приказал Самарканди.

К горящей машине никто не подходил. Осталось только дождаться, когда приедет транспорт с американцами. Но тут из-за поворота по встречной полосе показалась еще одна машина. И приближалась быстро. Почти в то же время с другой стороны стали видны «Джип Коммандер» и идущая чуть позади «Соната». Автомобили с той и с другой стороны должны были подойти примерно в одно время. Впрочем, это ситуацию осложняло не сильно, и потому Самарканди не потерял хладнокровия. Он даже начал разыгрывать спектакль – достал из кармана трубку и поднес ее к уху, чтобы посторонним было видно, что человек куда-то звонит. А куда можно звонить в такой ситуации? Только сообщить в полицию о дорожно-транспортном происшествии. Вполне нормальное действие, и все в подъезжающих машинах должны были это заметить. А потом, убрав трубку, взглядом показал Хайрулле на встречное авто. Тот понял и кивнул. И что-то коротко сказал своему человеку, который только что вышел из-за руля «Санта-Фе».

Встречная машина подошла раньше, потому что «Коммандер» не слишком спешил. Это оказалось такси, которое остановилось рядом с «Санта-Фе», и водитель спросил, что случилось.

– Американцы гоняют… – с неодобрением ответил по-польски Хайрулла. – Колесо на ходу лопнуло. В нас запросто влететь мог…

С заднего сиденья такси вышли два американских солдата с основательно помятыми и не совсем трезвыми физиономиями. Один что-то тихо шепнул другому. Оба посмотрели в сторону подъезжающего «Коммандера» и торопливо нырнули на свои места в такси. Похоже, узнали машину и не пожелали встречаться с офицером. «Коммандер» подъехал, дверца открылась, и на дорогу вышел моложавый майор. Человек на заднем сиденье выходить не стал. Харун Самарканди шагнул к майору, который открыл рот, глядя на догорающий «Форд Мондео». Но перед началом действия полковник все же оглянулся. Это на своих бойцов он мог положиться полностью и не контролировать их действия, зная, что они все сделают правильно. Но он отдал приказ подполковнику Хайрулле и не был уверен в том, что тот понял его правильно.

Но Хайрулла понял правильно, и уже он и его водитель встали по обе стороны от такси. И только после этого, заметив, что американский майор желает направиться к горящей машине и спустил под откос одну ногу, Самарканди хладнокровно шагнул ближе, вытащил пистолет и выстрелил американцу в затылок. Самарканди не оборачивался, но услышал за спиной еще три выстрела. Значит, и с таксистом, и с его пассажирами тоже было покончено.

– Профессора к нам заберите, – кивнул полковник своим бойцам, а сам спустился с дороги к убитому майору, снял у него с пояса чехол с ключами и сунул себе в карман. Теперь нужно было ехать. Быстрее, но желательно не нарушая правила. Причем на базу возвращаться лучше всего было вкруговую, чтобы машины не видели на КПП американской базы. Мало ли, запомнились дежурным машины, когда они в одну сторону проезжали. Вспомнятся, когда проедут и в обратную сторону. А потом выяснится, что в этот промежуток времени между движением машин туда и обратно было совершено нападение на американских военных. Доказательств не будет, но и при простом подозрении можно помешать группе выполнить основную задачу…

* * *

Профессор Кошарски даже пытался упираться, несмотря на пистолетный ствол, что уткнулся ему в лоб. И зажимал двумя руками живот так, словно там у него хранились несметные сокровища, и он боялся, что эти люди с бандитскими рожами отнимут у него все достояние. Но старший агент Джонс не зря предупредил Хайруллу о том, что случилось с Кошарски. Подполковник Хайрулла очень ловко ударил профессора не в сами руки, а между ними, попав в солнечное сплетение, и руки разжались, а сам Кошарски разинул рот и стал лихорадочно цепляться вставными челюстями за воздух. Его подхватили под локти и быстро перетащили из одной машины в другую. В дополнение помогли пинком забраться в «Санта-Фе».

Машины рванули с места, оставив позади себя место дорожного побоища.

– Будет полиции над чем голову поломать, – довольный, смеялся Хайрулла.

Харун Самарканди эмоций никак не проявлял, и только его бойцы видели, что полковник тоже доволен тем, как завершилось дело.

– Задняя машина, – отдал Самарканди приказ через «переговорку», – отстать на километр и контролировать возможность преследования. В случае чего пусть Исхак пользуется гранатометом. Даже без полной уверенности. Любая догоняющая машина. Уничтожить…

– Я понял, господин полковник, – отозвался Асадулла.

Самарканди был уверен, что если того потребует ситуация, то бойцы из «Сонаты» просто заблокируют дорогу, сами погибнут, но преследователей не пропустят. Они не знают конкретно, ради какой цели сюда прибыли, но знают в общих чертах, что успех операции многократно умножит силу движения «Талибан».

Полковник сидел на переднем сиденье. На заднем устроились профессор Кошарски и поджимающие его с двух сторон подполковник Хайрулла с Ахмадшахом.

– Как самочувствие, профессор? – спросил подполковник на сносном английском. Вернее, на американском диалекте английского. Сам Самарканди, поскольку учился в Англии, говорил на чисто английском, а американизированная английская речь подполковника его порой раздражала.

– Плохо, – прохрипел Кошарски. – Разве может быть хорошее самочувствие, если попал в лапы к садистам?

– У нас нет садистов, – сухо возразил Самарканди, чуть-чуть обернувшись через плечо.

– А бить язвенника в живот во время приступа – что это такое?

– Это только умение навязать человеку свою волю, – заулыбался Хайрулла. – Вы сильно задерживали нас своим сопротивлением. А нам нельзя было застревать на месте. Это вы должны были понять, как и то, что мы прибыли туда специально, чтобы вытащить вас из рук негодяев. И привыкли добиваться своей цели, несмотря на ваше откровенное нежелание. И добились…

– Вы прибыли специально, чтобы похитить меня? – удивился профессор. – Я не думаю, что вам дадут за меня большой выкуп.

Несмотря на боль в желудке, Кошарски старался разговаривать ровно, хотя раздраженная злость в его голосе проскальзывала откровенно.

– Мы сами готовы были заплатить за вас выкуп, профессор, – объяснил Самарканди. – И готовы беречь вас и лелеять. И даже лечить готовы. Мы отправим вас к лучшему врачу, которого можно придумать. Мы уже позвонили ему, и он должен был доставить вам лекарство. Надеюсь, когда мы прибудем на место, вы будете быстро поставлены на ноги.

– Какой врач… Какое лекарство… – Профессору, кажется, стало хуже.

– Потерпите. Недолго осталось.

– Терплю… Как трудно вас терпеть…

2. Польша. Спецназ ГРУ. Осложнения бывают полезными

Назад Владек, согласно просьбе спецназовцев, ехал гораздо быстрее, чем в Краков. Часто совершал достаточно рискованные обгоны, едва-едва успевая при максимальном ускорении «Короллы» совершить обгон и занять место в своем ряду перед самым носом у встречной машины. Но до места добрались все же без приключений и, главное, без «хвоста», в чем спецназовцы были твердо уверены, потому что умели отслеживать «хвосты» и внимательно следили за всеми попутными машинами, что предпочитали высокую скорость обычному движению.

Остаток дня прошел на базе у пана Тадеуша. Вернее, не на базе, а в предоставленных помещениях базы, потому что сам хозяин попросил спецназовцев без необходимости не высовываться наружу, чтобы не смущать его людей. Что это значило, было не совсем понятно, но пан Тадеуш в объяснения не ударился и вообще выглядел более озабоченным, чем утром. Должно быть, были причины, и причины весомые.

Но окна комнат, при молчании хозяина, тоже давали возможность получить какую-то минимальную информацию. И информация эта была, кажется, не слишком приятного характера, судя по тому, что на базу прибыло несколько машин с вооруженными людьми. Пан Тадеуш энергично распоряжался, кого-то оставлял на месте, направляя то в какую-то мастерскую, то в один из ангаров, кого-то вообще посылал дальше, и люди уезжали, получив объяснения, но, скорее всего, недалеко, поскольку машины возвращались вскоре уже пустые, намекая на то, что где-то вокруг базы выставлялись засады. Машины тоже загоняли в ангары и склады, чтобы не показывали, что на базе есть посторонние. Как люди военные, спецназовцы понимали, что в стране, на территории которой в настоящее время боевых действий не ведется, занимать круговую оборону без необходимости никто не будет. А машины отправлялись в разные стороны, следовательно, оборона была именно круговая.

Водитель большегрузного «Форда», что доставил спецназовцев в окрестности Кракова, больше на глаза не показывался, хотя его «Форд» стоял в большом дворе, ожидая погрузки. Дважды заходил Владек, спрашивал, не нужно ли чего. В третий раз пригласил подполковника Свентовитова с майором Веримеевым на первый этаж в кабинет к пану Тадеушу.

Пан Тадеуш пил кофе из большой керамической кружки, из которой более прилично пиво пить, и выглядел достаточно мрачным.

– Вижу, проблемы возникли? – сразу показал подполковник свою наблюдательность. – Надеюсь, не с нашей помощью?

– К сожалению, именно с вашей. И потому я хотел бы попросить опять вашей помощи. Но, подумав, понял, что у вас дело важное и рисковать вы не захотите.

Фраза была построена опытным психологом, хотя и доморощенным.

– Можно обсудить, – предложил Свентовитов.

