Крючкова Ольга

Прелат

Книга 1

Проклятие маркизы

Моему мужу с благодарностью за образ Рене де Шаперона

Пролог

1519 год, Франция, мужской монастырь Святого Доминика в Шоле[1]

Отец Анри сидел у окна кельи, поглощённый размышлениями. Его мысли были безрадостны и противоречивы. Именно противоречивость пугала святого отца, ибо появились сомнения в душе у служителя Господа, а значит, вера его пошатнулась, или по-крайней мере, она подверглась серьёзному испытанию.

Отец Анри сомневался в правильности своих поступков не только во имя Всевышнего, но и во имя короля Франциска[2], человека крайне мнительного и подозрительного.

Почти три дня назад он прочёл письмо, в котором сообщалось, что маркиза Изабелла де Монтей, фаворитка Его Величества была обвинена в заговоре и колдовстве с целью убийства короля и возведения своего будущего ребёнка на французский трон.

Отец Анри, как человек умный и знавший не понаслышке о дворцовых интригах, сразу же заметил в этом письме множество противоречий: во-первых, маркизу обвиняли в намерении убить короля, – по его мнению, это казалось полной нелепостью. Женщина плетёт заговор против венценосного любовника! – причём всем известно, род Монтей не имеет даже отдалённого отношения к королевской крови.

Во-вторых, отец Анри ставил под сомнение колдовские способности фаворитки. Уж он-то повидал ведьм на своём веку. За последние пятнадцать лет он приказал казнить десять женщин, и в их причастности к Дьяволу он не сомневался.

В-третьих, святой отец был откровенно возмущён явной оплошностью герцога де Монморанси, – а это именно он написал сей пасквиль на маркизу, несомненно, с молчаливого согласия короля, – в том, что фаворитка хотела посадить на трон своего не рождённого ребёнка. Отчего король и граф были уверены, что родится непременно мальчик? Что девочки вообще не рождаются? Да и потом, у короля – предостаточно наследников: и дофинов и братьев Ангулемов, и даже кузенов Орлеанских, просто мечтавших о троне. Почему их имена не упоминаются?

Отец Анри винил себя в предательстве: да, да! – именно в предательстве.

Почти две недели назад Изабелла де Монтей попросила защиты в стенах монастыря, надеясь на покровительство настоятеля отца Лорана. Но шпионы шли за маркизой по пятам, они и сообщили королю о месте пребывания опальной фаворитки. Тот час появилось письмо, предназначенное для настоятеля, но отец Лоран был слишком острожен и хитёр, дабы самому отдать приказ расправиться с женщиной и он переложил сию скверную обязанность на отца Анри, инквизитора, известного борца с нечистой силой.

Теперь отец Анри стоял перед выбором: либо сделать вид, что он верит в содержание письма, и, действительно, Изабелла де Монтей – колдунья, чарами заполучившая привязанность короля три года назад; либо проявить характер, отказавшись подвергнуть пыткам несчастную. Святой отец был просто уверен – беременная женщина не выдержит даже регламентированных пыток[3] и сознается в своих сношениях с Дьяволом.

Его совесть повергалась серьёзному испытанию, всю жизнь инквизитор боролся за чистоту веры. Это он, почти двадцать лет назад, когда чума охватила почти весь бальянж[4] Пуату, и люди, разуверившиеся в Боге, стали предаваться Чёрным мессам, ища защиты от болезни у самого Дьявола, предотвратил разграбление и разорение храма Святой Клариссы от обезумевшей толпы дьяволопоклонников.

Воспоминания невольно нахлынули на инквизитора. Он видел себя молодого, сильного крепкого, уверенно в себе, а главное – в Боге и правильности принимаемых решений. Теперь же он должен совершить сделку с совестью…

Отец Анри прервал неприятные размышления, переключившись на вопрос: что же такое совершила маркиза? – почему с ней решили так жестоко расправиться? – почему просто не отправили в отдалённый монастырь? – или, в конце концов, не отравили?

Увы, на все эти вопросы инквизитор не знал ответа.

* * *

Инквизитор смотрел на Изабеллу: она стояла привязанная к дыбе, стоило лишь повернуть ручку и тело женщины подвергнется болезненному растягиванию.

– Святой отец, пощадите меня… – едва слышно вымолвила Изабелла. – Я не сделала ничего дурного. Ох!

Женщина содрогнулась.

– Что с вами? – осведомился инквизитор.

– Ребёнок, он шевелиться…

– На таком сроке ему положено, – согласился отец Анри. – Вы готовы записывать? – Обратился он к секретарю.

– Да, святой отец.

– Хорошо. Итак, пиши: сего года 1519 от рождества Христова, третьего дня апреля. Обвиняется в колдовстве: маркиза Изабелла де Монтей. Я буду задавать вам вопросы, вы же, – обратился он к женщине, – постарайтесь дать правдивый исчерпывающий ответ. Иначе я прикажу привести в движение пыточное орудие.

– Мне нечего скрывать, святой отец.

– Прекрасно. Вы были любовницей короля, насколько мне известно?

– Да, в течение трёх лет, – пояснила маркиза.

– Вы опаивали Его Величество любовными зельями, дабы привязать к себе?

– Зачем мне это делать? Король итак любил меня за молодость и красоту.

– Пиши, – приказал инквизитор секретарю, – обвиняемая отказывается отвечать.

– Нет! Святой отец! Я не отказываюсь! Я говорю правду!

– Я сомневаюсь с правдивости ваших слов. Приступай! – приказал отец Анри палачу. Тот привёл в движении механическую ручку. Тело Изабеллы начало болезненно растягиваться. Она закричала.

– Мне больно! Перестаньте! Я всё скажу!

Инквизитор подал знак рукой, чтобы палач прекратил пытку.

– Говорите, я слушаю.

– Примерно год назад у короля начались проблемы… – маркиза замялась. – Словом, король уже не молод, но хотел казаться таковым. Он искал лекарство от мужского бессилия…

– Насколько я понимаю, вы позволяете себе говорить о Его Величестве в неподобающем тоне!

– Но вы же сами хотели правды! – воскликнула маркиза.

Теперь инквизитор не знал: нужна ли ему эта правда? – что он будет с ней делать?

– Да…

– Так вот, король стал слабеть и не мог предаваться плотским утехам ночи напролёт. Он призвал придворных лейб-медиков, но они, увы, не добились желаемого. Тогда я решила обратиться к некой женщине, она увлекалась алхимией и каббалой[5]…

– Значит, вы сознаёте, что прибегали к дьявольским ухищрениям? – допытывался инквизитор.

– Разве алхимия – от дьявола? Это всего лишь преобразование природных элементов, – возразила Изабелла.

– Вы хорошо осведомлены, но церковь осуждает алхимию, а тем более – каббалу.

– И, тем не менее, многие знатные люди имеют у себя в замках тайные лаборатории, ибо сильно их желание достичь несметных богатств! – продолжала упорствовать маркиза.

– Вы слишком дерзки, обвиняемая! Я прикажу снова пытать вас! – инквизитор начинал терять терпение. – Итак, вернёмся к зелью.

– Это древнееврейское лекарство, возвращающее мужчине силу любви. Вот и всё. Нет здесь никакого колдовства. – Пыталась объяснить маркиза.

– Однако король так не думает! Он считает, что вы хотели его отравить!

– Просто Франциск слишком увлёкся и выпил лекарства больше, чем положено. От этого ему стало плохо. А его новая фаворитка графиня де Шатобриан, – пояснила Изабелла, – специально замыслила погубить меня! Не сомневаюсь, именно она внушила Его Величеству этот вздор: якобы я хочу завладеть троном при помощи своего будущего ребёнка. Действительно, я думаю, что ношу мальчика… Но это ничего не значит. Король любил меня и всячески баловал, а графиня де Шатобриан всегда была снедаема ненавистью ко мне и чёрной завистью. И вот, когда я уже не смогла доставлять удовольствия королю в силу моего физического состояния, она быстро освоилась в его алькове. А меня решила устранить! Я сразу почувствовала – Шатобриан замышляет дурное, и покинула Брессюир[6], чтобы спокойно родить. Но я даже не предполагала, насколько она коварна и бесстыдна! Эта женщина завладела всем: сердцем короля, подаренными мне замками, а теперь намерена уничтожить меня!

Инквизитор чувствовал, что женщина говорит правду, но ему было необходимо предоставить отчёт о регламентированных пытках.

– Вы лжетё! Палач! Тяни ручку! – Приказал отец Анри. Палач привёл в движение дыбу: маркиза неистово закричала, боль раздирала её тело.

В подземельях монастыря были привычны к подобным крикам, но сейчас инквизитору стало не по себе. Он начал молиться, пытаясь отвлечься и выспросить прощения за свой грех: ибо чувствовал невиновность маркизы, понимая, что её действительно оклеветали, и она стала жертвой обстоятельств.

Женщина извивалась от боли, несмотря на свой огромный живот. Она кричала, как безумная, наконец, изо рта у неё пошла пена.

Инквизитор перекрестился.

– Отрекись от Дьявола! – приказал он.

– Отрекаюсь! – прохрипела несчастная. – Пощадите… – она начала затихать. Неожиданно она закричала с новой силой: – Ребёнок! Он выходит!

Инквизитор и присутствующие испугались: действительно, у маркизы начались роды.

– Гийом! – обратился инквизитор палачу. – Я знаю, ты помогал своей жене разродиться: приступай! Мы не можем пытать её при родах, ибо деторождение дано Всевышним.

– А вдруг она родит беса или демона? – засомневался палач, снимая стонущую женщину с дыбы.

– Посмотрим, всё – в руках Господа, – подытожил отец Анри.

* * *

Изабелла тужилась из последних сил, она тяжело порывисто дышала. Боль приводила её в исступление. Наконец, несчастная не выдержала:

– Я проклинаю тебя Антуанетта де Шатобриан! И тебя Франциск, король Франции! Ибо вы – виновники моих мучений!

– Замолчи! – приказал инквизитор. – Опомнись!!!

Но Изабелла обезумела от боли и горя:

– Я отрекаюсь от тебя, Господи! И призываю Дьявола! Ему я отныне вверяю свою душу!

Присутствующие замерли в ужасе: им казалось, что сейчас разверзнется бездна и проглотит вероотступницу.

В этот самый момент подземелье огласил детский крик. Гийом держал на руках крохотное окровавленное существо.

– Мальчик родился… – констатировал он.

Все взглянули на мать: она взирала на мир неподвижными, замершими навеки глазами.

– Гийом Шаперон, я приказываю тебе взять ребёнка на воспитание, – повелел отец Анри совершенно спокойным тоном, словно ничего не произошло. – Я чувствую это мальчик нам ещё пригодиться.

– Как прикажите святой отец. Месяц назад умер мой младший сын, вот жене будет радость. Только…

– Что? – уточнил инквизитор. – Признайся, ты боишься ребёнка? – Гийом кивнул. – Не бойся. Мы окрестим его тотчас же, как только тело матери будет предано огню.

Глава 1

Рене, младший сын Гийома Шаперона, в прошлом палача, вырос физически сильным и крепким. Уже в десять лет он на спор побеждал в кулачном бою не только своих сверстников, но и более старших юношей. Вскоре в Шоле младшего Шаперона окрестили «непобедимым Рене» и он считался лидером и заводилой среди городских мальчишек.

Но тяга к лидерству и разного рода приключениям не мешала Рене помогать матери и отцу по хозяйству. Он носил воду, рубил дрова наравне с отцом, частенько охотился и никогда не приходил из леса с пустыми руками.

Гийом Шаперон, в силу своих профессиональных обязанностей, будучи палачом, отлично владел мечом, но ещё ранее он служил наёмником в Провансе[7], где постоянные военные стычки с Сардинией заставили в совершенстве освоить арбалет, алебарду, а также научили стрелять без промаха из лука и бландербаса[8].

Все эти навыки он передал Рене, ибо мальчик проявлял повышенный интерес к владению оружием.

Помимо силы, тяги к лидерству и оружию, юный Рене обладал весьма почитаемыми в Шоле качествами: рассудительностью, умением держать себя в руках, когда того требовали обстоятельства, а главное – добиваться поставленной цели.

Однажды на ежегодном турнире «Серебряная стрела», проводимом среди горожан, Рене поверг отцов города в шок, поразив все предложенные цели прямо в яблочко. Кто бы мог подумать, что десятилетний мальчик такой меткий?!

После этого турнира вести о ловком юном стрелке дошли до монастыря Святого Доминика, где настоятелем стал, вот уже как три года, отец Анри. Доминиканец сразу же понял, о ком идёт речь, и приказал доставить юного Шаперона в монастырь, ибо хотел лично побеседовать с ним.

Пока монахи отправились за Рене, настоятель Анри Денгон невольно вспомнил события давно минувших дней: письмо короля, пытки несчастной Изабеллы де Монтей, её проклятие…и рождение ребёнка.

После сожжения тела маркизы де Монтей, а иначе доминиканцы просто не могли поступить с умершей «ведьмой», Анри Денгон часто размышлял по поводу Рене, появившегося на свет при весьма щекотливых обстоятельствах: ведь ребёнок покинул чрево матери, когда та предала свою бессмертную душу Дьяволу.

Настоятель признавался самому себе, что долго опасался последствий проклятия: а вдруг мальчик появился на свет божий, как посланец нечистой силы? – может быть лучше избавиться от него? – но каким образом? – просто убить…

Анри Денгон верил в Бога, хотя порой вера подвергалась жесточайшим испытаниям, и именно это обстоятельство позволяло убедиться в силе обряда крещения: если даже Дьявол и пытался завладеть душой новорожденного, то не успел – Всевышний не позволил. Хотя зерно сомнений всё же жило в душе настоятеля: а может, Дьявол просто дремлет и ждёт случая, дабы проявить себя? – ведь всем известно, насколько он коварен. Мальчик, считающий себя католиком, также как и его родители, может сам не ведать о двойственности своей души… Ведь душа его может пребывать между Богом и Дьяволом, те же в свою очередь осуществлять борьбу за её обладание. И таких «может» у монаха было множество и, увы, на все он не мог найти ответа.

Воспоминания и размышления настоятеля прервал, вошедший в келью монах:

– Святой отец, названный юноша доставлен, он ожидает внизу, в трапезной.

– Хорошо, приведи его сюда.

Денгон несколько напрягся: кого он увидит? – оправдает ли Рене его надежды? – да и вообще: какие надежды?

* * *

Перед настоятелем предстал десятилетний мальчик, а вернее сказать, – уже юноша, ибо он был высок и крепок для своего нежного возраста.

Анри Денгон заметил, что Рене похож на маркизу де Монтей: те же тёмно-карие крупные глаза, те же чёрные вьющиеся волосы. Но, присмотревшись более внимательно, настоятель пришёл в неописуемый ужас: в юноше отчётливо проступали черты короля Франции Франциска I, которого он видел именно десять лет назад, отчитываясь в инквизиционном расследовании дела маркизы, обвинённой в колдовстве.

Рене почтительно поклонился в ожидании, когда доминиканец заговорит первым.

– Ты – Рене, сын Гийома Шаперона, бывшего палача? – уточнил Анри Денгон.

– Да, святой отец.

– Обучен ли ты грамоте?

– Да, святой отец. Мой отец обучил меня: я пишу и владею началами счёта.

– Прекрасно, Рене. Моему секретарю как раз нужен помощник. Ты согласен?

– Почту за честь, святой отец! – воскликнул Рене, не ожидая такого предложения от настоятеля.

– Завтра же тебе выделят келью, и ты станешь послушником.

Рене поклонился в знак благодарности.

В дверь постучали: вошёл монах, согбенный в поклоне.

– Святой отец, из Шоле доставили женщину, обвиняемую в колдовстве. Что прикажите с ней делать?

Настоятель встрепенулся:

– Женщину? Кто она?

– Это цыганка из бродячей труппы актёров. Говорят, она торговала зельями и взывала к хрустальному шару, дабы узнать судьбу.

– И всё? – удивился настоятель.

– Да, святой отец. Якобы, от её зелья скончалась почтенная горожанка…

– Хорошо, надо провести следствие. Рене, пойдёшь со мной.

Отчего Анри Денгон прихватил с собой юношу, он и сам не знал, но что-то внутри него подсказывало, что поступить надо именно так.

Денгон спустился в подземелье. Рене покорно шёл за своим патроном, его обдало запахом сырости и плесени, внутри неприятно похолодело. Юноша ощутил нечто: то ли страх, то ли напротив, ощущение своей скрытой силы, – он и сам не мог понять, но в глубине души, словно поднялась некая волна, захлестнула его существо и…отхлынула. Но Рене почувствовал себя преображённым: возможно, он волновался – не каждый день суждено воочию видеть ведьму!

Цыганка стояла, привязанная к дыбе. Её безвкусный пёстрый наряд был изорван в клочья добродетельными горожанами, волосы всклокочены, на лице запеклась кровь.

Анри Денгон сел в кресло, молча, указав Рене место подле себя. Юноша сел прямо на пол. Секретарь приготовил перо и бумагу, дабы вести запись допроса; молодой палач стоял наизготове, готовый в любой момент привести в движение орудие пытки.

– Назови своё имя и род занятий! – приказал настоятель цыганке.

– Я – Розалинда, гадалка и танцовщица.

– А ты знаешь, что церковь осуждает различного рода гадания и предсказание судьбы?

– Да, – призналась Розалинда. – Но люди всегда хотят знать будущее, это мой заработок.

– Значит, ты сознательно совершала богохульственные поступки? – допытывался настоятель.

– Нет, святой отец. Я – католичка и верю в Бога, скорее, я обманом зарабатывала на хлеб.

Рене внимательно наблюдал за происходящим, внезапно он почувствовал дрожь, его пронзил нестерпимый холод. Юноша не удержался и вскрикнул.

– Что с тобой, Рене? – удивился Денгон.

– Не знаю, святой отец. Но…но…

– Говори, не бойся! – приказал настоятель.

– Мне, кажется, – не знаю почему, что Розалинда – не ведьма. Она – простая мошенница.

Настоятель растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Ты чувствуешь её невиновность: как? – каким образом? – пытался выяснить он.

– Мне трудно ответить на ваш вопрос. Как? – не знаю, просто чувствую. Это сильнее меня.

– А раньше, у тебя возникали подобные чувства?

– Нет, святой отец, никогда, – признался Рене. – Это началось буквально только что…

* * *

Охотник Жосс по прозвищу Медвежья лапа вёл уединённый образ жизни, вот уже много лет не покидая пределов своей скромной хижины и пределов леса, что раскинулся вокруг Шоле.

Его жену, хорошо разбиравшуюся в травах, обвинили в колдовстве много лет назад, он ещё тогда был молод и полон сил. Некто указал на жену охотника, якобы та навела порчу на домашний скот, отчего начался мор в предместьях города. И все старания Жосса, дабы доказать невиновность жены оказались напрасными: обезумевшим людям, потерявшим коров, коз и овец непременно нужна была ведьма, ибо по другому происхождение мора никто не мог объяснить. Никто, кроме Жосса, уж он-то прекрасно понимал, отчего передохло столько скотины! – ручей, около которого она паслась – вот в чём причина. Но, увы, инквизитор Анри Денгон не пожелал прислушаться к доводам охотника, считая, что тот всего лишь выгораживает жену.

И даже, когда жители предместья начали находить в ручье мелкое дохлое зверьё и сами потравились неизвестной заразой, даже после этого доминиканец отдал приказ пытать несчастную женщину и прилюдно сжечь на главной рыночной площади Шоле.

С тех пор Жосс жил один, единственным спутником его охоты был огромный лохматый пёс, который появился неизвестно откуда и поселился около хижины. Охотник рассудил, что пёс вполне умён, да и с ним в лесу безопасней. Так они жили: стареющий охотник и пёс, которому давно перевалило за двадцать лет. Жосс удивлялся живучести своего компаньона, ведь пёс пришёл к нему уже не щенком: и сколько же тому лет? – так кто же знает?!

Однажды Жосс возвращался с охоты, он подстрелил двух куропаток, но, увы, как ни прискорбно признать, промахнулся несколько раз, стреляя из лука, – что поделать, годы брали своё, глаза ослабли, да и рука стала не та.

Верный пёс бежал рядом, виляя хвостом, предвкушая вкусную трапезу. По мере приближения к хижине, настроение собаки стало меняться: шерсть поднялась дыбом, он жалобно поскуливал. Охотник решил, что его помощник устал и голоден, и прибавил шагу.

Достигнув своего убогого жилища, Жосс также ощутил волнение и … страх. «Кто-то – в хижине, – решил он. – Воры? Разбойники? Но что у меня можно взять? Я беднее церковной мыши…»

Жосс подошёл к двери: как ни странно она была закрыта на внешний засов. Пёс снова заскулил и, не желая идти дальше, лёг на землю поодаль от хижины. Всё это очень насторожило охотника, он вынул из сапога длинный охотничий нож, которым не раз повергал вепря, открыл засов: дверь со скрипом распахнулась, Жосс осторожно выставив оружие вперёд, вошёл в хижину и снова ощутил, как неведомая волна страха накатила на него.

– Убери свой нож обратно в голенище сапога! – Жосс услышал незнакомый голос, но подчинился, сам не понимая почему. – Проходи, – снова сказал некто.

Жосс увидел, сидящего за столом, мужчину. Он был красив: тёмные как смоль волосы, бледное аристократическое лицо, чёрные крупные миндалевидные глаза, прямой нос с небольшой горбинкой на переносице…

– Простите, ваше сиятельство, но как вы сюда попали? – поинтересовался Жосс.

– Так же, как и ты – через дверь. – Уклончиво ответил незнакомец.

– Но ведь она была закрыта…

– Конечно, я никогда не открываю дверей – такое уж у меня ремесло! – смеясь, воскликнул незнакомец.

Жосс заметил на его правой руке огромный кроваво-красный рубиновый перстень – весьма дорогая вещица! Да и чёрный атласный наряд незнакомца придавал ему сходство с бароном или графом, пребывающим в меланхолии и жаждущим новых развлечений.

– Так ты – охотник Жосс, по прозвищу Медвежья Лапа? – уточнил гость.

– Да, сударь. – Охотник поклонился.

– Да, ты присаживайся за стол, – незнакомец, словно хозяин положения, пригласил охотника.

Жосс с трудом опустился на табурет.

– Что тяжело стало гоняться за дичью? Старость – не в радость!

– Да, глаза стали подводить…

– Вместо четырёх куропаток принёс всего лишь двух, – незнакомец закончил мысль охотника, тот удивился и растерялся.

– Вы следили за мной?

– Считай, что – да, следил.

– Зачем? Вы – богатый человек! Неужели вам более нечем заняться? – недоумевал Жосс.

– Отнюдь, мой друг! У меня полно забот, даже порой не успеваю… Перейдём к делу! – сказал незнакомец. Охотник напрягся. – Не бойся, Жосс… Мне стало известно, что почти двадцать лет назад молодой Анри Денгон приказал предать огню твою жену. Не так ли?

Жосс побледнел и снова потянулся к ножу.

– Какое вам дело, сударь?! – воскликнул он.

– Не советую прибегать к оружию, я буду вынужден защищаться! – незнакомец глазами указал на руку охотника, скользнувшую к голенищу сапога. – Напротив, я хочу помочь тебе совершить справедливое возмездие. – Жосс застыл в недоумении. – Неужели за столько лет, проведённых здесь, в лесу, тебе не приходили мысли убить Анри Денгона, палача Шаперона, или того лучше – его сыновей?

Жосс почувствовал, как незнакомец задел за живое, эта рана не зажила даже спустя двадцать лет.

– Приходило, но… Инквизитор прикажет меня схватить и предаст огню, также как и мою жену.

– О! Ты боишься костра? Пожалуй, не ты один … – в задумчивости произнёс незнакомец. – В моей власти помочь тебе, обещаю: ты избежишь костра. Согласен? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Да! Я убью их всех, в том числе и щенков Шаперона!

– Отлично – сделка состоялась! – воскликнул незнакомец и громко зловеще рассмеялся.

У Жосса по спине побежали «мурашки», внутри всё похолодело.

Незнакомец взмахнул рукой, пред глазами Жосса блеснул рубиновый перстень, ослепив его ярко-красной вспышкой. Мгновение спустя, вместо ногтей у него появились огромные звериные когти, и он оцарапал руку охотника.

Жосс вскрикнул от боли.

– Что вы делаете? Зачем?

– Я помогаю тебе совершить возмездие!!! – воскликнул гость и исчез. По хижине распространился неприятный резкий запах серы.

* * *

Луна набирала силу, через два дня она должна была округлиться и вот тогда наступит так называемое полнолуние.

Рене пребывал в смятении, он предчувствовал беду. Его отец, Гийом Шаперон, заметил это:

– Что с тобой, сынок? Отчего ты так задумчив и бледен? Тебе нездоровиться. Надо попросить Флоранс: пусть заварит шалфея…

– Не надо, отец, пусть матушка отдохнёт. Я не болен, просто я чувствую: что-то происходит…

– Что именно? Расскажи мне, доверься мне.

– Это предчувствие похоже на то, что я испытал пять лет назад, там, в подземелье монастыря, когда допрашивали цыганку.

– Когда ты был уверен в её невиновности? – уточнил Гийом.

– Да. Но теперь, я… Словом, я чувствую беду. Более я ничего не могу объяснить.

Гийом задумался.

– Надо всё рассказать отцу настоятелю, Анри Денгону, – посоветовал он. – Завтра ты возвращаешься в монастырь, ничего не утаивай от него.

Рене кивнул. Вот уже пять лет он жил при монастыре, изредка навещая семью. Гийом гордился своим младшим сыном: ведь тот обличён доверием самого инквизитора, а это уже не мало. Увы, но старший сын бывшего палача, не оправдал его надежд: вырос беспечным, легкомысленным, проводил время в пьянках, драках – в общем, вёл разгульную жизнь.

Частенько Гийом размышлял по этому поводу: «Вот так и бывает – свой сын не радует, зато приёмыш… Что говорить, благородная кровь – во всём: и в деле, и во внешности… Дай Бог, и дальше так будет. Вот и святой отец благоволит к нему, к тому же тот случай с цыганкой… Настоятель считает, что у мальчишки есть некие способности: вопрос кому они будут служить – добру или злу?»

* * *

На следующий день рано утром, Рене покинул отчий дом и направился в монастырь святого Доминика. Настоятель уже ждал юношу, который приступил к службе в монастыре пять лет назад помощником секретаря, и после внезапной смерти последнего, занял его место.

Настоятель благоволил к юному Шаперону. Тот же в свою очередь был смышлёным, аккуратным, исполнительным, а главное – святой отец надеялся, что некогда проявившиеся способности юноши, получат рано или поздно развитие и тот также станет инквизитором. Увы, но в последнее время Пуату вновь обуяло смятение. Чистые помыслы католиков подвергались серьёзному испытанию, всё чаще ему приходилось читать доносы братьев по Ордену, в которых указывалось местонахождение ведьм, колдунов, дьяволопоклонников, среди них всё чаще стали появляться дворяне, жаждущие новых ощущений или же несметных богатств, которые по их разумению может дать только Дьявол, ибо в Боге они разочаровались.

Именно сейчас Анри Денгону нужен был человек, которому он мог безгранично доверять, и который смог бы самостоятельно вершить правосудие в Пуату, согласно указу короля Франциска и Папы Римского, обличавшие святого отца особыми полномочиями за заслуги перед Святой церковью.

Денгон видел в Рене Шапероне своего будущего приемника, он понимал, что юноша ещё слишком молод, дабы действовать самостоятельно, но пройдёт три-четыре года, и тот превратиться не только в настоящего мужчину, но и истинного доминиканца, а уж в продвижении по службе он может не сомневаться.

Рене шёл пешком, от Шоле до монастыря было примерно лье[9], и юноша обычно преодолевал это расстояние менее, чем за час. Но в это раз он передвигался быстрее обычного, его постоянно преследовало чувство, будто за ним кто-то наблюдает, но, увы, юноша никого не заметил, как ни старался. Всё это возбудило в нём новые опасения: «Неужели мои предчувствия беды подтвердятся? Господи, помоги мне: направь и укрепи, остальное же я всё сделаю сам… Уж я сумею постоять за себя. Надо взять арбалет отца, хотя нет, слишком тяжёлый и громоздкий, ведь он сохранился ещё с Провансальских воин…»

Вечером, когда Рене пребывал в своей келье после вечерней молитвы и скромной постной трапезы, он невольно смотрел на Луну. Отчего она приковывала его взгляд? – он и сам не знал, обратив внимание на то, что через день ночное светило станет полным.

* * *

Утром в монастырь пришла страшная весть: в предместье Шоле найдён растерзанный мужчина. Городской вестовой сильно разволновался, когда его провели к самому настоятелю, он чуть не лишился чувств; что говорить, Анри Денгон внушал горожанам, да и всему бальянжу Пуату неподдельный трепет.

– Где письмо от прево[10]? – поинтересовался Денгон.

Вестовой трясущейся рукой подал его настоятелю. Тот бегло прочитал и сделал вывод:

– Несомненно, в окрестностях Шоле появился лоупраг[11]. Об этом свидетельствуют все признаки произошедшего. Позовите ко мне Рене, я лично хочу осмотреть убитого и место его гибели.

Инквизитор велел заложить лошадей, и вскоре: он, Рене и ещё несколько доминиканцев, членов Священного Совета Пуату, покинули стены монастыря, направившись на место преступления.

Несчастный горожанин лежал там же, где его и обнаружил пастушок, мальчик, который каждое утро на рассвете выгонял коров на пастбище. Когда он увидел растерзанного человека с вывернутыми внутренностями, то припустился бежать что есть силы прямо в город, оглашая улицы дикими криками, напрочь забыв про коров, за которыми обязан присматривать. Когда мальчишку, наконец, изловили городские стражники, он едва ли мог связно говорить, постоянно всхлипывая и беспрестанно повторяя:

– Я видел его кишки, они всюду…

Стражники переглянулись, понимая, что дело не чисто и пастушок явно напугал, и препроводили его прямо к прево.

Несмотря на то, что прево ещё спал, стражники проявили настойчивость, которую он оценил в последствии. Когда прево увидел растерзанного мужчину, видимо тот припозднился, возвращаясь от любовницы, ему стало не по себе: такого в Шоле никогда не происходило! Конечно, время от времени появлялись ведьмы, но что поделать, – время теперь такое неспокойное, силы Зла не дремлют, пытаясь завладеть душами католиков и отвратить их от веры в Иисуса Христа.

Анри Денгон проявил редкостное хладнокровие и выдержку при осмотре растерзанного тела. Рене находился рядом с инквизитором и записывал всё, что ему скажут. Неожиданно его накрыла волна страха и холода, а ещё через мгновенье он почувствовал некую силу, появившуюся внутри него. Он спокойно подошёл к изуродованному трупу, и ещё раз посмотрел на него.

Это не ускользнуло от взора Денгона.

– Что ты увидел Рене?

– Мне кажется, я вижу следы. Мужчин было двое: одного лоупраг растерзал, другой же, возможно, бежал.

Инквизитор и прево удивились. Прево прекрасно знал, что Денгон благоволит к юноше, и связывает с ним далеко идущие планы. Он был крайне удивлён и даже растерян.

– Откуда вы это взяли? – обратился он к Рене, нарочито с уважением: как знать каких высот достигнет это юнец? – а то ещё и в поклоне придётся спину перед ним сгибать.

– Я чувствую… и вижу следы, вот же они… – Рене указал куда-то в сторону.

Прево откашлялся и посмотрел на Денгона. Тот одобрительно кивнул.

– Иди по следу. А видишь ли ты след лоупрага?

Рене обошёл несколько раз вокруг жертвы, прошёлся к ручью, затем вернулся обратно.

– Да, он пришёл из леса.

Прево усмехнулся.

– Это вполне естественно! – воскликнул он.

– Что же в этом естественного? – удивился Рене. – Напротив, лоупраг – получеловек-полуволк. Он может сейчас стоять между нами, а мы не в чём его не заподозрим. Чудовище лишь в полнолуние теряет человеческий облик и не ведает, что творит.

Прево, стражники и доминиканца переглянулись, готовые подозревать кого угодно, даже друг друга, и на всякий случай перекрестились.

– Рене, ты прочёл о лоупрагах в монастырской библиотеке? – поинтересовался Денгон.

– Да, святой отец.

– Стало быть, времени даром не терял. Я разрешаю тебе провести своё расследование, доложишь свои соображения вечером.

Рене поклонился, передал папку с записями, а также перо и чернила, одному из доминиканцев и пошёл по направлению к лесу.

* * *

Неведомая сила вела Рене по лесу, помимо того, что он чётко различал на траве волчьи следы, не видимые обычному человеку, впридачу к этому он ещё и чувствовал запах зверя. У юноши резко обострилось обоняние: никогда он так остро не различал запахи, но теперь слишком отчётливо. Скорее это была некая смесь запаха собачей шерсти, человеческого пота, крови и мочи. Рене отдельно ощущал каждый ингредиент, чему был несказанно удивлён и обрадован: лоупраг не уйдёт от него, полнолуние миновало и теперь он не опасен.

Чутьё и неведомая сила, привели Рене достаточно далеко от человеческого жилья, в лесную чащу. Руки и ноги похолодели, тело пронзил нестерпимый холод, но юноша не испугался и, повинуясь доселе неведомому инстинкту, двинулся вперёд.

Перед взором Рене открылась полянка с небольшой, покосившейся хижиной посередине. Юноша не знал, как долго он шёл по лесу, но, судя по солнцу, время клонилось к вечеру. Неожиданно он услышал собачий лай. Огромный чёрный пёс наступал на него, охраняя убогое жилище своего хозяина.

Дверь хижины отворилась, на пороге показался пожилой мужчина, по виду охотник. Рене быстро сообразил: «Лоупраг! Но уже – человек…»

Охотник, не настроенный на гостеприимный приём, вынул из голенища сапога длинный охотничий нож и произнёс:

– Чего тебе, щенок? Заблудился что ли? Уж больно ты на монаха похож? К какому монастырю принадлежишь?

У Рене мгновенно сработала интуиция.

– Я – из Ордена Святого Бенедикта. Думал пройти лесом к Сен-Клариону, да вот сбился с пути, – искусно притворился юноша.

– Ты идёшь в монастырь бенедиктинцев, что в Сен-Кларионе? – уточнил охотник.

– Да, у меня хороший почерк, а настоятелю требуется писарь.

– А-а-а… – Протянул хозяин. – Так ты – не доминиканец, – в его голосе проскользнули нотки разочарования.

– Упаси, Господь, принадлежать к этому жестокому Ордену! – притворно испугался Рене и перекрестился.

– А что так?

– Только доминиканцы причастны к расправам с ведьмами, колдунами и прочей нечести. А кто знает, являются ли те несчастные таковыми? – многозначительно заметил Рене.

Охотник взглянул на юношу: «Чёрт их разберёт, рясы у них у всех одинаковые… Может, и правда – бенедиктинец?..»

– Ладно, выведу тебя к Сен-Клариону, до монастыря сам дойдёшь.

– Благодарствуйте, добрый человек… – протянул Рене, обратив внимание на бурную растительность, покрывавшую лицо охотника, а также его волосатые руки.

Охотник хмыкнул: это он-то добрый! – ну-ну…

Примерно через час Рене вышел из леса, на холме в пол-лье виднелся монастырь Святого Бенедикта. Он поклонился охотнику.

– Как ваше имя? Я буду молиться за вас…

– Зовут меня вот уже пятьдесят лет Жоссом, – ответил тот, – но молиться за меня не стоит.

Рене ещё раз поклонился и направился к монастырю, где попросил привратника приютить его на ночлег.

* * *

Почти всю ночь Рене не смыкал глаз. Размышления одолевали его: «Я знаю, где живёт лоупраг, я знаю его имя… Что это даёт?» Он лихорадочно вспоминал всё то, что прочёл об оборотнях в монастырских книгах. Трудов, написанных учёными мужами, на эту тему набралось в монастыре Святого Доминика предостаточно, все фолианты увесистые, с картинками, но в основном они содержали истории о лоупрагах, скорее похожие на сказки, рассказанные на ночь. В книгах не было главного: как с ними бороться?

Измученный хождениями по лесу и ночными размышлениями, Рене заснул лишь с рассветом.

На утро после умывания, молитвы и трапезы он попросил у бенедиктинцев дозволения посетить монастырскую библиотеку. Братья не удивились просьбе юноши, ведь монастырь в Сен-Кларионе славился на весь Пуату именно своей коллекцией книг, где были собраны редкостные экземпляры, в том числе и фолианты привезённые из Первого Крестового похода. Пять настоятелей монастыря Святого Бенедикта посвятили пополнению коллекции всю свою жизнь. Теперь она насчитывала десять тысяч томов.

Рене вошёл в огромный зал с высокими сводами, украшенными фресками библейских сюжетов. Стеллажи, уставленные книгами, стояли вдоль стен. Каждый стеллаж имел определённую тематику. Рене прошёлся, изучая таблички, прикреплённые к стеллажам.

После долгих поисков он прочёл:

– «Оборотни. Ведьмы. Гномы. Гоблины». Это как раз то, что надо! – Рене начал внимательно изучать корешки старинных фолиантов. – Вот! Прекрасно!