Он уже понял ситуацию. Понял, что расстрел украинских бандитов на дороге вызвал осложнение отношений между группировками, и на ходу просчитал, что для группы спецназовцев более опасно и менее предпочтительно – риск участия в разборке на стороне польской группировки или риск потерять базу и осложнить выполнение главного задания. И сразу сделал вывод, что даже в том случае, если группа понесет потери, чего быть вообще-то не должно, учитывая уровень боевой подготовки бандитов и спецназовцев, она сможет выполнить задание. А без базы и без поддержки пана Тадеуша работать будет значительно труднее. Следовательно, поддержать польскую бандитскую группировку было нужно. Причем сделать это следовало без санкции со стороны командования операции, поскольку командование не может быть полностью в курсе здешней обстановки, и любое решение будет не аргументированным, а только политическим. Будь на месте генерал-майор Дошлукаев, который понимал положение группы в чужой стране, или имей право решения командование бригады или даже командование спецназа ГРУ, Валентин Александрович запросил бы санкцию. Но когда операцию возглавил генерал-лейтенант Тарасько, который в курс дела войти полностью еще не мог даже физически, следовало, как понимал Свентовитов, проявлять самостоятельность и брать право решения на себя. Тем более смущение вызывала фамилия генерал-лейтенанта, который мог иметь свои национальные предпочтения и не разрешить спецназу выступить против украинских бандитов.

Подполковник с майором обменялись взглядами, словно посоветовались, и кивнули друг другу. Заместитель командира группы тоже просчитал ситуацию и самостоятельно пришел, кажется, к такому же выводу.

В глазах пана Тадеуша засветилась надежда. Безнадежности в этих глазах и раньше не было, но теперь промелькнула даже какая-то игривая искра. Поддержка, судя по всему, пану Тадеушу была нужна.

– Присаживайтесь, – показал он на кресла, в которых офицеры уже сидели утром.

– Те самые парни? С дороги? – сразу спросил подполковник.

– Их товарищи. Тех самых загрузили в машину и увезли в сторону границы. Не знаю уж, как они будут их переправлять, но пока еще не переправляли. А их товарищи против меня ополчились. Готовятся. Ребята, признаюсь, серьезные.

– А в чем их серьезность заключается?

– Практически все они проходили боевую подготовку в лагерях «Руха». Знаете, националистическое движение.

– Знаю. Это несерьезно. А как на вас вышли? Мы расписки с адресом не оставляли.

– Думаю, у них была запланированная акция. Хотели мой груз перехватить, чтобы я потом выкупал. Однажды у них такое пролезло, но это было шесть лет назад. Тогда мне вообще нечего было им противопоставить. Сейчас найдется, хотя тоже сил еще маловато. Они решили, что я узнал об их планах и набил машину вооруженными парнями.

– Понятно. Расклад сил сейчас какой?

– У них 38 человек. Еще 20 человек перешли границу на законных основаниях, но ждут, когда им через реку перебросят оружие. Я не знаю место, иначе позвонил бы пограничникам. Вообще-то я все равно позвонил, но едва ли перехватят. Граница дырявая. Пройти можно в разных местах, а у пограничников сил, чтобы все закрыть, не хватает. А 58 – это уже много против моих 26-ти.

– Я в окно наблюдал, пан Тадеуш, вы людей рассылали, – сказал майор Веримеев. – Занимаете круговую оборону?

– Не совсем так. Если бы круговую, то стоило в одном ангаре запереться и отстреливаться. И бросить базу на разграбление. Сейчас мы за ними следим. И разные группы контролируют разные пути. Хотя раньше ночи они вряд ли сунутся. Но как только двинутся, я дам команду, и все силы стянутся на одно направление. А там уже и драться будем.

– А где они сейчас?

– Хутор в 12 километрах от нас. Там хозяин хотя и поляк, но с ними дружит. Купили старика, на чем уж, не знаю.

– Ваш план хорош, пан Тадеуш, – согласился Свентовитов, – хотя я бы предпочел нанести превентивный удар. Но для этого следовало бы точно знать, что они готовят нападение.

– Это я знаю точно. Мне звонили с угрозами.

– Наивный народ. Еще и предупреждают!

– Они свою силу чувствуют и знают, что я тут с некоторыми нашими авторитетами конфликтую. Значит, поддержки у меня не будет. И на них после разборки не наедут. Иначе не наглели бы. Но они не предупреждали. Они дали срок до вечера, чтобы я собрал деньги в компенсацию. Но я, даже если все, что имею, продам, такой суммы все равно не наберу.

– Это уже интереснее, – сказал подполковник. – А можете им позвонить?

– Конечно. А зачем?

– Поторговаться.

– В смысле?

– Попросить время до утра. Утром, дескать, будет половина суммы. Остальное через три дня. Раньше никак не получается.

– А что нам это даст?

– Они не выступят.

– Выступят утром. Или завтра ночью. Тогда к ним еще 20 человек точно прибудут.

– Ночью мы выступим.

Пан Тадеуш в согласии наклонил голову:

– Это уже интереснее. Какими силами?

– Силами спецназа ГРУ. И пары проводников, хорошо знающих место. Этого хватит.

– Проводники найдутся. А мои люди?

– Пусть ничего не знают о наших действиях. Так им же будет спокойнее. Оружие у нас есть. Вот гранат бы… Есть у вас гранаты?

– «Ф-1» устроит?

– Лучше не придумаешь. Еще нужен микроавтобус с самым неслышимым двигателем. Может быть, даже один из наших. И несколько мотков лески. Обыкновенной, рыболовной. Прочной. Желательно зеленого цвета. И пару мотков скотча. И крепкую веревку. Всем остальным мы обеспечены. Кстати, наши машины делают?

– Работа не прерывалась, – с готовностью ответил пан Тадеуш, и видно было, что у местного гостеприимного хозяина гора с плеч свалилась. В российский спецназ он верил, похоже, слепо…

* * *

Выехали до наступления темноты. В сопровождающие пан Тадеуш выделил того же самого Владека и парня, совсем мальчишку, по имени или по фамилии Заруба. Валентин Александрович так и не понял, что это в действительности, и мог даже предположить, что Заруба – просто кличка. Вспомнилось, что он где-то слышал такое польское имя. Хотя опять не был уверен, слышал он имя или фамилию. Хотя, в принципе, это и не имело значения. Главное, кличка была почти боевая, хотя и не современная с военной точки зрения. Кроме того, Заруба по-русски разговаривал даже лучше Владека. С восьми лет его воспитывала русская мачеха. И говорить научила.

Поехали на микроавтобусе группы, который механик уже успел подготовить. Длиннобазная «Каравелла» темно-вишневого цвета, как всякая новая немецкая машина, работала достаточно тихо, хотя заезжать на машине прямо во двор хутора, где сконцентрировались украинские бандиты, Свентовитов, естественно, и не собирался. Машину предстояло оставить где-нибудь в стороне. Перед отъездом пан Тадеуш позвонил своим оппонентам и договорился об отсрочке платежа до утра. Те такое условие приняли, как сам пан Тадеуш сказал, на удивление охотно. Можно было начинать действовать.

Дорога много времени не заняла. За рулем сидел Владек, ехал аккуратно, да и как еще можно было ездить на микроавтобусе, который далеко не обладает свойствами колесного трактора, по местности, не имеющей дорог. Но именно по такой местности Владек и предпочел ехать. Дважды останавливался; спецназовцы выскакивали, быстро и беззвучно разбирали участок забора, и микроавтобус проезжал.

Остановился Владек в лесочке.

– Хутор через 200 метров. Собака там злая. Старая, но злая. Уже из будки почти не выбирается, так оттуда лает. Будка против дома, у стенки сарая. Почует, поднимет тревогу.

– Ты давно на хуторе был? – спросил майор Веримеев.

– Я там ни разу не был.

– Тогда откуда про собаку знаешь?

– Заруба рассказывал.

– А Заруба когда там был?

– На прошлой неделе, кажется.

– Заруба! – позвал подполковник.

Паренек подошел.

– Когда в доме гости, собаку запирают?

– У нас в доме в сарай закрывали. Здесь – не знаю. Наверное. Когда людей много, собака бесится. Лаем кого угодно достанет.

– Хорошо! – кивнул подполковник. – Владек остается караулить машину. Заруба идет с нами. Показывает. Мы начинаем работать, Заруба уходит к машине.

– Но… – попытался возразить Владек.

– Это условие нашей помощи, которое одобрил пан Тадеуш. Что мы делаем, посторонним видеть не полагается. Кто ничего не видит, дольше живет.

На это ни Владеку, ни Зарубе возразить было нечего. Мастер-класс боевых действий подполковник Свентовитов проводить не намеревался.

Не тратя времени даром, вошли в лесок. Вечерняя темнота уже полностью вступила в силу, но Заруба вел уверенно. Да и заблудиться было трудно. Хутор поблизости был только один. И уже с окраины леса, еще до того как вышли на опушку, стало видно дом и горящий свет в окнах.

– Заруба! К машине, – коротко распорядился Валентин Александрович.

Парень вздохнул и повернулся. Российского подполковника он ослушаться еще мог, но не пана Тадеуша. Но еще чего-то ждал.

– Быстро. Ты нас задерживаешь. Я сейчас с Владеком свяжусь, спрошу, подошел ли ты.

Парень неохотно пошел – в характере его отчетливо просматривалась известная польская любовь к вольнице. В армии он не служил, исполнять приказы командиров не привык. Если бы, например, пан Тадеуш на него прикрикнул, парень побежал бы. А российский офицер для него значил мало. Тем не менее приказ он выполнил, и ждать спецназовцам пришлось недолго.

– Передовая группа! – дал подполковник приказ в «Подснежник».

Передовую группу возглавил майор Веримеев, с которым пошли капитан Туруханов и старший лейтенант Лассовский. Но прошли они только до опушки. Там присели и растворились в темноте и в траве, и даже сам подполковник Свентовитов, тоже выдвинувшийся к опушке, ничего не увидел, кроме часового, которого выставили бандиты во дворе. Собака время от времени тявкала. Но, кажется, именно на часового.

– Первый, я – Плюха! – доложил майор. – Как слышишь?

– Я – Первый. Слышу нормально. Докладывай.

– Проверили периметр. Часовой один. Во дворе. Начинаем работать.

– Добро.

Но в это время в доме открылась дверь, во двор вывалилась полоса света и кто-то вышел на порог. Хриплый голос позвал часового. Тот подошел и протянул руку. Взял что-то.

– Что там? – спросил подполковник. – Видите?

– Я – Ковбой, – сообщил старший лейтенант Лассовский. – Часовому гжанец[30] вынесли. Они, похоже, пока суд да дело, решили здесь хербачарню[31] устроить. Первый, они разговаривают по-польски. С чего бы это хохлам между собой по-польски общаться?

– Может, местный хозяин выходил? Он поляк.

– Возможно. Человек немолодой, на бандита не похож.

– Я вообще допускаю, что среди бандитов могут быть и поляки, и вообще кто угодно. Преступники обычно транснациональны.

Человек, угостивший часового пивом, ушел, плотно прикрыв за собой дверь и оставив двор снова в темноте. Впрочем, темнота была не полной, поскольку свет во двор выходил из трех окон. Два окна на втором этаже были темными.

– Мы работаем, пока у часового пиво не остыло, – сказал Веримеев.

– Работайте.

У подполковника Свентовитова, в отличие от майора Веримеева, бинокль был без тепловизора, и он не давал возможности увидеть то, что происходило во дворе. Но ушам тепловизор не требовался, и Валентин Александрович внимательно вслушивался в каждый звук, приходящий со стороны хутора. Впрочем, кроме неназойливого лая собаки, ничего слышно не было. Часовой ушел в тень сарая, и все. Из тени он не вышел.

– Первый, я – Плюха. Готово…

– Группа, вперед! – тихо скомандовал подполковник.

Работа была несложной и привычной. Только выполнять ее приходилось быстро, но спецназовцы всегда работали так, потому что в боевой обстановке, бывает, промедление становится подобным самоубийству. Однако скорость никак, естественно, не сказывалась на качестве действий и не позволяла проявиться торопливости и небрежности. Майор Веримеев с капитаном Турухановым заняли позицию рядом с дверью, подстраховывая остальных стволами своих пистолетов-пулеметов. Часового, пока он был без сознания от удара Плюхи, оттащили к забору, временно заклеили рот скотчем, надели на одну ногу петлю и перебросили веревку через горизонтальную ветку старого вяза. Этот этап подготовки был закончен. Теперь начали выставлять растяжки на подступах к часовому и на путях возможного отступления. В двух местах, где двор просто предлагал направление для того, чтобы убежать от опасности, выставили «картошку»[32]. При этом бойцы работали и передвигались так, что сами себя и друг друга не слышали. В доме их не слышали тем более. Сам командир остался рядом с часовым, и, когда тот пришел в сознание и попытался сесть, ударом ноги в печень заставил его еще на некоторое время продолжить отдых. Но, поскольку погода стояла не холодная, земля была прогрета, простыть по вине спецназовцев он не мог. Его товарищам простуда тоже, кажется, уже не грозила. Подготовительная работа была закончена.

Группа собралась около командира и около часового, который, кажется, начал приходить в себя. Свентовитов, для полного счастья, еще пошлепал по щеке, и, когда увидел, что тот открыл глаза, сделал знак группе занимать позицию, а сам сорвал скотч со рта пленника, с капитаном Лысенковым взялся за конец веревки и начал тянуть. Наверное, часовому, поднятому к высокой ветке за одну ногу, так висеть было неудобно, как неудобно было осуществлять и свои функции по охране двора. И потому он заорал благим матом, вовремя полностью приходя в себя. Дальше тянуть веревку необходимости не было, и свободный ее конец с заранее завязанной петлей Валентин Александрович зацепил за крепкую поперечину забора. И вовремя успел занять позицию в темноте, когда с шумом распахнулась дверь и во двор один за другим начали выскакивать вооруженные люди. Выскакивали они по большей части неграмотно, направляли автоматные стволы в темноту, не зная, куда их направлять и где находится враг. Только четыре человека сразу выскочили, упали, перекатились и залегли в самых темных местах. Свентовитов сразу отметил, что это люди обученные, хотя перекатывались они, грубо говоря, смешно. Тем не менее среагировали правильно, даже не зная, на что следует реагировать.

Часовой все орал и звал к себе. В вооруженную толпу, вывалившуюся из дома, никто не стрелял, и теперь уже бандиты почувствовали себя вне опасности, а вид часового вызвал у них не сострадание, а смех. Толпа двинулась в сторону дерева. И даже четверо тех, что умело заняли оборонительную позицию, тоже успокоились, поднялись и пошли за остальными.

– Четверо последних… – определил подполковник теоретически самых опасных противников. – На уничтожение первые.

В принципе, об этом можно было и не предупреждать, потому что степень опасности каждый боец группы умеет определять, все имеют глаза, и все оценили маневр четверки. Да и без того, как делается обычно, противник должен быть отсечен от естественного укрытия огнем. Естественным укрытием в данной ситуации является дом, а отсекаются всегда ближайшие к укрытию, то есть эти четверо.

Но двор был слишком маленьким, чтобы можно было обмениваться мнениями. На это времени не хватило. Группа двинулась к подвешенному за ногу часовому и одновременно задела две растяжки. Кто-то ругнулся, и старший лейтенант Лассовский успел обеспокоенно сообщить в микрофон:

– Это не хохлы. Они все говорят по-польски…

Но и на обсуждение этого вопроса времени не осталось, потому что грохнули почти одновременно, частично сливаясь в единый, два взрыва. Толпа в передовой своей части резко поредела, крики слились со стонами. Несколько автоматных очередей ушли в кроны деревьев, но бандиты не видели, куда и в кого стрелять, и потому стрельба прекратилась. Но прекратилась она только с одной стороны. Спецназовцы уже начали свой обстрел. Однако мощные глушители «ПП-2000» гасили звуки выстрелов настолько качественно, что при общем шуме на них никто не обращал внимания. А тем временем первыми упали, сраженные выстрелами, четверо тех, что умело залегли вначале, за ними один за другим падали и другие бандиты. Наконец ситуация как-то стала проясняться; кто-то из бандитов пытался залечь, кто-то хотел прорваться к дому, кто-то начинал отстреливаться, не видя противника, потому что глушители одновременно служат и пламегасителями, и местонахождение спецназовцев определить было невозможно. Бой шел односторонний – бой на уничтожение, и за короткую минуту бандиты потеряли две трети состава. Оставшаяся треть попыталась бежать в противоположную сторону двора, здраво рассудив, что стрелять в них оттуда не должны, а стреляют, скорее всего, из-за забора. И во время бегства взорвались с коротким промежутком еще две гранаты – ноги в темноте не видят растяжки. А короткие выстрелы пистолетов-пулеметов спецназовцев продолжали звучать. К дому прорваться никому не удалось. Но все же человек пять или шесть сумели скрыться за углом дома и уйти в сторону картофельного поля. Их не преследовали.

– Первый, это поляки… – напомнил старший лейтенант Лассовский. – Тадеуш подставил нас, и неизвестно, чем все это закончится.

– Найти раненого, – распорядился подполковник. – Плюха, Ковбой, вперед. Остальные прикрывают. Угол дома и окна дома…

Часовой на веревке давно перестал вопить и дергаться. Граната разорвалась почти под ним. Но раненые должны были быть. Майор Веримеев со старшим лейтенантом Лассовским, пригибаясь, скользящим быстрым шагом забежали во двор. Майор искал в передовой группе. Те, кто был ближе к гранате, должны были получить осколки в ноги и вовсе не обязаны были получить в дополнение пулю в грудь. Лассовский искал ближе к дому.

– Первый, – сообщил старший лейтенант. – Здесь кавказцы. Эти… Четверо…

– Обыщи их. Забери документы. Плюха, что у тебя?

– Есть раненый. Ковбой, ко мне! Переводчик требуется. Я кавказцев сам потрясу…

Офицеры поменялись местами. Видимо, Лассовский отодвинул ото рта микрофон, чтобы не мешал разговаривать с пленником. Потом прозвучал негромкий одиночный выстрел из «ПП-2000».

– Ковбой… – позвал подполковник.

– Он пистолет достал, – объяснил Лассовский. – Уходим. Есть информация. Хорошая информация. Пан Тадеуш, о том не думая, может быть, спас нас. По крайней мере, от многих лишних забот избавил в настоящем и в будущем.