Он извлёк потёртый фолиант в тёмно-коричневом переплёте из бычьей кожи. Открыв его на первой странице, юноша прочитал:

– Лоупраги, они же – вервольфы[12]. Ликантропия[13]. Методы борьбы. Составлено монахом Арнольдом Ван Гефенгом в 6644[14] году от сотворения мира в монастыре Святого Августина, в Беблингеме по указанию Его Святейшества епископа Амвросия Беблингемского.

Рене провёл за чтением фолиантов почти целый день. Лишь к вечеру он нашёл, то, что хотел. Он взял лист бумаги и быстро записал интересующий его текст.

– Ну, теперь держись, Жосс!

* * *

Анри Денгон пребывал в волнении: Рене ушёл в лес по следу лоупрага и до сих пор не вернулся в монастырь. Его вновь одолели сомнения: правильно ли он сделал, что позволил юноше рисковать? – а если на него накинулся оборотень? Хотя… Полнолуние миновало, и лоупраг потерял силу. Настоятелю хотелось верить, что он не ошибся в юноше и тот действительно владеет уникальным даром чувствовать злые силы. Денгону ничего не оставалось, как молиться Господу и ждать.

Рене покинул Сен-Кларион и, размышляя о растерзанной жертве, приближался к Шоле. Неожиданно его осенила страшная мысль: «Ведь подружка моего брата живёт именно в этом предместье, где объявился лоупраг… Нет, не может быть!» Рене испугался своей догадки, ему стало не по себе, но всё же он решил зайти к отцу, дабы удостовериться, что дома всё в порядке.

Гийом Шаперон, с тех пор как оставил службу городского палача, занимался точильными работами, торговал ножами, ножницами, словом всем тем металлическим инвентарём, который может сгодиться в домашнем хозяйстве. Когда Рене подошёл к дому, отец как обычно сидел около калитки на улице и призвал покупателей:

– Ножи, топоры точу! Ножи продаю!

Рене поклонился.

– Рад видеть тебя в добром здравии, отец!

Гийом обрадовался сыну:

– Слава Всевышнему, мой мальчик! Ты вернулся! Говорят, ты выслеживал лоупрага?!

Рене кивнул, но решил умолчать о свих соображениях и находках.

– Скажи отец, а где Жульбер?

– Да кто ж его знает? Наверняка, этот бездельник спит, небось, не очухался ещё со вчерашнего дня.

– А вчера ты его не видел? – продолжал допытываться Рене.

Гийом пожал плечами.

– Нет, зачем он мне нужен? Только денег будет не выпивку просить…

Ответы отца насторожили Рене, он прошёл в дом и внимательно осмотрелся – всё как обычно: мать хлопотала у очага, завидев сына, она поприветствовала его и угостила свежей медовой лепёшкой.

Юноша вышел во двор и подошёл к сараю, где хранилось сено, бочонки и разная необходимая утварь. Неожиданно он ощутил точно такой же запах, когда он шёл по следу лоупрага. Рене понял, что его опасения не беспочвенны. Он вынул кинжал из ножен, отворил дверь и осторожно вошёл в сарай.

Перед ним предстала следующая картина: Жульбер лежал на сене, раскинув руки, и смачно похрапывал. Именно от него исходил запах зверя.

Воспользовавшись тем, что брат спит, Рене внимательно разглядел его. Домотканая рубашка Жульбера была разорвана, на плече отчётливо проступали царапины, будто от острых когтей… Его лицо обычно полноватое от сытого безделья и опухшее от изрядно выпитого вина, осунулось и как будто бы удлинилось – по крайней мере, подбородок, поросший густой бородой выступал резко вперёд.

Рене присел рядом с братом и взял его руку, дабы разглядеть ногти, и с ужасом заметив, что они покраснели[15]. Теперь у юноши не было сомнений: второй мужчина, которому удалось бежать от оборотня – Жульбер, его брат.

Рене устал и лёг на сено рядом с Жульбером, несмотря на то, что брат уже подвергся действию ликантропии, в данный момент он не представлял опасности. В распоряжении у Рене был ровно месяц, дабы спасти брата от полного перерождения.

Юноша размышлял: «Сказать ли об этом отцу? Он – человек крутого нрава и может сразу схватиться за меч или топор, а уж с последним он умеет обращаться… недаром – бывший палач… Подожду, время ещё есть, надо всё основательно приготовить… Денгону же придётся всё рассказать или почти всё…»

* * *

Анри Денгон слушал подробный отчёт Рене, внимая каждому сказанному слову. Юноша поведал настоятелю обо всём, кроме одного: о том, что его брат Жульбер оцарапан оборотнем и при следующей новой луне превратится в чудовище.

Настоятель интуитивно почувствовал, что его питомец что-то не договаривает.

– Рене, ты уверен, что рассказал мне всё как есть – до конца?

Юноша поклонился.

– Да, настоятель, несомненно.

Денгона захлестнула волна сомнений, опять его посетили мысли о том, что Рене находится между Богом и Дьяволом, но, сделав над собой неимоверное усилие, он заставил себя отвлечься и спросил:

– Изложи мне свои соображения по поводу охотника. Конечно, мы можем схватить его и повергнуть пыткам, но…

– Простите за дерзость, настоятель, что перебиваю вас. Я согласен в вашим «но». Мы схватим охотника, подвергнем пыткам, но он ничего нам не скажет, так как не помнит. Единственное, что можно узнать под пытками – имя того, кто сделал из Жосса оборотня. Хотя и здесь мы можем просчитаться: Жосс живёт в лесу, он запросто мог напороться на волка, даже не подозревая, что тот оборотень.

– Да, но для этого надо ночью ходить по лесу, – возразил настоятель. – Ни один здравомыслящий человек не будет этого делать, если только добровольно не хочет повстречать оборотня.

Рене встрепенулся и многозначительно посмотрел на Денгона.

– Вряд ли Жосс совершал ночные прогулки, он показался мне не глупым человеком. Здесь кроется что-то другое… Поэтому я прошу вашего дозволения изловить Жосса в полнолуние.

Денгон удивлённо поднял брови.

– Ты хочешь подвернуться опасности? Ты понимаешь, о чём меня просишь?

– Да, святой отец, понимаю. И поэтому прошу. Я должен во всём разобраться, ибо, сделав это один раз, я обрету опыт.

Настоятель улыбнулся.

– Ты – храбрый юноша. Я понимаю твоё рвение, но прошу лишь об одном: не искушай судьбу и Господа – будь осторожен.

Про себя же Денгон подумал: «Если он погибнет – такова судьба. Если оборотень заденет его, прикажу уничтожить обоих. Но, если он справиться? – я смогу возвыситься и стать Верховным инквизитором Франции. И последнее привлекает более всего!»

* * *

Весь последующий месяц вплоть до полной луны Рене исполнял привычные обязанности при Анри Денгоне. Тот в свою очередь истово молился каждый вечер, призывая на помощь Господа, ибо желал не только удачной охоты на оборотня, но и тайно лелеял надежду стать Верховным инквизитором.

Юноша не терял времени, основательно подготовившись к опасному предприятию. Настоятель приказал казначею выдать юному Шаперону столько серебра, сколько он пожелает, а также открыть перед ним монастырскую сокровищницу.

Рене внимательно осмотрел ряд сундуков, наполненных золотом, серебром и драгоценными каменьями. Да, почти за трёхсотлетнюю историю монастырь Святого Доминика сумел скопить не мало добра! Но никакие сокровища не привлекли внимания юноши, он взял всего лишь мужской, серебряный, скандинавский торквес[16], чему сопровождающий его монах весьма удивился, но, следуя указаниям настоятеля, не стал задавать лишних вопросов и промолчал.

Рене направился в Шоле к кузнецу и заказал переплавить часть серебряных монет в наконечники для стрел. После этого он посетил лавку оружейника, у которого заинтересовался небольшим облегчённым арбалетом с отличным спусковым механизмом. Оружейник запросил дорого – десять серебряных су, чувствуя, что юный доминиканец – при деньгах и не из праздного любопытства выбирает арбалет.

– Арбалет отличный! Изготовлен в самом Нюрнберге известным мастером Гансом Грюневальдом. Вот, обратите внимание на клеймо, – оружейник перевернул оружие тыльной стороной вверх, – всё, как и положено: номер пятьдесят четыре[17]! Так, что в качестве можете не сомневаться. Оружейник Грюневальд – один из лучших в Европе, он изготавливал доспехи даже германским королям.

– Что ж, пожалуй, – Рене ещё раз взвесил правой рукой арбалет, внимательно осмотрел его, особенно спусковую пружину и крюк. – Я беру его, вот вам десять монет, – он отсчитал серебряные су из напоясного кошелька и расплатился.

После оружейника Рене завернул к ювелиру. Когда тот увидел торквес, то не удержался, воскликнув:

– Интересная работа! Сему украшению лет двести, а то и более! Он – безупречен!

Рене кивнул.

– Да, безусловно, торквес хорош. Но мне хотелось бы его несколько видоизменить.

– Вы хотели бы что-то добавить: камни, например, в виде подвески?

– Нет, подвеска здесь ни к чему. Я хотел бы, чтобы у него были острые шипы с внутренней стороны.

Ювелир округлил глаза и несколько растерялся, но, вспомнив, что перед ним – доминиканец, хоть и слишком юный, удержался от излишних вопросов.

– Конечно, как угодно…

– Я хорошо вам заплачу, если сделаете заказ быстро.

– Неделя вас устроит? – поинтересовался ювелир.

– Вполне…

* * *

На протяжении нескольких дней Рене с волнением наблюдал, как округляется лунный диск, и ощущал, что некая сила поднимается в нём. И вот настал тот день, когда луна обрела свою полноту.

Рене Шаперон помолился, положил в мешок арбалет, торквес и крепкие кожаные ремни, и ближе к вечеру направился в Шоле. Дома он застал отца и мать, они ужинали.

– Садись за стол сынок. Отведай тушёных бобов, – пригласил отец.

– Благодарю.

Рене поел с аппетитом, перед предстоящим делом не мешало основательно подкрепиться.

– Настоятель надолго отпустил тебя? – поинтересовалась мать.

– До утра… А где Жульбер? Он опять пьёт? – как бы невзначай спросил Рене.

– Ох… – матушка расплакалась. – Сладу с ним не стало. Стал злой, чуть чего на отца лезет драться.

Рене понял: началось! – теперь надо найти брата и воплотить свой план.

– На меня не очень то и полезешь! – возмутился старший Шаперон. – Я ему топором пригрозил – в миг унялся!

– Так, где же он? Я поговорю с ним, постараюсь его образумить…

– Куда там! Уж, если он нас не слушает, то тебя и подавно не станет, – сокрушался Гийом.

– Он – у своей подружки Люси, – пояснила мать. – Но не советую тебе ходить к нему. Говорят, он и её избил…

Рене отужинал и направился в предместье Шоле, где располагался дом Люси.

* * *

Когда Рене достиг предместья, монастырские колокола уже пробили вечернюю зарю. Дом Люси стоял несколько на отшибе, Рене огляделся, принюхался и явно ощутил уже знакомый запах зверя.

Он отворил дверь и вошёл в дом.

– Люси! Люси! – позвал он. – Где ты?

Никто не отвечал. Юноша инстинктивно почувствовал опасность и положил руку на навершие кинжала, висевшего на поясе в ножнах.

Неожиданно раздался стон. Рене прислушался: звук исходил из-за занавески. Он извлёк кинжал и резко отбросил ткань, готовый защищаться. Перед ним на убогой кровати лежала избитая Люси. Она едва дышала, её лицо заплыло от кровоподтёков.

Рене бросился к несчастной:

– Где он? Говори, где Жульбер?

Она едва приоткрыла глаза и еле-еле вымолвила разбитыми губами:

– Ушёл…Избил и ушёл…

– Проклятье! Я опоздал! Что же делать?

Рене бросился на улицу, постарался оглядеться и сосредоточиться. Запах зверя повёл его к цели, он бросился прямо через ручей к лесу, оттуда раздавался вой собаки. Рене пошёл прямо на вой и не ошибся: Жульбер сидел на коленях под деревом и выл, глядя на луну.

– Что ж это ты братишка – один без компании? – поинтересовался Рене.

Жульбер перестал выть и огрызнулся:

– А тебе то чего? Доминиканский выкормыш!

Рене усмехнулся: брат хоть и был гулякой и пьяницей, но никогда не говорил таких обидных слов.

– Пусть так, я – доминиканец.

– Ну и отправляйся в свой монастырь!

– Я только что оттуда. Вот принёс тебе подарок…

Жульбер встрепенулся: он страсть как любил подарки, только их, увы, никто не дарил.

– С чего это? – Недоверчиво поинтересовался он.

– Просто я решил подарить тебе серебряный торквес. Смотри, как он хорош! – Рене достал торквес из мешка. Жульбер непроизвольно потянулся за ним. – Давай, я сам тебе примерю…

Рене быстро накинул на шею брата серебряный торквес, превращённый умелой рукой ювелира в ошейник[18] и застегнул его.

Жульбер ощутил, как серебряные шипы впились ему в шею.

– Сними его! Я задыхаюсь! – закричал он, упал на землю и кататься, визжа от боли, пытаясь снять мнимый торквес.

– Потерпи, утром всё закончиться. Серебро проникнет в кровь и спасёт тебя.

– Что? Что закончиться? Сними его! – молил Жульбер, но Рене был настроен решительно.

Он обнажил кинжал и умышленно поранил брату руку. Тот взвизгнул от боли.

– Ты убить меня решил! Так я сам тебя убью! – Жульбер поднялся и начал наступать. В это время кровь, струящаяся из раны на его руке, упала на землю: сначала первая капля, затем вторая и, наконец, третья… Жульбер остановился, его глаза безумно вращались, лицо передёргивала судорога. Он неистово вскрикнул и упал, как подкошенный.

– Всё точно, как описывалось в книге Ван Гефенга: и серебряный ошейник и три капли крови, упавшие на землю, – удовлетворённо констатировал Рене.

Затем он связал Жульбера кожаными ремнями, взвалил его на плечо и направился к дому Люси, оставив там до утра, и строго настрого приказав женщине не приближаться к нему.

* * *

Монастырские колокола пробили повечерие[19]. Рене шёл по дороге, ведущей от Шоле к монастырю. Он был наготове, держа в правой руке под плащом арбалет, заряжённый стрелой с серебряным наконечником. На всякий случай у него было припасено ещё три таких же стрелы.

Пройдя примерно полпути, Рене ощутил знакомый звериный запах. Он сосредоточился, готовый к тому, что оборотень может появиться в любой момент и наброситься на него.

Рене должен метко сразить чудовище первой же стрелой – времени на перезарядку арбалета просто не будет: оборотень накинется и растерзает его.

– Вот, сейчас… Я чувствую его…

Рене не ошибся: придорожные кусты слегка шевельнулись. Он превратился в слух и зрение, готовый выстрелить в любой момент.

Мгновение спустя из-за кустов метнулся оборотень, он летел прямо на юношу. Тот не растерялся:

– Жосс! Жосс! Я знаю – это ты!!! – что есть силы закричал Рене.

Оборотень упал на землю со всего размаха[20] – ведь его назвали настоящим именем, тем самым, ослабив звериную силу. Воспользовавшись этим обстоятельством, Рене мгновенно извлёк арбалет и выстрелил. Стрела рассекла воздух, – в отблесках луны сверкнул её серебряный наконечник, – и пронзила оборотня. Тот взвыл, вскочил и с новой силой метнулся к Рене. Но юноша отшатнулся в сторону, успел вставить в затвор арбалета вторую стрелу и отпустил спусковой крюк. Вторая стрела также достигла цели – раненный оборотень подпрыгнул и издал душераздирающий рёв.

Луна отливала магическим фиолетовым светом, освещая страшную картину: на дороге на полусогнутых лапах, ощетинившись, стоял оборотень, его глаза горели жёлтым огнём, а из огромной клыкастой пасти струилась слюна.

Рене уверенно извлёк последнюю стрелу из ножен кинжала[21], вставил её в арбалет и прицелился. Неожиданно чудовище издало протяжный, леденящий душу вой, и рухнуло на землю. Тогда юноша подошёл к нему и выстрелил прямо в приоткрытый светящийся глаз. Оборотень испустил последний вздох.

Рене перевёл дух.

– Всё кончено Жосс… Арнольд Ван Гефенг был абсолютно прав в своей книге.

В этот момент оборотень начал трансформироваться: его лапы на глазах Рене превращались в руки и ноги, поросшие длинной шерстью, с огромными острыми ногтями; безобразная морда стала отдалённо напоминать человеческое лицо… Зрелище было омерзительным!

Неожиданно Рене почувствовал сильное головокружение, тошнота подкатила к горлу, он осел и…потерял сознание.

* * *

– Очнись, Рене Шаперон!

Юноша открыл глаза, над ним склонился красивый мужчина, облачённый во всё чёрное.

– Я убил его? – поинтересовался Рене.

– О, да! Это были достойные выстрелы! – незнакомец улыбнулся, обнажая белые ровные зубы. – Теперь ты – охотник за нечестью! Как ловко ты расправился с оборотнем – наверное, долго готовился? Впрочем, не отвечай, я знаю – ровно месяц.

– Кто ты? – Поинтересовался Рене.

Незнакомец рассмеялся.

– Я тот, кому ты ещё послужишь! И не только мне, но и моему Господину. Ты хочешь знать его имя?

Рене отрицательно покачал головой.

– Нет, я догадываюсь, о ком идёт речь…

– Прекрасно! Ты – способный юноша. Жаль, что для Жосса всё уже закончилось, для тебя же всё только начинается. Думаешь, ты победил оборотня во имя Божия? Ничего подобного! Ты победил его, потому что я тебе позволил! Твоя душа – между Богом и Дьяволом. Один шаг – и ты мой!

– Я не понимаю тебя… Причём здесь моя душа?

– Пройдёт пять лет, и ты поймёшь…

Рене ослепила кроваво-красная вспышка, и он провалился в бездну.

* * *

– Мальчик мой!!! Очнись, ради всего Святого! – Анри Денгон тряс Рене, что есть силы.

Сознание медленно возвращалось к юноше, наконец, он открыл глаза.

– Господи! Благодарю тебя! – Денгон простёр руки к небу и перекрестился. – Ты жив!

Юноша попытался сесть, монахи помогли ему, но перед глазами ещё плыло. Он осмотрелся: рядом лежал голый окровавленный Жосс, из его правого глаза торчала стрела, две других виднелись в груди.

– Ты убил его! Я непременно отпишу королю и Папе Римскому!

– А где незнакомец?.. – растерянно спросил Рене.

Монахи переглянулись.

– Тебе надо отдохнуть! Здесь – только братья доминиканцы.

Рене понял: мужчина ему приснился.

– Но мой брат, Жульбер! Что с ним?

– Вот ты и сознался! – усмехнулся Денгон. – Хотел скрыть от меня?!

Рене опустил глаза.

– Простите меня настоятель…

– Поговорим об этом позже. Главное, что Жульбер – в порядке. Серебряный ошейник – весьма полезная и действенная вещь. Теперь, ты, расскажешь мне всю правду?

– Да, настоятель… Только отдохну немного.

Глава 2

1539 год

Конец сентября в бальянже Пуату – ещё почти лето. В один из тёплых осенних дней к городу Сомюр, что живописно раскинулся на левом берегу Луары, неспешно приближался всадник. Молодой мужчина, восседавший на лошади рыжей масти, что явно выдавало её Лангедокские[22] крови, выглядел достаточно представительно. Он был облачён в коричневую куртку из оленьей кожи, причём весьма хорошей выделки, но, увы, уже местами потёртую и такие же штаны. На ногах красовались высокие охотничьи краги[23]. Внешность всадника также как и его облачение, выглядела весьма привлекательно: вьющиеся, чёрные, как смоль волосы, перехваченные сзади лентой в «конский хвост», крупные карие глаза, густые сросшиеся на переносице брови набавляли ему пару-тройку лишних лет, делая бледное лицо серьёзным и даже непроницаемым. Губы мужчины были тонки и непременно складывались в бесстрастную улыбку, пожалуй, даже слишком, что порой невольно приводило собеседника в замешательство.

На поясе молодого всадника слева виднелся меч, с права же – семь небольших кожаных кармашков, если внимательней присмотреться, то можно было заметить в них семь тонких, словно стилеты, метательных ножей, явно изготовленных на заказ из отличного иберийского[24] металла. У людей, умудрённых в военном деле, да и что греха таить, – наёмников и даже иезуитов, тайных служителей Папы Рисского Льва X, этот атрибут вызвал бы немалый интерес и уважение.

В специальном чехле, слева, покоился небольшой арбалет, которым всадник весьма дорожил, – ведь пять лет назад сие оружие спасло ему жизнь. Привычка перевозить арбалет таким образом была продиктована жизненной необходимостью и опытом: ведь он находился постоянно под рукой, что позволяло мгновенно без лишних движений привести его в действие. А в действии сие оружие было смертельным: молодой всадник стрелял точно и никогда не промахивался.

Далее с правой стороны седла был приторочен аркан, который, описав несколько оборотов и взвизгнув в воздухе, в мгновение ока мог пленить человека или … кого-либо ещё; там же виднелась седельная сумка с провиантом.

И такой молодой мужчина, с внешностью удачливого наёмника, – его пояс помимо меча и иберийских стилетов украшал ещё и увесистый кошелёк, – приближался к Сомюру.

Подъехав к городским воротам, – в этот момент колокола местной церкви пробили сексту[25] – и, перебросившись со стражником несколькими фразами, «наёмник» уплатил надлежащую пошлину за право въезда в город, не торопясь, проследовав дальше.

Сняв комнату в гостинице с ужасным названием «Бочонок вина», заплатив хозяину за постой и содержание коня, молодой человек направился к ратуше. Пояс с метательными ножами и меч он оставил в гостинице, прихватив лишь кинжал.

Огромного роста стражник преградил путь «наёмнику».

– Простите, сударь, но пускать никого не велено, – произнёс он весьма довольным и нагловатым тоном, чувствуя своё превосходство.

«Наёмник» удивлённо вскинул брови, смерил взглядом громилу и, улыбнувшись, поинтересовался:

– И почему же?

– В город прибыли святые отцы Франсуа и Бертран, мало того ещё и инквизиторы пожаловали. Я, смотрю, вы, – не из наших мест?!

– Это ты точно подметил! Я только что приехал, остановился в «Бочонке вина». Уж очень я хотел поглядеть на святых отцов и инквизиторов! – «Наёмник» хлопнул верзилу по плечу: – Слушай, любезный, а отец Франсуа, он – такой худой, словно жердь, и немного шепелявит?

– Точно, сударь, а вы откуда знаете? – удивился стражник.

– Да приходилось видеться… – Ответил «наёмник» весьма неопределённо. – И много они успели нахватать ведьм и колдунов?

Стражник в страхе отпрянул.

– Вы что, сударь, говорите? Не приведи, Господи, услышит кто…

– Ладно, зови своего командира. И побыстрее! – приказал «наёмник» властным тоном, теряя терпение.

Стражник опешил, уставившись круглыми глазами на незнакомца. Мало того, что тот позволяет себе вольно высказываться в адрес отца Франсуа, известного борца за чистоту веры, некогда уморившего пытками пятьдесят человек в Монтобане[26], и только лишь потому, что их лица показались подозрительными.

Стражник сморгнул и, словно вышел из оцепенения.

– Как угодно, сударь… – промямлил он и позвал сержанта.

Тот же в свою очередь подобострастно выслушал «наёмника», внимая каждому его слову, разинув рот, особенно после того, как тот показал некую грамоту, увенчанную солидной печатью. Такую печать стражник отродясь не видел и потому решил, что «наёмник», не иначе, как – иезуит, прибывший из Парижа, а то и того хуже – прелат[27] самого Папы Льва X.

* * *

Сержант лично препроводил важного незнакомца к святым отцам и инквизиторам. Молодой мужчина, предъявивший буллу, подписанную самим Папой Римским, гласящую о наделении его особыми полномочиями во имя Веры и Господа нашего Иисуса Христа, поразил сержанта до глубины души. Но когда они вошли в зал для допросов, где за столом, накрытым зелёным сукном, восседали святые отцы и три инквизитора – вся Святая комиссия в полном составе, сержант едва справился с охватившим его удивлением.

У Святой комиссии, увидевшей незнакомца, медленно вытянулись лица и округлились глаза; один из инквизиторов перекрестился и возвёл глаза к небу, другой просто сел на стул и уставился в одну точку, словно предчувствуя недоброе. Словом, в лагере Святой комиссии началось волнение и, как заметил сержант, появился явно выраженный страх.

Отец Франсуа, позеленевший от злобы, прошипел сквозь зубы:

– Рене Шаперон…

– Да, достопочтенный отец Франсуа, рад вас видеть в добром здравии, – произнёс нежданный «гость».

На самом же деле Рене, отнюдь, не испытывал тёплых чувств к святому отцу и вовсе не желал ему здравия. Он испытывал презрение и отвращение к этому религиозному фанатику, готовому перевешать и сжечь полмира, лишь бы доказать свою правоту и посеять страх в сердцах людей.

Рене прошёлся по залу, многозначительно посмотрел на отца Бертрана, тот невольно поёжился, – ведь все знали о том, что Верховный инквизитор Франции, Анри Денгон, благоволил к Шаперону, да и необычайные способности молодого прелата ни для кого не были тайной.

Тяжёлая дверь, ведущая в подвал, со скрипом отворилась, двое палачей тащили окровавленную обнажённую женщину, её голова и лобок были выбриты[28]. При виде прелата они растерялись и застыли на месте. «Ведьма», измученная пытками стонала от боли и почти не понимала, где находится.

– Так, так… По всей видимости, я – во время! – Шаперон подошёл к несчастной и заглянул в её перекошенное от боли лицо. – В чём её вина? – он вопросительно посмотрел на Святую комиссию.

Инквизиторы молчали.

Тогда Рене обратился е женщине, но подвергнутая пыткам третьей степени, она уже не могла говорить, а только стонала, бессмысленно глядя вокруг.

– Она лишилась разума, – констатировал он.

– Женщина одержима Дьяволом! – возопил отец Франсуа. – Вина её доказана! Она навела порчу на домашний скот!

Рене рассмеялся.

– Где-то я уже это слышал… В смысле про домашний скот и порчу. И много скотины передохло? – Поинтересовался он.

– Почти всё южное предместье! – обрадовался отец Франсуа заданному вопросу.

– А источники воды проверяли? Может, они и стали причиной мора?

– Она призналась! Причём здесь источники?! – возмутился отец Бертран.

– Я приказываю вам отправить людей, дабы тщательно их проверить.

Отец Бертран встал и проявил инициативу, позволившую в дальнейшем избежать общения с дотошным прелатом:

– Я это сделаю лично.

Отец Франсуа возмущённо потряс головой, понимая, что Бертран, таким образом, ретировался, оставив его отбиваться от ненавистного прелата.

– С вашего позволения, отец Бертран, и присутствующих здесь членов Священной комиссии, – Рене кивнул в сторону позеленевших от злобы инквизиторов, – я хотел бы спуститься в подземелье ратуши.

– Зачем? – Поинтересовался святой отец.

Рене усмехнулся и терпеливо продолжил:

– Как вам известно, я наделён полномочиями, подтверждёнными не только Главным инквизитором Франции, Анри Денгоном, но и самим Папой, Львом X. Исходя из этого, я имею право, закреплённое соответствующей буллой принимать участие в любом инквизиционном расследовании. Надеюсь, я дал вам исчерпывающий ответ. Хотя, впрочем, не знаю – зачем! Вы об этом прекрасно осведомлены! Или хотите испытать моё терпение или чинить препятствия?!

Святой отец и инквизиторы побледнели, но, увы, были обязаны подчиниться.

* * *

В подземелье городской ратуши царил полумрак, масляные факелы чадили, наполняя воздух отвратительным запахом. Рене тотчас уловил чувство страха и ненависти, буквально переполняющие это помещение. Он обратил внимание на нескольких мужчин, прикованных к стене, их обнажённые, изуродованные пытками, тела издавали страшное зловоние, раны гноились. Рене невольно поморщился.

– В чём их вина?

– Они принимали участие в Чёрных мессах, – пояснил один из инквизиторов.

Рене подошёл к молодой женщине. Тюремный брадобрей обривал ей голову, готовя к предстоящим пыткам.

– Это, как я понимаю, – это ведьма, – предположил Шаперон.

Инквизиторы молчали.

– Она убивала младенцев, – попытался пояснить отец Франсуа.

– С какой целью? – упорствовал Рене.

– Брала жир некрещеных детей, дабы сделать колдовскую мазь, позволяющую парить в воздухе.

Женщина подняла глаза, посмотрела на Шаперона, и попыталась броситься перед ним на колени. Брадобрей ловко удержал её.

– Умоляю вас, господин! Я родила двойняшек, но они были слишком слабы и умерли. Я не убивала их! А тем более не брала их жир!

В подземелье напряжение, инквизиторы, святой отец и брадобрей замерли в ожидании: что скажет прелат?

– Я лично допрошу обвиняемых в проведении Чёрных месс. Вы же, – он обратился к членам Святой комиссии, – можете присутствовать.

Прелат прошёл дальше в чрево подземелья. Он увидел, как палач привязал некоего мужчину к пыточной лестнице[29], весьма благородного человека, по всему было видно, что обвиняемый – учёный муж.

– Умоляю! Только не лишайте меня мужского достоинства! – молил он.

Несмотря на весь трагизм происходящего, мужчина выглядел комично, пытаясь зажать свой детородный орган между ног, дабы палач не смог причинить тому вреда.

Рене подошёл к обвиняемому и заглянул тому прямо в глаза. Несчастный затрясся от страха.

– Поверьте мне, я не сделал ничего дурного! Только не надо пыток! У меня слабое здоровье!

– Тебе его здесь мигом поправят! – равнодушно отрезал палач.

Нечастный покрылся крупными каплями пота, особенно его обритая голова.

– Немедленно отвяжите его! – приказал Рене. – Это человек – учёный муж.

– Он – чернокнижник! При нём были найдены соответствующие доказательства! – Возмутился молодой инквизитор, находящийся здесь же, рядом с палачом.

– Я хотел бы взглянуть на них.

Молодой инквизитор вопросительно посмотрел на святого отца, тот в свою очередь, кивнул в знак согласия.

– Отец Франсуа, объясните ему суть вещей молодому брату-доминиканцу, – распорядился Рене.

– Выполняйте! Принесите одну из его сатанинских книг! – приказал святой отец.

Инквизитор, присутствующий при пытках, оскорбился:

– Это неслыханно! Я сообщу самому Главному инквизитору Денгону!

– Да, и при этом не забудьте указать, что ослушались папского прелата, не выполнив его приказания.

Ошарашенный инквизитор замер.

– Что вы хотите сказать? – еле слышно выдавил он, переводя недоумевающий взгляд с Рене на отца Франсуа и далее на инквизиторов.

– Приказываю вам, брат Этьен, подчиниться! – настойчиво повторил святой отец.

Вскоре Рене держал в руках книгу Оригена «О сути вещей». Он внимательно пролистал её при свете чадящего факела и прочитал несколько первых страниц.

– Сей труд, насколько мне известно, не запрещён Святой церковью. А содержит описание различных веществ и алхимические опыты над ними. И что общего вы узрели между алхимией, причём дозволенной, и чернокнижием?

Святой отец и инквизиторы снова безмолвствовали. Но молодой настырный доминиканец не растерялся:

– Чернокнижник признался, всё записано секретарём!

– Сударь!!! – возопил обвинённый алхимик, почувствовав, что забрезжил слабый огонёк надежды на спасение. – Вы совершенно правы, я не совершал ничего не дозволенного, особенно против Святой церкви! И не в чём я не признавался!

– Отпустите его! Остальных приведите тотчас же! – распорядился прелат. – Думаю, всё это займёт часа два не более.

Отец Франсуа снова зашипел, словно змея, выпускающая свой длинный ядовитый язык:

– Вы слишком смелы, Рене Шаперон… Много на себя берёте…

– Во-первых, святой отец, теперь я – Рене де Шаперон. Его Величество король Франции, Франциск I, пожаловал мне дворянство. Во-вторых, беру я на себя ровно столько, сколь позволяет мне статус прелата. А вам бы только предавать людей аутодафе[30]. Свои поведением вы наносите Святой церкви непоправимый вред, вызывая откровенную ненависть католиков.

Рене повернулся и направился к выходу. Палач же, подчинившись приказу, отвязывал алхимика от пыточной лестницы.

– Мы ещё поквитаемся… – едва слышно прошипел Святой отец вслед прелату.

тот замер на месте и небрежно бросил через плечо:

– Помимо моих способностей, вам известных, у меня есть ещё одно: обострённый слух. Поэтому будьте осторожнее со словами, святой отец, – моё терпение не безгранично!

Как и предполагал Рене де Шаперон, среди схваченных горожан, не нашлось ни одного связанного с тёмными силами. Даже обвинённых в проведении Чёрных месс пришлось освободить. Несчастные оказались оклеветанными коллегой по цеху прядильщиков, попросту из зависти и желания захватить городской рынок сбыта.

Рене прекрасно понимал, что как только он покинет Сомюр, отец Франсуа примется за прежнее. Но сознание справедливости, – иначе дай волю инквизиторам, и те пол-Франции предадут аутодафе, что не кому будет платить налоги в королевскую казну, – приносило Рене удовлетворение. Что поделать, не всегда он мог оказаться в нужном месте и в нужный час и спасти невинно приговорённых к сожжению, вот уже несколько лет не покидая седла и постоянно переезжая из города в город. Конечно, папская булла, свершала своё дело, повергая порой в кратковременный трепет доминиканцев, но Рене понимал, что Орден Святого Доминика слишком окреп и разросся за последнее столетие, – почти в каждом крупном городе был его монастырь. И служители Господа, доминиканцы, давно забыли об истинных целях создания братства: служению Богу, аскетизму, помощи ближнему, милосердию. Со временем, обретя невиданную власть и влияние не только во Франции, но в Италии и Испании, Орден превратился в гнездо инквизиторов, готовых уничтожить кого угодно «во имя Господа», но при этом, не забыв конфисковать имущество обвинённого человека. Рене знал, что даже король Франциск, верный католик, боялся доминиканцев и давно хотел лишить сей Орден всевозрастающей власти, но, увы, не знал, каким образом. Ведь тогда его действия были бы направлены против Святой инквизиции, а не для кого не секрет, что Папа Римский благоволил Ордену Святого Доминика и всячески оправдывал его жестокость, порой даже излишнюю. И перед этой жестокостью были бессильны монархи, которые помимо того, что они – помазанники Божьи, были ещё и смертными людьми, подверженными всем человеческим соблазнам.

И один из таких соблазнов довёл недавно короля Германии от отлучения от церкви. Поэтому пять лет назад Франциск I благосклонно принял Анри Денгона. Тот лично поведал на аудиенции монарху о необычных способностях Рене Шаперона, – Франциск, не подозревая об истинном происхождении бесстрашного юноши, дав согласие на всяческое содействие и покровительство с одним условием, – обуздать ненасытный Орден Святого Доминика на территории Франции, что представлялось делом весьма не лёгким.

Глава 3

Рене покидал Сомюр рано утром, едва забрезжил рассвет. По необъяснимым причинам его влекло на север… Он ещё точно не знал, куда именно, возможно – в Орлеан. Но интуиция подсказывала: сначала следует посетить родной Шоле, а затем уже Орлеан, где разместилась Святая коллегия инквизиторов, возглавляемая Анри Денгоном.

Сидя в седле де Шаперон размышлял о Денгоне, который стремительно возвысился за последние пять лет и даже получил для него специальную грамоту, скреплённую Папской буллой. Но чувства молодого прелата, испытываемые к его наставнику и покровителю, теперь уже Главному инквизитору Франции, были противоречивыми. С одной стороны, Рене понимал, что Денгон использует его для достижения своих целей: положения, власти и богатства, с другой же – Главный инквизитор относился к нему, сыну палача, как к себе равному, с нескрываемым уважением и даже благоговением. Денгон первым оценил способности юного Шаперона, направив их в нужное ему русло. Безусловно, нынешний Главный инквизитор извлёк из них личную пользу, но одновременно со своим взлётом, он возвысил и Рене, теперь уже де Шаперона, прелата и дворянина, обличённого доверием и властью.

Поначалу Рене, почувствовав свои необычные способности, хотел просто бороться с нечистью, но Денгон убедил его, что помимо тёмных сил существуют ещё и серые силы. Это те священнослужители и члены доминиканского Ордена, которые прикрываясь именем Господа, чинят на территории королевства деяния, не подобающие истинному католику, а именно: они погрязли в прелюбодеяниях, корысти, личной выгоде, стремлении к наживе и самое страшное в стремлении вершить судьбы людей, распоряжаясь их душами и жизнями. По молодости лет Рене не допонимал этого обстоятельства, но затем, когда начал ездить по городам Франции, и, обретя право вмешиваться в инквизиционный процесс, понял, как Денгон был прав.

Многие из членов доминиканского Ордена затаили обиду и злобу на Рене де Шаперона, но, зная, что тот находится под покровительством самого Денгона, вынуждены были мириться с существующим положением дел. Правда, не все… Были попытки направить в Рим пасквили, чернившие Главного инквизитора и «его выкормыша», но не один из них не достиг пределов Папского префектората[31].