– Разберемся. Плюха…

– Я готов. Иду…

Операция была закончена. Но что она несла, было еще не ясно. Подполковник Свентовитов вытащил трубку спутникового телефона и трубку сотового телефона «Black Berry Curve 3G», подумал и набрал номер пана Тадеуша со спутниковой трубки, потому что оператор сотовой связи может определить, кто звонил с места происшествия в определенное время, а спутниковая трубка такой услуги следственным органам не предоставляет…

ЭПИЛОГ

Польша. Жаркое время

Старший агент Джон Джонс видел в своей жизни много серьезных происшествий, но никогда не видел, чтобы в одном месте собралось сразу столько полицейских, прокурорских и прочих чинов. И все они не пешком пришли – машины поставили на дороге, наглухо перекрыв ее, поскольку поставить машины еще где-то возможности никакой не было. Хорошо еще, что дорога не самая оживленная. Тем не менее пять авто стояло с одной стороны, пять – с другой, не имея объезда. Ждали. Но полиция натянула полосатую ленточку и снимать ее скоро не собиралась. Работали эксперты и следователи.

Джонс смотрел на все это хмуро. Когда следователь пригласил его для дачи показаний, старший агент для начала разговора пригрозил:

– Что у вас в стране творится! Если бы бандиты похитили атомную бомбу, даже пять атомных бомб, это было бы меньшей бедой, чем похищение профессора Кошарски. Живого профессора Кошарски! У этого профессора в голове столько данных, что бандиты, если станут обладателями его знаний, обретут всемогущество и будут диктовать волю любому правительству. Если только это не ваши спецслужбы сработали.

По-польски старший агент говорил отвратительно и сам чувствовал это. Его шипящие звуки, которыми польский язык так богат, сливались в один звук, и это походило на шипение змеи. Не хватало только погремушки, чтобы звук соответствовал звукам, которые издает разъяренная гремучая змея. Впрочем, кажется, в Польше гремучие змеи не водятся. Это, однако, старшего агента мало утешало. По крайней мере, он старался показать, что его это мало утешает. Следователь, человек пожилой, идеально, до розового сияния лысый, выглядел усталым и инертным и виновато смотрел красными глазками-бусинками на Джонса.

– Международный скандал… – сказал он сквозь вздох. – Хорошо еще, газетчиков не понаехало. А то они раздули бы невесть что. Если приедут, попрошу вас ничего им не объяснять. И вообще не говорить о похищении.

– А что мне говорить своему руководству? – спросил Джонс. – Руководству я вынужден буду сказать правду. Готовьтесь к тому, чтобы выслушать официальное заявление Госдепартамента. Можете напрямую позвонить своему министру иностранных дел, чтобы он был в курсе.

– Помощник воеводского военного прокурора уже звонил главному военному прокурору. Тот доложит по инстанции, – слегка заискивая, объяснил следователь. – Что вы мне расскажете? Мне уже сказали, что у профессора был приступ астмы…

– Не астмы, а язвы. Открылась старая язва. Майор Пфайфер предположил, что произошло прободение, и повез Кошарски в Краков к знакомому врачу, – с утрированным раздражением поправил Джонс. – Не предполагал, что в стране, которая так яростно рвется в союзники Соединенным Штатам, его ждет пуля. Причем полученная в абсолютно мирной ситуации.

Джон Джонс остановился в шаге от дорожного откоса, под которым лежало тело майора Пфайфера, посмотрел на уже бывшего офицера с медицинским образованием и вздохнул совсем неподдельно. Ему действительно было жалко майора. Джонсу всегда было жалко людей, которые отрабатывают тему, сами не зная того, и не могут понять, за что гибнут. Легко погибнуть за идею, за работу в конце концов, которую стремишься выполнить так, как хочешь и как привык ее выполнять. Но погибнуть вот так нелепо – себе Джонс такой участи не желал.

– Но нападавшие знали, что майор Пфайфер повез профессора Кошарски, и именно потому оказались в нужный момент в нужном месте, – сказал следователь. – И получается, что кто-то с вашей базы предупредил их. Причем готовились они наверняка заранее. Похищения никогда, как показывает практика, не совершаются спонтанно. Похитители всегда знают, кого и с какой целью они похищают. Если профессор Кошарски такой ценный человек, я думаю – надеюсь, по крайней мере, – что вскоре кто-то получит предложение о выкупе. Это было бы для нас лучшим вариантом.

– Боюсь, что ваша практическая статистика вас подводит, и профессор Кошарски случайно попал в поле зрения похитителей. Мы с ним прилетели только сегодня ночью. Откуда похитители могли знать, что он прилетел? Откуда они могли знать, что у него открылась язва? Я больше склонен подозревать, что здесь была проведена акция просто против американских военных. Есть же у вас силы, которые протестуют против нашего присутствия. В каждой стране, где стоят американские войска, такие силы есть. И они всегда готовы на провокации. Вот и здесь произошло что-то подобное.

Старший агент не сразу понял, что начал противоречить сказанному недавно. Но следователь имел логический склад ума и этого не упустил:

– То есть вы уже не настаиваете на том, что Кошарски похитили из-за тех знаний, что хранятся у него в голове?

– Не знаю я, не знаю, – раздраженно ответил старший агент, осознав свой промах. – Я не сыщик. Это ваше дело – узнать, кто похитил и с какой целью. И найти человека, который навел похитителей на Кошарски, если это имело место. Вы сыщик, вы и ищите…

Следователь опять вздохнул и снова посмотрел виновато. Он боялся, когда на него сердятся, и всегда старался избегать таких ситуаций.

– Будем искать, – пообещал сдержанно. – И хорошо бы… Как бы это сказать… Хорошо бы не подключать на некоторое время высшие инстанции. Делу это не поможет, но помех создаст множество и нервотрепка будет основательная. Я бы попросил вас хотя бы до вечера не сообщать своему руководству о случившемся. Просто скажите, что не было связи.

– Хорошо. Даю вам время до 20 часов по местному времени, – пообещал Джон Джонс, а сам подумал, что передаст сообщение немедленно, как только освободится. – 20 часов у вас – у нас это начало рабочего дня. Если будут какие-то версии или хотя бы минимальный след, попрошу сообщить мне сразу.

– Договорились…

* * *

Ответ на запрос подполковника Свентовитова был получен через час после того, как группа вернулась с операции, да и то после напоминания, высланного старшим лейтенантом Корсаковым непосредственно на адрес генерал-лейтенанта Тарасько. Впечатление складывалось такое, что со сменой руководства операции о группе в Москве просто забыли, хотя первоначально ей придавали особое значение. Может быть, погода там сменилась, и потому решили особо не усердствовать. Прогноз погоды Свентовитов не знал и предполагать мог что душе угодно.

Но ответ все же пришел. К тому времени Валентин Александрович успел обдумать сложившуюся непростую ситуацию. И даже почувствовал благодарность к пану Тадеушу, который, сам того не зная, собственные не совсем честные цели преследуя, помог спецназовцам уничтожить группу бандитов, которая должна была напасть на участников аукциона во время демонстрации минимизированного комплекса «Гранит» на спортивном аэродроме. Такие данные поведал старшему лейтенанту Лассовскому раненый бандит. Поведал, чтобы заинтересовать, отвлечь внимание и попытаться достать пистолет. Иначе, вполне вероятно, не стал бы так откровенничать. И удивление вызвало появление среди польских бандитов группы дагестанских боевиков. Более того, поляки в данном случае, как следовало из ответов раненого, работали на них. Дагестанцы оказались крутыми и, наверное, не бедными парнями, сумевшими нанять серьезных и хорошо вооруженных польских бандитов. Но и это оказалось не самым главным сюрпризом, преподнесенным с легкой руки пана Тадеуша: самое интересное, у одного из дагестанцев оказался с собой пакет с научной документацией на русском языке по тому самому «Граниту». Причем не по минимизированной установке, которую бандиты намеревались захватить, а по большой, мощной, той самой, что имеется в наличии в России. Но у российской установки есть техническая документация и отсутствует научная, что не дает возможности модернизировать старый комплекс и строить новые комплексы, потому что какой-то там серьезной мелочи в оставшихся документах не хватает. Разобраться с полным пакетом данных в силу своей нулевой квалификации физика и механика подполковник Свентовитов, естественно, не сумел. И даже палочка-выручалочка группы во всех сложных технических вопросах старший лейтенант Корсаков только руками развел. Он ничего не сумел разобрать во всем этом множестве формул и обоснований. Но это, в принципе, и не было необходимым. Иметь такие документы было приятно. Но приятности без неприятности в жизни, как правило, не встречается. Неприятность же состояла в том, что все документы представляли собой ксерокопию. А это значило, что существует и оригинал и, возможно, еще одна или несколько ксерокопий. И подполковник Свентовитов как раз думал, каким образом можно хотя бы завладеть оригиналами, когда старший лейтенант Корсаков принес ему расшифровку ответа на запрос. Вернее, принес не расшифровку, а свой ноутбук во включенном состоянии, и, чтобы не тратить аккумуляторы, тут же включил его в розетку в комнате подполковника.

– Уважили все-таки, – подполковник придвинул стул к столу, чтобы прочитать данные.

По старшему агенту ЦРУ Джону Джонсу материалов почти не было, кроме всего того, что сообщил о нем Клаус Грофф. Большой материал был предоставлен по полевому командиру талибов полковнику Харуну Самарканди, но этот материал мало чем мог помочь в конкретной операции. По профессору Филу Кошарски материалы были тоже примерно те же самые, что пересказал Грофф. Но самое интересное содержалось в последнем сообщении. По агентурным данным, утром минувшего дня на автомобильной дороге от военной базы НАТО в сторону города Мехува было произведено нападение на несколько легковых машин с американскими военными. Убиты два офицера, два солдата, польский таксист, который вез солдат на базу, и похищен профессор Кошарски. Более подробные данные подполковнику Свентовитову обещали предоставить только утром.

– Противник активизируется, – сказал Валентин Александрович, почесывая свою еще короткую бородку. – И нас заставляет проявлять активность. Садись, пиши ответ.