Иногда Рене задумывался: а что бы сделали инквизиторы, или такие святые отцы, как Франсуа, если бы его отдали им на милость? Пожалуй, пытали бы самыми изощрёнными способами, потом обвинили в пособничестве Дьяволу и сожгли на костре, а пепел развеяли по ветру, чтобы навсегда забыть о строптивом прелате.

Рене поёжился от утреннего холода, накинул плащ и продолжил путь. Он уже задремал в седле, лошадь сама по себе шла по дороге, как вдруг услышал приближающиеся шаги. Человек явно бежал и не собирался нападать на прелата из-под тяжка.

Рене развернул лошадь навстречу к бегущему и, руководствуясь давней мудростью: бережёного Бог бережёт, положил руку на навершие меча, готовый выхватить его с любой момент.

Подбежавший человек, достаточно грузный на вид, совершенно лысый, в длинной домотканой холщёвой рубахе, с охапкой книг под мышкой, тяжело дыша, и не мог вымолвить ни слова.

Рене, убедившись, что бродяга не представляет ни малейшей опасности, неспешно продолжил свой путь, но вскоре вновь услышал шаги настигающего его сзади человека.

– Сударь… – молил тот, задыхаясь. – Умоляю вас, сделайте милость, попридержите своего коня. Я слишком грузен, чтобы бегать… – Рене остановился, заинтригованный: что же будет дальше? – Благодарю вас, сударь, – полный незнакомец, сел прямо на дорогу и перевёл дух. – Слава Богу, я вас догнал…

Прелат внимательно посмотрел на мужчину: наличие книг под мышкой и чрезмерно умное и хитрое выражение глаз, лысая голова – явно не вязались к образу бродяги. «Где-то я его видел…»

Незнакомец встал.

– Я хотел поблагодарить вас, господин де Шаперон. Ведь, кажется, так называл вас один из инквизиторов? Вы спасли мне жизнь, и поверьте…

– Я тебя вспомнил, – перебил Рене излияния мужчины, – ты – тот самый учёный муж, который чуть не лишился детородного органа. Ха-ха!

– Ох, поверьте, мне было в тот момент не смешно…

– Охотно верю!

– Позвольте представиться: Фернандо Сигуэнса, как вы изволили отметить, – учёный муж, автор нескольких книг о металлах и алхимии.

– Фернандо Сигуэнса… Ты – испанец?

– Да сударь, но последние десять лет живу во Франции.

– Так что тебе угодно, Фернандо Сигуэнса? – поинтересовался прелат. – Весьма рад видеть тебя на свободе. Так скорее покинь эти места. Направляйся, например, в Париж. Там есть университет и колледж, где твою учёность могут оценить по достоинству.

– Да, да! На свободе! – возбуждённо вторил Фернандо. – Я повторюсь, простите меня: я так вам благодарен!!!

Рене милостиво кивнул, принимая горячие излияния Сигуэнса.

– Ты поджидал меня лишь для того, чтобы произвести слова благодарности?

– Не только, господин де Шаперон. Вы – такой важный человек, дворянин, а путешествуете в одиночестве… – начал Фернандо издалека.

Рене от души рассмеялся, понимая, что Сигуэнса ждал его лишь для того, чтобы наняться на службу.

– Дворянином я стал совсем недавно, ещё и месяца не прошло… Ну, а на счёт того, что я – в одиночестве… Мне не нужен слуга, я привык делать всё сам, – сказал прелат и слегка пришпорил коня.

– Сударь, сударь!!! – что есть мочи закричал Сигуэнса. – Сжальтесь надо мной! Хоть меня и отпустили, но деньги, одежду и даже сапоги отобрали! Хорошо хоть книги вернули, сказали, что бесовские… Я не дойду до Парижа в таком виде, меня забьют камнями, как бродягу…

Фернандо сник и чуть не расплакался.

– Хорошо. Что ты умеешь? Только говори быстро, без излишних предисловий, я уже и так потерял на тебя достаточно времени, – приказал Рене.

– Я владею знаниями, они могут пригодиться вам, сударь. Я знаю почти всё о металлах, о преобразовании химических элементов, могу сделать порох… Владею испанским, итальянским, греческим языками, в том числе и латынью… Когда-то я был профессором в Сарагосе…

Рене в очередной раз рассмеялся.

– За время нашего разговора ты заставил меня смеяться несколько раз.

– Моё бедственное положение так забавно? – недоумевал Фернандо.

– Отнюдь, дорогой профессор. Просто меня развеселило то обстоятельство, что слуга – намного умнее своего господина. И только! А, если я пожелаю наказать слугу? – а тот вместо того, чтобы повиниться, прочтёт мне свой трактат о металлах? И что мне делать, позволь спросить тебя, Сигуэнса? О, простите, – профессор?

– Взять меня на службу. Вы не пожалеете.

Рене удивлённо вскинул брови.

– Право, Фернандо Сигуэнса, профессор алхимии или чего ещё там… Ты нравишься мне всё больше! Ладно! По дороге куплю тебе приличную одежду, обувь, дорожную сумку, и, пожалуй, мула. Но до ближайшего города или селения тебе придётся идти пешком. И не вздумай пенять на свою участь!

– Что вы, сударь! Никогда! До ближайшего города я потерплю.

– Да, а кстати, профессор, как ты оказался в Сомюре? – поинтересовался Рене, пришпорив лошадь.

– В Сомюре я решил слегка поправить свои расстроенные финансовые дела. Наняв небольшое помещение, я давал консультации по алхимии. Кстати желающих нашлось предостаточно. Но потом прибыли отцы инквизиторы и началось… На меня донесли, схватили, голову обрили и простите, – он указал глазами по ниже пояса, – там тоже. А вы можете мне ответить: зачем?

– Инквизиторы искали у тебя на теле тайные знаки сатаны, через которые обвиняемый может получать силу и поддержку во время пыток. И ты, судя по всему, весьма разочаровал отца Франсуа. Если подобный знак обнаружен, то он либо вырезается серебряным ножом, либо прижигается раскалённым крестом.

Фернандо поёжился, представляя, как палач вырезает у него кусок кожи…

– Вы появились как раз во время, иначе с меня точно кожу бы содрали. А мне, как вашему слуге, полагается что-то на расходы? – профессор посмотрел на своего господина глазами полными мольбы.

Рене усмехнулся: «Ну и плут! Не успел избавиться от инквизиторов, как уже ко мне прилепился, так ещё и денег ему подавай! Каков, шельмец!»

– Я подумаю…

– Позвольте, господин, задать последний вопрос?

Прелат милостиво кивнул:

– Ну что ещё?

– Могу ли я узнать цель вашего путешествия?

– Я направляюсь в Шоле, оттуда в – Орлеан.

– В Шоле?! – восторженно воскликнул профессор.

– Да, там живут мои родители. Я хочу навестить их и убедиться, что они ни в чём не нуждаются, – пояснил Рене. – А что тебя так удивило?

– О, Сударь!!! Вы не поверите!!!

– Говори, уж попробую поверить.

– Дело в том, что в Сомюре я получил письмо от настоятеля отца Армана! Не могу понять, как настоятель узнал, что я нахожусь именно там? – Пояснил Фернандо. Рене насторожился. – В письме указывалось, что настоятель Арман знаком с моими трудами и ему требуются мои знания в области алхимии. Я счёл это дурной шуткой, если бы не солидная монастырская печать, скрепляющая письмо. Поверьте, уж в документах и печать я знаю толк.

– Печать в виде креста и меча? – уточнил Рене.

– Совершенно верно. В подземелье ратуши, после того как вы ушли, отец Франсуа упоминал монастырь в Шоле и, простите, вас…

– Словом, это послужило ещё одной причиной, по которой ты ждал меня на дороге. Или всё же – это была главная причина?

– Нет, господин. Желание стать вашим слугой было сильнее, но мне всё же хотелось знать: зачем я понадобился настоятелю Арману? Я, конечно, – автор нескольких книг по алхимии, но в них не было ничего предосудительного, поверьте мне! Всё равно скрывать правду от вас нет смысла… А вдруг настоятель прикажет схватить меня? – Не унимался профессор.

Рене был явно удивлён, но не подавал вида.

– Вряд ли. Настоятель Арман не является членом Святой коллегии инквизиторов. Если бы он хотел расправиться с тобой, то поверь – сделал бы это давно. Возникают два вопроса: зачем настоятелю нужна твоя смерть? И почему он пригласил тебя? Насколько я помню, в былые времена, когда ещё настоятелем монастыря был Анри Денгон, отец Арман терпеть не мог алхимиков, считал их, если уж не чернокнижниками, то точно – мошенниками. Не прошло и пяти лет, как мнение отца Армана резко изменилось, и он даже ознакомился с трудами по алхимии. Что-то здесь не то… Думаю, мы скоро всё узнаем. А почему ты сразу, прочитав письмо, не направился к настоятелю Арману в Шоле?

– Сударь, я побоялся, мало ли что… Да и хотел заработать денег в Сомюре.

– Всё очень странно…

У Рене возникло смутное чувство тревоги, по спине пробежал неприятный холодок. Но вскоре оно сменилось уверенностью в себе, прелат почувствовал, как обоняние обострилось, как и пять лет назад во время охоты на оборотня. Он невольно ощутил присутствие доселе незнакомых запахов.

– Нам следует поторопиться, профессор. Садитесь-ка на коня позади меня, иначе наш путь будет слишком долгим.

Рене вынул ногу из стремени, Фернандо тяжело пыхтя, вставил в него босую ступню.

– Держись! – Сказал прелат и протянул руку профессору, ловко подхватив его. – Однако, любезный друг, путешествие и заключение в ратуше никак не отразилось на вашем упитанном теле.

Фернандо примостился позади Рене. Лошадь, хоть и была отменных лангедокских кровей, славившихся своей выносливостью и неприхотливостью, слегка присела на задние ноги.

– Что вы, мой господин! Вы не видели меня в Сарагосе! Во времена моего преподавания в тамошнем университете я был гораздо полнее.

Рене усмехнулся.

– С ума сойти, куда уж толще… – прошептал он чуть слышно, так что его спутник не расслышал. Он пришпорил своего лангедока, и перегруженная лошадь с трудом пустилась вскачь. – В ближайшем селении непременно разживёмся мулом, иначе до Шоле доберёмся не ранее Рождества.

Глава 4

Селение Рош-сюр-Мен в десяти лье от Шоле

Постоялый двор «Весёлая свинья» пользовался заслуженной славой у местных посетителей и проезжающих путников. Там готовили отменные свиные отбивные, да вино и пиво были вполне сносными.

«Весёлая свинья» располагалась рядом с оживлённым трактом, идущим из Шоле в Сомюр, затем в Тур и далее в Орлеан. Деревянные постройки выглядели вполне приличными и исправными, по всему было видно, хозяин заведения – человек деловой, дорожащий своей репутацией. Жена хозяина и его сын прислуживали посетителям, не забывая убирать со столов, поэтому в зале всегда царила чистота. Деревянные столы аккуратная хозяйка накрывала домоткаными скатертями, на стены в качестве украшения вывешивала гирлянды из лука с черенками, заплетёнными в косу, отчего заведение казалось почти респектабельным.

Порой рядом с постоялым двором помимо торговых повозок останавливались и кареты. На этот случай предприимчивые хозяева держали специальную комнату, где стояла вполне приличная кровать, стол, несколько табуретов и платяной шкаф, дабы богатые постояльцы могли разместить свой гардероб. Стены и полы комнаты украшали домотканые гобелены, правда весьма примитивной и грубой работы, но так как на протяжении почти двадцати лье «Весёлая свинья» была единственным приличным постоялым двором, то зажиточным постояльцам казалось, что они попали в некую провинциальную гостиницу, скажем в Туре или том же Орлеане.

Дела хозяев шли успешно, и когда они увидели заезжающую во двор богатую карету с фамильным гербом, то потёрли руки, предвосхищая очередной хороший заработок, и тотчас выбежали, дабы подобострастно встретить знатного путешественника.

Форейтор, облачённый в синюю короткую курточку, шапочку такого же цвета с фазаньем пером, обтягивающие рейтузы и туфли с загнутыми носами, открыл дверцу кареты и выпустил ступеньки.

Из кареты вышел мужчина средних лет, весьма приятный на вид, но, даже учитывая это обстоятельство, по его скромному чёрному костюму, отороченному белыми кружевами и шляпе, можно было с уверенностью сказать, что сей господин – секретарь, возможно, разорившийся дворянин, к которому судьба отнеслась благосклонно, предоставив место в богатом доме.

Секретарь огляделся. К нему тотчас подскочил Леон, хозяин «Весёлой свиньи».

– Сударь, я счастлив, что вы избрали для отдыха именно моё заведение. Обещаю отменную кухню и удобную комнату.

– Ах, сударь! – вмешалась Анриетта, жена Леона. – В вашей комнате подушки и одеяла из отменного утиного пера, а бельё так и сияет чистотой.

После этих слов секретарь обернулся к карете и произнёс:

– Ваше Сиятельство, прошу вас! Сие заведение вполне сносно.

Из кареты появилась дивная женская головка, украшенная новомодным испанским беретом.

– Ах, Ремми, помогите мне выйти…

– Сию минуту, моя госпожа!

Секретарь подхватил руку молодой графини, облачённую в перчатку из тончайшей кожи, и она почтила хозяев постоялого двора своим присутствием.

Графиня была молода и необычайно хороша собой. Её каштановые локоны струились из-под кокетливого берета, оттеняя белоснежную кожу лица, её пухлые коралловые губы выражали некоторое недовольство, но зато огромные серо-голубые глаза излучали теплоту, отчего Леон решил: знатная красавица непременно будет щедрой.

Её испанский наряд: распашной бархатный марлот[32] из ткани явно флорентийского происхождения, поверх нижнего шёлкового платья и белоснежная фреза, говорили сами за себя – прелестная графиня прибыла только что из Испании, возможно из дружественной Наварры.

Вслед за госпожой из кареты, уже без помощи учтивого секретаря, появилась юная горничная.

– О, ваше сиятельство! – восторженно произнесли Леон и Анриетта и склонились в глубоком поклоне.

Графиня не обратила на них ни малейшего внимания. Ремми, также держа её за руку, указал на постоялый двор:

– Вот, моя госпожа, это самое лучшее заведение во всей округе.

Красавица слегка кивнула.

– Я уже слышала про одеяла, подушки и бельё… Мне хотелось бы отобедать и отдохнуть после утомительной дороги.

Хозяева засуетились, провожая графиню в её комнату. Леона обдало тончайшим ароматом её духов, голова закружилась. Он едва не оступился на лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась комната.

Горничная расположилась вместе с госпожой, ей по этому случаю поставили широкую скамейку и застелили по всем правилам. Ремми же довольствовался комнатой попроще, ему было не привыкать.

Весь остаток дня, до самого вечера, женщины и девушки в Рош-сюр-Мен занимались тем, что обсуждали молодую графиню, в особенности её изысканный наряд из флорентийского бархата.

К вечеру в «Весёлой свинье» собралось достаточно народу, жаждущего хоть краешком глаза увидеть юную прелестницу. Но, увы, она не покидала своей комнаты.

Наконец, потеряв интерес, перемыв кости знатным постояльцам, мужское население Рош-сюр-Мен принялось за пиво, а кому по карману – свиные отбивные.

В разгар всеобщего веселья, когда в очередной раз обсуждали, как жена кузнеца и её любовник уносили ноги от разъярённого обманутого мужа, великана Потона, способного одним ударом свалить лошадь, в заведение вошли два монаха. Никто не обратил на них ни малейшего внимания: то ли они – доминиканцы, то ли – бенедиктинцы, для обитателей Рош-сюр-Мен все они – на одно лицо.

Леон поморщился: «Вот сейчас начнётся: если ты добрый христианин, купи волосы святого Бенедикта или Доминика! Непонятно откуда у святых столько волос?! То они рыжие, то тёмные, а то – белые! А то и вовсе начнут за ужин предлагать слёзы святых, разлитых по лекарским склянкам. Ах, прости меня, Господи…» Леон осенил себя крестным знамением.

Монахи расположились в углу за свободным столом. Хозяину ничего не оставалось делать, как направиться к ним и купить очередной пучок непонятных волос или склянку слёз.

– Что угодно братьям-монахам?

Монахи, не откидывая своих капюшонов, внимательно посмотрели из-под них на хозяина.

– Скажи, а что за карета стоит у тебя во дворе? – как бы невзначай поинтересовался один из них.

– Карета… А, так она принадлежит прекрасной графине Элеоноре де Олорон Монферрада. Она удостоила чести остановиться в моём заведении по пути из Сен-Жиль-Круа-де-Виль в Орлеан.

Монахи переглянулись.

– Что подать вам на трапезу, братья-монахи? – снова поинтересовался Леон.

– Что ж, давай маседуан[33] и пива, – произнёс монах, что говорил хриплым простуженным голосом.

– А отбивных не желаете? – почти безнадёжно осведомился Леон, по его опыту монахи редко заказывали мясо.

– И две отбивных, – уверенно заказал второй монах. – Можно слегка не прожаренных, с кровью!

Леон оторопел: неслыханное дело – монахи заказали отбивные с кровью!

– Чего стоишь! Неси еду, мы очень голодны!

Хозяин вышел из оцепенения и направился на кухню.

Анриетта, узнав, что именно заказали монахи, перекрестилась и высказала предположение:

– Никакие они – не монахи!

– А кто? – поинтересовался испуганный муж.

– Разбойники! Ограбят, и поминай, как звали!

– Да, перестань ты, Анриетта! Чего мелишь языком! Последнего разбойника в наших местах выловили во времена Столетней войны с англичанами, уж сколько лет прошло.

– Ну, как знаешь. Всё равно надо держать ухо в остро, мало ли что… – заметила рассудительная хозяйка.

Анриетта подала монахам маседуан и отбивные с кровью. Один из братьев тут же подцепил кусок мяса вилкой и смачно впился в него зубами. Хозяйку передёрнуло. Она вернулась к мужу и шепнула ему на ухо:

– Не удивлюсь, если эти святоши – вампиры… Видел бы ты, Леон, как один из них впился зубами в мясо…

Леон округлил глаза, на лбу проступила холодная испарина.

– Да замолчишь ты, наконец! Накличешь беду! Просто люди изголодались на монастырских харчах. У них там сплошные посты, поди, питаются одними пресными лепёшками.

– Ну, да… Много ты видал исхудавших монахов от лепёшек-то… Нет, дело не чисто, – продолжала бубнить Анриетта.

Леон перекрестился.

– Господи, услышь мои молитвы!

Жиль, сын хозяина услышал разговор родителей и неприменул вставить словцо:

– Им бы только животы нажирать! Это они на людях мясо не едят, а в монастыре-то, небось, жрут от пуза!

Анриетта одёрнула сына:

– Попридержи язык, Жиль! Забыл, как отец отлупил тебя в прошлом году! Чего доброго услышат доминиканцы.

Жиль почесал за ухом, уж он-то прекрасно помнил за что получил выволочку от отца – всего-то и поинтересовался: почему у Святого Доминика на голове росли волосы разных цветов? Отец не нашёлся, что ответить и выпорол чрезмерно любознательного юношу.

Монахи закончили трапезу и принялись за пиво. Один из них, что с хриплым простуженным голосом, жестом подозвал хозяина. Тот неохотно подошёл.

– Вот, – он извлёк из напоясного кошелька небольшой свиток, увенчанный монастырской печатью, – это индульгенция всего за тридцать медных денье[34]. – Он протянул её Леону. – Возьми, и будем считать, что мы оплатили свой ужин и ночлег.

Хозяин крякнул, по всему было видно, что в отпущении грехов он не нуждался, а хотел денег.

– Что с тобой, хозяин? Ты безгрешен, как младенец? Не нуждаешься в индульгенции? Надо об этом сообщить настоятелю монастыря Святого Доминика отцу Арману. Смотри, не гневи Всевышнего: гордыня – страшный грех! Да и потом не забывай об епитимии[35]

Хозяин схватил индульгенцию при упоминании епитимии.

– Благодарю вас, брат! Это именно то, что мне сейчас нужно!

– Вот и прекрасно. Теперь выдели нам комнату. Путь наш был неблизким и мы устали.

Монахи поднялись и проследовали на ночлег.

* * *

Наконец зал постоялого двора опустел, постояльцы разошлись по комнатам, а местные селяне – по домам. Анриетта и Леон закрыли ворота, проверили прочность засовов, как и обычно, и удалились в маленькую комнату на первом этаже.

Комната Жиля находилась рядом, она скорее напоминала монастырскую келью, в ней размещалась лишь узкая деревянная кровать, сундук с одеждой и табурет – вот и вся незатейливая обстановка.

Родители юноши, утомлённые беготнёй и хлопотами моментально заснули. Но Жилю не спалось, чувство тревоги не покидало его. Он ворочался с боку на бок: и так ему было жарко, и так – неудобно… Словом, сон не шёл.

Но усталость, накопившаяся за день в итоге взяла своё – Жиль заснул. Сквозь сон юноша почувствовал, как некто вошёл в комнату, и почти сразу же страшная боль пронзила голову, более он ничего не помнил, провалившись в пустоту.

– И этот готов. Жаль, что порошок закончился, – сказал некто простуженным хриплым голосом.

– Говорил тебе: сыпь меньше. А ты что: будут крепче спать! Ладно, вяжи ему руки и ноги, и – в карету к нашей красавице. Вот госпожа останется довольна! – вторил второй налётчик.

Монахи подхватили юношу и потащили во двор к карете, где уже сидела молодая графиня, связанная, словно квинтал[36] шерсти.

– Бросай его на пол кареты, чего церемониться с простолюдином, ничего с ним не случиться. Главное – графиня. Её надо доставить в целости и сохранности. Отворяй ворота, надо спешить. К утру достигнем Шоле, постояльцы и хозяева теперь не скоро придут в себя, если вообще очухаются, – сказал хриплый монах.

Деревянные ворота со скрипом отворились. Хриплый монах сел на козлы, – другой же в карету, дабы следить за пленниками, – и заправски хлестнул испанских лошадей кнутом, они понеслись по направлению к Шоле.

Глава 5

Бледно-сиреневый свет луны освещал дорогу. Карета двигалась достаточно быстро, монахи рассчитывали достичь предместий Шоле рано утром, и не въезжая в город, дабы не привлекать внимания, по просёлочной дороге завернули к монастырю Святого Доминика.

Сознание медленно возвращалось к Жилю. Он почувствовал тончайший аромат дорогих духов. Первая мысль, которая пришла ему в голову: «Всё это дурной сон… Я сплю в своей комнате… А запах дурманящих духов графини мне просто сниться…»

Наконец он открыл глаза: ни малейшего намёка на пребывание в комнате даже и не было. Юноша попытался оглядеться, голова сильно болела, во рту он ощутил нечто похожее на тряпку.

Глаза Жиля постепенно привыкли к темноте и он разглядел связанную женщину, сидящую в углу кареты, рядом с ней примостился монах. Юношу обуял страх, затем гнев: его связали как квинтал шерсти и везут неизвестно куда! – он отчётливо слышал стук лошадиных копыт и понимал, что находиться на полу кареты.

Мысли Жиля путались: «Кричать бесполезно – во рту кляп… Развязать руки невозможно… Зачем я нужен монахам? Неужели – они доминиканцы? И схватили меня за чрезмерно вольные высказывания? А кто эта женщина? – от неё так сладко пахнет, словно от восточной пахлавы…»

Незнакомка очнулась. Она имела перед Жилем бесспорное преимущество – в её прелестном ротике не было кляпа.

– Что это значит? – возмутилась она. – Развяжите меня немедленно. Я – графиня Элеонора де Олорон Монферрада. Вы понимаете, кого похитили?

Сидящий рядом с ней монах очнулся ото сна:

– Конечно, ваше сиятельство. Вы – дочь богатейшего в Наварре гранда Батиста ди Монферрада. Ваша матушка, Луиза де Олорон, приходится кузиной герцогу Монморанси, королевскому любимцу и фавориту. Вы же следовали в Орлеан, дабы увидеться со своим наречённым женихом маркизом де Турней. В порту Сен-Жиль-Круа-де-Виль вас должен был встретить эскорт, но мы позаботились, чтобы он туда не добрался.

– Я ещё раз спрашиваю вас: что это всё значит? Вам нужен выкуп? Уверяю, вы получите за мою жизнь огромные деньги. Но неужели вы думаете, мой отец и маркиз де Турней смирятся с тем, что я похищена разбойниками?

– Мы, сударыня, – не разбойники, а служим своей госпоже.

Графиня удивилась.

– Женщина возглавляет шайку разбойников?! Неслыханно!

– Сударыня, прошу вас не говорить в подобном тоне о моей госпоже! Если бы не её приказ: доставить вас без единой царапины, то…

– Что? Вы ударили бы меня?! – вызывающе выкрикнула графиня.

– Возможно… – уклончиво ответил монах. – Соблюдайте спокойствие, и мы не причиним вам вреда.

– Какое благородство! А это кто ещё, валяется в моих ногах?

– Щенок…

Жиль оскорбился. «Я – не щенок. Мне уже семнадцать лет исполнилось!» – хотел выкрикнуть он, но, увы, кляп не позволял вымолвить ни слова.

– Что вы сделали с моими людьми? – пыталась выяснить графиня.

– Ровным счётом ничего. Они спят… И прекратите задавать так много вопросов.

* * *

Рене де Шаперон, на своём верном коне и профессор, облачённый в новую одежду, смотревшийся весьма нелепо верхом на муле, достигли селения Рош-сюр-Мен.

Колокола небольшой деревянной часовни пробили нону[37].

– Не мешало бы перекусить, мой господин. Как говорится: fames artium magistra! – заметил Фернандо.

– Ты, мой друг, боишься похудеть? И знаешь, я не силён в латыни, но сказанное тобой могу перевести: голод – учитель всех хитростей и премудростей. Что ты хотел этим сказать? – поинтересовался Рене.

– Ровным счётом ничего, сударь, лишь то, что время – обеда и в животе моём пусто. А когда я голоден, то склонен к философским размышлениям, дабы отвлечься.

– Ладно, здесь неподалеку – приличный постоялый двор, готовят вполне сносно. Потерпи, сейчас насытишься вволю.

– Скорей бы…

Рене усмехнулся.

Они подъехали к распахнутым воротам постоялого двора. Рене спешился, огляделся и, наконец, убедившись, что лошадь никто не примет и не привяжет к яслям, сделал это сам.

Фернандо буквально сполз со своего мула и последовал примеру хозяина.

– Ничего себе – приличное заведение. Хороший тон встречать гостей, – буркнул он.

– Не ворчи. Идём в харчевню. Странно, уже давно перевалило за полдень, а никого не видно и на кухне явно не готовят еду… – рассуждал Рене.

– Хозяин, нам приготовят, не сомневайтесь.

– Посмотрим.

Рене вошёл в пустынный зал и сел за стол.

– Эй, хозяин! – позвал он. Но ответа не последовало. Тогда Рене прошёлся на кухню и, бросив беглый взгляд на печь, понял: со вчерашнего дня пищу не готовили.

– Очень странно… Что здесь вообще происходит? Неужели хозяева перепились до бесчувственности?

Рене вернулся в зал – лучше бы он этого не делал, на него сразу же устремился взор голодного профессора.

– Умоляю, Фернандо, не начинай свою песню. Я тоже голоден. Надо найти хозяина, лучше осмотри комнаты на первом этаже.

Фернандо, пыхтя, вылез из-за стола и направился к ближайшей двери, открыв её, он обнаружил лишь деревянные пустые бочонки и домашний инвентарь.

Прелат же решительно открыл дверь комнаты, в ней никого не было, но он тотчас почувствовал нечто, что заставило войти внутрь и внимательно осмотреться. Обстановка комнаты была излишне простой: кровать, сундук и табурет. Рене невольно бросил взгляд на перевёрнутую постель: одеяло валялось на полу, тюфяк наполовину съехал. Он машинально поднял одеяло, – за годы жизни в монастыре, хорошо усвоив простую истину: всё должно находиться на своих местах, – и увидел подушку. На ней виднелись красные пятна.

Рене поднял подушку, дабы внимательно рассмотреть происхождение пятен, несомненно, – это была запёкшаяся кровь.

– Так, так… Здесь была потасовка… Возможно и убийство… – рассуждал он.

– Хозяин!!! Хозяин!!! – как безумный вопил Фернандо.

Рене, швырнув подушку на пол, бросился на зов профессора. Фернандо стоял посередине соседней комнаты, представляя собой жалкое зрелище: он взмок от страха, его трясло мелкой дрожью.

Услышав шаги прелата, он указал на кровать, где лежали бездыханные мужчина и женщина.

– Они…они убиты…

Рене бросился к несчастным и тотчас заметил, что вокруг кровати рассыпан некий порошок.

– Фернандо, ты, как человек, разбирающийся в алхимии, попытайся определить: что это за вещество?

Но профессор продолжал стоять и трястись от страха.

– Приди в себя! Ты же побывал в руках инквизиторов?! А здесь всего-то – два мертвеца!

При упоминании об инквизиторах профессор пришёл в себя. Рене осмотрел мертвецов: сначала мужчину, затем женщину.

– Они живы, – констатировал он. – Просто крепко спят. Но сон у них странный, дыхание едва слышно.

– Летаргический, – пояснил профессор, взяв немного порошка с пола, и растерев его в руке, он внимательно рассматривал желтоватое вещество.

Неожиданно разум его помутился, голова закружилась, и он начал оседать. Рене бросился к нему на помощь.

– Фернандо! Что с тобой?

– Воды… – едва слышно вымолвил профессор.

Рене обхватил его и с трудом вывел в зал, где посадил за стол, затем направился на кухню, дабы налить воды. Профессор осушил чашу до дна и перевёл дух.

– Тебе лучше? – участливо поинтересовался Рене.

– Да, господин… Этот порошок, он вызвал у меня головокружение, я чуть не лишился чувств.

Рене заинтересовался:

– Что ты обо всём этом думаешь?

– Не знаю. Но сдаётся мне, что супругов намеренно усыпили этим зельем. Я читал о веществах, вызывающих сон, галлюцинации и помутнение рассудка в древнееврейских трактатах. В Сарагосе я приобрёл подобный фолиант у некоего мориска[38], еврея по происхождению, его предки были лекарями. Но он странным образом исчез у меня в Сомюре… Так что, имея небольшую лабораторию, элементарные навыки и знания, вполне можно изготовить порошок.

Рене задумался – слишком много странностей и совпадений: пропажа фолианта, письмо от настоятеля Армана… Теперь эти несчастные… А может, всё это – звенья одной цепи? Рене терялся в догадках.

В зал вошли двое мужчин, по виду – торговцы. Увидев Рене и Фернандо, они обратились к ним, принимая за хозяев:

– Приветствуем вас, добрые люди. Путь наш из Брессюира был долгим, мы хотели бы пообедать и отдохнуть.

Рене тотчас нашёлся, что ответить:

– Отдохнуть можно, но только накормить вас нечем. Хозяева занемогли, боюсь, что это – холера. Лучше вам поискать другое пристанище.

Путники не на шутку испугались, откланялись и, последовав мудрому совету, направились искать другой ночлег.

В это время из комнаты вышел воскресший хозяин, бледный как некрашеное домотканое полотно.

– Господа, простите…. мы с женой потеряли счёт времени и слишком заспались. Сейчас я приготовлю вам отбивные… Только разбужу сына…

Хозяин направился в комнату, где Рене обнаружил окровавленную подушку.

– Жиль, бездельник! Куда ты подевался? – недоумевал Леон.

Рене вошёл в комнату, поднял с пола подушку и указал на кровяные пятна.

– С вашим сыном явно что-то случилось. Возможно, самое худшее.

У Леона подкосились ноги, он едва не упал. Рене помог ему присесть на табурет.

– Боже мой! Что я скажу Анриетте? Жиль – наш единственный сын… Я знаю, кто убил его!

Рене напрягся.

– Говорите! Я представитель власти, прелат, и прикажу найти разбойников.

– Ох, господин прелат, – разрыдался Леон. – Поверите вы ли мне? Вчера в моём заведении ужинами два странных монаха, они интересовались графиней Элеонорой …э-э, как её? – а, Элеонорой де Олорон. Затем они заказали мясо с кровью! Это они убили моего мальчика, наверное, и нас ограбили… Хотя я прячу деньги в надёжном месте, даже Жиль не знает о нём…

Леон разрыдался с новой силой, постоянно причитая: что он скажет жене?

Рене был крайне удивлён: монахи едят не прожаренное мясо? – всё это не соответствовало образу жизни ни одного из монашеских Орденов. Или эти двое – вовсе не монахи? – надев рясу, разбойник не станет доминиканцем или, скажем, бенедиктинцем.

– Хозяин, как твоё имя?

– Леон, сударь…

– Буди жену, Леон, надо обыскать весь постоялый двор: вдруг найдём убитых или ещё что-нибудь.

Леон покорно встал и поплёлся к жене, вскоре разыгралась душераздирающая сцена. Убитая горем Анриетта так рыдала, что Фернандо постоянно крестился, взывая к помощи Спасителя и Божьей матери.

* * *

Несмотря на громкие рыдания хозяйки и суету, вызванную исчезновением Жиля, постояльцы, расположившиеся на втором этаже, в том числе графиня и её немногочисленная свита, не проявляли ни малейших признаков жизни.

Леон направился обыскивать конюшню, амбар и хозяйственные постройки, Рене же – в комнату графини. Понимая, что имеет дело со знатной дамой, даже в подобной критической ситуации, прелат постарался соблюдать нормы приличия, и прежде чем войти, постучал в дверь несколько раз. Но, увы, ответа не последовало.

Рене толкнул дверь, она легко подалась и распахнулась. Перед его взором предстала картина: горничная спала беспробудным сном на скромном ложе, постеленном на скамейке; на полу виднелся жёлтый порошок, графиня же исчезла.

В соседней комнате спали форейтор и секретарь её сиятельства, далее шли комнаты с торговцами, они уже постепенно начали приходить в себя, даже не подозревая о случившемся, приписывая свой долгий сон к чрезмерно выпитому намедни вину.

Поиски Жиля не увенчались успехом, впрочем, как и графини. Когда проснулась горничная, а вслед за ней секретарь, они в один голос молили Рене отправить их в тюрьму, всё равно какую, ибо отец графини, господин Монферрада, известный на всю Наварру своим горячим нравом, попросту убьёт их.

Прелат искренне посочувствовал свите её сиятельства, и приказал немедленно снабдить его бумагой, пером и чернилами.

Он тотчас отписал три письма: первое – для прево Сомюра, второе – для прево Шоле, и, наконец, третье – самому Анри Денгону в Орлеан, сообщив, что при весьма загадочных обстоятельствах пропала графиня Элеонора де Олорон Монферрада, следовшая из Наварры в Париж, дабы увидеться со своим наречённым женихом маркизом де Турней. Про несчастного Жиля прелат даже не упомянул: ну, кому интересно исчезновение простолюдина? – попросту рассудив, что мальчишка каким-то образом помешал похищению графини, став случайным свидетелем, за что и поплатился.

Закончив со всеми формальностями, Рене в сопровождении профессора продолжил свой путь в Шоле. После исчезновения госпожи де Олорон Монферрада, прелата охватило чувство, подсказывавшее, что нужно прибыть в Шоле, как можно скорее.

Глава 6

Карета графини с первыми лучами солнца въехала в монастырские ворота. Её уже ждали.

Настоятель, в добротной сутане, подпоясанной кожаным ремнём, заметно волновался. Рядом с ним стояли ещё несколько братьев, также сгорая от нетерпения.

Монах, правивший лошадьми, слез с козел и открыл дверцу кареты:

– Всё как приказывали: графиня и мальчишка, в целости и сохранности.

Монах, сидевший в карете и сопровождавший графиню на протяжении всего пути из Рош-сюр-Мен до монастыря, вышел, затем волоком вытащил юношу.

Настоятель остановил его жестом.

– Графиня связана? – поинтересовался он.

– Разумеется, как и приказывали, – одновременно подтвердили оба монаха.

– Прекрасно, она сможет выйти сама? Или вы перемотали её, как квинтал шерсти?

Монахи виновато кивнули.

– Позаботьтесь о том, чтобы графиня приняла надлежащий вид. Я хочу видеть её во всей красе, – приказал настоятель.

Вскоре Элеонора де Олорон стояла перед ним освобождённая от пут. Её трясло от страха, но она пыталась стоять с гордо поднятой головой, прикрывая ночную сорочку простым шерстяным плащом.

– О, да! Потрясающая красота! Чувствуется испанская кровь Монферрада! – прокомментировал настоятель.

Монахи закивали в знак согласия и восхищения.

– Да, я – из рода Монферрада! – воскликнула графиня слегка дрожащим голосом. – Это древний и могущественный род Наварры! Вы похитили меня, дочь гранда! Мой отец сожжёт монастырь, а маркиз де Турней собственноручно вздёрнет вас на виселице!

– О, какой пафос! Прекрасно! И как убедительно! – съёрничал настоятель. – Вряд ли это случиться, ваше сиятельство. Вы непременно увидите своего жениха… Но об этом позже.

– Так вы хотите золота? Отец заплатит любой выкуп!

Настоятель рассмеялся:

– Раньше я ценил серебряные и золотые монеты, но теперь знаю точно: этого не достаточно для настоящей власти. Отведите её в подземелье, пусть охладит свою испанскую гордость и спесь.

– А мальчишку? – поинтересовался монах с хриплым голосом.