Подполковник уступил место за компьютером старшему лейтенанту. Тот открыл программу-шифратор и приготовился набирать текст.

– На ваш номер… Напиши, какой там номер в последнем послании… Докладываю… По всем показателям, наши конкуренты проявляют повышенную активность и стремятся получить минимизированный комплекс «Гранит» до аукциона. Из сообщения польских криминальных источников нам стало известно, что группа боевиков из Дагестана наняла польских бандитов, чтобы совместно с ними напасть на участников аукциона во время демонстрации минимизированного комплекса «Гранит» на спортивном аэродроме под Краковом. Силами группы спецназа ГРУ бандиты были уничтожены. Документы дагестанских боевиков находятся в наших руках. Вместе с документами у дагестанцев найдена научная документация по комплексу «Гранит» полного профиля. Но эта документация в ксерокопии. Реально предположить наличие других ксерокопий. Отследить их возможным не представляется. Но, во избежание дальнейшего распространения научных материалов, а также во избежание попыток конкурентов силой завладеть этими материалами и минимизированным комплексом «Гранит», мною принято решение приступить к активным действиям, как только будут получены данные о месте хранения комплекса и научных материалов. Данные должен предоставить первый агент, с которым у меня была проведена сегодня успешная встреча. Предполагаю одновременно работать двумя группами, чтобы успеть захватить в течение одной ночи и документацию, и комплекс, и самого Майтусенко. Прошу санкционировать включение в активную фазу операции. И подпись. Моя, а не твоя…

* * *

Пану Збигневу позвонил пан Тадеуш. Пан Збигнев этому звонку сильно удивился, поскольку отношения между предводителями двух группировок были сильно натянутыми, если не сказать враждебными. И пан Збигнев давно уже подумывал о том, что пан Тадеуш работает на одной с ним территории, часто переходит дорогу там, где ее переходить не полагается, и это, в конце концов, должно привести к серьезной разборке.

– Здоров будь, старина. Как самочувствие?

– Геморрой замучил. – Пан Збигнев никогда геморроем не страдал и сам не понял, зачем сказал эту глупость.

– Много сидишь в мягком кресле, – с сочувствием заметил пан Тадеуш.

Пан Збигнев кошек всегда любил больше, чем людей, но сейчас, услышав кошачьи нотки в голосе собеседника, поморщился. Кошка – зверь опасный и коварный. И с незнакомой кошкой всегда следует соблюдать осторожность при общении. Да и со знакомой, но чужой, – тоже.

– Нет. Это на нервной почве.

– Тогда извини, тебе сейчас придется еще понервничать. Приготовь сразу лекарство.

– Говори, – мрачно потребовал пан Збигнев.

– Тут неподалеку от моей базы хуторок есть. Рядом со спортивным аэродромом. Знаешь, наверное. Так себе, хилое хозяйство.

– Знаю.

– Так вот… Там недавно стреляли. Сразу после наступления темноты. Много стреляли. И взрывалось что-то. Моя машина неподалеку проезжала, водитель слышал, позвонил мне. Там место было всегда спокойное. Я послал посмотреть. Куча тел. Семеро раненых, остальные перебиты. Один из раненых сказал, что там были твои парни. Раненых я к себе привез, но у меня врача нет. Перевязали, больше помочь нечем. Им операция нужна. Вызывать врача – это значит полиция приедет. Не знаю, нужно ли тебе это. Может, пришлешь машину, заберешь?

Пану Збигневу очень хотелось прервать долгий монолог пана Тадеуша, тем более что тот говорил с каким-то радостным торжеством в голосе. Но сил хватило только на то, чтобы спросить сквозь зубы:

– Кто? Кто их перебил?

– Раненые говорят, похоже на хохлов. Они одного допрашивали, потом добили. Остальные притихли, чтобы их не добили. Но по голосу, говорят, по языку, на хохлов похоже.

– Что им там делать?

– Боюсь, здесь моя вина. Хохлы на меня наезжают. Что-то готовили. Может быть, ко мне поехали и на твоих нарвались. За моих приняли. Может такое быть…

– Я сейчас машину пришлю. И… Сам приеду…

– В тебя, помнится, не так давно уже стреляли… Я бы на твоем месте повременил с выездами. Если они знают, что твоих парней перебили, могут тебе засаду устроить. Понимают, что ты так дела не оставишь.

– Да. Ты прав. Я машину пришлю. Спасибо, что сказал. Кстати, если что, поможешь?

– Нет разговора. Мы на своей земле, мы здесь хозяева. Как скажешь, я буду готов. Мне день нужно, чтобы людей собрать. Предупреди.

– Договорились… Еще… Там с моими были гости. С Кавказа.

– Среди раненых таких нет.

– Ладно. Разберемся…

* * *

Старший агент ЦРУ Джон Джонс специально ездил в Краков, чтобы взять напрокат машину, без которой он сам себе казался ползающим червяком. Естественно, приехал он на «Порше 911», потому что другой машины не признавал. Причем его машина, как говорил сам Джонс, должна быть единым целым с водителем, и потому он пользовался только механической коробкой передач, презирая все виды автоматической или роботизированной трансмиссии.

На КПП хватило звонка начальнику режима, чтобы номер машины занесли в список, и старший агент получил право в любое время суток заезжать на базу и выезжать за ее пределы. Кто-то со стороны, зная, на какой короткий срок приехал Джонс в Польшу, удивился бы его желанию ездить здесь на такой машине. Но сам Джон хорошо знал маленькие тонкости своего характера. Даже если «911-я» просто стоит неподалеку и он знает, что всегда может сесть за руль, старший агент чувствует себя вполне уверенным и энергичным человеком. Без этой машины его слишком часто посещают сомнения, а сомнения, как известно, в деле не помогают.

Но вернулся Джонс на базу в прекрасном расположении духа и сразу затребовал к себе в кабинет капитана Коуэлла, командира группы коммандос, прилетевшей вместе со старшим агентом. Капитан явился быстро, потому что находился на том же этаже.

– Лесси, как твои люди, выспались?

– Моим роботам сна требуется несколько минут в сутки, чтобы чувствовать себя бодрыми, – как обычно, слегка хвастливо заявил капитан. – А они за последние сутки только и делали, что спали. Один перелет в Европу чего стоит! Спи и спи, набирайся сна, как верблюд – воды. А ты что, нашел нам дело на ближайшую ночь?

– Нашел. То самое дело, ради которого мы сюда прибыли. Готов слушать?

– Не только слушать, но и делать. За тобой только одна команда: «Фас!» – и мы идем в атаку.

– В этот раз в атаку, возможно, идти даже не придется.

– И пусть. Главное, чтобы ты не предложил моим мальчишкам стать шахматистами.

– А что, драка шахматными досками тебе не нравится?

– У шахматной доски углы острые. Уродуют физиономию при ударе.

– И ладно. Где я досок наберу на всю вашу компанию? Мы должны другое дело провести. Группа готова?

– Парни ждут команды. Понимают, что летели сюда не польское пиво пить.

– Отлично. Сегодня ночью предстоит поработать и ворами, и похитителями людей.

– Хорошо хоть, не похитителями слонов. Слона в машину загрузить, мне кажется, трудно, а с человеком мы справимся. Машины какие?

– Еще не знаю. Транспорт выделяет база. Транспорт гражданский, чтобы не было косых взглядов на тех, кто здесь после нас служить остается. Краков, как я понимаю, ты совсем не знаешь? Тем более его пригороды…

– Могу с закрытыми глазами ехать, – сказал Коуэлл. – Разницы никакой. Все равно не знаю, куда ехать.

– Поедешь по навигатору. Я сам проверял. Доведет прямо до дома. Карта Кракова хорошо детализирована. Вот адрес.

Старший агент Джон Джонс вытащил из кармана и передал капитану маленькую картонку, похожую на визитную карточку.

Коуэлл коротко глянул и вернул карточку старшему агенту:

– Запомнил. Этот адрес…

– Дом, где живет пан Майтусенко, эмигрант из России. Это тот человек, который утром должен сидеть в нашем самолете.

– Понятно. Второй адрес…

Старший агент положил перед капитаном второй кусочек картона. Коуэлл прочитал:

– Запомнил. Это…

– Это здание аукциона. Захватить сейф и комплекс «Гранит». Он небольшой, размером с тумбочку письменного стола. И не слишком тяжелый. Сейф и комплекс привозишь сюда. Дежурный откроет тебе камеру хранения. Поставишь туда до дальнейших распоряжений. Пана Майтусенко закроешь туда же. Там есть вентиляция, не задохнется. Вот и все задание для тех, кто выспался. Вопросы есть?

– Машины когда будут?

– Позвони дежурному. Может быть, уже готовы. И выезжай сразу.

Капитан поднялся и молча пожал на прощание руку старшему агенту.

Едва капитан вышел, как Джонс вытащил трубку, но номер не набирал. Ждал, когда в коридоре стихнут шаги капитана. Потом, убедившись, что тот ушел, набрал.

Разговор велся на дари, которым старший агент прекрасно владел…

* * *

Приказ, полученный полковником Самарканди, был безукоризненно выполнен в основной своей части, которая, как представлялось ему, была простой в исполнении. Самарканди сам проследил, чтобы не осталось следов и живых свидетелей. И кто теперь сможет доказать, что нападение совершено именно талибами, если о присутствии здесь талибов никто не слышал и не подозревает? А операция захвата, как и ожидалось, прошла без всяких проблем. Ну что такое похитить человека в не подготовленной к сопротивлению дряхлой и дряблой, насквозь прогнившей Европе? Для людей опытных и умеющих обращаться с оружием это пустяк. Однако теперь, после первого удачного этапа, задача перед группой стояла намного более сложная. Как вывезти этого человека из Польши и как доставить его в другую часть света, из Европы в Центральную Азию, в Пакистан? Самарканди по природе своей не любил импровизировать, хотя военная жизнь приучила его к импровизации. Но все же он предпочитал всегда опираться на конкретный план, а импровизировать только в исключительном случае, если меняются обстоятельства. Когда дело было уже сделано, когда подполковник Хайрулла дал Кошарски антидот, доставленный и переданный Джонсом, и профессор, приняв «лекарство», уснул, полковник приказал Сарбазу доложить о выполнении и запросить варианты переправки пленника в Пакистан. Ответ не заставил себя ждать. И был почти странным, не похожим на все предыдущие задания. Самарканди предложили самому подумать и каким-либо образом вывезти профессора, хотя бы куда-нибудь в арабские страны. Полковник понял, что план похищения Кошарски родился спонтанно и достаточной подготовки не имел, потому и дальнейшие действия не спланированы и не обеспечены никакими мерами.

Сам полковник изначально не предполагал, что на него еще и эту обязанность навесят. Рассчитывал, что просто передаст пленника кому-то с рук на руки и на этом его миссия исчерпается, чтобы освободить его для основного дела. Действительность оказалась иной, и основное дело прочно переплелось с попутным. Но если первое было просчитано и разработано в деталях, то второе являлось прямой импровизацией и, в случае неудачи, было способно и провалить основное. Но приходилось мириться с приказом и думать. Плохо было то, что Самарканди был лишь поверхностно знаком с обстановкой в Европе. И потому лучше было прибегнуть к помощи Хайруллы, которого полковник приказал позвать. Подполковник за те несколько месяцев, что находился в Европе, уже освоился здесь, знает многие ходы и выходы и наладил связи.

Хайрулла пришел вскоре и на вопрос полковника изумленно пожал плечами:

– А что, они сами ничего не предложили?

– Если бы предложили, разве я стал бы с тобой советоваться?

Самарканди не сказал «тебя спрашивать», он выбрал формулировку «с тобой советоваться», чтобы показать, кто в группе все решает, кто имеет право посоветоваться, а потом принять собственное решение, может быть, даже отличное от предложенного. Хотя это и так было ясно, и сам Хайрулла, кажется, не лез в командиры.

– Странно это. Нужно думать.

– Думай. Я тоже подумаю. Вместе, может быть, что-нибудь и придумаем.

Хайрулла собрался уходить, но на пороге остановился, потому что в кармашке на рукаве у него зазвонил мобильник. Вытащив трубку и посмотрев на определитель, подполковник поднял руку, показывая Самарканди, что звонок может и полковника заинтересовать, и потому комнату не покинул. Разговор был не долгим.

– Что? – спросил Самарканди.

– Американцы поехали двумя группами. Будут похищать Майтусенко, сам комплекс и сейф с документацией. Все это, вместе с пленником, будет размещено в камере хранения на территории базы. Ключ от камеры хранения…

– У меня, – полковник похлопал себя по карману.

– Будем работать, – скромно определил задачу подполковник.

– Будем, – хмуро согласился Самарканди.

– На базу проникать следует со стороны наших бараков. Здесь наиболее слабая охрана, и профиль местности неровный. Есть возможность спрятаться, если пойдет часовой.

– Отсюда и пойдем. Так ближе.

По большому счету, ему нравилась сама идея работы в глубине территории американской военной базы. Эта операция по своему характеру была слишком дерзкой, чтобы американцы опасались ее проведения. А дерзкие операции всегда хорошо удаются…

* * *

Санкция на активные действия пришла сразу. Создавалось такое впечатление, что генерал-лейтенант Тарасько находился в момент сеанса связи в кабинете шифровальщика. При этом генерал дал полный карт-бланш на постоянную тесную связь с агентурой, что вообще-то выходило из общепринятых правил работы. Но агентура принадлежала Службе внешней разведки, и генералу ФСБ было на нее, по большому счету, плевать. Ему хотелось выполнить собственное задание, и иных приоритетов Тарасько видеть, кажется, не хотел. Впрочем, жаловаться на карт-бланш подполковнику Свентовитову вовсе не хотелось. И он сразу, несмотря на ночное время, позвонил Полю Лакруа, но не со спутниковой трубки, а с трубки «BlackBerry Curve 3G», обладающей кодирующей функцией. Такими же трубками пользовалась, насколько подполковник знал, вся агентура. Лакруа, видимо, еще не спал и ответил без задержки:

– У меня готовы все данные. Осталось только вам передать.

По некоторым интонациям Свентовитов догадался, что агент получил приказ приложить все усилия для выполнения задания. Место встречи обговорили сразу – на знакомой уже окраине Старого города.

Едва Валентин Александрович отключился от первого разговора, как ему сам позвонил Клаус Грофф. Должно быть, приказ из Москвы об активизации поступил и к нему. Да и без приказа Гроффу следовало бы позвонить, поскольку информация от него пришла срочная и важная.

– Американские коммандос по приказу Джонса только что выехали на операцию.

– На какую?

– Вас решили продублировать.

– Значит, мы опоздали?

– Боюсь, что опоздали. Они уже в пути около 40 минут. Вот-вот будут в Кракове.

– Мало приятного. Придется встречать их на обратном пути.

– Не обязательно.

– Есть предложения?

– Есть. Талибы…

– Что?

– У них ключ от камеры хранения, где будут содержать пленника, комплекс и сейф с документами. Как только американцы привезут, талибы пойдут на базу.

– А где мне искать талибов?

– Карта местности есть?

– Конечно. Всего воеводства.

– Американская база обозначена? Натовская база то есть…

– Обозначена. Отдельным листом.

– С северо-восточной стороны два длинных здания барачного типа.

– Есть.

– В одном из зданий находятся талибы.

– Данные проверены?

– Проверены. Есть дополнительные требования. Там же содержится профессор Кошарски. Когда талибы уйдут на базу, его оставят под охраной. Скорее всего, охранять будет шифровальщик группы, которого берегут от опасности. Шифровальщика можно оглушить и связать, но не более. Сам он стрелять не будет. На его двух ноутбуках много данных. На одном – связь с руководством движения «Талибан», этот ноутбук вам не интересен. На втором, не имеющем выхода в Сеть, – архив. Этот ноутбук следует забрать. Шифровальщик покажет, какой забирать.

– Он что?..

– Наш человек.

– Понял. Работаем.

Осталось сделать малое. Пришлось еще раз позвонить Полю Лакруа и отказаться от встречи, поскольку надобность в данных агента отпала сама собой. И позвонить Доменико Солано, чтобы не беспокоился по поводу пропажи гражданина Ирландии Патрика Дугласа, поскольку аукциона не будет и мастер[33] Дуглас занялся своими делами…

* * *

Долгожданный звонок заставил подполковника Хайруллу побежать по коридору бегом. Полковник Самарканди слышал стук обуви по дощатому полу и сам вышел к двери, уже полностью готовый и вооруженный.

– Пора? – спросил, опережая события.

– Пора, – сказал Хайрулла с радостной улыбкой на лице.

Самарканди эта улыбка нравилась. Многие народы мира любят и умеют воевать, как он, профессиональный военный, хорошо знал. Но своими пуштунами он гордился не только потому, что за всю многовековую историю пуштунов в Афганистане ни один враг не сумел покорить их, но и потому, что пуштуны воевали с улыбкой. Они даже умирали с улыбкой. Война давала им счастье, которое невозможно охарактеризовать никакими словами. Это счастье было из тех простых понятий, которые вообще не поддаются описанию.

– Как охраняется камера?

– Коммандос оставили там двоих бойцов.

– Подходы?

– Около самого периметра нас встретит Джон Джонс. Он проведет нас к месту, он и часовых отвлечет, чтобы мы подошли.

– Его не заподозрят?

– Официально он уехал на своей машине в Краков. Приказал коммандос как следует выспаться, потому что завтра аукцион. Дескать, сейчас поехал к нему готовиться, чтобы отвести подозрения от американцев. Если американцы появятся на аукционе, никто не подумает, что комплекс украли они. Приедут, словно ничего не знают.

– Хорошо. Выводи людей.

– А профессор Кошарски?

– С ним остается Сарбаз. Он все равно не может оставить свою технику без пригляда. Пусть и за стариком присмотрит. Я при старике сказал по-английски, что может пристрелить профессора, если тот попытается убежать. А вместо туалета поставил ему стеклянный кувшин. Значит, и выводить некуда.

– Понял…

Бойцы собрались за секунды. Каждый был уже предупрежден, каждый приготовился. Провожал их все тот же компьютерщик Сарбаз, которого талибы всегда берегли от любого случая опасности, потому что другого такого специалиста не имели.

Небо над головой, хотя совсем недавно было еще чистым, оказалось покрытым рваными, стремительно бегущими тучами, через которые только временами проглядывали луна и звезды. В сторону базы двинулись, естественно, пешком. Расстояние до колючей проволоки всего-то пара километров. Ноги устать не успеют. Бойцы просили полковника разрешить им воевать в привычной одежде. Так удобнее. Но Харун Самарканди был непреклонен. Мало ли кто сумеет подсмотреть со стороны и остаться незамеченным. Тогда, в первую очередь, нагрянут сюда, и это будет концом операции. Можно будет принять бой, но даже геройская гибель ничего не даст, если дело будет провалено.