– Туда же, в соседнюю темницу.

* * *

Элеонора, объятая страхом, сидела на соломенной подстилке, кутаясь в шерстяной плащ. В темнице царил мрак, единственное освещение, проникавшее из узкой зарешеченной прорези в двери, распространяемое факелами в узком коридоре, связывало её с внешним миром.

Девушка тряслась, словно осенний лис на жестоком ветру, от её испанской гордости не осталось и следа. Слёзы текли из глаз, она слегка всхлипывала, и всё ещё не могла понять, как её, Элеонору де Олорон Монферрада, похитили? – причём, монахи!

Элеонора попыталась сосредоточиться: «Если я не появлюсь в Орлеане в назначенный срок, то маркиз непременно заподозри неладное и начнёт поиски… Да, но ему и в голову не придёт искать меня в монастыре! Кто бы мог подумать: монахи промышляют разбоем!»

В углу что-то пришло в движение, послышался омерзительный писк. Элеонора напрягла зрение и заметила, как из соломы выбрались две здоровенные крысы. Они, словно смотрели на девушку, размышляя, – жива она или нет? – начать свою трапезу сейчас или несколько позже?

Элеонора разрыдалась от собственного бессилия. Она хотели бросить в крыс туфлю, но, увы, ноги были босыми – похитители вытащили её спящей прямо из постели.

* * *

Жиль лежал на грязном вонючем полу темницы, руки его были скручены за спиной кожаным ремнём, во рты по прежнему торчал кляп. Он перевернулся на спину, согнул ноги, плотно прижав их к груди, и так как был весьма поджарым, не успев ещё располнеть на матушкиных харчах, попытался перекинуть руки вперёд.

Жиль пыхтел от натуги, затёкшие руки плохо слушались и, преодолевая мягкое основание, где у всех людей располагается тазобедренный сустав, он окончательно выбился из сил и теперь не мог вернуться ни в исходное положение, ни достичь заветной цели.

Невольно он взмолился:

«Господи! Помоги мне! Я непременно разберусь, отчего монахи стали похищать людей!»

Видимо Всевышний услышал молитвы юноши, и, сочтя его обещание полезным, или, по крайней мере, интересным, помог перекинуть руки через согнутые ноги и освободиться от пут.

Наконец Жиль избавился от надоевшего кляпа, челюсти буквально сводило от боли, губы пересохли, хотелось пить. Но, увы… Он встал и прошёлся несколько раз по темнице, глаза постепенно привыкали к сумраку. И вот окончательно придя в себя, он почувствовал запах гниения. О, этот смрадный аромат испорченного мяса, был ему прекрасно знаком!

Жиль, уже различая в темноте предметы, увидел страшную картину: на стене висел истлевший труп женщины. При жизни, она, вероятно, была блондинкой, потому как остатки светлых волос свешивались на её костлявую грудь.

Узника затошнило и чуть не вырвало. В довершении всей этой ужасной картины, Жиль различил, как из груди несчастной появилась мордочка крысы…

Он не выдержал: голова закружилась, ком подкатил к горлу, затем низверглись рвотные массы, распространяя в удушливом помещении ещё более отвратительный запах.

Сколько прошло времени, Жиль не знал, очнувшись на гнилой соломе в мрачной вонючей темнице, в соседстве с иссохшим трупом. Пытаясь сесть, он неожиданно нащупал рукой нечто холодное. При ближайшем рассмотрении, это нечто оказалось серебряным крестом, изрядно потемневшим от времени, размером примерно в пядь[39]. Как он сюда попал и сколько пролежал в куче гнилой соломы и человеческих отходов, можно было только предполагать.

– Теперь я смогу сделать кинжал… Я им просто так не дамся… – решил Жиль, осматривая стены темницы, пытаясь найти выступающий камень, дабы заточить о него основание креста.

* * *

Поздно вечером, после захода солнца, когда церковные колокола пробили вечернюю зарю, Рене де Шаперон и его слуга, Фернандо Сигуэнса, достигли ворот монастыря Святого Доминика, что недалеко от Шоле.

Рене подъехал к воротам и трижды, как это принято, постучал специальным медным кольцом, торчащим из них, дабы привратник-монах услышал, что прибыли гости или паломники.

Смотровое оконце тотчас отворилось.

– Кто вы? По какому делу? – поинтересовался монах.

– Я – Рене де Шаперон! Со мной профессор алхимии, приглашённый настоятелем Арманом.

Ворота открылись, путники проследовали во внутренний монастырский двор. Рене и профессор спешились, конюх-монах принял лошадь и мула на своё попечение.

Рене, проведший в этих стенах всё детство и юность до восемнадцати лет, прекрасно знал, что монахи не спят, так как предстоит ещё отстоять вечерню[40]. Он вошёл в привычный трапезный зал, по спине пробежал холодок, но более – ничего.

«Почему в Рош-сюр-Мен у меня было чувство, словно кто-то подгонял в Шоле? И вот я здесь… Я ничего не чувствую. А что я вообще должен чувствовать? В монастыре я прожил всю жизнь, эти стены стали мне родными, хоть я и посещал время от времени отца… Кстати как он? Надо завтра его навестить… Почему я сразу не отправился к нему?»

На последний вопрос Рене не успел дать ответа. В зал вошёл настоятель Арман.

– О, Рене де Шаперон! Рад видеть тебя, мой дорогой друг! Приятно возвратиться в родные стены? – настоятель обнял прелата.

Рене невольно отпрянул, его обдало холодом…

– Да почти два года не был я в монастыре? Здесь всё по-прежнему?

– Конечно, можешь не сомневаться. Только отец Климентий скончался прошлой зимой от старости. Ты его помнишь?

– Да, славный был человек.

– А это кто с тобой? Привратник доложил, что якобы прибыл профессор Фернандо Сигуэнса.

Тот поклонился.

– Да святой отец, как только получил ваше приглашение, то непременно решил его принять, после некоторой заминки…

Настоятель внимательно посмотрел на профессора и продолжил мысль:

– Которая стоила обритой головы. Уж не в подземелье ли ратуши Сомюра вы лишились своих волос?

Фернандо замялся, не зная, что ответить. Рене пришёл ему на помощь.

– Вы, как всегда, проницательны, настоятель. Могу заверить вас, что профессор – истинный католик и не имеет отношения к тёмным силам. Ведь знание металлов и природных элементов не является ересью! Не так ли?

Настоятель кивнул.

– Истинно так, сын мой. Прошу вас потрапезничать после долгой дороги. Да, и твоя келья, Рене, свободна.

Рене улыбнулся.

– Я буду рад навестить дорогие мне стены. А мой сундук всё ещё цел?

– Конечно. Ты наёдёшь в келье всё так, как и оставил два года назад. Профессора же я размещу в другом помещении.

Рене совершил чудовищное усилие, дабы не выдать своё любопытство и недоумение по поводу внезапно возникшего у настоятеля интереса к алхимии. Тот в свою очередь, словно прочитав мысли собеседника, сказал:

– Ты удивлён моей тягой к алхимии?

– Откровенно говоря, – немного… – признался Рене.

– Я хочу провести некий опыт. И, если тебе будет интересно, то сможешь принять в нём участие, – произнеся сию фразу, настоятель улыбнулся, его глаза сверкнули зловещим огнём.

Рене поймал себя на мысли, что поведение святого отца, по крайней мере, выглядит странно и вообще, что-то не то в его облике… Но что именно он пока не мог понять и решил не торопить события.

* * *

Де Шаперон уединился в своей келье, открыл сундук и убрал в него оружие, арбалет и колчан с десятью болтами[41], недавно изготовленными на заказ в Орлеане, снял пояс с ножнами, в которых покоился меч, и семь метательных ножей.

Время приближалось к вечерне.

Рене лёг на кровать, жёсткий соломенный тюфяк показался ему на тот момент просто из лебяжьего пуха. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться: ничего не получалось, всё путалось, в голове лишь проносились обрывки мыслей и фраз, сказанных настоятелем Арманом, особенно по поводу некоего эксперимента.

Рене не мог заснуть и перед вечерней решил пройтись по монастырю, в том числе и по подземелью, где в бытность своей юности ему часто приходилось присутствовать при пытках, проводимых под руководством самого Анри Денгона, исполняя обязанности секретаря.

Де Шаперон прошёлся по трапезной, его снова охватило чувство: здесь чего-то не хватает…Но чего? Затем он спустился в подземелье, его обдало сыростью и затхлостью, привычными для него запахами. Он медленно двигался по коридору, по обеим сторонам которого размещались темницы, почти все они были пусты, слышался писк голодных мышей и крыс, которые расплодились здесь с избытком.

Неожиданно он остановился около одной из дверей, на ней висел увесистый замок, темница, расположенная рядом была также заперта.

«Что это значит? Там содержатся узники? Ведьма? Чернокнижник? Я ничего не чувствую… Странно…»

Рене достиг помещения, где вот уже почти двести лет проводились пытки. Он бегло окинул его взглядом: «Всё также: инструменты для пыток, дыба, лестница для растяжки, испанский сапог, кресло с ремнями… Стол для секретаря, кресло для настоятеля… Но у меня такое чувство, как и в трапезной, словно чего-то не хватает… Не могу понять, чего именно…»

Затем он направился в небольшой храм, прилегающий к монастырским постройкам, где располагался алтарь с распятием Христа, братья-доминиканцы проводили там божественные службы и пели псалмы, в соответствии с уставом Ордена Святого Доминика.

Рене огляделся: на первый взгляд ему показалось – всё как обычно, но чувство тревоги не покидало его. Он направился к восточному порталу, дабы покинуть храм, и…страшная догадка пронзила его мозг: «Господи Иисусе! Над алтарём нет распятия! Или я схожу с ума?!»

Прелат оглянулся, дабы удостовериться: действительно распятия не было. Его охватило оцепенение, затем оно сменилось чувством животного страха, на лбу проступил холодный пот.

– Почему я ничего не почувствовал? Что здесь происходит? Нечистый поселился в стенах монастыря?! Поэтому нигде нет крестов?

Благодаря огромной силе воли, он взял себя в руки. «Теперь я понимаю, отчего настоятель предложил расположиться в моей бывшей келье! Он был уверен, что я положу оружие в сундук! Со мной – только вера в Бога! Этого вполне достаточно!»

Рене стоял посреди храма, соображая, что же предпринять. Он понимал, что в одиночку не сможет выстоять против двадцати монахов, продавших душу Дьяволу. Вероятнее всего, монахи хотели привлечь его к Чёрной мессе…

– Вот, ты где, Рене! – через южный портал вошёл настоятель Арман в сопровождении двух монахов, из оставшихся трёх порталов также показались доминиканцы.

Де Шаперон совершенно спокойным тоном поинтересовался:

– Где же распятия над алтарём, в трапезной и пыточной, отец Арман? – он обратил внимание на то, что вошедшие «служители Господа» также не обременяли себя символом веры.

Настоятель Арман зловеще рассмеялся, акустика храма усилила его дьявольский смех.

– Я не сомневался, что ты догадаешься, Рене! Ты слишком умён! Хочу предложить тебе присоединиться к нам.

– Зачем? Служить Дьяволу, совершать Чёрные мессы, резать некрещеных младенцев?

Настоятель снова разразился чудовищным смехом, от которого у Рене по спине побежали «мурашки».

– Какие глупости! Этим занимаются выжившие из ума женщины. Я же предлагаю тебе обрести реальную власть.

Рене сосредоточился, стараясь всем своим видом показать, что серьёзно задумался над словами настоятеля, и…резко прыгнул вперёд, ударив Армана ногами в грудь. Настоятель покачнулся, но устоял. Де Шаперон попытался произвести ещё один выпад, но монахи и настоятель скрутили его.

– Я прощаю тебя, Рене, ибо ты не ведал, что творил! – сказал настоятель. – Тебя удивляет: почему я вынес удар такой силы? – Рене настолько растерялся, что не мог говорить. – Понимаю, твоё удивление. И оно не последнее, поверь мне.

Рене, связанный, лежал на полу.

– Служители Дьявола! Будьте, вы, прокляты! Всё равно Денгон узнает, чем вы здесь занимаетесь!

– О, да! Всесильный инквизитор, Анри Денгон! Мы позаботимся о нём. Вряд ли он примкнёт к нам, такие умереть готовы ради веры. Уверяю, если узнаешь правду, которую скрывали от тебя на протяжении двадцати лет, то отречёшься от Бога добровольно.

– Никогда! – воскликнул Рене в ярости. – Ничто не сможет меня заставить отречься от распятия!

– Не зарекайся, мой мальчик. Твоя мать сумеет переубедить тебя… – загадочно вымолвил настоятель.

– Моя мать, Соланж Шаперон? При чём здесь она? Вы под пытками заставили её отречься от Бога? – негодовал Рене.

– Отнюдь, Соланж – не твоя мать. Она всего лишь воспитывала тебя, как сына. Твоя настоящая мать, маркиза Изабелла де Монтей, была замучена в подземелье монастыря ровно двадцать лет тому назад, кстати, Анри Денгоном. Ты же появился на свет при её последнем вздохе, когда она прокляла Бога и отдалась в руки Дьявола. Что? Каково быть сыном еретички?

Рене обомлел.

– Я не верю! Это ложь! Ваши уловки, дабы совратить меня с истинного пути!

– О-о-о! – протянул настоятель. – Как ты наивен, даже смешно. В архиве монастыря остались все документы, подтверждающие рассказанное мной до мельчайших подробностей. Я предоставлю тебе их для изучения, обещаю. Надеюсь, личная подпись Денгона не подвергнется сомнению. Препроводите его в келью и заприте на замок!

Глава 7

Рене пребывал в шоке. Сначала он неподвижно лежал на кровати, затем метался по узкой келье, словно разъярённый зверь в клетке, затем чувство ярости сменилось апатией. Он лёг на кровать, закрыл глаза и попытался представить себе, как выглядит маркиза не Монтей: вероятно, она была очень красива…

Рене ощутил приступ озноба, его лицо обдало нежным прохладным ветерком. Бумаги, лежащие на сундуке, где во всех подробностях описывались пытки Изабеллы, зашелестели. Он так и не смог заставить себя прочесть их.

Де Шаперон открыл глаза. Рядом с ним стояла красивая женщина, её распущенные волосы ниспадали почти до пола, лицо казалось неестественно бледным. Огромные миндалевидные глаза блестели, губы казались синими… Широкий балахон, в который была облачена незнакомка, слегка колыхался, словно от лёгкого дуновения ветра.

Женщина протянула руки к Рене, и поманила его… Мужчина невольно поддался соблазну, встал и пошёл за ускользающей полупрозрачной незнакомкой. Она остановилась около сундука, документы снова зашелестели, страницы начали самопроизвольно переворачиваться и, наконец, остановились.

Женщина указала на записи рукой, словно призывая Рене прочесть их, и растаяла в воздухе.

Де Шаперон очнулся: «Кто она? Неужели Изабелла де Монтей? Она красива… Надо прочесть документы, если хочешь бороться в врагом, следует знать о нём всё».

«Допрос маркизы Изабеллы де Монтей.

Секретарь: брат Климентий.

Женщина беременна, по всей видимости, пребывает на последнем месяце. Голова не обрита, ибо инквизитор Анри Денгон дал личное распоряжение по этому поводу.

Изабелла де Монтей обвиняется в том, что пыталась отравить Его Величество короля Франции Франциска I. Подтверждением обвинения послужило письмо герцога де Монморанси.

Инквизитор Анри Денгон: «Хорошо. Итак, пиши: сего года 1519 от Рождества Христова, третьего дня апреля. Обвиняется в колдовстве: маркиза Изабелла де Монтей. Я буду задавать вам вопросы, вы же, постарайтесь дать правдивый исчерпывающий ответ. Иначе я прикажу привести в движение пыточное орудие».

Обвиняемая: «Мне нечего скрывать, святой отец».

Анри Денгон: «Прекрасно. Вы были любовницей короля, насколько мне известно?»

Обвиняемая: «Да, в течение трёх лет».

Анри Денгон: «Вы опаивали Его Величество любовными зельями, дабы привязать к себе?»

Обвиняемая: «Зачем мне это делать? Король итак любил меня за молодость и красоту».

Анри Денгон: «Пиши, обвиняемая отказывается отвечать».

Обвиняемая: «Нет! Святой отец! Я не отказываюсь! Я говорю правду!»

Анри Денгон: «Я сомневаюсь с правдивости ваших слов. Приступай!»

По приказу инквизитора палач приводит в движении механическую ручку. Тело обвиняемой растягивается. Она кричит от боли.

Обвиняемая: «Мне больно! Перестаньте! Я всё скажу!»

Инквизитор подал знак рукой, чтобы палач прекратил пытку.

Анри Денгон: «Говорите, я слушаю».

Обвиняемая: «Примерно год назад у короля начались проблемы. Словом, король уже не молод, но хотел казаться таковым. Он искал лекарство от мужского бессилия».

Анри Денгон: «Насколько я понимаю, вы позволяете себе говорить о Его Величестве в неподобающем тоне!»

Обвиняемая: «Но вы же сами хотели правды!»

Анри Денгон: «Да».

Обвиняемая: «Так вот, король стал слабеть и не мог предаваться плотским утехам ночи напролёт. Он призвал придворных лейб-медиков, но они, увы, не добились желаемого. Тогда я решила обратиться к некой женщине, она увлекалась алхимией и каббалой».

Анри Денгон: «Значит, вы сознаёте, что прибегали к дьявольским ухищрениям?»

Обвиняемая: «Разве алхимия – от дьявола? Это всего лишь преобразование природных элементов».

Анри Денгон: «Вы хорошо осведомлены, но церковь осуждает алхимию, а тем более – кабалу».

Обвиняемая: «И, тем не менее, многие знатные люди имеют у себя в замках тайные лаборатории, ибо сильно их желание достичь несметных богатств».

Анри Денгон: «Вы слишком дерзки, обвиняемая! Я прикажу снова пытать вас! Итак, вернёмся к зелью».

Обвиняемая: «Это древнееврейское лекарство, возвращающее мужчине силу любви. Вот и всё. Нет здесь никакого колдовства».

Анри Денгон: «Однако король так не думает! Он считает, что вы хотели его отравить!»

Обвиняемая: «Просто Франциск слишком увлёкся и выпил лекарства больше, чем положено. От этого ему стало плохо. А его новая фаворитка графиня де Шатобриан специально замыслила погубить меня! Не сомневаюсь, именно она внушила Его Величеству этот вздор: якобы я хочу завладеть троном при помощи своего будущего ребёнка. Действительно, я думаю, что ношу мальчика. Но это ничего не значит. Король любил меня и всячески баловал, а графиня де Шатобриан всегда была снедаема ненавистью ко мне и чёрной завистью. И вот, когда я уже не смогла доставлять удовольствия королю в силу моего физического состояния, она быстро освоилась в его алькове. А меня решила устранить! Я сразу почувствовала – Шатобриан замышляет дурное, и покинула Брессюир, чтобы спокойно родить. Но я даже не предполагала, насколько она коварна и бесстыдна! Эта женщина завладела всем: сердцем короля, подаренными мне замками, а теперь намерена уничтожить меня!»

Анри Денгон: «Вы лжетё! Палач! Тяни ручку!»

По приказу инквизитора палач приводит в движение дыбу. Женщина неистово закричит.

Женщина извивается от боли, несмотря на свой огромный живот. Она кричит, как безумная, наконец, изо рта у неё начинает сочиться пена.

Анри Денгон: «Отрекись от Дьявола!»

Обвиняемая: «Отрекаюсь! Пощадите. Ребёнок! Он выходит!»

Инквизитор и присутствующие видят, что у женщины начинаются роды.

Анри Денгон: «Гийом! Я знаю, ты помогал своей жене разродиться: приступай! Мы не можем пытать её при родах, ибо деторождение дано Всевышним».

Палач Гийом Шаперон: «А вдруг она родит беса или демона?»

Палач снимает обвиняемую с дыбы.

Анри Денгон: «Посмотрим, всё в руках Господа».

Женщина тужится. Из её груди вырываются дикие стоны.

Обвиняемая: «Я проклинаю тебя Антуанетта де Шатобриан! И тебя Франциск, король Франции! Ибо вы – виновники моих мучений!»

Анри Денгон: «Замолчи! Опомнись!!!»

Женщина одержима Дьяволом.

Обвиняемая: «Я отрекаюсь от тебя, Господи! И призываю Дьявола! Ему я отныне вверяю свою душу!»

В этот момент подземелье оглашает детский крик. Гийом Шаперон держит на руках крохотное окровавленное существо – исчадие Ада.

Палач: «Мальчик родился».

Все смотрят на женщину, она мертва.

Анри Денгон: «Гийом Шаперон, я приказываю тебе взять ребёнка на воспитание. Я чувствую это мальчик нам ещё пригодиться.

Палач: «Как прикажите святой отец. Месяц назад умер мой младший сын, вот жене будет радость. Только…»

Анри Денгон: «Что? Признайся, ты боишься ребёнка? Не бойся. Мы окрестим его тотчас же, как только тело матери будет предано огню».

Тело обвиняемой выносят во двор, привязывают к кресту и сжигают. Младенца крестят в баптистерии храма и нарекают именем Рене.

Записанное секретарём прочитано и подтверждаю: Анри Денгон, инквизитор.

* * *

Рене оторвался от рукописи.

– Итак, я – сын маркизы де Монтей, которая отреклась от Бога, и короля Франциска I. Мою мать оклеветали… Меня вырастил палач, который подверг её пыткам. Своим наставником я считал человека, который лично допрашивал маркизу. Я родился в тот самый момент, когда моя мать вручила свою душу Дьяволу. Но меня успели окрестить… И, кто же я? – сын короля, рождённый еретичкой, воспитанный палачом, как записал брат Климентий – исчадие Ада…

Рене почувствовал сильное головокружение, ноги подкосились, и более не в силах держать себя в руках и противостоять превратностям судьбы, он упал на каменный пол и потерял сознание.

* * *

– Я жду тебя! – воскликнул мужчина, облачённый во всё чёрное, блистая ослепительной улыбкой. Рене уверенно направился к нему. – Вот мы и встретились снова. Помнишь, мои слова, пять лет тому назад? Я сказал, что ты – между Богом и Дьяволом и, что сослужишь ещё мне службу, время придёт. И вот твой час настал!

Рене чувствовал странную лёгкость во всём теле.

– Где я? В Аду?

Незнакомец засмеялся.

– Ну что ты! Разве – это Ад? А как ты его себе представляешь? Наверное, в нём полно чертей, которые жарят грешников на сковородках?! Можешь ничего не говорить, я знаю, именно так вы представляете Ад.

– Возможно… – уклончиво ответил Рене.

– А что ты скажешь, если я приглашу тебя в гости?

Рене растерялся.

– Куда? В Ад?

– Да. Поверь, ты ничем не рискуешь. Зато потом сам сделаешь выбор: кому вручить свою душу. Ну, так что? Ты согласен?

Рене колебался.

– А я увижу там маркизу де Монтей?

– О! Понимаю… Конечно, увидишь. Спрашивай всё, что захочешь – я отвечу на любые вопросы, по крайней мере, постараюсь. Наверняка, ты хочешь знать, как выглядит маркиза? – ведь её тело сожгли на костре.

– Да…

– Люди думают, что в Аду пребывают одни грешники, их тела растерзаны и издают чудовищное зловоние. В раю же, напротив, – все молоды и красивы. Хочу разочаровать тебя, твоя мать – не обезображенный скелет с гнилыми кусками мяса, она прекрасна, как и при жизни. Ты готов следовать за мной?

– Да, если я смогу вернуться и обо всём подумать.

– Безусловно, выбор за тобой.

Некий чёрный вихрь подхватил Рене и понёс в своём чреве. Когда же де Шаперон прибыл на место, именуемое Адом, то был крайне разочарован. Действительно, чертей с вилами и грешников на сковородках он не увидел.

Перед ним разверзся город, чем-то схожий с Венецией. Рене там никогда не был, но знал, что по сему городу перемещаются посредством гондол, так как улицы заменяют многочисленные водные каналы.

– Прошу, – сказал незнакомец и к берегу, где они стояли, причалила гондола, отливающая блестящим чёрным лаком.

Рене спустился в гондолу и расположился на многочисленных красных подушках из бархата, разбросанных на полу. Незнакомец также присоединился к нему.

– Кстати, мой дорогой, настало время познакомиться поближе. Я – Асмодей, слуга Люцифера. Про тебя же мне всё известно…

Рене невольно взглянул на воду, ему показалось странным, что она неподвижна, несмотря на то, что по ней движется гондола, и цвет у неё скорее красный, чем привычный серо-голубой.

– О! Это – не вода, поверь мне на слово, – сказал предупредительный Асмодей.

– А что?

– Долго объяснять…

Гондола причалила к пристани, расположенной около живописного дворца. Его украшали различного рода лепные украшения, изображающие неких мифических животных. Рене узнал горгулий, драконов, волков с огромными клыками… Ему стало не по себе.

Пройдя через небольшой сад, выполненный искусной рукой скульптора полностью из камня, этот материал имитировал всё: и деревья, и птиц, и цветы; мужчины проследовали прямо во дворец.

Рене обдало холодом, нечто подобное он уже испытывал при появлении незнакомой женщины у себя в келье.

– Сейчас ты увидишь её…

Рене сел в кресло, сгорая от нетерпения. Пока маркиза не появилась, он рассматривал интерьер зала, который был безупречным.

Послышался шелест платья. Рене вскочил, желая как можно скорее взглянуть на маркизу. Перед ним стояла невысокая женщина, но отлично сложенная, её тонкая талия, нежная кожа, длинные утончённые пальцы рук и, наконец, её лицо, которое он уже видел, с тем лишь отличием, что губы были ярко-алого цвета, – показались ему великолепным творением… Правда кого именно?

– Рене, мальчик мой, – маркиза поклонилась. Де Шаперон ответил тем же. – Я знаю, что ты прочёл отчёт о регламентированных пытках, которым меня подвергли двадцать лет назад.

– Да. Это правда, что Франциск – мой отец?

– Абсолютная, как та, что мы сейчас – в Аду, – подтвердила маркиза. – Что ты почувствовал, читая сей документ?

– Не знаю, вероятно: смятение, обман, который окружал меня всю жизнь, горечь утраты, несправедливость, свершённую по отношению к вам.

– А ведь всё могло быть иначе. Король и настоятель Денгон лишили меня жизни, возможности воспитывать тебя, быть заботливой матерью… Палача я почти не виню, он лишь – орудие в их руках.

– Да, Гийом был мне отцом все эти годы.

– Хороший отец, приобщающий сына к своему ремеслу с малолетства! – вставил Асмодей, не удержавшись.

– Мне нужна твоя помощь, Рене. О! Я никогда бы не назвала тебя эти именем. Позволь называть тебя: Раймонд. Так зовут моего отца, твоего деда. Кстати, он ещё жив и очень богат. Я была единственной дочерью, и теперь, если ты поможешь мне, маркиз Раймонд де Монтей признает тебя своим внуком. До конца дней ты ни в чём не будешь нуждаться.

– Что от меня требуется?

Маркиза мило улыбнулась.

– О, сущая безделица! Она ровным счётом ничего не будет тебе стоить. Я обрету живое тело, и ты проводишь меня до Орлеана, где меня уже ожидает эскорт, дабы препроводить в Париж.

Рене насторожился.

– Тело… Чьё же оно?

– Неужели тебе интересно? – наигранно удивилась маркиза.

– Конечно. А вдруг я знаю сию даму, должен же я представлять ваш будущий облик! – произнёс Рене, как можно искренней и убедительней.

– Ну, хорошо, – это юная графиня Элеонора де Олорон Монферрада. Она следовала в Орлеан, дабы встретиться с маркизом де Турней.

– Ваш сын слышал о юной прелестнице, вернее о её таинственном исчезновении, – снова заметил Асмодей.

Маркиза улыбнулась, – у неё была очаровательная улыбка и ровные ослепительно-белые зубы, – поэтому она так часто это делала.

– Я завладею её телом и попаду в Париж, в Лувр. И отомщу Франциску! А затем всем его любовницам, особенно графини Шатобриан!

Прекрасное лицо маркизы исказилось гневом, на мгновение Рене показалось, что с него спала маска и… вместо прекрасной внешности показалось нечто страшное и безобразное, приводящее живого человека в трепет.

Рене оцепенел, но быстро взял себя в руки.

– Матушка, – это слово из уст де Шаперона прозвучало неестественно, – а куда же денется душа Элеоноры?

– О, не беспокойся, мой дорогой. О ней позаботятся… – уклончиво ответила маркиза.

– Хорошо… Пусть так. А что вы сделаете с королём?

Маркиза очаровательно улыбнулась.

– Вскоре он овдовеет, жениться на мне, я стану королевой, а затем – полноправной единоличной правительницей Франции.

Рене на мгновение представил: что будет с королевством, если маркиза захватит власть? – население в едином экстазе будет предаваться Чёрной мессе? – славить Дьявола, его слуг?

– Я должен подумать, мне нужно время…

– Безусловно, – охотно согласилась маркиза. – Но помни: либо ты поможешь мне, либо…умрёшь!

Она залилась демоническим смехом, её глаза блеснули красным огнём.

* * *

Рене очнулся, обнаружив, что лежит прямо на каменном полу, рядом с ним валялись документы из архива монастыря. Он встал, потряс головой, в ушах шумело, перед глазами ещё немного плыло.

Рене прилёг на кровать, мысленно анализируя посетившее его видение – слишком много впечатлений! Он выглянул в узкое зарешеченное окно, при всём желании воспользоваться им для побега не возможно.

Монастырский двор освещало яркое солнце, колокола так и не отзвонили сексту, не оповестив окрестности, что наступил шестой час после восхода солнца, или попросту – полдень. Монахи настолько были поглощены своими чёрными делами, что перестали отзванивать привычное для всех, доставшееся ещё от римского владычества, временное деление суток.

Никто из монахов не принёс Рене ни питья, ни еды. Его не трогали, предоставив полный покой, надеясь, что прелат примкнёт к их стану.

У прелата было много времени, дабы подумать о сложившейся ситуации и вообще о жизни: мысленно он готовился к смерти.

* * *

Наступило время повечерия. Рене пребывал в забытьи, неожиданно из этого состояния его вывел скрип двери. «Всё кончено, сейчас я умру или… Нет – только смерть!»

Он встал с кровати, отогнал сон и с удивлением увидел профессора, тот старался ступать как можно тише.

– Умоляю, мой господин, т-с-с! – он приложил палец к губам. – Не задавайте лишних вопросов…

Рене понял: этот мошенник, проходимец, алхимик – в одном лице, украл ключи у настоятеля Армана. Ну, как ему это удалось?!

Они вышли из кельи, Фернандо направился в противоположную сторону от выхода.

– Нам – не сюда, – попытался возразить Рене.

– Всё правильно. Я только навещу келью настоятеля, и… мы уйдём…

Рене обомлел от такого безрассудства и самоуверенности, но всё же последовал за профессором. Не встретив в коридорах монастыря ни единой живой души, вскоре пленники оказались перед кельей настоятеля.

– Здесь? – на всякий случай уточнил профессор. – Я не ошибся?

– Нет… Это келья настоятеля… – подтвердил Рене.

– Вот и прекрасно… сейчас одно мгновение и мы будем внутри… – бормотал Фернандо, перебирая в руках необычные тонкие длинные крючки их металла. – Ага, вот подходящий ключ…

Профессор извлёк из связки один из замысловатых крючочков, вставил его в замочную скважину, повернул, и к искреннему удивлению прелата, дверь отворилась.

– Ну и мошенник же вы, профессор. Действуете, как вор!

– Ха, какие глупости! Лучше заходите быстрее в келью! Эти ценные инструменты достались мне от одного ловкача в Сарагосе, им цены нет! Они вам спасли жизнь, а вы говорите – вор!

Профессор опрометью кинулся к одному из сундуков, стоявшему в келье. Он выбрал нужную отмычку и через мгновенье огромный замок, венчавший сундук, был повержен.

– О! Как удачно мы зашли! – воскликнул профессор и начал набивать карманы золотом.

– Помилуйте, Фернандо, это же просто – грабёж! – возмутился Рене.

– Точно. Ну и что с того? Вы за кого переживаете? Здесь царит Дьявол! – пояснил профессор, распухая от золота и серебра.

– Откуда… вы знаете? – удивился Рене.

Профессор молча пыхтел, открывая замок, висевший на другом сундуке.

– О! Этот посложнее… Мой господин! А вот и ваше оружие!

Рене увидел: свой пояс – меч в ножнах, все семь метательных ножей, а также Папская булла в потайном кармане – были целы и невредимы, а также арбалет и колчан с болтами.

– Беру все свои слова назад, профессор! – воскликнул прелат, надевая экипировку.

– А это что за зелье? – профессор извлёк из сундука небольшой флакон, плотно закрытый маленькой деревянной крышечкой. – На нём написано: принимать не более двух глотков… Ага… – Он откупорил флакон и поводил носом. – Чем-то похож на ликёр, только вот есть какой-то компонент, не могу понять… – профессор слегка пригубил зелья из флакона. – О! Бодрит!

Рене выхватил зелье из рук учёного мужа.

– Аккуратнее! Наверняка, это колдовское зелье… Отчего настоятель устоял после столь сильного удара? – у другого бы хрустнула грудина… – И более не задумываясь, также глотнул из флакона: по телу пробежало приятное тепло. Рене почувствовал прилив сил. «Это то самое зелье, которое маркиза когда-то давала королю…» – догадался он. – Но всё-таки, как насчёт Дьявола?

– А-а-а, – невинно протянул профессор и замялся. – Ну, ладно, скажу, только обещайте не убивать меня сразу.

– Хорошо, убью потом.

– Это внушает оптимизм. Короче говоря, монахи сейчас полным составом на некой мессе в честь графини…э-э-э, кажется Элеоноры… В общем дело здесь явно не чисто: настоятель приказал мне изготовить браслет, предоставив состав его элементов. О! Скажу я вам, как алхимик, – потрясающая вещь, но дьявольская, ибо позволяет удержать душу умершего в чужом живом теле…

Рене буквально обомлел: значит, Элеонору де Олорон Монферрада похитили доминиканцы! И вероятнее всего с одной целью: переселить в её тело душу Изабеллы де Монтей, его матери! О, да, маркиза знала толк в красоте, недаром была избрана юная прекрасная Элеонора. Теперь маркиза обретёт тело и воплотит свои планы. По спине Рене пробежал холодок.

– Сколько продлится месса? – неизвестно…

Профессор кивнул.

– Думаю, у нас есть время покинуть монастырь без боя.

– Отлично, идёмте!

* * *

Рене и Фернандо благополучно, никем не замеченные, пересекли монастырский двор. Около старинных деревянных ворот стояли два монаха-стражника. Фернандо несколько растерялся, его обуял страх.

– Господин, – прошептал он. – Они нас заметили.

Рене уверенно направился на стражников и ловким отточенным до совершенства движением взвёл арбалет, который наготове держал в руке, и выстрелил. Один стражник упал, сражённый болтом в самое сердце. Второй, собираясь поднять тревогу, даже не успел закричать: Рене метнул нож, и монах буквально захлебнулся в крови, фонтанировавшей из пронзённого горла.

– Вот и всё… Иди, Фернандо, покинь это дьявольское место.

– Господин прелат, а как же вы? – удивился профессор.

– За меня не волнуйся, ещё увидимся. Мне надо завершить здесь кое-какие дела…

Фернандо не заставил себя долго уговаривать, и, открыв калитку в воротах, исчез в ночной дымке, подпрыгивая, словно убегающий заяц, несмотря на свою упитанность и ценную увесистую ношу, спрятанную за пазухой камзола.

Рене посмотрел на окровавленный меч, достал из кармана штанов флакон с зельем, найденным в сундуке настоятеля, откупорил его и… осушил залпом. По всему телу пробежала огненная волна. И ещё через мгновенье прелату казалось: голова его разорвётся на множество кусочков, а глаза вот-вот вылезут из обрит. Рене понял: теперь он готов убивать!

Глава 8

До настоящего момента Жиль никогда не видел призраков или приведений[42], и понятия не имел, что они из себя представляют, и вообще – одно ли это и тоже?

В том, что перед ним возник призрак, он не сомневался. Некое внутреннее чутьё подсказывало ему: женщина неестественно бледна, её тело слишком уж воздушно… Неужели – это та несчастная, останки которой, обглоданные крысами, висят на стене? Рука Жиля невольно сжала распятие, единственное оружие, которым он владел.

В этот момент призрак, словно решив что-то, – если вообще они способны мыслить, – развернулся, направившись прямо на стену, за которой находилась темница юной графини, полностью растворился в ней. Жиль услышал крик Элеоноры: ещё бы не испугаться! – надо быть либо мёртвым, либо сумасшедшим, дабы не испытать страх!

Жиль слышал как кричала Элеонора:

– Уйдите! Прошу вас! Нет! Не трогайте меня! Пощадите!

Ему стало жутко, а вдруг призрак затем примется и за него? А что эта таинственная женщина вообще с ним может сделать? Мысли лихорадочно сменялись одна другой: «Призраки просто пугают… Приведения тоже…Приведения летают… А призраки? – пьют кровь? Нет – это вампиры … Тогда отчего так кричит графиня? Что призрак с ней сделал?»

Наконец Элеонора затихла, Жиль услышал шуршание мышей и крыс в противоположном углу темницы. Его рубашка взмокла от холодного пота. Неожиданно рядом с ним раздался приятный женский голос:

– Храбрый рыцарь!

Перед ним стояла Элеонора де Олорон, в испачканной ночной сорочке, её длинные чёрные волосы струились по плечам, ниспадая почти до колен.

– Почему ты не защитил меня? – наивно поинтересовалась она.

Жиль растерялся:

– Но как, ваше сиятельство? Я не умею проходить через стены! А где же призрак? И как вы попали сюда? – недоумевал юноша.

Элеонора рассмеялась. Её смех показался Жилю неестественным и даже страшным. Он поёжился, предчувствуя недоброе, ещё крепче сжимая крест в правой руке.

«Это не Элеонора, и так просто не может здесь оказаться, ведь она заперта в соседней темнице!»

На глазах Жиля мнимая графиня начала видоизменяться: её кожа потрескалась и облупилась, словно кора со старого сухого ствола дерева, ногти на руках и ногах резко удлинились и загнулись.

Юноша в ужасе вжался в сырую стену, прижимая к груди крест. Из плоти Элеоноры на свет появилось чудовище: его красные глаза смотрели прямо на испуганного узника, безобразная слюнявая зубастая морда скалилась, появившийся сзади из-под женской рубашки длинный хвост бил о пол, словно кожаный хлыст.

Жиль зажмурился от страха: «Вот и смерть моя пришла… Он сожрёт меня, а душу отправит Сатане…» Но юноша был истинным католиком, верящим в чудо, которое может совершить крест – символ христианской веры.

– Господи, молю тебя! Помоги, укрепи мою веру! Не допусти, дабы душа моя сгинула в Аду… – взмолился он.

Чудовище издало омерзительный рык и медленно, растягивая удовольствие начало наступать на Жиля. Юноша собрался с силами, почувствовав, что сжимаемый им в руке крест стал почти горячим, выставил его вперёд и выкрикнул срывающимся от страха голосом:

– Изыди! Вернись в свой мир! Со мною – Бог!!!

Чудовище возопило так, что у Жиля заложило уши от его страшного рыка, оно отступило и постепенно начало растворяться в воздухе, становясь всё прозрачнее и прозрачнее, и в то же время приобретая вид женщины-призрака.

Наконец женщина исчезла. Холод парализовал все члены Жиля, серебряный крест покрылся изморозью. Юноша почувствовал сильную слабость, затем осел на гнилую вонючую солому и повалился на бок.

Сквозь оцепенение Жиль услышал, как дверь соседней темницы, где томилась прекрасная Элеонора, отворилась, судя по приглушённым голосам, туда вошли несколько монахов. Графиня безмолвствовала, и даже в таком состоянии, сие обстоятельство показалось юноше странным.

«Они пришли убить её… – молниеносно пронеслось у него в голове. – Значит и меня ждёт подобная участь…»

Юноша нащупал на полу кожаный ремень, которым были связаны руки, затем примотал им крест к правой ноге, грязная широкая штанина полностью закрыла сие «оружие».

– Что ж раз мне суждено умереть, то прихвачу с собой пару монахов!

Едва он успел это сказать, как дверь его темницы отворилась. Юноша приготовился достойно принять смерть.

Вошли два монаха.

– А щенок! Небось, развязал руки! – хрипло воскликнул один из них. Жиль узнал его по голосу: «Тот самый, с постоялого двора…»

– Не вздумай брыкаться! Разрежу на ремни! – добавил второй, выставив перед собой длинный боевой скрамасакс[43]. – Иди вперёд! – приказал он.

Жилю ничего не оставалось делать, как подчиниться.

– А что с графиней? – не выдержал и спросил он.

– С ней – всё впорядке. Сейчас увидитесь! – ответил хриплый и как-то криво усмехнулся.

У Жиля возникла уверенность, что он примет смерть одновременно с прекрасной Элеонорой, и сие обстоятельство несколько придало ему сил и храбрости.

* * *

Жиля привели в просторное помещение, в котором царил полумрак. Стены, задрапированные чёрным шёлком, усиливали ощущение таинственности. Невольно у юноши возникло чувство нереальности происходящего, ему казалось, что всё это ему сниться. Серебряный крест, привязанный к ноге, начал снова самопроизвольно нагреваться, и вот он уже почти обжигал кожу, что вернуло юношу к сознанию: монахи, стоявшие вокруг него – не сон, а, увы, – явь, которая может стоить ему жизни.

Посередине зала стоял стол, также накрытый чёрным шёлком, на нём возлежала Элеонора. Вдоль стола, повторяя его контуры, горели свечи, расточавшие весьма странный дурманящий запах.

Жиль взглянул на юную графиню: обнажённая она лежала на импровизированном ложе, раскинув ноги в разные стороны. Её тело на чёрном шёлке казалось неестественно белым. «Опоили какой-нибудь гадостью», – подумал он и несколько смутился, до сих пор он видел лишь обнажённых крестьянок и то украдкой, подглядывая, когда те купались летом в Луаре.

– Что щенок, любуешься? – раздался хриплый голос над самым ухом Жиля. – Ну, насладись, немного тебе осталось. Скоро появиться Арастот, вот тогда и начнётся…

– Что? – невольно поинтересовался юноша.

Монах рассмеялся:

– Тебя принесут в жертву слуге самого Сатаны! Считай это за честь!

Внутри Жиля всё похолодело… «Вот значит зачем, меня похитили!!! – дабы скормить какому-то Арастоту! А Элеонора?! Зачем они её раздели? Хотят надругаться все по очереди? Животные!»

– Я не хочу такой чести!!! – воскликнул Жиль.

Почти все монахи повернулись в его сторону, один из них произнёс:

– Ты – свадебный подарок! Это решено! Ничто не поможет тебе: ни мольбы о пощаде, ни чудо… После соития с нашей госпожой, Арастот возьмёт тебя в свой мир, а если будешь сопротивляться, лишь усугубишь свою участь.

Жиль понял: всё кончено, его подадут некоему демону Арастоту, как свиную отбивную, на ужин, возможно даже с вином или – с человеческой кровью!

Юношу подвели к жертвенному столбу, роль которого выполняло стропило, подпирающее свод крыши и привязали верёвкой за лодыжку; серебряный крест-кинжал размещался на ноге выше, почти у колена, поэтому не вызвал ни малейших подозрений.

Монахи окружили импровизированный алтарь, на котором возлежала Элеонора, и начали нараспев говорить речитативом по латыни. Жиль не понимал их речей, от горящих свечей исходил сладковатый дурман, голова его начала кружиться. Он отгонял от себя пелену, пытающуюся накрыть и парализовать его сознание: сначала он мотал головой, затем же полностью сосредоточился на кресте, снова почувствовав тепло, распространяющееся от металла.

Настоятель Арман уже не произносил свою адскую речь, а буквально кричал, войдя в экстаз.

Неожиданно свечи, окружавшие ложе Элеоноры начали гаснуть, вокруг него образовалось красное свечение, которое усиливалось с каждой минутой. Свечение поднималось с пола в виде пятиконечной звезды, постепенно охватывая весь зал.

Монахи рухнули на колени, опустили капюшоны, так чтобы они скрывали лица, продолжая латинский речитатив. Жиль понял: это шанс извлечь самодельный кинжал, некое чувство подсказывало ему, что он ещё приходиться. Он внимательно огляделся: монахи стояли на достаточно близком расстоянии от него, – пожалуй, можно сразить одного или двух, – и только! И что же потом? – выход из зала расположен слишком далеко, и даже, если он перережет верёвку, то всё равно падёт от рук монахов-сатанистов. Оценив ситуацию, Жиль принял единственно правильное решение: следует ждать!

Чудовищный рёв огласил зал: пентаграмма запылала неистовым красно-белым огнём. По телу юноши пробежал холодок: вот он – Арастот, это его рык; ещё немного и всё будет кончено! Но Жиль решил не размениваться на мелочи – одурманенные монахи были всего лишь марионетками в руках тёмных сил: что изменится от смерти нескольких из них? Мало… Юноша собрал последние силы и волю, приготовившись атаковать чудовище, если то попытается затащить его в адскую бездну.

Наконец в зале стало невыносимо жарко: из пола, рядом с алтарём, на котором возлежала Элеонора, появилась рогатая голова демона. Она медленно вырастала из пола, ставшего тёмно-красным. Затем появились плечи демона с огромными шипами, за спиной уже виднелись сложенные чёрные крылья.

Несмотря на сильную жару, Жиль покрылся испариной, ему стало чутко. Но только – не монахам. Они окончательно вошли в дьявольский экстаз, продолжая произносить свои речитативы.

Через некоторое время Арастот в полной красе стоял рядом с дьявольским алтарём. Он обвёл пылающим взглядом присутствующих и… взгромоздился прямо на Элеонору. Она даже не вскрикнула, принимая демона в свои объятия. Жиль буквально оторопел от происходящего: юная графиня не сопротивлялась, не проклинала своих мучителей, призывно протянув руки к Арастоту. И они слились в страстных объятиях…

Монахи дружно взвыли, наслаждаясь этой страшной картиной. Жиль не мог более думать, его мысли путались, он не находил объяснений поведению юной графини.

Арастот сполна насладился телом и красотой своей земной невесты, теперь настало время Жиля. Демон спустился с алтаря, медленно наступая на свою жертву, из его отвратительной пасти струилась слюна. Жиля передёрнуло от отвращения: мгновенно воображение нарисовало ему страшную картину, как в адской бездне демоны, подобные Арастоту впиваются кривыми зубами в его молодое тело, исходя при этом слюной от удовольствия…

Он крепко сжал крест, готовясь нанести удар.

Неожиданно нечто пролетело почти через весь зал, Жиль едва ли смог уловить полёт этого предмета, настолько тот быстро проделал свой путь и…впился прямо в плечо демона под огромным шипом.

Арастот издал истошный рёв, глаза его засверкали пуще прежнего, но ничто уже не могло остановить исчадие Ада: он продолжал наступать на Жиля, намереваясь схватить и увлечь вслед за собой.

Среди монахов началась паника, некоторые из них упали, как подкошенные, другие же испуганные появлением некоего молодого человека попытались бежать.

– Рене! Де Шаперон! – пронеслось между монахами. Это последнее, что они могли сказать. Прелат невозмутимо наступал на своих бывших собратьев по Ордену, метко сражая их метательными ножами. Арбалет же пришлось бросить – времени на зарядку нового болта просто не было. В левой руке, прелат сжимал меч, уже обагрённый кровью вероотступников.

Демон получил нож в спину, но всё равно устоял – земное оружие не могло повергнуть его – и уже протянул когтистую лапу, дабы схватить Жиля. Но тот не растерялся и со всего размаха вонзил в лапу чудовища крест-кинжал. Арастот на миг остановился, выдернул крест, отбросил его, собираясь прыгнуть на свою жертву. Жиль почувствовал смрадное дыхание преисподней, и пытаясь хоть как-то защититься сжал кулаки, выставив их вперёд, как в кулачном бою со сверстниками. Почти сразу же юноша ощутил резкую боль в правом запястье – перед глазами всё поплыло – и потерял сознание. Арастот схватил его за ногу и потащил по направлению к алтарю, где ещё виднелась пентаграмма.

Наконец рана, нанесённая крестом, возымела действие: Арастот начал слабеть, ослабив хватку когтистой лапы он выпустил Жиля, тот упал на горячий пол, очерченный магической пентаграммой. Демон попытался ещё раз схватить юношу, но безуспешно, медленно растворяясь в воздухе, покидая земной мир.

В это время Рене, пребывая в диком состоянии, не чувствуя боли и страха, продолжал расправляться с монахами. И только убив последнего доминиканца, остановился и перевёл дух. Его меч, правая рука, кожаные штаны, рубашка и куртка приобрели красный оттенок от политой крови монахов.

Неожиданно Рене ощутил сильную жажду. Он тяжело дышал, стоя среди изуродованных трупов.

Элеонора неподвижно сидела на своём ложе, пока в зале происходило побоище. Её обнажённое тело было прекрасно и безукоризненно, девичья грудь выглядела столь обольстительно, что Рене не выдержал подобного зрелища, приводящего его мужское естество в трепет, даже после столь утомительной битвы. Он сдёрнул со стены кусок чёрного шёлка и произнёс:

– Сударыня, здесь – невыносимый сквозняк. Я опасаюсь за ваше драгоценное здоровье, – прелат протянул ткань Элеоноре. Девушка послушно прикрыла свою наготу, она была подавлена и не могла ничего говорить. Рене прекрасно понимая, что свидание с демоном не может доставить благородной девушке ни малейшего удовольствия, предложил:

– Недалеко от монастыря, в Шоле живёт моя семья. Там мы сможем отдохнуть. Затем я сопровожу вас до Орлеана, где передам лично в руки вашему жениху, маркизу де Турней.

Он подал левую руку юной графине, та же послушно спустилась с алтаря. В это время Жиль пришёл в себя и попытался сесть.

– О, вот ещё один уцелевший. Вероятно, ты – сын Леона, хозяина постоялого двора. – Рене приблизился к юноше. – Так ты, парень, ранен… – из руки юноши сочилась кровь. – Я перевяжу тебя.

Рене извлёк из ближайшего мёртвого тела один из своих метательных ножей, сдёрнул с алтаря шёлк и разрезал его на узкие полоски, перевязав ими рану Жиля.

– Пустяки, всего лишь царапина. Непременно заживёт, – подбодрил прелат юношу.

– Благодарю вас, господин… Вы мой – спаситель. Появись вы чуть позже – меня бы растерзали демоны…

– Всё позади… Как твоё имя?

– Жиль Гринье.

– Отлично, Жиль! Мы живы, а это сейчас – самое главное… Позаботься о девушке, мне же надо кое-что проверить.

Рене прошёлся по залу, внимательно вглядываясь в лицо каждого убитого монаха, и вынимая из окровавленных тел свои метательные ножи, увы, но среди них не было настоятеля Армана.

Внимание прелата привлекло распятие, напоминавшее кинжал, лежащее на полу около алтаря. Он поднял его, внимательно рассмотрев, понимая, что этот предмет не мог принадлежать доминиканцам в их последней ипостаси.

– Жиль, не твоя ли это вещица? – поинтересовался он, протягивая крест юноше.

– Да, господин. Я нашёл этот крест в темнице и заточил основание о камень.

– Держи, храни его. Твой кинжал прошёл боевое крещение, сразив плоть демона. Теперь он – истинное оружие веры.

Жиль принял крест, затем снял с одного из убитых монахов кожаный пояс с кошельком, который и приспособил под ножны.

* * *

Графиня, закутанная в простой монашеский плащ, Жиль, страдающий о нестерпимой боли в руке, разместились в карете. Юноша нежно обнял графиню, она ещё пребывала в шоке, смутно понимая, что происходит. Рене вывел из конюшни своего Лангедока и мула, привязав их позади кареты, и сев на козлы, хлестнул кнутом сытых, отменных, испанских лошадей, – кавалькада тронулась, покидая монастырь Святого Доминика.

Сердце Рене сжималось от боли: место, где он вырос – проклято; все, кому он верил – погибли как изменники и вероотступники. Неизвестно, когда монастырь возродиться снова. Впереди его ждала неопределённость, увы, он потерял способность чувствовать и предвосхищать события.

Глава 9

Небольшая часовня при въезде в Шоле робко отзвонила хвалу[44]. Ночные сумерки ещё не уступили рассвету, и ни кем не замеченная карета графини подъехала к дому палача. Рене спустился в козел, толкнул калитку, она подалась и легко отворилась. В Шоле было достаточно спокойно, поэтому горожане редко закрывали калики и ворота своих жилищ на ночь. Затем он вытащил засов с внутренней стороны ворот и распахнул их.

Рене и Жиль, превозмогающий боль в руке, распрягли лошадей, расположив их в конюшне. Элеонора всё ещё пребывала в забытьи, прелат помог ей выйти из кареты, затем взял на руки, и остановившись перед дверью дома повелел Жилю:

– Стучи, как можно громче. Ещё все спят…

Жиль постучал несколько раз подряд: ответа не последовало.

– Стучи ещё…

Но, увы, никто так не открыл дверь. Тогда Рене опустил Элеонору на землю.

– Пригляди за ней. Я заберусь в окно.

Прелат обошёл вокруг дома, к своему удивлению обнаружив открытыми ставни окна, располагавшегося в небольшой трапезной. Сердце Рене сжалось от дурного предчувствия.

Он ловко подтянулся и через мгновенье оказался в доме.

В трапезной стоял мрак, два небольших оконца, – одно из которых было затворено ставнями, а через другое он проник в дом, – в это время суток не давали никакого света. Поэтому Рене передвигался на ощупь, наконец, ему удалось зажечь огнивом свечу. Он осмотрелся: вроде ничего подозрительного; затем направился в комнату «родителей», хотя уже знал, что таковыми они ему не являются. Но Рене был привязан к Шаперонам, носил их фамилию, пусть теперь даже с дворянской частицей «де».

Он толкнул дверь в комнату, где спали Гийом и Соланж, и при скудном отблеске свечи увидел страшную картину: «отец», видимо пытавшийся защитить жену, был буквально исколот ножом или кинжалом, кровь залила всю постель. Что стало с матерью? – Рене пока не разобрал.

Он быстро поставил свечу на пол и бросился к «родителям», увы, но Соланж, которую Гийом защищал своим телом, также была мертва.

– Настоятель Арман! Будь ты проклят!!! – взревел Рене, словно раненный зверь. – Я найду тебя! Ты за всё заплатишь!

Прелат опустился на пол рядом с кроватью четы Шаперон, беспорядочные чувства и воспоминания детства нахлынули на него, впервые в жизни он разрыдался.

* * *

До утра оставалось несколько часов. Рене с трудом, превозмогая душевную боль, взял себя в руки, разместив графиню в небольшой комнате, которую он порой делил с братом Жульбером, тот женился два года назад и теперь обитал в доме своей супруги. Девушка, пережившая столь много за короткий отрезок времени, сразу же заснула. Жиль так и не смог заснуть, у него начался сильный жар, тело содрогалось от судорог, из раненой руки сочился гной.

Рене снял с него повязку и внимательно осмотрел рану.

– Тебя ранил демон, не так ли?

Жиль уже не мог говорить, лишь кивнул. Рене разместил юношу в трапезной, на скамье, ибо в доме было всего две комнаты, в одной из которых спала Элеонора, в другой же лежали тела зверски убитых Шаперонов.

– Боюсь, что дело худо: руку придётся отсечь. Иначе ты умрёшь, – констатировал прелат. – Ты готов?

Юноша снова кивнул: ему так хотелось жить! – и стать таким храбрым, как Рене де Шаперон! – но как же он – без руки?

Рене развёл в камине огонь, и пока тот, разгораясь, набирал силу, достал из погреба домашнего вина, которое покойный Гийом изготавливал из семян ржи. Вино было разлито по глиняным кувшинам, горлышко которых плотно обвязывалось холщёвой тряпицей.

Рене принёс один из таких кувшинов в трапезную, развязал тряпицу: моментально по помещению распространился хмельной запах. Затем он отлил ржаного напитка в чашу, слегка пригубил и закашлялся от его крепости.

– Ох, отец, – упокой Господь твою душу – и как же ты это пил? Но сейчас, то, что надо…

Жиль начал бредить, Рене понимал: нельзя терять ни минуты, иначе юноша будет обречён. Он вылил всё содержимое чаши прямо в рот Жилю, затем достал меч из ножен и раскалил до красна на огне.

Рука юноши покоилась на табурете, что стоял рядом с его импровизированной постелью. Рене, не раздумывая, не дожидаясь пока остынет меч, хладнокровно отсёк юноше кисть чуть выше запястья.

Тело Жиля скрутила судорога, он сильно застонал… Рене придерживал своего подопечного, боясь, что то может упасть. Через некоторое время Жиль затих, его кисть валялась тут же на полу. Рене подобрал её и бросил в огонь.

– Несчастный, потерять руку в таком юном возрасте, – сочувствовал Рене, хотя по возрасту был всего на три года старше юноши, но исходя из жизненного опыта, – между ними царила огромная пропасть.

Рана Жиля запеклась, Шаперон ловко перевязал культю холщёвым полотенцем. Жар спадал, судороги перестали скручивать тело несчастного юноши, он ровно задышал, погрузившись в относительно спокойный сон: опасность миновала.

Рене безумно устал, уже рассвело, но в связи с последними событиями об отдыхе не могло быть и речи. Действие зелья уже прошло, и он, чтобы как-то взбодриться глотнул отцовского вина. По телу разлилось тепло, оно окупало храброго прелата, и тот заснул прямо сидя за столом.

Ему приснились Гийом и Соланж Шаперон. Они стояли молодые и красивые посреди поля, усеянного цветами. «Мать» улыбалась:

– Помни, Рене, мы любили тебя как родного, даже больше непутёвого Жульбера.

– Прости меня, сынок, что не смогу помочь… Твоя главная битва ещё впереди… Мой меч, которым я приводил в исполнение все городские казни, спрятан в погребе… Найди его… – говорил «отец».

Рене очнулся, сквозь открытые ставни вовсю светило осеннее солнце. Жиль мирно посапывал в углу на скамейке. Наступил новый день…

* * *

Рене не пришлось одеваться, завтракать также не хотелось. Он зачерпнул ковшом воды из ведра, стоявшего на кухне, слегка освежил лицо и направился к Жульберу. Дом брата находился на окраине города и выглядел вполне справно. Жена Жульбера, Мари, на пять лет старше него, женщина хозяйственная и деловая, вдова с двумя детьми, уже поднялась и управлялась по дому, затем она по обыкновению шла в небольшой магазин цветочника, где служила продавщицей.

Жульбер же спал. Он поднимался ближе к полудню и занимал себя тем, что ничего не делал. По началу Мари мирилась с подобным положением дел, всё-таки, она – вдова, но затем начала раздражаться, а в последнее время и вовсе насела на мужа с упрёками. Тот же отшучивался, потом заявил, что она, мол, должна быть благодарной, ибо досталась ему с двумя детьми и не молоденькой. Мари окончательно обозлилась и заявила, что Жульбер забыл в чьём доме и за чей счёт живёт. Настал его черёд обидеться…

Рене открыл дверь, в доме пахло свежими медовыми лепёшками, именно такими, как он любил ещё с детства.

– Мари! – позвал он.

Из кухни появился пятилетний мальчик в длинной домотканой рубашке, без штанишек, и, увидев гостя, убежал к матери на кухню. Рене последовал за сорванцом, застав хозяйку за завтраком: на столе стояла глиняная тарелка, до верху наполненная лепёшками, и кувшин парного молока.

– Здравствуй, Мари!

Женщина оглянулась, она прекрасно знала Рене и очень уважала своего шурина.

– О, сударь! Доброго здоровья! – она чинно ему поклонилась, ибо в Шоле все знали о том, что младший сын старого палача получил дворянство за особые заслуги перед королевством. – Откушайте с нами, прошу вас, не побрезгуйте.

Запах выпечки приятно щекотал в носу и Рене не устоял.

– Пожалуй, но немного. Я – не надолго.

– Как жаль, сударь, вы – не частый гость в Шоле, – затараторила хозяйка. – На днях я заходила к вашей матушке Соланж, она…

– Она мертва, – перебил её Рене. – И отец тоже…

Мари осела на табурет и перекрестилась.

– Господи помилуй, как же это так? – искренне удивилась она.

– Их убили, вероятнее всего – нынешней ночью. Благодарю за лепёшки. Я направляюсь к гробовщику Огюсту, затем в церковь – к священнику. Передай Жульберу, когда он соблаговолит проснуться, что родители покинули этот бренный мир. Все расходы по их погребению я беру на себя…

Гийома Шаперона, бывшего палача, знал весь Шоле. Гробовщик Огюст, сморщенный седой старик, прослезился, услышав скорбную новость.

– Да, зажился на этом свете, вот и Гийома не стало, – он отёр рукавом рубахи глаза. – Не волнуйтесь, господин де Шаперон, для вашего отца и матушки будет предоставлен самый лучший гроб. Вот прошу вас в мастерскую, извольте сами убедиться.

Рене выбрал два гроба, расплатился с Огюстом и направился в церковь к отцу Филиппу. Он также был стар и помнил Гийома ещё молодым и сильным юношей. Известие об убийстве четы Шаперон мгновенно облетело весь город. Не успел Рене закончить все приготовления к погребению, как к нему пожаловал сам прево. И тщательно записав все обстоятельства дела, он предположил:

– Наверняка – старая месть. Упокой Господь душу Гийома Шаперона, но за сорок лет, что он служил палачом, многие желали ему смерти…

Рене ничего не сказал: пусть прево думает как ему угодно. Он точно знал, кто убийца Шаперонов – настоятель Арман.

Вскоре пришли Мари и Жульбер. Несмотря на свою непутёвость и скверный характер, старший брат был безутешен. Женщина вызвалась привести в порядок тела покойных перед погребением, братья не возражали. Общее горе сблизило их.

Версия о старой мести мгновенно облетела Шоле, горожане, знавшие Гийома, были с ней согласны.

* * *

Рене совершенно забыл о графине, она же не покидала комнаты. Жиль по-прежнему спал в трапезной, громкие голоса и плач разбудили его. Очнувшись, юноша ощутил резкую боль в правой руке, машинально прижал её к груди и… тут же понял, что он – калека.

Рене отдавал распоряжения, Мари также занималась приготовлениями к похоронам, один Жульбер сидел за столом в трапезной, постепенно осушая кувшин с ржаным напитком.

Завидев Жиля, он тут же предложил:

– Давай, парень, выпьем, за упокой души моих отца и матери… Да, покарает Господь их убийцу…

Юноша подсел за стол.

– Кто вы, сударь?

– Жульбер Шаперон, брат, видимо небезызвестного тебе Рене, но – де Шаперона, – мужчина намеренно сделал ударение на частице «де». – Два брата: один – пьяница и бездельник, это как ты понимаешь, – я; другой – прелат, обласканный самим Главным инквизитором Денгоном, получивший дворянство из рук самого короля… – жаловался мужчина уже изрядно опьянев. Он налил ржаного напитка в чашу, поставив её перед Жилем. – Пей, ядре-е-еный, дух захватывает…

Жиль недоумевал: Рене ничего не сказал ему об убийстве, да и в том не было смысла – ведь юноша, можно сказать, сам находился между жизнью и смертью.

Он отпил из чаши и тут же закашлялся.

– Простите, я не могу.

– Ну, ладно, тогда я сам, один… – Жульбер наполнил свою чашу в очередной раз. Вскоре он валялся под столом. Юноша пытался привести его в чувство, но безуспешно.

– Жиль! Ты очнулся?! – в трапезную вошёл Рене. – Как твоя рука?

– Благодарю вас, господин прелат, лучше. Только дергает очень…

– Ничего, главное – ты уже на ногах, а руку мы тебе новую сделаем!

Жиль округлил глаза:

– Это как, господин?

– Закажу оружейнику специальный механизм, будет лучше прежней.

– Простите меня, господин, ваш брат, – Жиль глазами указал под стол, где храпел Жульбер, – рассказал о вашем несчастье. Мне очень жаль.

Рене напрягся.

– Это сделал тот человек, который приказал похитить тебя и графиню: настоятель Арман! Я найду и убью его!

– Я с вами! – воскликнул юноша, но тотчас испугался своей инициативы.

Прелат задумался.

– А что?! Пожалуй, из тебя выйдет толк.

* * *

Элеонора проснулась далеко за полдень, колокола отзвонили нону. Она огляделась, встала с кровати и спустилась на первый этаж. В доме было тихо, она ощутила сильный голод, да и кусок чёрного шёлка, в который прикрывал её наготу, совершенно не удовлетворял представлениям о приличной одежде.

Она направилась на кухню, нашла в небольшом котелке холодную кашу, зачерствелую лепёшку, и отведала простую пищу с удовольствием. Насытившись, Элеонора ещё раз прошлась по дому, в просторной комнате на втором этаже, где ничего уже не напоминало о произошедшей трагедии, стоял сундук. Девушка открыла его, надеясь найти хоть какое-нибудь женское платье. Наряды, представшие перед её взором, были достаточно скромны и подходили скорее зажиточной горожанке, но никак – графине. Но, увы, ничего другого Элеонора не нашла, и облачилась в тёмно-синее платье с большим белым воротником, его рукава, едва достигавшие локтя, были скроены по последней фламандской моде, вместо привычных шёлковых чулок и мягких кожаных или бархатных туфелек ей пришлось надеть полосатые чулки и башмаки. Но девушка была рада и этому.

В таком виде она села на скамейку в трапезной, дабы терпеливо дождаться своего спасителя – Рене де Шаперона.

* * *

Чету Шаперонов придали земле. Священник прочёл молитву, Мари и Жульбер, обнявшись, плакали. Рене еле сдерживался, со стороны казалось, что его лицо выражает печаль и только. На самом деле его душа разрывалась от горя на части. Рядом с прелатом стоял Жиль, также почтивший память Гийома и Соланж.

Когда гробы скрылись под последними горстями земли, юноша подумал о том, что события развиваются столь стремительно: сначала его похитили, бросили в темницу, где являлся отвратительный призрак; затем его чуть не утащил в преисподнюю демон, потом он потерял кисть правой руки, и вот хоронит зверски убитых родителей своего спасителя, бесстрашного прелата.

Поразмыслив, Жиль решил, что всё это – промысел Божий, и должен он служить прелату верой и правдой, а если потребуется, то и достойно умереть.

С кладбища Рене и Жиль возвращались понурые и молчаливые. Уже на подходе к дому они почти одновременно вспомнили о графине. Элеонора даже не услышала их возвращения, тихая словно монахиня, соединив ладони на груди, сидя на скамье, она истово молилась.

Рене увидел перед собой хрупкую девушку, одетую в простое платье горожанки и пышный чепец, отделанный кружевом. Неожиданно его внимание привлёк браслет из красного золота, надетый на левую руку Элеоноры. Некое беспокойство шелохнулось в нём, но, увы, тотчас исчезло.

Графиня дочитала молитву до конца, и наконец обратила внимание на Рене и Жиля. Она покорно встала и поклонилась, прелат также ответил ей глубоким поклоном.

– Сударь, я не знаю, как выразить вам свою искреннюю благодарность, – начала она, волнуясь. – Вы так храбро сражались, подобного даже менестрели не описывают. Если вы поможете мне достичь Орлеана, где мой жених маркиз де Турней, наверняка, уже волнуется, то… простите, может быть, мне не стоит говорить об этом, но… Словом, я считаю, что всякая храбрость должна быть вознаграждена соответствующим образом.

– Благодарю, ваше сиятельство. В деньгах, особенно в золоте, нет ничего оскорбительного.

Элеонора улыбнулась, понимая, что её спасение обойдётся маркизу в кругленькую сумму. Впрочем: отчего такая мелочь, как например, тысяча золотых монет, должна её волновать? – в конце концов, жизнь графини Элеоноры де Олорон Монферрада бесценна!

Глава 10

На следующее утро Рене направился к оружейнику Блезу Морвилю, у которого приобрёл арбалет, почти пять лет назад. Блез прекрасно знал о горе, постигшем прелата, и выразил ему искренние соболезнования.

Де Шаперон выслушал излияния Морвиля достаточно терпеливо, особенно когда тот упомянул ремесло его покойного «родителя» и версию прево о свершении некой мести.

– Простите меня, сударь, – опомнился Блез, – наверняка, вы – по делу. Хотите что-либо приобрести из амуниции или оружия?

– Да, пожалуй, из того и другого. Я слышал, что есть боевые перчатки из отменной дамасской стали. Есть ли у вас нечто подобное?

Морвиль по опыту знал: де Шаперон просто так интересоваться не будет, а непременно приобретёт понравившуюся вещь.

– Есть у меня такая вещица, говорят, принадлежала известному германскому ландскнехту[45]. В качестве можете не сомневаться.

Блез принёс из своего запасника металлическую рукавицу: её длинные пальцы чем-то напоминали когти монстра. Рене внимательно её осмотрел, обратив внимание на клеймо, принадлежавшее Альдеграверу Генриху.

– Отменная перчатка… – заметил он. – Сколько вы за неё хотите?

Блез, прекрасно знавший о платёжеспособности своего постоянного клиента, тут же объявил цену:

– Пять золотых францисков[46].

– Что ж… – Рене понимал, что цена непомерно высока, но у него не было времени искать подобное приспособление, скажем, в Сомюре или Орлеане. – А могли бы вы сделать в этой перчатке специальное отверстие для облегчённого арбалета, так, чтобы его можно было при необходимости заменить, например, на скрамасакс?

Блез задумался.

– Вы имеете в виду такой же арбалет, как я продал вам когда-то?

– Да.

– Есть у меня подобный, но чуть больше. Желаете посмотреть?

Рене кивнул.

Арбалет был действительно несколько больше, но легче за счёт другой конструкции спускового крючка и используемого металла. Прелат взял арбалет в правую руку и примерился: по его задумке должно получиться весьма не плохо.

– Что к нему прилагается: болты или стрелы? – поинтересовался он.

– Как вам угодно. Можно устроить по вашему желанию.

– Хорошо, беру всё, что есть.

Оружейник чрезвычайно обрадовался: каждый визит прелата, хоть и нечастый, позволял ему вести успешно дела чуть ли не целый год! – в Шоле оружие хоть и покупали, но в основном кинжалы и охотничьи ножи и то недорогие, такое же дорогостоящее снаряжение – почти никогда. Бывали случаи, когда заезжали местные бароны, но и они, увы, были не богаты, стараясь сбить цену. Но Блез всё равно приобретал подобное снаряжение, как говорится по случаю, мало ли кому из бывших наёмников срочно нужны деньги, потому как знал: Рене де Шаперон рано или поздно почтит его своим визитом, и заработок будет не соизмерим с затратами.

– Да, и присовокупите, к вышесказанному, скрамасакс – не очень длинный, примерно длиной в один локоть и непременно обоюдоострый.

Блез быстро произвёл расчёты:

– Двенадцать золотых францисков.

Рене отсчитал ему названную сумму, сожалея, что тайник, устроенный им в доме «отца» на всякий случай, весьма оскудел.

– Когда всё будет готово? Мне надо как можно быстрее.

– Приходите, когда колокола отзвонят сексту.

* * *

После лавки оружейника де Шаперон посетил прево, оставив распоряжение по поводу имущества родителей. Конечно, у Рене был старший брат Жульбер, которого, увы, в Шоле никто не воспринимал всерьёз, даже жена. А то обстоятельство, что Рене – прелат, да ещё и дворянин, получивший право именоваться де Шапероном, а также денежное вознаграждение за верную службу из рук самого короля, не оставляли у прево сомнений: младший сын убиенного Гийома имеет полное право распоряжаться наследством.

Покончив сов всеми формальностями, Рене вернулся домой. Он прекрасно помнил, что сказал во сне отец по поводу меча. И как человек, верующий, прелат не сомневался: это предупреждение, меч непременно следует найти и постоянно носить с собой.

Рене спустился в погреб, помещение было холодным, как и положено, и весьма просторным. В углу стояли короба и плетёные корзины с овощами, далее ржаное вино, разлитое по глиняным кувшинам. Он огляделся: где Гийом мог спрятать меч?

Бобы, которые выращивала матушка, хранились в невысоком длинном коробе. Погреб хранил прохладу круглый год, даже жарким летом, что давало возможность бобам не прорастать и долго храниться, впрочем, как и другим овощам.

Стены погреба, выложенные камнем, на вид не могли иметь никаких тайников, да и Гийом не владел ремеслом каменщика, ибо привык работать мечём или пыточными приспособлениями.

Рене помнил меч отца. Это был двуручный Бастард Сворд[47]: гарда из чернёного металла в виде рожек отделяла крестовину от пламенеющего клинка[48], ниже имелась ещё одна, чуть меньшая по размеру, позволяющая совершать перехват рук, прямо под ней виднелась замысловатая печать, видимо принадлежавшая оружейнику, создавшему столь прекрасный меч. Отлично сбалансированный и в то же время лёгкий, несмотря на свою внушительную внешность, Бастард Сворд позволял палачу мгновенно вершить правосудие на городской площади. Много собиралось горожан, дабы увидеть, как Гийом взмахнёт пламенеющим клинком, и…голова несчастного покатиться на землю под вой восторженной толпы.

Рене ещё раз прошёлся по погребу: возникало лишь одно предположение – меч хранился в коробе, присыпанный бобами. Он присел на корточки, откинул кусок холста, которым по обыкновению Соланж накрывала корзины и короба, и, запустив руки в прохладные бобы, пытаясь достичь дна.

Рене нащупал нечто, завёрнутое в ткань, он тотчас начал с остервенением разгребать бобы, бросая их тут же на пол рядом с коробом. И вот цель была достигнута: он достал свёрток и, сгорая от нетерпения, развернул.

Бастард Сворд предстал во всей своей красе, ничуть не пострадав от времени, ведь Гийом давно оставил ремесло палача. Рене охватил крестовину меча руками, приняв боевой фойн[49], словно готовился нападению на незримого врага. Меч таинственно поблёскивал в скудных отблесках свечи. Рене ещё раз осмотрел его, провёл указательным пальцем левой руки по середине блестящего волнообразного клинка, дотронулся до печати под малой гардой, мысленно дав клятву никогда не расставаться с «подарком» отца, веря, что Бастард ещё сослужит ему верную службу.

* * *

Оружейник, как и обещал, подготовил боевую перчатку, модернизировав её таким образом, что в основание металлической ладони можно было вставлять арбалет или скрамасакс, для чего пришлось немного подогнать его крестовину.

Рене остался доволен работой и тотчас позвал Жиля, дабы примерить «обнову». Юноша пришёл в неописуемый восторг, – одев боевую перчатку с длинным наручем из металла и дублёной кожи, который плотно облегал руку и закреплялся на ней специальными ремешками, – не удержался и воскликнул:

– Господин! Какое прекрасное приспособление!

Рене усмехнулся, видя волнение и восторг Жиля.

– Проведём испытание. – Он вставил в перчатку арбалет, к которому оружейник приделал специальный металлический штырь, взял стрелу и произнёс: – Смотри, как нужно заряжать… – Оружие пришло в боевую готовность. – Целься в стену, нажимай спусковой крюк и…

Стрела вылетела из чрева арбалета и вонзилась в деревянную стену.

– Отличный наконечник! – заметил Жиль. – Позвольте мне не снимать новую руку!

Эмоциональная горячность юноши откровенно забавляла прелата, но всё же он помнил, как его подопечный бесстрашно всадил крест в лапу демона: «Пожалуй, мальчишка вполне храбр и сможет быть преданным делу, а с годами восторгов поубавиться, что придаст солидности и уверенности в суждениях…»

Со второго этажа в трапезную спустилась Элеонора.

– Сударь, – обратилась она к Рене, – я хотела бы вам напомнить, что наверняка моё исчезновение переполошило весь Орлеан. Я хотела бы, как можно скорее отправиться к маркизу.

– Понимаю, графиня, ваше любовное нетерпение и желание упасть в объятии я жениха. Я уладил все дела в Шоле, Жиль получил новую руку, – юноша помахал ею, приветствуя маркизу, – теперь мы можем отправиться в путь. Желаете прямо сейчас?

– Да! И как можно скорее! – воскликнула Элеонора.

– Как угодно, вашему сиятельству.

Рене галантно поклонился.

* * *

На сборы не ушло много времени. Рене накинул на плечи Элеоноры тёплый матушкин плащ, подбитый мехом, – вечера становились прохладными; что касается Жиля, то его скромное имущество – новая рука, арбалет; колчан со стрелами и скрамасакс, занявшими достойное место на добротном кожаном поясе – подарке господина, были при нём.

Рене опустошил тайник под камином, пересыпав оставшиеся золотые франциски в напоясный кошелёк, перемотал отцовского Бастарда длинным кожаным ремнём, сделав импровизированные ножны, перекинул меч за спину, крепко связав концы ремня на груди.

Рене спустился во внутренний двор. Наваррские жеребцы раздували ноздри, предчувствуя быструю скачку, застоявшись без дела в конюшне. Он запряг лошадей и подготовил карету, юноша помогал своему хозяину как мог.

Элеонора разместилась в карете, Жиль удостоился чести ехать верхом на господском Лангедоке, – в душе переживая облегчение: он боялся остаться с графиней наедине, чувствуя неловкость и вину, оттого что не мог защитить её в монастыре – страшные картины соития с демоном всё ещё будоражили его юношеское воображение.

Рене привязал мула позади кареты и, проезжая мимо дома Мари, натянул поводья: лошади остановились; освободив мула, он накинул его упряжь на калитку. Жульбер наблюдал за этой сценой из окна и, не удержавшись, проворчал:

– Прямо, как в глупой сказке: кому – дом и дворянство, а кому – просто мул. И на том спасибо.

Карета графини де Олорон Монферрада покинула Шоле, оставляя за собой клубы дорожной пыли. Де Шаперон гнал наваррских жеребцов что есть силы: надо было добраться до постоялого двора перед заходом солнца, времени оставалось мало.

Впереди ждал Орлеан.

Глава 11

Карета достигла постоялого двора в селении Рош-сюр-Мен поздно вечером, колокола местной часовни отзвонили вечернюю зарю. Леон и Анриетта хлопотали по хозяйству во внутреннем дворе и, услышав стук копыт приближающихся всадников, насторожились.

– Леон, закрой ворота, – попросила Анриетта. – Что-то мне боязно…

– Ну что, ты! Наверное, путники припозднилась: а, если они знатны и богаты?

Последний веский довод сыграл решающую роль, и Анриетта несколько приободрилась.

– Может, они знают что-нибудь о нашем сыне, – предположила она и виновато взглянула на мужа.

Тот же, как человек практичный и умудрённый жизненным опытом понимал: если в деле замешаны доминиканцы, то дело плохо – считай, что человек сразу умер. Анриетта, словно прочитав мысли мужа, утёрла слезу и направилась в амбар за мукой.

Карета и сопровождающий её всадник, въехали в распахнутые ворота постоялого двора. Леон подумал: «Карету я уже видел, неужто…» Его мысли оборвал Рене, спустившийся с козел:

– Леон, у тебя найдётся свободная комната, да побольше сытной еды.

Хозяин обомлел: перед ним стоял прелат, обнаруживший похищение Жиля и графини.

– Сударь, милости просим. Мы всегда вам рады!

В этот момент второй всадник спешился и направился прямо к обомлевшему хозяину.

– Отец, это я – Жиль, – сказал юноша, скинув с головы капюшон.

Отец и сын обнялись.

– Анриетта! Анриетта! – закричал Леон. – Наш мальчик вернулся!

Анриетта выбежала из амбара и бросилась к сыну.

– Жиль! Какое чудо! Все эти дни я молила Господа, дабы он помог тебе! – она обняла сына и расплакалась. Тот тоже расчувствовался.

– Ну, что ты плачешь, я же жив…

Анриетта почувствовала: с сыном что-то не то, и начала внимательно его осматривать – материнское чутье не обмануло. Женщина увидела металлическую рукавицу на руке Жиля.

– Что это? Почему ты надел её? – недоумевала она.

– Анриетта, оставь парня в покое! – вмешался Леон. – Главное – он вернулся. Нам надо молиться за господина прелата! – хозяин почтительно поклонился Рене. – Рука – не голова! Прошу, сударь, я провожу вас в комнату. Анриетта, позаботься о госте.

– Да, Леон, а свободна ли комната, где останавливалась графиня де Олорон? – поинтересовался прелат.

– Конечно, сударь… А я всё думаю: знакомая карета!

Рене отворил дверцу кареты и подал руку Элеоноре:

– Ваше сиятельство, мы прибыли. Здесь вы сможете отдохнуть и отужинать.

Перед растерявшимися супругами появилась графиня и милостиво улыбнулась.

– Господи! Какая радость-то, ваше сиятельство! – одновременно затараторили муж и жена. – А ваши люди отбыли сегодня в Орлеан. Они до последнего ждали – может, весточка придёт от вас…

Графиня удалилась в комнату, Анриетта прислуживала ей вместо горничной. В это время мужчины ужинали и пили пиво в трапезной. Посетителей уже было мало, да и те, которые остановились на постоялом дворе на ночь, отправились отдыхать: обычно торговцы вставали с первыми лучами солнца и отправлялись в путь.

Рене и Жиль изрядно проголодались и покуда они уделяли должное внимание позднему ужину, Леон сообщил им о последних событиях, произошедших на постоялом дворе.

– Секретарь и горничная графини так убивались по своей госпоже, а ещё пуще о том, что не уберегли её, содрогаясь при одной мысли о маркизе де Турней, что никак не хотели покидать постоялый двор. Анриетта же рыдала, не переставая… Да, вот так… – рассказывал хозяин, попивая пиво. – А на следующий день сюда пожаловал целый вооружённый отряд из Орлеана. Я так и не понял: то ли они – люди маркиза, то ли – Главного инквизитора. Они опросили меня, Анриеттой, секретаря, горничную, постояльцев, а мы и толком-то ничего не знали – так ведь спали от колдовского порошка! Перевернули здесь всё вверх дном, а потом уехали.

– Куда? – поинтересовался Рене.

– Да кто ж мне, сударь, скажет?! Наверное, отправились искать графиню. А вот вы их опередили – теперь награда ваша. Рыцари поговаривали, что маркиз обещал спасителю своей невесты тысячу золотых монет. Это же, какое богатство! Хватит на всю жизнь, да ещё и детям останется.

Рене задумался: неплохая награда, пожалуй, золото будет весьма кстати.

– Отец, – обратился Жиль к родителю. – Я хочу тебе сказать…

– Да я всё понял, сынок, – опередил его отец. – Ты поступил на службу к господину прелату.

Рене кивнул.

– Жиль проявил себя на редкость храбро. О таком помощнике можно только мечтать.

– Благодарю, господин прелат, за такие слова… – Леон опечалился. – Нам будет не хватать тебя, сынок… Но значит, – такова твоя судьба. Я не буду мешать.

* * *

Замок маркиза де Турней находился примерно в лье от Орлеана. Элеонора никогда не бывала в этих местах, проведя почти всю жизнь в Наварре, во владениях своего могущественно отца. Несколько раз она бывала во Франции, но её поездки ограничивались лишь переходом через Пиренеи до Тулузы – сердца Лангедока.

Рене правил лошадьми, он быстро сориентировался, Орлеан и его предместья были ему хорошо знакомы. По дороге повстречались трое стражников, которые с готовностью подтвердили: карета движется в правильном направлении и вскоре достигнет замка Ла Монси-Турней.

Ла Монси-Турней, один из многих замков, принадлежащих маркизу, выглядел величественно. Расположенный на высоком берегу Луары, причём стратегически выгодно, окружённый глубоким рвом с многочисленными шеуссетрэ[50], помнящими ещё нападения англичан и Жанну д’Арк[51], замок казался просто неприступным.

Рене обратил внимание на сторожевые башни, за их машикулями виднелись дулами многочисленных фальконетов и бландербасов, над воротами, обшитыми толстыми листами металла, стояла огромная, словно дракон, аркбаллиста[52].

Карета въехала на мост. Из надвратной башни, украшенной гербом, кабаном с хвостом лисы, появилась голова стражника.

– Кто такие?

– К его светлости, маркизу де Турней. Я – Рене де Шаперон, имею честь доложить о прибытии графини Элеоноры де Олорон Монферрада.

Стражник буквально изменился в лице. Послышались возбуждённые голоса, ворота отворились: путешественники имели честь лицезреть внутренний двор Ла Монси-Турней.

Не успела карета въехать в пределы замка, как маркизу уже доложили о прибытии его невесты. Де Турней не поверил своим ушам, и бросился бегом вниз по лестнице, забыв, что сие не подобает человеку его положения, но желание видеть Элеонору было столь страстным, что об этом никто даже не задумывался.

Когда маркиз выбежал во внутренний двор, Элеонора, оперевшись на руку прелата выходила из кареты.

– Боже мой! Сударыня! – воскликнул де Турней. – Я счастлив вас видеть! – в порыве чувств маркиз осыпал руки Элеоноры поцелуями. – Очень жаль, что наша встреча не состоялась ранее из-за столь прискорбных обстоятельств… С вами всё впорядке?

– О, да! Благодаря господину прелату!

Рене слегка поклонился.

– Сударь, вы вернули мне невесту! Прошу вас и вашего помощника, – маркиз кивнул в сторону Жиля, – погостить в Ла Монси-Турней.

– Почту за честь.

* * *

Де Шаперона и Жиля разместили в просторной комнате, её окна, как впрочем и все остальные в Ла Монси-Турней, выходили во внутренний двор прямо на башню-донжон[53], которая со всех четырёх сторон была увенчана гордостью хозяина – механическими часами, весьма дорогим удовольствием в отличии от клепсидры[54].

Маркиз, настолько увлечённый совей невестой, совершенно забыл о гостях, собственно, они не очень расстраивались поэтому поводу, ибо им предоставили все условия: начиная от тёплой ванной и заканчивая изысканными кушаньями и отменным вином. Весь остаток дня гости отдыхали.

Рене постоянно беспокоили одни и те же мысли: почему он не почувствовал сразу же нечистую силу в монастыре? Что стало с его способностями? Неужели он их утратил? Даже появление демона, такого мощного противника, почти не вызвало в нём прежних ощущений. Рене терялся в догадках: а может быть в монастыре был некто, кто управлял именно им? Как говорится: «отводил ему глаза»? Влиял на его разум? – всё возможно…

Прелат попытался сосредоточиться, ведь завтра ему следует предстать перед очами Главного инквизитора Анри Денгоном, и рассказать ему, как монастырь Святого Доминика превратился в дьявольский вертеп. Он ещё не решил: говорить ли Денгону о маркизе де Монтей? Ведь именно её неуспокоенная душа настолько повлияла на умы монахов, что они забыли христианскую веру, долг, устав Ордена, полностью отдавшись на милость тёмных сил. Если Рене посмеет упомянуть о маркизе, то придётся идти до конца: признаться, что ему всё известно, как её оклеветала графиня де Шатобриан, как король отрёкся от бывшей любовницы, отдав на растерзание инквизиторам; в довершении всего сказать Денгону, что знает о своем истинном происхождении.

Как в таком случае поступит Главный инквизитор? Первым порывом у прелата было: рассказать всё как есть, ничего не скрывать, упрекнуть Денгона в жестокости по отношению к оклеветанной матери. Но потом, одумавшись, и всё взвесив, вспомнив свой таинственный сон и разговор с маркизой де Монтей, а также её истинное лицо, скрывшееся под личиной красавицы, решил повести себя осторожно, доложив лишь о явных фактах: мол, в монастыре появился некий призрак, который подчинил монахов своей воле, оттого они и предали веру, а затем украли графиню де Олорон…

В похищении юной графини для Рене было много не ясного: для чего именно она понадобилась призраку? – чтобы совершить Чёрную мессу, вызвать демона или принести несчастную девушку в жертву, так же как и Жиля?

По крайней мере, в помощнике прелат был абсолютно уверен: не предаст!

Мысли путались, неожиданно Рене вспомнил слова профессора о том, что настоятелю Арману понадобился некий браслет, удерживающий в живом теле душу уже умершего человека. Страшная догадка пришла сама собой: Элеонору хотели использовать! Но успели или нет? – Рене не знал.

С Элеонорой прелат общался мало – просто для этого не хватило времени. Но за те мгновения, когда им довелось поговорить, поведение графини не вызвало у него ни малейшего подозрения, да и он не знал: достаточно ли одного браслета, дабы монахи совершили задуманное или нет?

Рене припомнил на руке Элеоноры браслет… Сон навалился неожиданно, и он провалился в бездну.

* * *

Рене приснился тот самый мужчина, с которым он плыл в гондоле по странной неестественной реке.

– Ты готов помочь своей матери? – спросил таинственный незнакомец.

– Нет! – уверенно ответил прелат.

– Что ж, ты сделал свой выбор и мне очень жаль, что неверный…

Рене проснулся в холодном поту. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, он встал с кровати, чтобы налить вина. Жиль мирно спал на небольшой кушетке.

Едва ли Рене успел наполнить чашу вином, как дверь приоткрылась… У него тут же сработал инстинкт самосохранения и, отбросив чашу, он упал на пол, в тот же самый момент над его головой просвистел болт, выпущенный из арбалета – стреляли наверняка.

Рене вскочил на ноги – на перезарядку арбалета требовалось время, которого бы вполне хватило, дабы обезоружить убийцу – и резко распахнул дверь, но, увы, некто, желавший ему смерти, успел скрыться.

Прелат поднял чашу, вновь наполнил вином и осушил залпом: кто в этом замке хочет его смерти? – маркиз де Турней? – графиня де Олорон? Рене ничего не понимал: хозяин Ла Монси-Турней был настолько богатым человеком, что не стал бы подсылать убийцу из-за тысячи золотых, которыми, возможно, передумал наградить спасителя невесты – подобное и подумать смешно; графиня и вовсе была обязана ему жизнью…

Рене не смог заснуть до утра, держа оружие наготове. Он разбудил Жиля, – механические часы на замковой башне-донжон пробили восемь утра, – переполненный уверенностью, что чем скорее он навестит Анри Денгона, тем – лучше.

Прелат оделся, вышел из комнаты и, минуя галерею, направился к стражникам, дабы узнать: где может находиться мажордом? Мажордом, мужчина преклонных лет, благородной осанки и внешности – его предки служили роду де Турней вот уже на протяжении трёхсот лет, чем он весьма гордился – встретил раннего гостя благосклонно.

Рене тотчас изложил суть дела, что намеревается покинуть замок по неотложным делам, а дабы не быть не вежливым и непочтительным по отношению к гостеприимному хозяину, хотел передать ему слова искренней благодарности…

Мажордом, как человек многоопытный и проницательный, сразу же понял: прелат желает получить вознаграждение и откланяться, и тому не возражал, получив накануне конкретное указание от маркиза: выдать прелату из замковой сокровищницы тысячу золотых или украшение соразмерное по стоимости.

Рене задумался, что же лучше: мешок денег? – причём весьма увесистый, в дороге он может вызвать определённые неудобства, ибо его придётся помещать в седельную сумку и при каждой остановке брать с собой; или украшение? – что гораздо легче во всех отношениях.

Таким образом, он остановился на украшении. Мажордом проводил гостя в сокровищницу, где тот выбрал массивную золотую цепь, украшенную крупным тёмно-синим сапфиром. Надев её, Рене приобрёл настолько солидный вид, что мажордом не удержался, высказав ему комплемент по поводу удачного выбора.

Глава 12

Рене и его помощник покинули Ла Монси-Турней и направились в Орлеан. Достигнув палаты Священной инквизиционной коллегии, они спешились; прелат извлёк буллу из потайного кармана пояса и предъявил её стражникам. Его уверенный солидный вид вызвал нескрываемое уважение и интерес у городских сбиров[55], охраняющих Коллегию, – прибывшие без лишних вопросов вошли внутрь здания и поднялись на второй этаж, где располагался личный кабинет Денгона.

Поднимаясь по лестнице, Рене заметил некоего монаха, его капюшон был надвинут на глаза, но, несмотря на это обстоятельство тот показался знакомым. Прелат не стал заострять внимания на этой мимолётной встрече, и задумываться: кого же он видел в действительности? – дела требовали, дабы он как можно скорее встретился с Главным инквизитором Франции.

Перед кабинетом Денгона стражей не было, они стояла на лестнице, с которой прекрасно просматривался весь этаж; Рене отворил дверь…

Ослепительное солнце буквально разливалось по помещению, слепя глаза.

– Ваше Святейшество! – обратился Рене, но ответа не последовало.

Тогда он проследовал в глубь кабинета, прямо к огромному рабочему столу, за которым по обыкновению изучал дела и прошения Денгон; Жиль остался около двери.

Перед прелатом предстала ужасающая картина: Главный инквизитор лежал на полу, из его сердца торчала рукоятка кинжала, алая кровь сочилась из раны, обагряя мозаичный пол. Страшная догадка осенила его: «Монах! Это…Это был настоятель Арман! Он – убийца!»

За дверью послышались шаги. Рене бросился к массивному креслу, и с помощью Жиля притворил им дверь.

Некто подёргал дверную ручку, но, увы, безуспешно – дверь не желала открываться.

– Ваше святейшество! – раздался голос, Рене узнал его. – Что с вами? Почему дверь заперта? – И немного подождав, – ответа так и не последовало – секретарь закричал: – На помощь! С Главным инквизитором что-то случилось!

Послышался шум: к кабинету приближались стражники.

– Жиль! Мы попали, как куропатки на охотничий вертел! Ещё немного и нас зажарят на костре и сожрут, подобно дичи!

Жиль растерялся.

– Что же делать?

Рене бросился к окну и отворил его. Расстояние до земли было достаточно большим.

– Господин, я боюсь! – признался Жиль.

– Не поверишь – я тоже!

Они оба посмотрели вниз, за углом здания виднелась площадь, на которой они оставили лошадей, – выбора не оставалось.

– Я не хочу, чтобы меня обвинили в убийстве Денгона! Сделайте же что-нибудь! – взмолился Жиль.

– Ну, раз ты просишь… – Рене слегка подтолкнул юношу и он, потеряв равновесие, с криком соскользнул вниз.

В этот момент стражники ворвались в кабинет Главного инквизитора. Прелат перекрестился… и приземлился рядом с Жилем.

– Как ты? Идти можешь? – поинтересовался он у помощника, тот лишь кивнул в ответ.

Они ринулись к лошадям, услышав крики стражников:

– Задержите их! Они – убийцы!

Эти слова придали беглецам сил, они успели вскочить в сёдла и унестись прочь, вырвавшись буквально из рук стражников. Те бросились в погоню, но зажиревшие лошади сбиров не могли сравниться с быстротой Лангедока и темпераментом испанского жеребца, на котором во весь опор скакал Жиль.

* * *

Через пару лье беглецы окончательно оторвались от погони и, свернув с оживлённого тракта, продолжили свой путь по лесной дороге, потому как вскоре орлеанская эстафета передаст приказ всем прево в округе, дабы те выставили заградительные кордоны.

К вечеру, уставшие и голодные, они достигли небольшой деревеньки, как предположил Рене, где-то в окрестностях небольшого городка Шез-Эссар[56]. Они забрались на ночлег в заброшенный дом, стоявший на окраине.

Рене внимательно осмотрелся и, чтобы появление сбиров не стало неожиданностью, продумал вероятные варианты бегства: сеновал, расположенный на чердаке, выходил прямо к лесу, небольшая подгнившая лестница позволяла беспрепятственно подниматься и спускаться на землю. Лошадей же они привязали прямо к лестнице, дабы моментально вскочить в седло и умчаться в случае опасности.

– В животе бурчит, жрать охота… – признался Жиль.

Рене снял со спины меч, прилёг и с удовольствием вытянулся на сене. Он машинально достал серебряный су из кошелька.

– Вот возьми, купи у сервов[57], что пожелаешь. Но только ничего им не рассказывай, в глухих селениях люди излишне любопытны.

Жиль воспрял духом, предвосхищая сытный ужин.

Вскоре, насытившись козьим молоком с лепёшками, домашним сыром и кашей из сорго[58], они задремали. Неожиданно Рене очнулся, словно его толкнули. Он прислушался: донёсся приглушённый гул голосов, отблеск факелов проникал в дом.

– А вот и – сбиры.

Их было двое, видимо они прискакали в селение уже ночью, Рене определил их по отливающим в отблесках света доспехам.

– А с ними – добрые сервы, продавшие нам еду, но теперь вооружённые топорами и вилами. Жиль, проснись, уходим!

Плотное кольцо крестьян под руководством сбиров сжималось вокруг дома. Рене и Жилю ничего не оставалось делать, как снять седельные сумки, бросить лошадей на радость местных сервов, а самим скрыться в лесу.

* * *

Беглецы быстро отдалялись от селения. Сбиры хотели было организовать погоню, но сервы наотрез отказались потому, как на небе стояла полная луна. И никакие посулы или угрозы не смогли заставить их ступить в лес.

Царила почти кромешная тьма, сквозь верхушки деревьев, уже частично сбросивших крону, едва проникал лунный свет. Прелат, увы, не знал куда идти, в лесу он вообще плохо ориентировался, а ночью – тем более.

Он просто шёл вперёд, Жиль едва поспевал следом, постоянно спотыкаясь о корни деревьев. Там они молча шли несколько часов, начало светать…и под ногами захлюпала вода.

Рене увидел, что ноги его находятся примерно по щиколотку в воде. Объяснение было простым: они попали в болото. Как из него выбраться и насколько оно большое? – беглецы не знали и решили идти вперёд наперекор всему.

Они срезали с деревьев ветки покрепче, смастерив нечто вроде шестов, и продолжили свой путь.

Седельные сумки отягощали плечи, в них лежали огнива, остатки ужина, арбалеты, колчаны со стрелами – всё необходимое, без чего нельзя выжить. Поэтому просто так бросить их в болото было бы безумием.

Рене решительно продвигался вперёд – чавкающая жижа уже достигала пояса, – втыкая перед собой шест, дабы убедиться, что внизу есть твёрдая почва. Несколько раз шест проскальзывал вниз, так и не найдя опоры, – Рене вновь и вновь пытался нащупать незримую тропинку, ведущую через болота.

Жиль, молча следовал за своим господином, не ропща на трудности, выпавшие на его долю. Наконец почва становилась всё твёрже и твёрже – беглецы благополучно миновали болото.

* * *

Весь день Рене и Жиль пробирались через лес; в довершении всех напастей, начался дождь, укрыться было негде: пожухлая трава, деревья, стоявшие почти без листвы набухли от влаги. Они брели из последних сил, едва переставляя ноги, в животе урчало от голода. Если Рене, воспитанный монахами на постоянном укрощении плоти и непрекращающихся постах, ещё терпел, то Жиль, привыкший насыщать свою утробу в волю, неимоверно страдал.

Наконец он не выдержал, и схватил какой-то корешок, и начал остервенело его грызть.

– Жиль, ну что ты делаешь? – едва слышно вымолвил Рене. – Будешь страдать животом ещё больше…

– Пусть так, но я не в силах более переносить голод… – сказал юноша и продолжил поглощать корешок.

Рене махнул рукой: голод плохой советчик.

Они брели по лесу почти до вечера, не чувствуя под собой ног. Останавливаться на отдых не было смысла – дождь лил по-прежнему.

Уже давно стемнело, миновало время вечерней зари. Неожиданно впереди беглецов показалось нечто, по виду напоминающее хижину. Рене почувствовал тревогу, неожиданно обоняние уловило запах леса: почти до мельчайших подробностей.

«Неужели я опять чувствую? – удивился он. – Мой дар вернулся…Тогда чья же это хижина? Неужто ведьмы?»

– Жиль, стой здесь! – Приказал прелат и в одиночку направился вперёд к хижине.

Строение было старым и покосившимся, приблизившись к двери, Рене сразу же понял: здесь давно никто не живёт. Да, но тогда почему он чувствует нечисть? – этого он не мог понять.

Прелат настолько устал, что ему было всё равно, где отдыхать, – пусть даже в логове самой нечистой силы; и резко отворил дверь, как он и ожидал – хижина пустовала много лет, через круглое отверстие в потолке, в которое некогда выходил дым очага, виднелась луна, освещающая жалкое заброшенное жилище.

– Жиль! Иди сюда! Здесь вполне можно отдохнуть.

Хижина была завалена старыми сухими листьями и ветками, вполне подходившими на растопку. Рене достал из седельной сумки огниво и развёл огонь, который мгновенно начал поглощать листву.

Жиль разделся первым и разложил одежду около огня. Его правая рука всё ещё болела, но, несмотря на это он огляделся, заметив в углу хижины некие пучки трав, подвешенные к деревянному перекрытию потолка, под ними стоял старый котелок.

– Сейчас приготовим питьё…

– Ты уверен? А что это за травы? – Поинтересовался Рене, также снимая с себя промокшую одежду.

Жиль принюхался.

– Думаю: шалфей, мята, душица…а что это – не знаю. По крайней мере, можно сделать тёплое питьё, которое нам вовсе не помешает.

Рене кивнул, но чувство беспокойства так и не прошло, поэтому он положил меч рядом с собой и присел на сухую листву. Жиль подставил котелок под струйку воды, стекавшую над дверью, сполоснув его таким образом и затем, наполнив водой.

Вскоре беглецы наслаждались тёплым травяным питьём, прихлёбывая из котелка по очереди.

– Да, Жиль, сразу видно, что ты – сын трактирщика. Из ничего сделал настой… У меня, увы, нет подобных способностей.

– Зато есть те, которые даны немногим, – заметил Жиль.

Котелок с травяным отваром почти опустел, на беглецов навалился сон. Рене дремал, изредка посматривая на огонь, и подбрасывая листву, дабы тот не угас. Веки его набухли и потяжелели, не желая более открываться, тело и сознание постепенно сковывал сон.

Неожиданно Рене почувствовал тревогу, по телу пробежала дрожь, сердце учащённо забилось. Он мгновенно схватил пламенеющий клинок – тот же слегка светился около нижней гарды, где стояла таинственная печать – затем вскочил и застыл в фойне, готовый защищаться от приближающейся незримой силы.

Жиль по-прежнему спал, постанывая, его правая рука слегка подёргивалась. Вдруг огонь начал разгораться всё сильнее, несмотря на то, что почти вся листва и деревянный хлам, которые удалось обнаружить в хижине, прогорели.

Языки пламени извивались, поднимаясь всё выше и выше, достигая ветхой крыши, некогда уложенной камышом со здешнего болота. Прелат почувствовал, что опасность кроется как раз в огне, и не ошибся.

Он заметил, как постепенно проявлялись ужасающие черты Арастота, всё более нарастая, и вот демон поднялся из огня почти до пояса…

– Убирайся в свою преисподнюю! – воскликнул Рене.

Демон оскалил пасть, протягивая к Рене свои безобразные лапы.

– Я заберу вас с собой! Таков приказ моей госпожи…

– Попробуй! Без боя я не сдамся! Жиль!!!

Юноша очнулся и тут же впал в оцепенение. Появление Арастота привело его в неописуемый ужас, буквально парализовав волю и разум.

– Жиль!!! Крест!!! – снова воскликнул Рене. Юноша пришёл в себя, нащупал пояс и извлёк крест-кинжал из ножен.

В это время лапы Арастота начали вытягиваться и почти достигли Рене, тот же не растерялся:

– Получай! – взмахнул он мечом, намереваясь отсечь чудовищу его безобразные когтистые конечности, при этом понимая, что простое оружие против него бессильно.

Не успел Жиль поспешить на помощь своему господину, как демон издал страшный рык, затем из огненно-красного стал синим и…взмолился:

– Опусти меч…Я не трону тебя… только убери клинок…

Прелат изумился: неужели сон в руку? – недаром Гийом предупреждал: меч ещё пригодится…

– Госпожа, которая приказала тебе завладеть нашими душами – маркиза де Монтей?

– Да… – ответил демон и мотнул рогатой башкой. – Она умеет вызывать меня… Увы, но я вынужден ей подчиняться.

Прелат немного осмелел… Жиль всё ещё левой рукой сжимал крест, готовый нанести удар демону в любой момент.

– Отчего мой меч возымел на тебя действие?

Демон разразился смехом, старые подгнившие потолочные балки вздрогнули, с крыши посыпалась труха…

– Ты владеешь такой силой, не ведая ни о чём?! – удивился Арастот. – Вы смертные не перестаёте меня удивлять. Это – пламенеющий клинок, он наделён могущественной силой. Тебе известно, что меч палача вбирает в себя часть души казнённого человека?

– Да, но я не придавал этому значения…

– Напрасно – история меча началась давно. Предок твоего отца, также палач, заключил с Габоримом, одним из демонов, договор. Посмотри на клинок, под гардой должна виднеться личная печать Габорима. Она-то и скрепила договор, согласно которому пламенеющий клинок наделялся огромной силой, способной открыть даже врата преисподней…

– Неужели? – удивился Рене, внимательно рассматривая меч, словно видел его впервые. – А что Габорим потребовал взамен?

Арастот снова разразился смехом, одна из балок не выдержала и рухнула – хорошо, что не на головы Рене и Жиля.

– Я задал глупый вопрос… – осознал прелат. – Раз я владею мечом, значит – могу приказывать тебе?

– Да, но для этого ты должен вызвать меня сам! Тогда я исполню твою волю…

После этих слов Арастот исчез в пламени, которое затем и вовсе погасло.

– Что всё это значит, господин? – наконец спросил Жиль, который до сих пор не вымолвил ни единого слова.

– Только то, что ты слышал: маркиза решила избавиться от нас, а меч, – Рене крутанул его в руке, – оказывается может управлять демонами… Да, но как я вызову Арастота? Я понятия не имею, как вообще это делается! А собственно, почему Арастота? – ведь Габорим наделил меч магической силой…

Глава 13

Остаток ночи Рене повёл в тягостных размышлениях: Анри Денгон убит, за ними охотится вся орлеанская инквизиция, а убийца Главного инквизитора, несомненно, – настоятель Арман, предавший душу Дьяволу, расхаживает на свободе.

С первыми лучами солнца беглецы покинули хижину и направились в путь, ведомые лишь интуицией. И интуиция не подвела: примерно в полдень они вышли к лесной дороге, судя по всему, идущей на Вандом.

– Надо устроить засаду, – решил Рене. – Наверняка какой-нибудь виллан[59] проследует в город. Мы его схватим, свяжем, сядем в повозку и…

– И куда? – переспросил Жиль. – Нас ищут по всему Орлеану…

Рене задумался.

– Я должен попасть к королю. Он верен своему образу жизни и в Париже бывает не часто. Сейчас же охотится в предместьях Блуа. Выход только один – пробираться туда, но для этого нам необходимо средство передвижения.

– Может быть, нам переодеться женщинами. Так мы вызовем меньше подозрений, – предложил Жиль.

– Напротив. Две женщины путешествуют сами по себе, без мужчин… Нет… Тем более в женском наряде твою руку не спрячешь.

Жиль вздрогнул и взглянул на металлическую перчатку.

– Да, я постоянно забываю о своём увечье.

– Давай лучше повалим дерево, и будем ждать в кустах.

Беглецы выбрали дерево, растущее на обочине дороги: не очень толстое и не очень высокое, они дружно налегли на него и… после некоторых усилий раскачали, затем подналегли ещё и ещё – оно упало, как раз поперёк дороги.

– Этого вполне достаточно, – констатировал Рене. – Путник наверняка слезет с повозки, чтобы убрать помеху, возникшую на дороге. А мы тут как тут…

Долго ждать не пришлось, вскоре послушался скрип колёс – к преграде подъехала повозка. Из неё вышел грузный мужчина, совершенно не похожий на виллана, а скорее – на зажиточного горожанина…

Рене уже собирался выскочить из своего укрытия и огреть толстяка арбалетом по голове, но тут… он узнал в горожанине своего давнего знакомого – профессора Фернандо Сигуэнса.

Жиль удивлённо смотрел на своего господина, словно вопрошая: ну, что же вы? – вот же повозка – совсем близко: стоит только дать по башке её хозяину…

– Как поживаете профессор?

Фернандо, уже подхвативший дерево, – тяжело пыхтя, – пытаясь убрать его с дороги, встрепенулся.

– Кто вы? Предупреждаю: я вооружён! – он выхватил кинжал из ножен и выставил его вперёд.

– Фернандо, насколько мне помниться вы никогда не могли умело сражаться. Так, что вам лучше подходят, например, отмычки или…

Профессор всплеснул руками:

– Боже праведный! Господин прелат! Какими судьбами?!

– Не лучшими…

Улыбка испарилась с лица профессора.

– Что-то случилось? Вы можете мне доверять… – Фернандо на глазах стал серьёзным и сосредоточенным; и, обратив, наконец, внимание на внешний вид прелата и его спутника, заметил: – Сначала вам улыбалась удача, – профессор указал на массивную золотую цепь, украшавшую грудь Рене, и выглядевшую весьма нелепо на грязной одежде. – Теперь же у вас – неприятности…

Рене кивнул.

– Вы очень проницательны, Фернандо.

– Садитесь в повозку, расскажите всё по дороге. Отсюда недалеко до Вандома. Я по случаю приобрёл отличный домик на окраине города, представьте себе – даже с римской термой[60]!

Прелат усмехнулся:

– На те сокровища, которые вы прихватили из монастыря, можно приобрести баронский титул и небольшой уютный замок.

– Я не страдаю снобизмом, господин прелат. Жизнь простого свободного горожанина меня вполне устраивает.

* * *

Рене и Жиль изрядно попарились, смыв с тела многодневную грязь, и с удовольствием плескались в небольшом бассейне, расположенном посередине термы. Фернандо же отправился на городской рынок, дабы купить своим гостям подходящую одежду для предстоящего путешествия.

Они долго размышляли: каким образом перевоплотиться? – идея Жиля с переодеванием в женщин была отметена сразу же; затем появилась мысль нарядиться паломниками или монахами, но тогда следует передвигаться пешком, или в крайнем случае на мулах – чего Рене терпеть не мог, да и потом арбалет и кинжал – не подходящие атрибуты для этой роли. Наконец Фернандо, памятуя о своих испанских корнях, предложил прелату переодеться в испанского дворянина, тем более, что тот был темноволос и отлично сложен, словом, – вылитый идальго Рене Альварес ди Калаорра да и только… Почтеннейший профессор ещё не забыл испанский язык, мало того: зная родословные и гербы многих знатных родов, мог легко смастерить поддельные документы для Рене де Шаперона.

Неожиданно банную идиллию нарушили мужские голоса. Рене выглянул в небольшое оконце, находящееся на уровне глаз: во дворе стояли двое сбиров, они о чём-то оживлённо беседовали, яростно жестикулируя.

«Всё пропало, прощай испанский идальго дон Рене Альварес… У меня даже нет оружия… Какой позор!» – пронеслось в голове прелата. Жиль потихоньку подкрался к своему хозяину:

– Что случилось, господин?

– Сбиры…

Внутри Жиля всё похолодело.

– Как же быть? Бежать? – голыми в простынях?

Рене не знал, что ответить своему помощнику, проклиная себя за беспечность: как он мог оставить всё оружие в доме?!

В это напряжённый момент, когда Рене уже представлял, как его полуголого поведут к прево Вандома, у ворот появился Фернандо. Он издал радостное восклицание – сбиры тотчас оживились, направившись прямо к нему. Вскоре вся компания скрылась в доме.

«Неужели профессор предал меня? – недоумевал Рене. – Зачем? Ради денег? У него их более, чем достаточно? Из страха?»

Рене напрягся, не собираясь просто так отдаваться в руки сбиров, прикидывая, как можно выбраться из термы… Но увы, ничего путного ему в голову не приходило.

Из дверей дома появились сбиры, они горячо поблагодарили профессора и… скрылись за воротами.

Рене перевёл дух. Жиль хотел было перекреститься, но вспомнил, что отстегнул свою железную руку, а, левой, увы, нельзя осенять себя крестным знамением.

Дверь термы отворилась, появился Фернандо.

– Вы приятельствуете со здешними сбирами? – поинтересовался Рене.

– Приходится, изготавливаю для них зелья… – уклончиво ответил профессор. – Я закупил всё необходимое, господин прелат. Вы можете отправиться в путь, как только пожелаете…

* * *

Вечером за ужином, когда вся компания наслаждалась жареными куропатками и отменным вином, Рене почувствовал: Фернандо чем-то озадачен.

– Профессор, вы явно хотите мне что-то сказать, но не решаетесь, – Рене уважительно называл Сигуэнса на «вы», ибо находился в его доме и можно сказать: пользовался его покровительством на данный момент.

Фернандо замялся.

– Да… Не знаю, как и начать…

– Начните с самого главного, – посоветовал Рене.

– Пожалуй… Словом, господин прелат, там в монастыре я изготовил по приказу настоятеля Армана специальный браслет…

– Да, я припоминаю, вы говорили мне об этом.

– Так вот, он предназначался для графини Элеоноры де Олорон Монферрада… В общем, душа некой маркизы переселилась в тело юной красавицы, а браслет – это своего рода ключ, удерживающий своеобразный баланс между душой и телом…

– Я предполагал нечто подобное, но не был уверен…

– Господин прелат, я уверен, что эксперимент удался. Я подслушал разговор монахов…

Рене тотчас вспомнил разговор с маркизой, когда побывал в так называемом Аду: всё становилось на свои места.

– Говорите, профессор, не тяните кота за хвост!!! – прелат терял терпение.

– Душа маркизы абсолютно точно находится в теле Элеоноры. В то время, как мы с вами вскрывали замки, монахи творили некий обряд, призывающий демона тьмы… Он должен был явиться и совокупиться с новым телом маркизы…

Рене охватила дрожь: вот почему юная графиня сидела на алтаре, когда он ворвался в зал!

– Господин, – вымолвил Жиль. – Я видел, как демон взгромоздился на Элеонору и… – он смутился.

– Ты хочешь сказать: он взял её! – воскликнул Рене.

Жиль виновато посмотрел на своего господина.

– Да, именно так…

– Так почему же ты ничего мне не сказал?!

– Я…я не решался… я жалел графиню…потом… – мямлил Жиль.

Рене схватился за голову:

– Это конец! Неуспокоенная душа Изабеллы де Монтей завладела телом графини. Я лично доставил её в Орлеан маркизу де Турней, не о чём не подозревая. Теперь она может делать, что угодно! Она влюбит в себя короля, и станет королевой Франции! Франциск же будет ей мешать и…

– Вскоре умрёт, – закончил профессор мысль.

Все трое многозначительно переглянулись, понимая, что помешать маркизе – их долг.

– Не всё потеряно, сударь… – сказал Фернандо. – Дело в том, что один из необходимых компонентов браслета – золото.

– И что? – удивился Рене.

Фернандо откашлялся и одолжил:

– Ну, я его немного не доложил, всего-то одну унцию[61], заменив свинцом, схожим по весу…

Лицо Рене буквально вытянулось от изумления:

– Я всегда знал: у вас дурные наклонности, профессор! Странно, что вы – учёный муж!

– Да, господин прелат, порой мне тоже странно. Но суть в следующем: браслет не сможет долго удерживать душу маркизы. Она сама покинет тело…

– Когда? Как скоро это случиться?

– Не знаю, сударь, – Фернандо пожал плечами.

– А вдруг маркиза успеет околдовать Франциска и стать королевой?! Вы представляете, сколько она ещё натворит дел?! – воскликнул Рене в негодовании.

– Тогда есть другой способ…

Рене и Жиль замерли от ожидания. Профессор с чувством собственного достоинства и превосходства посмотрел на них, и, наконец, вымолвил:

– Всем прекрасно известно, как серебро действует на оборотней…

Прелат, тотчас припомнив свою схватку почти пятилетней давности с лоупрагом и спасение Жульбера при помощи серебряного ошейника, продолжил:

– Серебро воздействует на маркизу де Монтей и…тело графини освободиться.

– Именно так, господин прелат, – подтвердил профессор. – Серебро разрушит тонкую связь между душой, захватившей тело. Браслет будет бессилен её удержать, тем более, что он…ну, скажем, изготовлен несколько неверно…

– Без унции золота, – неожиданно вставил Жиль, занятый боевой рукавицей, словно ребёнок любимой игрушкой.

Рене усмехнулся.

– Да, это означает, что кто-то из нас, а скорее всего, – я, должен ранить Элеонору серебряным клинком, – Фернандо и Жиль одновременно кивнули. – Но, как я подберусь к графине? – наверняка, она уже направляется в охотничьи угодья Франциска. Возможно, король остановился посередине леса, на поляне, в шатре…Но, может быть, он – в замке Блуа? – тогда всё усложнится…

– Сударь, только тайно, – предположил Фернандо. – Иначе, Изабелла-Элеонора сделает всё, чтобы вас схватили, обвинив в убийстве Анри Денгона.

* * *

На следующий день Фернандо достал из сундука бумагу превосходного качества, тёмно-синие чернила, которыми предпочитали писать испанцы, остро отточенное перо, красный воск для изготовления печати с оттиском герба наизнатнейшего дона Альвареса ди Калаорра. Кстати, по поводу оттиска, профессор ещё не определился: использовать ли достоверное гербовое изображение рода Калаорра, или всё же не рисковать и самому составить нечто похожее. Но пока дело до печатей не дошло, профессор каллиграфическим почерком выводил первые строки охранной грамоты:

«Выдана прево Кристианом Рамбуле в подтверждении того, что Его Сиятельство дон Рене Альварес ди Калаорра может свободно следовать из Сен-Назера в Блуа, чему свидетельствует печать, скрепляющая сию грамоту…»

При написании сего «документа» профессор был уверен в одном: Кристиан Рамбуле действительно служил прево в магистратуре Сен-Назера и выдавал охранные грамоты за соответствующее вознаграждение. Изображение же печати небольшого порта Сен-Назер, где торговые испанские и английские суда предпочитали входить в устье реки Луары, и далее следовать до Нанта, Анже, Тура, Блуа и, наконец, Орлеана, было достаточно простым: небольшое судно, вздымающееся на волнах с двумя скрещенными мечами на парусе. Подделать подобный оттиск и изготовить печать для профессора с его умением не составляло труда.

Рене уже не спрашивал Фернандо: откуда у него подобные навыки? – видимо жизнь всему научит, а уделял внимание своей внешности – испанский аристократ должен выглядеть безукоризненно. Он созерцал свою отросшую бородку, увы, но бриться в последнее время просто не было ни сил, ни времени, ни желания; размышляя, как бы её постричь на испанский лад, дабы она торчала аккуратным клинышком.

Борода хоть и отросла, но всё же была коротковата. Рене исхитрился, проявив умение и терпение, а главное – воображение, и вскоре небольшая острая испанская бородка удалась.

В это время Жиль примерял на здоровую руку новую боевую рукавицу, так как ему предстояло выглядеть весьма солидно в роли личного телохранителя дона Альвареса.

Вскоре охранная грамота, увенчанная навесной печатью Сен-Назера лежала на столе, вызывая нескрываемый восторг прелата.

– Профессор, если жизнь ко мне будет суровой, возьмёте к себе в ученики?

Фернандо поморщился, уже занявшись составлением липового генеалогического древа рода Калаорра.

– Возможно, господин прелат… Только умение сие требует усидчивости, внимания и знания языков… Вам же только: колоть да резать…

Рене хохотнул, поразившись наглости профессора, но ни чуть не обиделся.

– Помилуйте, дорогой друг! Я прилично владею испанским, итальянским, латынью и греческим! В монастыре я получил неплохое образование.

– Что ж – раз так, то сгодитесь в ученики… – рассеяно заметил Фернандо, тщательно карябая бумагу пером.

Когда же генеалогия рода Калаорра была готова, Рене с нескрываемым интересом изучил её:

– Потрясающе! Это где же вы, профессор, достигли таких познаний?! Неужели род Калаорра действительно происходит от самих Меровингов[62], состоит в родстве с Себастьяном ди Вальядолид и принцем Корнуэльским? Да, кстати, а есть ли вообще таковой?

– Как говорится: stultorum infinitus est numerus[63]! Будем считать, что есть, ибо в Испании столько знатных фамилий, сколько булыжников на Парижской Королевской площади. При желании, мой друг, и за соответствующую плату я составлю вам генеалогию, простите за богохульство, берущую начало от наших пращуров – Адама и Евы. В подобных делах следует придерживаться проверенной истины: чем страшнее ложь, тем она правдоподобнее выглядит и убедительнее звучит. Поэтому, дорогой мой, дон Рене Альварес, привыкайте к новой ипостаси и гордитесь: в ваших жилах течёт королевская кровь, правда весьма разбавленная разными испанскими грандами, идальго, а также английскими лордами, но всё же наберётся одна двадцатая часть.

Рене и без того знал, что в нём течёт именно королевская кровь, ибо он – сын Франциска I, но промолчал посему поводу: ни Жилю, ни профессору пока не следовало об этом знать.

Глава 14

Испанский колет, выгодно подчёркивающий фигуру; пышная фреза, тёмно-вишнёвый атласный плащ, отороченный золотистой тесьмой; широкополая шляпа, отделанная плюмажем; высокие замшевые сапоги, массивная золотая цепь с сапфиром, красовавшаяся на груди молодого испанского идальго Рене Альвареса ди Калаорра, несомненно, говорили о его богатстве и знатном происхождении. Эту картину дополнял отличный конь, правда бургундских кровей, увы, но в городе так и не удалось найти истинных испанских жеребцов, а также двуручный Бастард Сворд в новых алых ножнах, притороченных к седлу с левой стороны.

Жиль, которого теперь попросту называли Хуан, облаченный в блестящий металлический нагрудник, такие же поножи и солереты[64], вооружённый до зубов, в барбюте[65] с открытым забралом, также восседал верхом и выглядел воинственно и достаточно убедительно для телохранителя дона Альвареса.

Профессор же органично соответствовал сему маскараду, ибо он – испанец, Фернандо Сигуэнса, учёный муж и личный секретарь дона Альвареса ди Калаорра, важно покачивался на приземистом крепком муле, доставая ногами чуть ли не до земли.

И эта живописная компания покинула Вандом, направившись в Блуа.

* * *

Расстояние до Блуа, без малого восемь лье[66], «испанский аристократ» и его люди рассчитывали преодолеть к вечеру. На тракте, ведущем от Вандома в сторону Луары, на левом берегу которой и возвышался Блуа, «испанцы» поначалу не встретили ни одного сбира и пришли к выводу, что их поиски прекращены.

Безусловно, они чувствовали себя уверенно в новом амплуа, правда, дон Альварес всё же опасался за качество поддельной охранной грамоты, но, как выяснилось в дальнейшем, совершенно напрасно. Документ был настолько виртуозно подделан, что когда «испанцев» остановил отряд стражников из пяти человек, – так на всякий случай, всё же дорога идёт на Блуа, где в данный момент пребывал Его Величество, – лейтенант, бегло прочитав грамоту, откланялся, заметив, что французы всегда рады приветствовать на своей земле дружественных наваррцев[67].

По мере приближения к Блуа, Рене охватило волнение, он снова резко почувствовал запахи окружающего мира, из чего сделал вывод: «Мы – на правильном пути». Возникал вопрос: где остановился король – в замке, или всё-таки в охотничьей ставке?

Прелат остановил коня и замер. Перед ним открывалась развилка из трёх дорог, несомненно, главная шла в Блуа, та, что поворачивала налево – в Орлеан, на право же – в Тур.

Рене уверенно выбрал направление на Блуа; его спутники, не задавая лишних вопросов, беспрекословно последовали за ним.

Сгущались сумерки, надо было найти жильё или постоялый двор, дабы остановиться на ночь. Но прелат упорно следовал вперёд. Наконец, профессор, не умевший укрощать свой аппетит, взмолился:

– Господин прелат, пора бы и на ночлег. Разве вы не проголодались?

– Проголодался. Подождите немного, скоро отдохнём.

Фернандо хмыкнул, но делать нечего – раз ввязался в дело, надо следовать до конца.

Дорога извиваясь, пролегала по лесу. Вдруг Фернандо уловил запах жареного мяса.

– Господин! Постоялый двор – впереди! – воскликнул он и облизнулся.

На что Рене невозмутимо ответил:

– Думаю, это жарится олень, которого нынче днём подстрелил король.

Жиль и профессор многозначительно переглянулись: прелат не ошибся в выборе дороги, впрочем, они в этом не сомневались. Или почти – не сомневались…

– А знаете ли вы, что такое – королевский олень? – поинтересовался прелат.

– Он огромный, белый с раскидистыми рогами, – предположил Жиль.

Рене рассмеялся.

– А вы, что думаете, профессор?

– Ей богу, сударь, мне всё равно: лишь бы олень был съедобным!

– Да, Фернандо, ваши мысли только о еде… Насколько мне известно, олень может быть любым, лишь бы его добыл на охоте сам король. Затем тушу животного потрошат и начиняют различно рода овощами и фруктами. Но весь фокус заключается в специальной рульке, которую подают именно монарху. Он разрезает мясо серебряным ножом, а внутри – небольшая пустота, где…

Жиль проглотил слюну. Профессор и вовсе взмолился:

– Умоляю, господин прелат, я уже теряю сознание от голода. В пустом брюхе бурчит. – Итак, позвольте мне закончить мысль: где находится вишенка! – завершил своё гастрономическое повествование Рене.

– Как вишенка? Зачем? А мясо? – недоумевал профессор.

– В этом-то и заключается вся прелесть: король не ест мясо оленя, а только – одну вишенку, – ещё раз пояснил прелат.

– Порча добра, да и только, – подытожил Жиль. – Обкромсать кусок жареного мяса из-за какой-то вишенки!

– Да, а я разве не сказал? – король бросает мясо своим охотничьим псам!

Жиль издал возглас удивления, профессор – разочарования.

– Уж лучше бы его величество бросил этот кусок мне! – воскликнул голодный учёный муж.

Уже совершенно стемнело, когда перед «испанцами» появился вооружённый разъезд. Королевские гвардейцы тотчас двинулись навстречу непрошенным всадникам, выставив вперёд алебарды[68].

– Кто такие? – поинтересовался капитан гвардейцев.

На что Рене уверенно и гордо ответил:

– Я – дон Альварес ди Калаорра, испанский идальго. Это мои люди: телохранитель-оруженосец Хуан и личный секретарь Фернандо Сигуэнса.

Гвардейцы окружили всадников, освещая факелами.

– Чем вы можете подтвердить свои слова? – осведомился капитан гвардейцев.

– Прошу вас, – профессор извлёк из седельной сумки небольшую шкатулку из резного дерева, в которой хранились документы.

Изучив предоставленные бумаги, капитан немало изумился:

– О! Сударь! Простите – рядом ставка его величества и мы вынуждены проверять всех, следующих по дороге.

– Не стоит извиняться, капитан. Вы исполняете свой служебный долг! – заметил «испанец». – Я намеренно направился по этой дороге, лелея надежду на встречу с всесильным герцогом Монморанси.

Капитан удивлённо вскинул брови.

– Говорите, дон Альварес.

– Дело в том, что я желал бы приобрести обширные земли в Лангедоке, они как раз прилегают к Пиренеям. Может быть, вы слышали о замке Бланшефор? Говорят, он принадлежал Ордену тамплиеров! Я, видите ли, – очень сентиментален…

Капитан был образованным человеком и, несомненно, знал о последнем магистре тамплиеров, которого сожгли на костре почти двести лет назад, а также о таинственном замке Бланшефор, некогда принадлежавшем Ордену[69].

– Конечно, сударь, мне известно о тамплиерах и о Бланшефоре…

– Так вот, – продолжил дон Альварес. – Я, как подданный Наварры, должен испросить высочайшего дозволения герцога Монморанси, заплатить в казну подати… Но, увы, его величество и двор, почти не бывают в Париже. Я случайно узнал, что монарх имеет удовольствие охотиться в окрестностях Блуа. И вот я – здесь!

Рассказ испанского идальго выглядел достаточно правдоподобным, особенно подкреплённый несколькими золотыми монетами, которые профессор, кряхтя покинувший мула, сунул капитану прямо в седельную сумку, чем тот остался доволен.

– Хорошо, сударь. Уже поздно, вы нуждаетесь в ночлеге: я предоставлю свой скромный шатёр в ваше распоряжение, сам же переночую с гвардейцами. Располагайтесь в моём жилище и улаживайте все свои дела с герцогом Монморанси. Но предупреждаю: к нему требуется особенный подход.

Дон Альварес понимающе кивнул и последовал за разъездом.

* * *

Шатёр капитана гвардейцев располагался почти на окраине охотничьего лагеря. Всё в лагере подчинялось установленной дворцовой иерархии. Рядом с королевской ставкой были разбиты шатры герцога Монморанси, фаворитки Элеоноры де Олорон Монферрада, министров де Гиша и де Бризе с супругами, лейб-медиков, камердинера и его помощников, главного сенешаля и так далее. Затем чуть поодаль шёл малый двор принцессы Жозефины с её многочисленными фрейлинами. Королева последние два года пребывала в лучшем мире, оставив Франциска вдовцом, что усилило борьбу придворных красавиц за обладание его сердцем, но внезапно появившаяся графиня де Олорон спутала все карты: король буквально потерял голову с первой же их встречи, воспылав к юной испанке безумной страстью.

Рене, иначе говоря, – дон Альварес, ощутил тревогу, по мере приближения к лагерю его пульс участился, неожиданно, он заметил, что из алых ножен меча исходит едва уловимое свечение: «Бастард чувствует нечистую силу. Несомненно, я могу рассчитывать на него… Это знак…»

Шатёр капитана гвардейцев действительно не отличался красотой и уютом, но главное – в нём стояли запасы вина, на походном импровизированном столе лежал отменный свиной окорок, чему весьма возрадовались оголодавшие профессор и оруженосец Хуан-Жиль.

Отужинав, дон Альварес заснул, предусмотрительно положив рядом Бастард Сворд. Сон навалился тяжело, грудь сдавило, даже во сне Альварес чувствовал, что ему трудно дышать. Сквозь кромешную тьму к нему тянулись безобразные руки с длинными загнутыми когтями, но так и не смогли схватить его – мешала какая-то сила, явно защищавшая спящего идальго, – наконец, появилось лицо маркизы де Монтей, затем исчезло, сменившись прекрасным обликом Элеоноры, но и он долго не продержался.

Дон Альварес проснулся в холодном поту, правая рука непроизвольно легла на Бастард Сворд … Он поднялся с тюфяка, взял меч, ещё с вечера предусмотрительно освободив его от ножен, и вышел из шатра.

Альвареса обдало ледяным холодом: он отчётливо увидел графиню де Олорон, стоявшую между шатров гвардейцев. Идальго выставил вперёд меч, в левой руке он сжимал крест-кинжал, приготовившись защищаться и убить исчадие Ада. Но…Элеонора исчезла.

* * *

Альварес проснулся рано: гвардейцы шумели, так и не протрезвев с вечера. После лёгкого завтрака, приготовленного Хуаном-Жилем, лагерь огласил зов охотничьих рогов, возвещавших о новой королевской охоте: придворные, дабы не разгневать Франциска, поторопились одеться и оседлать лошадей.

Между тем осенним прохладным утром на опушке леса появился человек. Он вглядывался в глубь леса. На нём была тёплая стёганая куртка, высокие краги, защищавшие ноги от колючек и корневищ, с плеча на серебряной цепочке свисал охотничий рог. Рядом с егерем бежал бордосский дог, грудь и голова которого были облачены в специальный панцирь. Дог постоянно принюхивался и мотал головой, отчего его уши колыхались из стороны в сторону.

Мужчина, лучший королевский егерь, в очередной раз выслеживал оленя. Ранее Франциск собственноручно убивал зверя, загнанного сворой собак, но в этот раз решил насладиться кровавой картиной сполна, устроив парфорсную охоту[70]. Его не волновало, что доги, разгорячённые горячей кровью животного, могут и вовсе растерзать свою добычу: важнее всего предстоящее зрелище, которого так жаждали король и новая фаворитка.

Егерь много лет сопровождал свиту Франциска, беспрестанно перемещавшуюся по всему королевству, ему приходилось выслеживать: оленей, ланей, косуль, кабанов, волков, лис… Неожиданно в глубине леса он заметил роскошного оленя, его рога были огромны, по истине, подобная особь заслужила звания Короля оленей. Такого красавца егерь ещё не встречал.

Егерь замер, подавшись очарованию зрелища, дог насторожился и застыл на месте. Под бежево-коричневой кожей животного мягко переливались мускулы, великолепные рога издалека казались своеобразной короной.

Буквально мгновенье тёмные, миндалевидные, влажные глаза оленя изучали человека и его собаку, затем зверь развернулся, скрывшись в чаще леса. В утренней тишине слышался стук его копыт. После этого егерь и его дог вернулись в лагерь: король и придворные предвкушали кровавое зрелище.

Глава 15

Егерь в сопровождении блистательной кавалькады вернулся к тому месту, где встретил красавца-оленя. Раскачивались перья на шляпах, одетых в шелка и бархат придворных, правда, несколько утомлённых вынужденной кочевой жизнью. Но её недостатки порой скрашивались остротой ощущений, которые они предвкушали получить в скором времени.

Принцесса Жозефина в окружении своих фрейлин, одетых в тёмно-вишнёвые бархатные платья с длинными ниспадающими рукавами, отороченные лисьем мехом по последней моде, держались обособленно и не собирались участвовать в гоне. Жозефина недавно рассталась с очередным любовником и откровенно скучала.

Графиня Элеонора де Олорон, напротив, в отличие от принцессы, горела желанием насладиться бешеной скачкой, а затем увидеть, как «король охоты» пронзит пикой взмыленное разгоряченное животное, словно булавкой пёструю бабочку.

Внешний графини вид: строгое изумрудное платье, берет, высокие сапожки; удобное женское седло, говорили сами за себя – она намерена не отставать от гона, следуя за королём Франциском и герцогом Монморанси.

Королевский конь чувствовал предстоящую скачку, и с нетерпением бил копытами землю, готовый в любую секунду, по воле седока, воспарить над землёй. Франциск же почти не испытывал волнения охотника, за много лет своей кочевой жизни, он исколесил всё королевство, пресытившись абсолютно всем. Теперь единственным «предметом», доставляющим ему истинное удовольствие, была графиня Элеонора де Олорон. Король беспрестанно посылал ей нежные взгляды, та же не оставалась в долгу, обворожительно улыбаясь в ответ.

Дон Альварес ди Калаорра присоединился к возбуждённой толпе придворных. Его заметил герцог Монморанси, ибо не сделать этого было просто не возможно: идальго был красив, изысканно одет, а самое главное – богат, причём так, что желал приобрести заброшенные земли Лангедока, которые вот уже двести лет как пустовали, разорённые былыми Альбигойскими воинами[71].

Дон Альварес постарался, чтобы слухи о его богатстве облетели охотничий королевский лагерь в течение утра, и ни у кого из придворных не возникло сомнений по этому поводу. Герцог Монморанси, как доверенное лицо Франциска, решал многие государственные вопросы, в том числе и земельные. Он предвкушал крупный куш, который сорвёт с испанского идальго, милостиво улыбаясь дону Альваресу. Придворные шептались, с интересом обсуждая нового вельможу, появившегося при дворе.

Дон Альварес разместился недалеко от министра де Бризе и его очаровательной супруги, неожиданно заметив, как к Элеоноре подъехал монах на лошади – они обменялись несколькими фразами, после чего тот растворился в толпе придворных. Сомнений не было – это Арман, бывший настоятель монастыря Святого Доминика в Шоле.

Дон Альварес и Хуан многозначительно переглянулись, что означало: телохранитель возьмёт бывшего настоятеля на себя, и постарается задержать его.

Элеонора пребывала в прекрасном настроении, она остроумно шутила, всячески подчёркивая свою беспечность. Лишь один дон Альварес знал цену этим шуткам: Бастард Сворд в ножнах снова отливал таинственным светом. Идальго постарался прикрыть его длинным плащом, дабы не привлекать внимания окружающих. Сам же он ощущал леденящий холод, исходящий от графини, ему стало страшно: а вдруг ничего не получиться? – что тогда?

Впереди придворных колыхалось целое море собачьих хвостов, псари едва сдерживали своих питомцев, готовых броситься по следу, преследуя добычу. Теперь, когда все были в сборе, распорядитель охоты подъехал к королю. Франциск кивнул, что означало: начинайте!!! По сигналу распорядителя, один из псарей спустил с поводков двух собак. Псы с егерем углубились в лес в поисках лежбища оленя.

Далёкий лай известил, что гончие взяли след. За лаем послышался высокий сигнал горна, и король-охотник со свитой ринулись вперёд. Тотчас же псари спустили с поводков гончих и борзых, удерживая лишь бордоских и маалосских догов, закованных в панцири и кольчугу, ибо их черёд ещё не настал.

Собаки немедля бросились в лес, за ними последовала королевская кавалькада, принцесса Жозефина и её дамы скучным взором проводили охотников, снедаемых жаждой крови и острых впечатлений.

Хуан отыскал в пёстрой толпе всадников бывшего настоятеля и сел ему «на хвост», стараясь не отставать, что, впрочем, оказалось делом несложным, ибо монах никогда не слыл искусным наездником. Арман почувствовал: его преследуют! Но что же делать? Звать на помощь? Что тогда он скажет? Поэтому монах решил не сдаваться, тянуть время, ибо знал, что скоро всё закончится.

Графиня прекрасно держалась в седле, её лошадь мчалась прямо за королевским Обероном, чёрным жеребцом арабских кровей. Оберон летел над землёй, словно птица, возбуждённая погоней стервятника. Король же не терял головы и контролировал ситуацию: парфорсная охота не так безопасна, как это кажется на первый взгляд. Он чувствовал, что Элеонора мчится позади, поэтому старался несколько осадить темпераментного жеребца, опасаясь: как фаворитка перенесёт столь безумную скачку?

Графиня же сделала вид, что её лошадь выдохлась, она натянула поводья и остановилась. Когда же в толпе всадников она заметила мнимого дона Альвареса, тотчас метнулась в сторону, уходя в глубь леса.

Альварес пришпорил лошадь, бросившись в погоню, прекрасно понимая, что графиня специально заманивает его в ловушку, поэтому был настороже, готовый к любым неожиданностям.

Неожиданно Альварес потерял графиню из виду. Он на мгновенье растерялся, натянул поводья и остановил лошадь. До его слуха донеслись отголоски охоты: лай собак, возбуждённые крики придворных, зов охотничьего горна. Альварес огляделся: ничего, что выдавало бы присутствие графини. На всякий случай он обнажил меч, слегка пришпорил лошадь, та неспешной рысью двинулась вперёд.

Неожиданно впереди он увидел Элеонору, она стояла среди деревьев, даже не собираясь уходить от преследователя, её лошади не было видно.

Графиня что-то шептала, выставив вперёд руки, Альварес быстро спешился и бросился к ней, сжимая в одной руке меч, в другой – серебряный крест-кинжал. Неожиданно незримая сила откинула его назад, он, словно получил удар в грудь и, задыхаясь, осел; но, быстро придя в чувство, сосредоточившись на предстоящей миссии, решительно двинулся вперёд.

Элеонора издала чудовищный рык, у Альвареса всё похолодело внутри, он почувствовал, что сердце «упало» вниз живота.

– Иди ко мне, сын мой! – призвала графиня. – Неужели ты собираешься убить свою мать, наконец, обретшую земное тело, достойное её былой красоты?

– Ты – не моя мать, а – исчадие Ада! – воскликнул Альварес и взмахнул мечом, пытаясь поразить Элеонору.

– О! Дон Альварес, или как вас ранее звали: Рене де Шаперон! Меня нельзя просто так убить!

Графиня подняла руки, и неведомая сила вновь отбросила идальго назад. Он закашлялся: грудь раздирала страшная боль, дышать становилось всё тяжелее. Альварес понял: как был наивен, надеясь справиться в одиночку с этим порождением тьмы!

И в тот момент, когда уже все надежды Альвареса рухнули, страшный, душераздирающий крик графини огласил лес. Она покачнулась и осела, схватившись за правое плечо. Позади неё стоял Хуан, держащий в левой здоровой руке небольшой кинжал, с которого струилась кровь.

– Помогите! На помощь! – кричала Элеонора. – Стража! Меня хотят убить!

Но, увы, никто не услышал её криков, кроме Альвареса и Хуана. Графиня осела на колени.

– Опомнись, сын мой: что ты делаешь! Ты убиваешь меня, Элеонору де Олорон, фаворитку короля! Я могу стать королевой, и тогда мы будем править вместе! Что ты хотел бы получить: Бретань, Нормандию, Лангедок, Прованс, Бургундию? Или нет… Сразу всё! – демоница решила изменить тактику.

– Мне ничего не надо! Я хочу вернуть тебя туда, откуда явилась твоя неуспокоенная душа! Оставь тело графини!

– Никогда!!! – Элеонора неожиданно встала, Хуан резко отлетел и ударился головой о дерево, по счастливой случайности его спас барбют, и он, оглушённый падением и ударом, потерял сознание.

Альварес поднял меч, – печать Габорима светилась всё сильнее и сильнее, – и бросился на графиню. В тот же миг земля под ногами разверзлась: его обдало жаром, перед ним возвышался Арастот.

Из последних сил Альварес поднял меч, буквально балансируя на краю бездны.

– Убей его! – приказала графиня демону.

– Увы, госпожа! У него – меч Габорима…

– И что же?! Убей его! Или забери его душу! Ты обещал служить мне! – воскликнула демоница так, что последние осенние листья упали с деревьев.

Альварес не успел ни помолиться перед смертью, ни сообразить: что же произойдёт в следующий момент? Он обхватил обеими руками пламенеющий клинок, там, где светилась печать Габорима, ладони обожгло, затем некая мощная неведомая сила разлилась по всему телу.

– Хочешь битвы! – закричал Альварес, обращаясь к Арастоту. – Ты её получишь!

Арастот рассмеялся: деревья содрогнулись и закачались.

– Я не могу сражаться с тобой!

– Тогда забери душу Изабеллы де Монтей!

– И этого я тоже не могу сделать! Она – моя госпожа, я поклялся служить ей вечность.

«Что за демоны пошли! – это мне могу, то не могу…» – пронеслось в голове Альвареса.

– Габорим!!! – взревел дон Альварес, даже не надеясь на его появление. – Помоги мне!!!

Бастард Сворд завибрировал в руках Альвареса и едва не выпал. Из разверзшейся бездны появилась сначала голова змеи, она осмотрелась; затем – чёрная кошачья, и, наконец, – человеческая.

– Кто призывал герцога Тьмы? – прошипело змеиное начало демона, обдавая страшным смрадом всё живое и, высовывая длинный язык, раздвоенный на самом кончике.

– Я!!! – уверенно ответил Альварес.

– Я помню этот меч, скреплённый моей личной печатью, – сказала человеческая голова демона, весьма приятной наружности. – Что ты желаешь смертный?

– Забери с собой душу маркизы де Монтей!

В этот момент демоница начала слабеть, она упала: видимо действие браслета ослабевало…

– Думаю, моя помощь тебе уже не понадобиться… – констатировал Габорим.

От тела Элеоноры отделилась прозрачная оболочка маркизы де Монтей. Она подошла к Арастоту, села ему на загривок и… они растворились в бездне.

Альварес не верил своим глазам: вероятно Хуан ранил графиню серебряным клинком! И откуда только его взял?! Несомненно, это всё предусмотрительный профессор… Или может, сыграла роль украденная золотая унция, нарушившая баланс между душой и телом?

– Меч! – прошипела змеиная голова демона. – Ты призвал меня, желая помощи! Я выполнил свою часть договора, и теперь пламенеющий клинок возвратится туда, где и был когда-то выкован.

Змея приблизилась к Альваресу, по его телу пробежали мурашки, зелёные бездонные глаза чудовища, казалось, проникали прямо в душу. Она открыла огромную пасть, исторгая страшное зловоние, её огромные длинные жёлтые клыки источали яд, язык извивался. Альварес в последний раз взглянул на меч и, замирая от страха и отвращения, положил затем прямо в пасть змее.

Та зашипела и отпрянула, заняв своё место рядом с другими головами.

– Надеюсь, ты знаешь о плате за мою услугу, – промурлыкала кошачья голова.

Честно говоря, Альварес об этом ничего не знал, но догадывался…

– Габорим, ведь не я заключал с тобой договор, – попытался он изменить ход событий.

– Мне безразлично, – ответила человеческая голова демона. – Ты призвал меня – договор свершён! Стороны получили то, что хотели: я буду ждать твоего последнего часа…

Габорим исчез в бездне, через мгновенье она затянулась. О былом присутствии демонов напоминал лишь зловонный запах серы.

* * *

Хуан постепенно приходил в себя, когда он открыл глаза: не было ни демонов, ни призрака маркизы де Монтей. Он попытался сесть – в голове ещё шумело, перед глазами слегка расплывалось – затем машинально нащупал кинжал, лежащий тут же рядом с ним на земле и, сжав его крестовину, слегка пошатываясь, направился к дону Альваресу.

Тот же склонился над прекрасной Элеонорой, пытаясь привести её в чувство, растирал ей виски. Девушка почти не дышала, её лицо покрывала мертвенная бледность. Дон Альварес прильнул ухом к её груди: сердце всё же билось. Затем он осмотрел плечо графини: из него сочилась кровь, но рана была не опасной.

– Господин… прелат, – еле слышно позвал Хуан и, тут же поняв свою оплошность, ретировался: – Дон Альварес!

Идальго обернулся: перед ним, покачиваясь, словно листок на осеннем ветру, стоял телохранитель.

– Хуан, хвала Всевышнему, – ты жив! Помоги мне…

Дон Альварес снял плащ, завернул в него Элеонору, поднял её на руки, словно былинку, и подошёл к лошади.

– Хуан, ты сможешь удержать её, пока я сяду в седло?

Телохранитель уверенно кивнул и принял драгоценную ношу. Вскоре дон Альварес, верхом на лошади, сжимал в своих объятиях графиню.

– Как ты себя чувствуешь, Хуан? – всё ещё беспокоился идальго.

– Благодарю вас, господин, всё впорядке: в голосе немного шумит… А так с Божьей помощью…

– Клинок, которым ты ранил Элеонору – серебряный? Идея профессора?

Хуан утвердительно кивнул.

– Настоятель Арман здесь неподалёку… лежит, придавленный лошадью, пришлось ранить бедное животное. Думаю, после такого падения он лишится ног и вряд ли сможет ходить.

– Свяжи его, он нам ещё понадобиться. Только от него мы сможем узнать всю правду.

* * *

Франциск, увлечённый охотой, не придал значения тому, что фаворитка не стала продолжать безумную скачку: женщина не в состоянии оценить всей прелести парфорса!

Гончие прекрасно знали своё дело: загнав оленя в ложбину и, обложив его со всех сторон. Животное растерянно стояло, растопырив передние ноги, опустив голову и, выпятив вперёд рога, готовое нанести удар любому, кто приблизится к нему.

Один из егерей держал на поводке двух огромных маалосских догов, закованных в панцири, которые защищали спину и, прежде всего, брюхо; на их головах поблескивали специальные налобники, дабы голова не пострадала от удара оленьих копыт.

Другой же – едва справлялся с двумя бордоссами, также облачёнными по всем правилам парфорсной охоты в кольчуги.

Распорядитель охоты дал знак рукой: егеря спустили поводки – доги ринулись к добыче. Маалоссы, которые были экипированы более надёжно, попытались впиться оленю в передние ноги, тот мотнул рогами – один из догов отлетел, но разгорячённый битвой и ведомый инстинктом снова бросился в атаку.

Олень, отвлечённый маалоссами, не имел возможности одновременно отбиваться от бордоских догов, те же, выбрав момент, впились ему прямо в уши, повиснув на них мёртвой хваткой. Олень издал крик, словно раненный человек, из его ушей сочилась кровь… В это момент маалоссы впились в ноги своей жертвы: животное упало, его тело сотрясали судороги.

Герцог Монморанси, искусный и бесстрашный охотник, спешился, извлёк из ножен длинный охотничий обоюдоострый кинжал, и по знаку короля всадил его прямо в сердце оленя. Брызнула алая горячая кровь…

Охотники, возбуждённые погоней и развернувшимся зрелищем, всячески выказывали одобрение и восторг. Даже дамы, раскрасневшиеся и утомлённые безумной погоней, пребывали в эйфории, готовые аплодировать ловкому удару герцога.

В это момент появился всадник, все узнали в нём испанского идальго… Но что же случилось? – идальго без шляпы, видимо потерял во время погони, весь растрёпанный, сжимал в объятиях даму… причём, – фаворитку короля, графиню Элеонору де Олорон Монферрада.

Франциск первым ринулся навстречу всаднику.

– Умоляю, вас сударь! Что произошло? Она жива? – забеспокоился венценосный любовник.

– Жива, просто потеряла сознание. На неё напали двое неизвестных, видимо хотели ограбить – графиня заехала одна слишком далеко в лес. По счастливой случайности я услышал её зов о помощи…

– О! Сударь! – воскликнул король. – Я ваш должник… Как ваше имя?

– Дон Альварес ди Калаорра, испанский идальго, – прелат решил назваться вымышленным именем и играть роль испанца до конца, тем более король его попросту не узнал, слишком мимолётна была их встреча на аудиенции полгода назад.

К лошади дона Альвареса уже подбежали два королевских лейб-медика, приняли столь ценную ношу и тут же осмотрели её.

– Рана не опасна, ни один из жизненно важных органов не задет, – констатировал один из лейб-медиков.

Невольно прелат поймал себя на мысли: «Интересно Франциск был также предупредителен с маркизой де Монтей, прежде, чем отдать её в руки инквизиторов?» И ощутил горечь утраты.

Судьба не была к нему благосклонна. Знание того, что отец, король Франциск I, фактически отправил на верную смерть ни в чём неповинную маркизу де Монтей, его мать… – отнюдь, не придавало желания и далее служить на благо Франции. Прелат чувствовал внутренне опустошение, бесполезность своих стараний, а главное – он начинал ненавидеть короля. И это последнее обстоятельство, напугало его более всего.

* * *

Октябрь на юге Франции, в Лангедоке, стоял на редкость тёплым. Рене де Шаперон, теперь уже, в связи с последними событиями, испанский идальго – дон Рене Альварес ди Калаорра де Бланшефор, приближался к своим владениям, щедро пожалованными королём Франциском за спасение фаворитки, располагающиеся почти у отрогов Пиренеев.

Дон Рене Альварес путешествовал один, его телохранитель-оруженосец Хуан удостоился особой чести и поступил на королевскую службу, тотчас снискав уважение и немалый чин лейтенанта гвардии Его Величества; профессор Фернандо Сигуэнса отбыл в Вандом, дабы написать очередной научный трактат.

Его молодой бургундский жеребец, белый, словно свежий только что выпавший зимний снег, был изрядно нагружен. Седельная сумка, доверху нагруженная подъёмными, выписанными самим министром финансов де Бризе по милостивому пожеланию короля, в размере десяти тысяч су серебром, мелодично позвякивала.

Вскоре дон Рене Альварес достиг верхнего течения реки Од, на горизонте показалось поместье Ренн-де-Шато и холм Ле-Безу с возвышающейся сторожевой башней.

Некогда, в лучшие времена, в Ле-Безу располагался гарнизон тамплиеров, охранявших путь из Лангедока в королевство Арагон, идущий через Пиренеи на Сантьяго-де-Капостеллу, куда беспрестанно следовали паломники, дабы приложиться устами к гробнице Святого апостола Иакова.

И вот на расстоянии примерно четверти лье дон Рене Альварес увидел очертания замка Бланшефор: он походил на орлиное гнездо, прилепившееся к горам. По мере приближения идальго увидел полуразрушенные сторожевые башни, прогнившие от времени ворота и мост, переброшенный через горную расщелину, словом, его теперешнее родовое гнездо нуждалось в серьёзном восстановлении.

Дон Рене Альварес внимательно осмотрел подъёмный мост, пожалуй, на него не ступала нога человека лет сто. Он огляделся: некогда Бланшефор выглядел величественно, но теперь… Увы!

Впереди, за горным перевалом, простиралась Испания. Она многообещающе манила и будоражила воображение Рене Альвареса. Идальго слегка пришпорил жеребца, направившись по узкой горной дороге, здраво рассудив, что его новое имя – Рене Альварес ди Калаорра де Бланшефор[72] – непременно произведёт должное впечатление по ту сторону Пиренеев.

Книга 2

Сердце бога

Пролог

1245 год от Рождества Христова, окрестности озера Маракайбо[73]

Вот уже второй день Чёрный Лис пробирался сквозь джунгли. Его израненные кровоточащие ноги уже не чувствовали усталости; руки же – с сорванными ногтями, оттого, что приходилось побираться через заросли и поваленные деревья, взбираться, словно дикое животное, на каменистые холмы, – постоянно ныли от боли.

Постепенно он терял силы, всё более удаляясь от злополучного города, в глубине души он надеялся, что его преследователям приходится также тяжело, как и ему, или – или хотя бы почти также…

Силы оставляли Чёрного Лиса, наконец, он не выдержал – ноги подкосились и он упал на землю. Его обдало сыростью, исходящей от земли, ведь только недавно закончился сезон дождей; испарения поднимались от земли молочным туманом, особенно это было заметно по утрам…

Чёрный лис, словно животное лизал траву, для того чтобы хоть как-то утолить жажду. Его губы пересохли от быстрого бега, казалось, что язык стал огромным и шершавым, как тёрка для овощей…

Немного утолив жажду, Чёрный Лис замер: неожиданно перед глазами пронеслась вся его недолгая жизнь.

Вот он видел себя маленьким мальчиком. Его отец, советник вождя Мацетулы, пользовался уважением в многонаселённом Аусталькале. Сам же Чёрный Лис, его сестры и мать ни в чём не нуждались, живя в просторном, уютном доме. По понятиям тольтеков[74] они были богаты и даже очень… Но…

Вождь Мацетула не мог произвести на свет наследника – его жёны, а их было четыре, рожали только девочек. Шло время, тольтеки постепенно начинали роптать: что же станет со столь огромным городом после смерти вождя?

Мацетула – уже в зрелом возрасте, недавно он встретил свою пятидесятую весну – но не смотря на это, решил взять пятую молодую жену. К всеобщему удивлению тольтеков она родила в положенный срок мальчика.

Вождь тотчас истолковал это, как дар небес, и без тени сомнения принёс своих старших четырёх жён в жертву Богу Солнца. Младенец прожил всего лишь год и неожиданно умер. Симптомы болезни были весьма странными, затем молодая жена Мацетулы, не пережив горя, также отправилась к своим праотцам в Миктлантекутли[75].

Мацетула был сломлен, оставшись без наследника, раздавленный жизненными обстоятельствами, он лишился разума. Власть по законам Аусталькале перешла к Верховному жрицу Солнца.

Первое время по его приказу приносились многочисленные жертвы, состоявшие в основном из пленных, захваченных на соседних территориях теочичимеков[76]. Жрец Солнца приказал изготовить ритуальную чёрную маску, символизирующую Мишкоатля, вождя пленённых теочичимеков, для того чтобы у него «на глазах» убивать его же соплеменников. Перед ритуальной маской убивали мужчин и женщин. Причём женщину ударяли головой четыре раза о камень, затем голову отрубали и бросали в специальную жертвенную корзину; мужчинам же рассекали жертвенным ножом грудь и вынимали сердце. В такие моменты толпы тольтеков, собравшиеся перед Храмом Солнца, ликовали.

Чёрный Лис вспоминал, как он с восторгом наблюдал за действом жрецов: как они отрезают голову жертве, как рассекают грудь и извлекают ещё бьющееся сердце. В такие моменты юноше казалось, что тольтеки – самое могущественное племя, и нет такой силы, которая бы смогла погубить Аусталькаль.

Но Чёрный Лис ошибался: погибель таилась в самих же тольтеках.

С каждым днём Верховного жреца обуревала всё большая жажда крови. Вскоре все соседние племена, как теочичимеков, так и шочимилько были истреблены, большая часть их мужчин и женщин принесены в жертву Нануацину[77], Богу Солнца.

И вот, когда людские ресурсы соседних племён были окончательно исчерпаны, Верховный жрец обратил свой божественный взор на жителей Аусталькаля.

Сначала он приказал схватить всех недовольных его правлением. Отец Чёрного Лиса порой неосторожно высказывался по поводу жреца, и его как, впрочем, и многих других бывших советников вождя, обвинили в служении культу Шипе-Тотека, Бога Ночи, что считалось у тольтеков весьма недостойным занятием.

Бывших советников казнили перед Храмом Солнца в присутствии их же семей. Жёны молили о пощаде, дети плакали, но Верховный жрец был не умалим. Чужая боль, горе вдов и сирот доставляла ему несказанное удовлетворение. Он восседал на своём троне, украшенном черепами теочичимеков и шочимилько, и взирал на рыдающую толпу через узкие глазные прорези ритуальной мазки, скрывающей его лицо.

Чёрный Лис видел, как молодой жрец вскрыл жертвенным ножом грудную клетку его отцу, а затем извлёк ещё трепещущее сердце. Теперь этот обряд не вызывал былого восторга, кровавая пелена застелила глаза юноши: он понял, что вскоре его постигнет та же участь, что и отца. Но, увы, город прекрасно охранялся, и спастись бегством не представлялось возможным.

Чёрный Лис был уверен – дни его сочтены. В первую очередь Верховный жрец прикажет вырвать сердце у него, затем – отрубить голову матери и сёстрам. Он несколько раз убеждал мать бежать, но напрасно. Казалось, она подчинилась судьбе и ждала прихода стражников.

Побег из тщательно охраняемого города был безумием. Но Чёрный Лис после жертвоприношения находился в крайне удручённом состоянии, уже не сомневаясь, что действительно начинает сходить с ума, словно старый вождь.

Несколько дней он изучал все военные посты на подступах города, и чем больше идея бегства казалась невероятным, тем он всё более становился уверенным в успехе задуманного предприятия. Возможно, это и есть безумие…

Идея пришла внезапно: вечером на рыночной площади, после окончания торгов, Черный Лис увидел, как рабы убирают остатки гнилых овощей и многочисленный мусор в специальные корзины, содержимое которых выносилось за город и сваливалось в специальную яму. Он тотчас прикинул: уместиться ли он в корзине? По его прикидкам – должен…

Когда рабы сбросили очередную порцию мусора в корзины и снова вернулись к своим привычным обязанностям, Чёрный Лис откинул плетёный верх одной из них и быстро запрыгнул внутрь.

Он ощутил нещадную вонь, но быстро, словно змея зарылся в продукты гниения и затих. Юноша был небольшого роста, жилист и поэтому надеялся, что не создаст большого веса корзины, ибо это может вызвать нежелательные подозрения.

Верх корзины отворился: раб бросил в неё мусор. У Чёрного Лиса нещадно защекотало в носу, он едва сдерживался, чтобы не чихнуть. И вот рабы продели через ручки корзин длинные деревянные палки, дабы удобнее нести тяжёлую поклажу …

Рабы двигалась медленно. Вонь в корзине усиливалась, но Чёрный Лис боялся пошевелиться и привлечь внимание рабов. Юноша знал, что они подвергаются постоянным побоям и боятся всего на свете, и если вдруг заметят его, то непременно сообщат городским стражникам. И тогда у него вырвут сердце на глазах всего Аусталькаля.

Рабы, несущие корзины с отходами, благополучно миновали все посты и вышли за пределы города. Пройдя ещё немного, они становилась около огромной мусорной ямы, где долгие годы скапливались городские отходы.

Рабы спускали корзины на землю и поочерёдно переворачивали над ямой, из их чрева вываливался мусор. Чёрный Лис сгруппировался и выпал вместе с отходами в бездонную помойку.

Чёрный Лис падал всё ниже и ниже, увлекаемый тяжестью тела, увы, но в яме не было ни куста, ни деревца, за которые можно уцепиться. Он достиг почти самого дна. Страшный запах гниения накрыла юношу, ему казалось, что он теряет сознание.

Чёрный Лис пришёл в себя, отрыл глаза и огляделся: о, ужас! – он лежал на обезглавленных телах, на дне ямы их было множество…

Трупы разлагались, источая тот самый страшный запах, от которого юноша почти лишился чувств. Он испугался и закричал… Внезапно опомнился, но, увы, – поздно: его услышали рабы, которые всё ещё опорожняли корзины.

Чёрный Лис понимал: рабы бросятся к городу за стражниками – и тогда ему конец…

Из последних сил, преодолевая отвращение и животный страх, он начал выкарабкиваться из этого царства смерти. Его руки искали опоры, но лишь увязали в толстом слое гнили и разложений. Но Чёрный Лис не сдавался: желание жить было слишком велико, впрочем, как и желание отомстить за отца. Но месть хороша во время, но это время пока не настало.

И вот Чёрный Лис, весь вымазанный в грязи, словно злой дух Ночи, стоял на краю ямы. Он глубоко вздохнул, пытаясь почистить лёгкие, и тотчас закашлялся, да настолько сильно, что его вырвало: голова закружилась, перед глазами всё поплыло…

Но, несмотря на это, до Чёрного Лиса донеслись голоса стражников; они, выставив копья вперёд, быстро приближались. Сделав огромное усилие над собой, юноша бросился в джунгли…

Стражники опрометью бросились в обратном направлении. В их обязанности не входило преследовать беглецов, они тотчас сообщили о происшествии командиру отряда воинов-охотников, которые обычно приводили пленных теочичимеков и шочимилько. Преследование городского беглеца, плохо знающего джунгли, для них было просто забавой.

И вот уже почти два дня воины-охотники шли за ним по пятам. «Неужели – это конец?» – подумал Чёрный Лис.

Юноша напряг слух, затем прильнул ухом к земле: погоня неумолимо приближалась. Он уже представлял, как разъярённые потные воины метнут свои копья, сразив его наповал.

И эта картина вновь придала ему сил.

* * *

Чёрный Лис бежал, погоня его настигала, и постепенно он смирился с мыслью о смерти… Обессилив, он упал на колени и простёр руки к заходящему Солнцу:

– О, Великий Нануацин! – взмолился беглец. – Отчего ты гневаешься на мой род? Неужели мой отец действительно поклонялся Богу Ночи? Но я же признаю лишь твою силу и божественность! Помоги мне, о Ярчайший!!! Я не хочу умирать!

Чёрный лис зарыдал, уткнувшись лбом во влажную траву. Неожиданно небо осветил божественный огонь.

– О, Великий! Ты услышал меня?! – удивился юноша, и, подняв голову, увидел на небе яркие всполохи, а затем – чёткий огненный след. – Стрела Нануацина! Это божественный знак!

Он поднялся и из последних сил побрёл к тому месту, что огненная стрела Бога Солнца вонзилась в землю.

Путь был не близкий, стрела упала достаточно далеко, но Чёрный Лис, сжав волю в кулак, продолжал идти. Наконец юноша достиг места падения божественной стрелы: когда-то оно было небольшим озерцом. Теперь же вокруг него валялась рыба, воды же в озере не было – видимо она испарилась.

Юношу мучил голод, он схватил мёртвую рыбину и впился в неё зубами, с удивлением обнаружив, что она весьма не дурна на вкус и напоминает ту, что когда-то варила мать.

Насытившись, он подошёл к озеру ближе, с удивлением обнаружив, что на дне находится некий золотистый шар, наполовину завязший в иле. Не раздумывая, Чёрный Лис осторожно спустился на дно пересохшего водоёма. Потихоньку ступая по когда-то мягкому илистому дну, теперь уже затвердевшему и растрескавшемуся, словно испепелённая засухой пустыня, он подошёл к загадочному шару.

Тот, словно почувствовав приближение человека, начал пульсировать.

– Он дышит! – вскликнул Чёрный Лис. – Он живой!

У юноши возникло непреодолимое желание дотронуться до Посланника небес. Он осторожно, немного опасаясь, прикоснулся к нему. И о, чудо! Золотистый шар дрогнул и начал раскрываться, подобно бутону цветка!

Ещё мгновение назад поверхность Посланника небес казалась единым целым, но теперь лепестки расходились в разные стороны. И вот бутон раскрылся, в его центре таилось нечто, напоминающее сердце человека, с той лишь разницей, что оно, как и сфера, – золотистого цвета. И это нечто пульсировало…

Чёрный Лис чувствовал, что его сердце бьётся в унисон с сердцем Посланника небес. Как и в случае с шаром, он захотел дотронуться до «сердца» бога. На расстоянии оно излучало тепло, но когда юноша положил на него руку, увы, – было холодным…

Чёрный Лис потерял счёт времени, он просто держал руку на «сердце» бога. Это придавало ему сил и уверенности: казалось, не было помойной ямы с обезглавленными трупами, двух изнуряющих дней пути по джунглям, погони, которая шла попятам и приближалась с каждым мгновением…

Юноша обхватил «сердце» Посланника двумя руками и поднял, оно было почти невесомым. Чёрный Лис прижал его к своей груди и оно, как ни странно, начало постепенно растворяться в теле юноши, наполняя его доселе неведомой силой.

И вот «сердце» бога растворилось в теле Чёрного Лиса.

– Теперь у меня – два сердца: одно моё, другое – Посланника небес. – Он ощупал свою грудь, к удивлению не обнаружив ни малейшей раны. – Благодарю тебя, Нануацин!

Юноша возвёл руки к небу, но солнце уже зашло, даря этому миру лишь скудные блики своего божественного света.

Чёрный Лис превратился вслух: вот и погоня! – воины-охотники настигли его!

Несколькими прыжками, словно сильный хищник, почувствовавший добычу, он оказался на берегу пересохшего озера. Из-за деревьев появились преследователи, и, выставив вперёд копья, бросились на беглеца.

Тот не растерялся и не собирался бежать или отступать, а лишь, испытывая неведомую силу, ловко перехватил два копья, вырвал их из рук опешивших преследователей и сломал. Двое других замешкались…

* * *

– Теперь я – Бог! – уверенно воскликнул Чёрный Лис. – Во мне – часть Нануацина! – Он осмотрелся: на земле лежали четыре воина, их тела были обезображены. – Я силён! Я вернусь в Аусталькаль, убью Верховного жреца, и буду править!

Неожиданно Чёрный Лис ощутил приступ голода и…жажду крови. Он подошёл к одному из повергнутых воинов-охотников и склонился над ним, затем легко, рукой пробил грудную клетку – раздался хруст рёбер – нащупал сердце и резко вырвал его, огласив победным кличем близлежащие джунгли.

Новый Бог с остервенением впился в него зубами, наслаждаясь ещё тёплой человеческой плотью.

Глава 1

1535 год от Рождества Христова, владения Испанской короны – Венесуэла

Благородный идальго[78] Рамирес Энрике ди Саллюста сидел столом и занимался подсчётами. Подобное занятие вызывало у него сильное раздражение, ибо он был силён с мечом в руках на поле боя, но, увы, – только ни с пером и бумагой.

Но, тем не менее, миссия, возложенная на него королём Испании, обязывала его тщательным образом проверять все записи. Миссия была как почётна, так и опасна – дону Рамиресу вменялось доставить из колонии золото, в котором так в последнее время нуждался королевский дом, ибо казна была крайне истощена постоянными воинами. Последнее предприятие короля Филиппа, поход на Неаполитанское королевство, закончилось крахом: итальянцы договорились с Францией, и та подержала Неаполь в борьбе за независимость, естественно, не без выгоды для себя. Король Испании Филипп пребывал в крайне удручённом состоянии: призрачная корона Неаполя, рода Арагонов, когда-то по праву крови принадлежавшая Испании, была безвозвратно потеряна.

И вот теперь дону Рамиресу предстояло загрузить добытое в Новом Свете золото и отправить его в метрополию. Затем преодолеть тысячи миль по океану и не столкнуться с английскими или же – португальским судами, жаждущими богатой поживы. А по прибытии в порт Ла-Корунья, следовало дать чиновникам взятку, дабы они указали в документах чуть меньше привезённого золота… Ведь не мог же идальго забыть о собственном кармане?! Да и родовой замок, увы, потерял былое величие, а чтобы его восстановить нужно золото…

Дон Рамирес вздохнул и бросил перо: «Всюду золото!!! Без него и шагу не ступить! В Мадриде все придворные, словно с ума посходили: думают, оно здесь попросту валяется на земле где ни попадя… И никто не знает как тяжело добыть его, чтобы король остался доволен…»

Испанская каравелла[79] «Святая Изабелла» была давно загружена, но идальго, увы, по-прежнему не мог навести порядок в отчётности. Поэтому он не давал приказа к отплытию.

Дон Рамирес снова взял перо, пробежал глазами записи.

– Опять не то, – слишком мало. И это может показаться подозрительным, даже в Ла-Коруньи, не говоря уже о Мадриде.

Он скомкал лист бумаги и бросил его в медную чашу, стоявшую рядом с письменным столом. В чаше за несколько последних дней, в течение которых идальго занимался бумагами, скопилось изрядное количество пепла. Он взял едва тлеющую свечу и поднёс к скомканному листку, который тотчас занялся огнём.

Дон Рамирес вздохнул: бумажная работа ему порядком надоела, но всё же снова погрузился в записи. Шло время, близился полдень.

В комнату идальго робко вошёл слуга.

– Что тебе? – резко спросил дон Рамирес, оторвавшись от записей.

– Господин, уже – полдень. Вы даже не завтракали…

– Да, и то – правда. Принеси вина и ветчины. Отобедаю позже, не до того.

Слуга поклонился и удалился за вином.

– Теперь я доволен, – дон Рамирес ещё раз просмотрел записи, отложил их с победным видом и потянулся: спина и шея затекли от долгого сидения на жёстком стуле. – Завтра или, в крайнем случае, – послезавтра, надо выходить в море. Но…

Этим многозначительным «но» был дон Себастьян ди Барбалес, наместник Венесуэлы[80]. Дона Рамирес мучили сомнения и подозрения: наместник слишком уж был подобострастен по отношению к нему, хотя идальго прекрасно знал о его скверном взрывном характере. Вот уже месяц, как ди Саллюста пребывал в Венесуэле, наместник всё это время представлял собой образец поведения и манер испанского гранда.

Идальго понимал: наместник замышляет нечто, и не желает делиться с ним ни планами, ни добычей. И это обстоятельство весьма тяготило ди Саллюста, ибо он считал себя весьма ловким человеком, и вовсе не желал, чтобы наместник, хоть и захолустной колонии, обвёл его «вокруг пальца».

Путём подкупа и обещаний, дон Рамирес выяснил у одного из людей наместника, что тот снарядил экспедицию в некий таинственный город, который у местных племён называется Аусталькаль. Экспедиция явно задерживалась, прошло достаточно много времени с того момента, как отряд ушёл с проводником по направлению к северной оконечности озера Маракайбо, но от кабальеро[81], возглавляющего её, не было никаких известий.

Дон Рамирес пытался разобраться: не уловка ли это, дабы скрыть найденное золото? – или действительно с отрядом что-то произошло…

Но время отплытия неумолимо приближалось, идальго не мог более оставаться в Венесуэле – король Испании жаждал золота.

Размышления идальго прервал вошедший слуга, он держал в руках поднос, на котором стояла бутылка отменной мадеры и серебряная тарелка с тонко нарезанными кусочками ветчины, рядом с ней лежала изящная вилка.

Дон Рамирес оглянулся.

– Поставь на стол…

Слуга исполнил приказание, поклонился, но не ушёл.

– Что ещё? – удивился идальго.

– Господин, прибыл один из людей наместника… Словом, он из тех, что ушли в таинственный город за золотом.

Идальго встрепенулся.

– А остальные?

Слуга пожал плечами.

– О них ничего не известно. Наверное, погибли.

Ди Саллюста поспешил к наместнику, по дороге обдумывая: как он будет действовать? – вероятнее всего, придётся прижать ди Барбалеса тем фактом, что ему всё известно. А, если будет отрицать и препираться: пригрозить инквизицией – увы, но это самый верный способ добиться взаимопонимания!

* * *

По мере приближения к резиденции наместника, у дона Рамиреса усиливалось неприятное предчувствие. Он проследовал через ворота, стражники вытянулись по струнке при виде эмиссара Его Величества, и беспрепятственно вошёл в дом.

Как ни странно, но идальго тотчас почувствовал сильнейший запах пороха; затем услышал крики, отчётливо выделяя голос наместника.

– Негодяи!!! А вы куда смотрели?! Подите прочь! – устраивал тот выволочку своим нерадивым слугам.

Дон Рамирес поднялся на второй этаж, откуда доносились крепкие ругательства наместника. Мимо него пронеслись два испуганных стражника.

Наместник стоял посередине комнаты, буквально залитой кровью. Дон Рамирес обомлел, перед его взором открылась страшная картина: на полу лежал растерзанный стражник, несмотря на кирасу из отменного иберийского[82] металла, его грудная клетка были буквально разворочена, да так, что виднелись рёбра и внутренние органы.

– Боже Всевышний! – воскликнул эмиссар.

Дон Себастьян, стоявший у открытого окна, его явно мутило, обернулся.

– Вы, как всегда во время, дон Саллюста. Что скажите?

Эмиссар удивлённо вскинул брови.

– Вы, дон Себастьян – наместник Венесуэлы. Я же – всего лишь эмиссар, выполняющий волю короля. И вы, простите, должны сказать, что происходит!

– В том-то всё и дело, что я не знаю… Вот посмотрите на него, – наместник указал на истощённого человека, лежащего в углу комнаты, дон Рамирес его сразу и не заметил.

– Кто это? – поинтересовался эмиссар.

– Хулио Мурильо, единственный человек, вернувшийся из экспедиции. Остальные сто испанских конкистадоров и пятьдесят местных дикарей, пожелавших служить Его Величеству королю Испании, видимо, погибли.

– Вы послали сто пятьдесят человек?! – воскликнул дон Рамирес.

– Да. Иначе просто не было смысла: города тольтеков слишком огромны и населены. Не сомневаюсь в вашей осведомлённости, наивно полагать, что вы не подкупили пару-тройку моих людей. Не скрою, я ничего не хотел говорить вам об экспедиции в таинственный город, который согласно легендам полон золота. Не известно, чем бы она закончилась… Словом, вы бы доложили обо всём Его Величеству, возможно преждевременно. Видите, как обернулось дело…

Наместник нервничал и постоянно утирал лицо платком.

– Да уж… – эмиссар подошёл к мёртвому Хулио Мурильо, его голова была разнесена на части выстрелом из аркебузы. – Отличный выстрел.

– Гарсия подоспел, – наместник указал на крепкого мужчину, стоявшего около двери. – Он – отличный стрелок и охотник. Кстати, он и нашёл несчастного обезумевшего Мурильо на окраине леса. Тот бормотал что-то бессвязное…

– Да, господин, он говорил, что там полно золота! Но люди – не люди, а демоны! – вмешался Гарсия.

– Вот, вот… Вы представляете эмиссар, на территории Венесуэлы – город полный демонов! Бред, да и только… Не хватало, чтобы это дошло до метрополии, и тогда – жди братьев инквизиторов. О, Господи! – наместник перекрестился.

– Не волнуйтесь. Я не стану докладывать Его Величеству об этом странном случае. Демоны – лишь домыслы, легенда – ещё не реальность… А Мурильо просто сошёл с ума, вот и накинулся на стражника. Да, а чем он убил несчастного? Что за оружие у него было?

– В том-то всё и дело, дон Саллюста, что не было у него никакого оружия, – пояснил наместник.

– Как? Не может быть! Я думал, что боевым топором…

– Гарсия! Ты уверен, что Мурильо был безоружен? – уточнил наместник.

– Да, господин наместник. У него не было даже ножа.

– Вот вам и ответ, эмиссар. Что вы думаете?

Дон Саллюста был растерян и не знал, что и ответить. Наконец он попытался разобраться в сложившейся ситуации.

– А те два стражника, которые промчались мимо меня, что они говорят?

– Они онемели от страха и ужаса, – пояснил наместник. – Несмотря на то, что у них – мечи. Хорошо, Гарсия успел…

– Да-а-а, – протянул эмиссар, расхаживая по комнате. – За пять лет моего пребывания в Испанских владениях с таким сталкиваюсь впервые… Думаю, вам следует написать письмо, где вы укажите, что неизвестные воинственные племена совершили нападение на крепость. Вы сделали всё, что могли. Я же со своей стороны подтвержу, написанное вами, отчитываясь перед могущественным герцогом ди Альба. Иначе, как вы объясните пропажу ста солдат?

– Благодарю вас, дон Саллюста. Я буду вам очень признателен…

– Конечно, – дон Саллюста оглянулся на Гарсию.

– Не волнуйтесь, это человек предан мне. Никто не узнает о нашем разговоре…

Неожиданно эмиссар заметил, что тело Мурильо, несмотря на то, что от его головы ничего не осталось, а мозги буквально размазаны по стене, – начало шевелиться.

– Смотрите! – воскликнул он.

Наместник побледнел.

– Господи! Помоги нам! – он осенил себя крестным знамением.

Дон Саллюста был человеком не робкого десятка и за своё пребывание в колониях повидал многое, но такое! – чтобы труп шевелился!!!

Гарсия тотчас обнажил дуриндарте[83]. У дона Саллюсты, как и полагалось человеку его положения, на поясе в ножнах, покоился дюрандаль[84]. Поэтому он извлёк из голенища сапога баллок[85] и одновременно с Гарсия двинулся к мертвецу.

Ноги Мурильо задёргались, его грудь начала вздыматься. Дон Рамирес и Гарсия переглянулись, а наместник покрылся крупными каплями пота и замер от ужаса.

И вот у Мурильо начали двигаться руки: сначала он перебирал пальцами, затем согнул правую руку в локте…

Дон Рамирес и Гарсия, преодолевая животный страх и отвращение, приблизились к обезглавленному трупу и…почти одновременно всадили ему в грудь оружие.

Мурильо ещё пару раз дёрнулся и затих.

– Матерь божья! Это что за наваждение?! – воскликнул дон Саллюста. – Где это видано, чтобы трупы двигались?

Эмиссар оглянулся и посмотрел на наместника, тот едва держался на ногах.

– Господин! Смотрите! – Гарсия быстро извлёк меч из трупа и указал на его живот. Тот медленно вздувался.

– Вспарывай! – приказал эмиссар, также вынув кинжал из несчастного Мурильо. К своему удивлению он заметил, что клинок баллока чист, на нём нет крови…

Гарсия со всего размаха всадил меч в живот Мурильо и вспорол его – опять крови не было.

– В нём что-то есть… – констатировал эмиссар. – Возможно, – это разгадка…

Дон Рамирес и Гарсия осторожно клинками оружия раздвинули плоть мертвеца и….

– Гарсия, насколько мне известно, у человека должны быть кишки. Уж я видел, как они вываливаются у раненных солдат, поверь мне. Но у Мурильо их просто нет… А есть нечто непонятное…

Гарсия внимательно смотрел в полость вспоротого живота.

– Отвратительное зрелище… Убивать на поле боя – одно. А животы вспарывать трупам… Не приведи, Господи! Да, но вы правы, в нём – какой-то жёлтый сгусток… Смотрите! Он шевелится!

От таких слов и так перепуганный наместник, осел и потерял сознание. Дон Рамирес и Гарсия были настолько поглощены увиденным, что не обратили ни малейшего внимания на это обстоятельство.

– Надо убить эту тварь! – вскликнул ди Саллюста и вонзил баллок прямо в сгусток.

Тот перестал пульсировать и начал постепенно менять цвет, становясь из золотистого красным, затем тёмно-зелёным, и, наконец – чёрным.

– Всё кончено! Она мертва! – констатировал Гарсия.

– Надо срочно сжечь труп Мурильо. Дон Барбалес… – обратился эмиссар к наместнику, и, наконец, заметив, что тот лежит на полу без сознания, сказал: – Гарсия, тотчас займись этим.

– Да, господин эмиссар. А дон Барбалес?

– Я позову слуг, ему надо отдохнуть, слишком много впечатлений за день.

* * *

Дон Барбалес лежал в постели, когда эмиссар вошёл в его спальню.

Он попытался приподнять голову и снова рухнул на подушку.

– А, дон Рамирес… Присаживайтесь в кресло… Что с телом Мурильо?

– Гарсия его сжёг, а пепел захоронил за стенами крепости, – успокоил эмиссар наместника.

– За что мне это наказание? Я же – верный католик… – сокрушался дон Барбалес.

– И вам нечего скрывать? – поинтересовался дон Рамирес.

– Мне?! – удивился наместник.

– Вам, вам, дон Барбалес. Расскажите лучше, где вы добыли карту, указывающую дорогу к Золотому городу? Только не говорите, что её вам нарисовал какой-нибудь безмозглый тольтек.

– Ох, дон Саллюста… Вы попали прямо в цель… – наместник заёрзал на постели. – Я расскажу вам, но предупреждаю: история скверная…

– Говорите, всё останется между нами. Мне нет смысла доносить на вас герцогу ди Альба. Иначе придётся рассказать ему многое, думаю не стоит…

– Да, не стоит. – Подтвердил наместник. – Так вот, пять лет назад я сидел в таверне, что в порту Ла-Корунья. У меня в кармане оставалось всего пятьдесят пистолей, накануне я подчистую проигрался в кости одному мошеннику. Словом, имуществом моим было то, что одето на мне, тощий кошелёк и старая лошадь, едва передвигающая ноги. И это несмотря на то, что мой старший брат купался в роскоши. Он унаследовал от отца всё наше имущество, а оно было не малым. Я же – денежное содержание, и то вскоре после смерти отца брат перестал мне его выплачивать. Кому я только не служил и графам, и маркизам, но, увы, состояния у меня так и не появилось. И вот я выпил мадеры, причём изрядно, – на душе было скверно. Я предавался размышлениям, что мне минул срок пятый год, а я по-прежнему беден и не женат. Неожиданно ко мне подсел мужчина… и предложил приобрести некую карту, которая принесёт мне удачу. Я рассмеялся: такие карты с зарытыми кладами можно купить за один салю[86] на любом углу в Ла-Коруньи. Но незнакомец заверил меня, что сия карта перевернёт мою жизнь. Сам не знаю почему, я заинтересовался, но признался, что почти на мели… Тогда незнакомец, – до сих пор помню его хищное выражение лица и кроваво-красный перстень на правой руке – такого не забудешь, – извлёк свиток пергамента из кармана широкого плаща, развернул его и сказал: «Смотрите, это дорога в Золотой город». Я присмотрелся и спросил: «Город – в Испании, развалины какой-нибудь мусульманской крепости?» Незнакомец ухмыльнулся: «Вы же – образованный человек. Вот читайте: Венесуэла, озеро Маракайбо…» Я удивился: «Неужели Новый Свет?!»

Собеседник лишь кивнул и назвал цену: пятьдесят пистолей. Это всё, что у меня было….

Наместник замолчал, словно что-то вспоминал. Дон Рамирес сгорал от нетерпения услышать окончание рассказа.

– Дон Барбалес, умоляю, говорите! – воскликнул он. Наместник очнулся и продолжил свой рассказ.

– Через месяц мой брат умер, и я унаследовал родовой замок. Я, наконец, стал богатым человеком, женился на почтенной вдове и всё шло своим чередом… Два года назад я, к своему удивлению, получил назначение в Венесуэлу. Жена сразу же отказалась ехать к дикарям, да и я особо не настаивал… К тому времени я уже забыл о карте, она просто лежала в ящике письменного стола. Я вспомнил про неё, лишь отправляясь в колонию. И тогда понял – незнакомец всё предвидел…

Дон Рамирес насторожился.

– И вы больше не встречали его?

– Нет…Я прибыл в Венесуэлу и почти сразу же понял, что надо было оставаться в родовом замке. Здесь царила дикость, жестокость, постоянные набеги дикарей не давали покоя. Всё, что вы сейчас видите создано за время моего пребывания здесь, но и этого слишком мало, чтобы наладить нормальную жизнь… В конце концов, я устал и отчаялся, мне хотелось найти несметные сокровища тольтеков и сбежать из этой проклятой колонии куда-нибудь в Старую и надёжную Англию, купить титул лорда, заседать в парламенте… И вот пришёл он…

Дон Рамирес вздрогнул.

– Кто?

– Незнакомец с красным перстнем из той таверны в Ла-Коруньи.

– И что же?

– Не знаю, то ли это был сон, то ли – явь… Словом, он вновь напомнил мне о карте и сказал: если я хочу стать лордом, то должен снарядить экспедицию… Что я и сделал…

Дон Рамирес встал с кресла и начал нервно прохаживаться. Наконец, он сказал:

– Я не могу ставить ваши слова под сомнение. Но ясно одно: город полон золота, и нечто того, с чем мы никогда не сталкивались. Нужна новая экспедиция…

– У меня нет людей, – попытался возразить дон Барбалес.

– Не сомневаюсь. Я отправлюсь в Испанию и найму отряд отъявленных головорезов, которым море по колено. Мы покорим золотой город! Вы мне верите?

– Не знаю… я боюсь…

Дон Рамирес внимательно посмотрел на наместника: он сильно сдал после происшествия с Мурильо и даже постарел за один день.

– Так вы не хотите золота? Не хотите купить себе лордство? – удивился он. – Право, дон Барбалес, я вас не узнаю! Кстати, а почему вас так привлекает Англия?

– Не знаю, наверное потому, что там нет испанской инквизиции.

Дон Рамирес рассмеялся.

– Пожалуй… Итак, мы заключаем с вами сделку: я отправляюсь в Испанию и возвращаюсь с отрядом наёмников. Да, дон Барбалес, не возражаете, если я прихвачу с собой карту?

– Боитесь, что я снаряжу новую экспедицию, без вас? Напрасно… Хотя, если считаете нужным – берите, мне не жалко.

Дон Рамирес удивился сговорчивости наместника, но охотно принял его согласие.

Глава 2

Четыре месяца спустя, Испания