Шли без дороги; проломили звено какого-то старого и полностью сгнившего забора, хотя видно было, что это звено просто отодвигается в сторону и кто-то неоднократно отодвигал его. Дальше среди невысоких холмов вилась тропа, ведущая напрямую к американской базе. Ведущим шел подполковник Хайрулла, и по его уверенности Харун Самарканди понял, что тот ходит здесь не впервые. Подполковник знал также, где его будет ждать старший агент ЦРУ Джон Джонс, потому что никого не звал, не издавал никаких звуков, но пришел точно туда, где из травы поднялся человек и поздоровался с Хайруллой за руку. Больше ни с кем, даже с самим полковником, ни здороваться, ни разговаривать не захотел. Теперь этот человек пошел направляющим. И вывел группу прямо к первому ряду колючей проволоки. Полковник Самарканди выдвинулся в передовую группу, чтобы командовать. Только там он встретился в темноте взглядом со старшим агентом, и американец сразу ему чем-то не понравился. Впрочем, Самарканди все американцы не нравились, а уж тем более не нравились предатели – даже не американцы, а предатели вообще.

Джонс посмотрел на часы:

– Часовой прошел пару минут назад. В следующий раз он здесь появится через 18 минут. Пойдет в обратную сторону. Идем смело, но не шумим.

Американец говорил на дари прилично, и сомнений в его словах не возникало. Самарканди поднял с земли палку и отжал колючую проволоку, пропуская первых своих бойцов. Потом механик Хайдар принял палку из рук полковника и сменил его, а полковник двинулся вперед, стараясь догнать старшего агента и подполковника Хайруллу. И догнал быстро.

– Камера хранения где?

– Позади штаба. Там маленький домик. Вход с противоположной стороны. Из окон штаба вход не видно, – объяснил Джонс.

– А штаб где? – Самарканди требовалась ясность.

– Сейчас срежем край аэродрома и пойдем вдоль бетонки. Напрямую к штабу выйдем.

– Казармы близко?

– Метров сто. Потому прошу не шуметь. Впрочем, там кафе рядом. В кафе музыка и пьяные голоса. Они все заглушат.

Дальше шли молча. Полковник Самарканди предполагал, что военная база, имеющая свой большой аэродром, занимает немалую площадь. Но сейчас показалось, что площадь эта необъятная, и вообще это не военная база, а какой-то военный полигон. Даже странно было видеть в этой разделенной на участки Польше такое значительное по площади пространство, не имеющее никаких заборов.

Только через полчаса старший агент остановился и прислушался. Видно ничего не было, потому что тучи на небе стали еще гуще и тяжелее.

– Подходим? – спросил Самарканди.

– Уже подошли. Ползать умеете?

– Как змеи.

– Впереди небольшой холм, сразу за ним здание камеры хранения. Поднимаетесь. Дальше – ползком. Часовые должны стоять рядом с дверью. Или сидеть, не знаю. Я подойду к ним по дороге. Сигнал дам фонариком. Тогда подходите. Носилки для сейфа и для комплекса стоят сразу за первой дверью. Вторая, внутренняя дверь без замка, запирается снаружи на засов. Все. Вперед. Ждите в траве…

Джонс говорил, как опытный полевой командир. Распоряжался так, словно талибы были его подчиненными. Это не понравилось полковнику Самарканди, но возразить ему было нечего, и он первым шагнул в темноту, чтобы взобраться на холм. Шел, не оборачиваясь, но знал, что его бойцы последовали за ним. В какую сторону пошел старший агент, Самарканди не видел и даже не старался увидеть.

Сверху, с холма, вид открылся более понятный. Во многих окнах штаба горел свет. Горел свет и в здании кафе. Там даже двери были распахнуты, и несколько человек стояли на крыльце. Ритмичная музыка разносилась так далеко окрест, что полковник Самарканди подумал грешным делом, что, если бросить в кафе несколько гранат, никто не поймет, что там происходит, если только взрывами не повредит музыкальную установку. Но рассматривать штаб и кафе полковник не собирался. Его внимание привлекало небольшое здание камеры хранения между штабом и холмом, на вершине которого сконцентрировались талибы.

Там перед дверью горела лампочка. Два человека в черной униформе и при оружии сидели на каких-то ящиках. Один из них откровенно дремал, прижавшись спиной к стене и свесив голову. Заросли высокой травы позволяли подобраться к часовым на десять шагов. Но автоматные очереди могли услышать в штабе, и потому стрельбы желательно было избежать. А часовые за время, пока бойцы полковника преодолевали бы эти последние десять шагов, успели бы среагировать и открыть стрельбу. Значит, старший агент Джон Джонс был и здесь незаменим.

Хотя холм и был невысоким, склон он все же имел крутой, и ползти вниз головой, да еще и с оружием на изготовку, было неудобно. Тем не менее группа ползла. Спокойно, без спешки и потому неслышно. Уж что-что, а воевать все они умели, потому что оружие не выпускают из рук с самого детства, с тех пор как появилась в руках сила, способная удержать автомат после выстрела и не упасть от отдачи. Большинству бойцов было чуть больше 30, и столько же лет Афганистан живет в постоянных войнах.

Старшему агенту Джону Джонсу не было необходимости прятаться, и потому он шел открыто. И как раз к тому моменту, когда талибы заняли позицию в траве против дверей, один часовой что-то сказал другому, оба встали на ноги и подняли оружие. Значит, услышали шаги. Это в самом деле был Джон Джонс. Он открыто вошел в круг освещения перед дверьми, часовые в лицо старшего агента знали, видимо, хорошо и потому даже не подготовили оружие. Он что-то сказал им вполголоса и протянул ключ. Один из часовых стал открывать дверь. Но ключ, похоже, к замку не подходил. Открыть часовому не удавалось. Тогда в дело вступил второй, пытаясь сделать то же самое. И в это время, когда оба часовых стояли к нему спиной, старший агент вытащил пистолет с глушителем и дважды выстрелил. Каждому из часовых по пуле в затылок.

Талибы одним рывком оказались у дверей.

– Ключ… – протянул руку Джонс.

Полковник Самарканди полез в карман.

Все остальное происходило быстро и беззвучно. Носилки нашлись в том самом месте, где они были оставлены. Пленнику заклеили скотчем рот, связали руки за спиной, оставив длинный конец веревки свободным, и вывели подышать свежим воздухом, как собаку на поводке. Загрузили ящик с комплексом «Гранит» в одни носилки, сейф в другие и сразу отправились в обратный путь.

– Мы не заблудимся, – сказал Самарканди, заметив, что старший агент идет вместе с талибами, желая, видимо, проводить их.

– Моя машина стоит рядом с вашим домом. Кроме того, мне необходимо снять ксерокопию с документов. Сейф я открою. На час – полтора заберу документы. Когда верну, вы сможете уезжать. Хайрулла, ты подготовил автобус?

– Автобус будет на рассвете, – объяснил подполковник. – По местному времени это начало пятого. Успеем добраться до Венгрии и сразу улететь.

– А пленники? – спросил полковник. – Как пленников вывозить будем?

– Убьем… – пошутил Хайрулла. – Старший агент Джонс расстарался для нас. Вчера в автомобильной катастрофе погибли два пакистанца. Мистер Джонс сделал нам все документы и даже заказал гробы. Гробы привезут в автобусе. После укола каждому пленнику их три дня не отличишь от покойников. К тому же гробы будут запаянными. Но все документы при нас. Такой груз досматривать не будут. Если только через рентген. Пусть смотрят. Пленники не пошевелятся…

Самарканди посмотрел на старшего агента, удивляясь его предусмотрительности. Джон Джонс выглядел очень довольным собой и тем, как проходит его операция.

Назад шли быстрее, или так показалось. В месте, где тропа пересекала маршрут часового, пришлось ненадолго залечь и переждать. Часовой только-только должен был появиться, и они его увидели – солдат вышагивал враскачку, положив руки на автоматическую винтовку «М-16», висевшую у него на уровне плеч, и держал перед носом очень близко трубку сотового телефона. Большой сенсорный монитор трубки светился. Похоже было, часовой на ходу играл в какую-то игру. Хотелось поторопить его, но приходилось ждать. Впрочем, холмы скоро скрыли часового, следовательно, скрыли и талибов от его взгляда. Колючую проволоку пересекли в том же месте, где и раньше. И сразу двинулись дальше, даже не оглядываясь.

Все шло удачно, и только на подходе к бараку полковник Самарканди вдруг ощутил какой-то дискомфорт. Он не понял, что его беспокоит, но беспокойство было явным и сильным. Когда человек провел на войне всю свою сознательную жизнь, интуиция у него обостряется, и опасность он чувствует каким-то неведомым природе чувством. Полковник Харун Самарканди ощутил опасность и даже остановился и поднял автомат, желая перевести предохранитель в нижнее положение для автоматической стрельбы, но было уже поздно. Самарканди не увидел даже, откуда в них стреляют, и не понял, из какого оружия. Успела еще зародиться мысль, что, скорее всего, стреляют из оружия с глушителем, но проявить реакцию в ответ на стрельбу полковник не успел. Пуля попала ему в голову. Рядом с полковником, вскинув руки, упал старший агент Джон Джонс, чуть в стороне завалился на бок подполковник Хайрулла. Точно так же за несколько секунд, не успев даже сориентироваться, упали все талибы. Когда какие-то люди подошли ближе, талибов они так и нашли лежащими там, где их застали пули. Но, к удивлению подошедших, не оказалось на месте старшего агента Джона Джонса. То ли он просто испарился в воздухе, то ли был ранен настолько легко, что сумел уползти, то ли вообще не был ранен, потому что нигде на земле не было следа крови, который должен был бы оставить ползущий человек.

– А ведь я в этого американца попал, – сказал майор Веримеев. – Точно под левую лопатку стрелял. Как же так?

– Попал, значит, попал, – вздохнул подполковник Свентовитов. – Бронежилеты у американцев всегда хорошие были…

* * *

Уже на подъезде к базе спецназовцы поняли, что там происходит нечто непредсказуемое. По двору бегали люди, сами, кажется, не слишком понимая, куда бегут и зачем. Там же, во дворе, оказались и водитель большегрузного «Форда», и Владек.

– Что случилось? – спросил Валентин Александрович, глядя на выбитое окно кабинета пана Тадеуша.

Владек горько вздохнул.

– Взорвались, – сказал водитель «Форда». – Пан Тадеуш вместе с паном Збигневом. Пан Збигнев послал машину на хутор забирать тела своих парней и четверых дагестанцев, которым он помогал. А сам у пана Тадеуша ждал. Машина сначала сюда заехала. У одного дагестанца в рюкзаке нашлась целая коллекция авторучек. Парни и принесли пану Збигневу. Тот самую красивую подарил пану Тадеушу. Пан Тадеуш хотел попробовать, как пишет, нажал, она и взорвалась. И того и другого убило. А Владек в пяти метрах стоял, ему ничего.

– Меня волной с ног сбило, – сказал Владек. – Эх, говорил пан Тадеуш пану Збигневу, чтобы из дома не выезжал. А тот не утерпел. Подозревал что-то и поехал. Или просто поговорить хотел. А так бы… Если бы не поехал и авторучку не подарил бы, жив бы пан Тадеуш остался…

– У кавказцев есть умельцы, – сказал майор Веримеев. – Делают такие авторучки. Но их сразу можно определить по весу. Тяжелые очень.

– Ну что, я загружен, – сказал водитель «Форда». – Поеду, пожалуй, пока полиция не нагрянула. Начнут проверять…

– Полицию вызвали? – спросил Свентовитов.

– Я пару минут назад позвонил, – сказал Владек.

– Тогда нам тоже ехать пора. До утра, конечно, до границы не доберемся. Придется день где-нибудь в лесу отсиживаться.

Владек вздохнул.

– Скатертью дорога… Так у вас говорят?

– У нас желают счастливого пути, – объяснил Веримеев. – А скатертью дорогу желают, когда прогоняют.

– Вот я и говорю… – сердито сказал Владек. – Не было бы вас, и все было бы спокойно.

Он отвернулся, махнул рукой и быстро зашагал к ангару…

Примечания

1

Этот сюжет обошел весь Интернет в середине августа 2010 года.

2

К сожалению, программа эта открыто продается через Интернет, и применить ее может каждый преступник, что говорит о необходимости всем абонентам сотовой связи держать язык за зубами.

3

«Подснежник»– коротковолновая миниатюрная радиостанция ограниченного радиуса действия, предназначенная для связи внутри группы. Состоит из собственно радиостанции, размерами лишь слегка превышающей обыкновенную трубку сотового телефона, наушника, вставляемого в самое ухо и потому практически невидимого, и микрофона, крепящегося на гибком «поводке» к воротнику.

4

Фирма «Макдоналдс», пичкающая россиян гамбургерами, чизбургерами и прочей генно-модифицированной продукцией не первой свежести, является канадским предприятием, а вовсе не американским, как принято считать.

5

Кулер – аппарат для охлаждения воды. В США ставится практически в каждом офисе.

6

Вест-Пойнт – старейшее и наиболее прославленное военное училище США. В конце ХХ века приобрело статус академии.

7

ХААРП (HAARP) – долговременный и очень дорогой проект, разрабатываемый в США под патронажем ВВС и ВМФ. На территории 60 квадратных километров развернута сеть из 360 антенн, которые совокупно составляют излучатель сверхвысоких частот, посылающий радиоволны в частоте от 2,8 до 10 мегагерц и мощностью в 1,7 миллиарда ватт.

8

Авроральные течения – потоки заряженных частиц из космоса, иногда называемые «солнечным ветром», который «дует» по линии магнитного поля Земли. Одним из проявлений авроральных течений является всем известное северное сияние.

9

Беспилотный космический корабль Х-37В находится на околоземной орбите и в настоящее время; вообще американская сторона держит в секрете длительность его полета.

10

ДОС – дома офицерского состава; как правило, городок, где жили офицеры и члены их семей, примыкающий непосредственно к воинской части.

11

Пистолет Ярыгина МР-443 «грач» официально был принят на вооружение еще в 2003 году взамен морально устаревших пистолета Стечкина и пистолета Макарова, совмещая отдельные положительные черты и того и другого. Однако перевооружение затянулось на долгие годы, и во многих даже боевых частях про это оружие пока еще не слышали.

12

«Директор мебельного магазина» – устоявшееся в войсках прозвище министра обороны.

13

Садр ад-Дин переводится с арабского как «грудь веры» и носит смысл груди, вскармливающей веру.

14

Пяндж – пограничная река, разделяла Советский Союз и Афганистан. Сейчас разделяет Афганистан с Таджикистаном и частью Узбекистана.

15

Дариа – афганский вариант языка фарси, на котором в Афганистане разговаривает половина населения, в том числе и множество пуштунов, в основном в центральных вилайетах (областях). Вторым по значимости языком является пушту. На пушту разговаривает более трети населения.

16

В Афганистане суннитская ветвь ислама преимущественная. Шиитов насчитывается не более 15 процентов. В Ираке же картина почти противоположная. Там суннитов около 25 процентов, остальные шииты. Два направления ислама традиционно считаются недружественными. В Ираке во времена диктатуры суннита Саддама Хусейна ущемлялись права шиитов. После вторжения в Ирак американцев шииты забрали власть в свои руки и начали преследование суннитов.

17

Бахаисты – последователи бахаизма, религии, возникшей в середине XIX века в Багдаде на основе ислама, но признающей все другие религии. Как христианство и ислам, бахаисты верят в существование бессмертной души, рая и ада, но, в отличие от других, считают, что рай – это приближение к Богу, а ад – отдаление от Бога, но ад не может быть вечным. В аду душа перевоспитывается для того, чтобы стать приближенной к Богу. Бахаизм считается самой цивилизованной и миролюбивой религией в современном мире, полностью отвергает алкоголь, курение, наркотики, супружескую неверность.

18

«Шевроле Корвет» – спортивный автомобиль.

19

Идея создания Панкавказского имарата давно уже усиленно пропагандируется с подачи американских и западноевропейских идеологов через уста радикально настроенных исламистов. В настоящее время международный террорист Доку Умаров объявил себя главой имарата Кавказ и ведет большую подпольную войну против всей государственной власти в Северо-Кавказском регионе.

20

Данные из учебного пособия «История России 1917–2009 гг.», авторы: профессоры А.И.Вдовин и А.С.Барсенков. Опираясь на данные архивов НКВД, авторитетные ученые, преподаватели исторического факультета МГУ утверждают, что 63 процента призванных в армию чеченцев в период с 1941 по 1944 годы дезертировали из армии. Массовое дезертирство чеченцев прекратилось только тогда, когда стало окончательно ясно, что Советский Союз победит гитлеровскую Германию.

21

Клиренс – расстояние от нижней точки днища автомобиля до земли.

22

Воеводство – единица административного деления в Польше. Аналог российской области. Административным центром Малопольского воеводства является город Краков.

23

Со сложенным прикладом.

24

Модификация с интегрированным глушителем и складывающимся прикладом.

25

Шейх Мохаммед Омар, лидер группировки «Кветта Шура», афганской ветви движения «Талибан», обвиняется американцами в укрывательстве Усамы бен-Ладена. Один из самых влиятельных лидеров «Талибана». В настоящее время нашел убежище среди пуштунских племен Пакистана.

26

Михаил Николаевич Муравьев, граф, генерал от инфантерии, талантливый военачальник, за жестокое подавление Польского восстания 1863–1864 гг. получил от поляков прозвище Вешатель. Сам о себе говорил: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают». Эта фраза относилась к нескольким Муравьевым, участникам восстания декабристов.

27

ПГУ – Первое Главное управление КГС СССР, ныне выделено в самостоятельную организацию с именем «Служба внешней разведки».

28

«Верующие! Ешьте из тех благих снедей, какими Мы наделяем вас, и благодарите Бога, если вы Ему поклоняетесь. Он запретил вам в пищу мертвечину, кровь, свинину и то, что было заколото с именем других, а не Аллаха. Но кто принужден будет к такой пище, не будучи своевольником, нечестивцем, на том не будет греха: Бог прощающий, милостивый» (Священный Коран 2:172, 173).

29

От английского слова clear – «очищать».

30

Гжанец – пиво по-польски, горячее, с малиновым или вишневым сиропом.

31

Хербачарня (польск.) – чайная, кафе, где можно и перекусить, и пива попить, и чай, в отличие от каварни, где вместо чая по местным рецептам варят кофе.

32

«Картошка» – граната с сорванным кольцом вкапывается в землю так, чтобы сама земля удерживала прижимной рычаг в прижатом состоянии. От легкого нажима граната выскакивает из земли, прижимной рычаг освобождается, и следует взрыв.

33

Мастер – ирландская форма обращения, аналог английского «мистер».

Content

Сергей Самаров
Аномалия

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЧАСТЬ II

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания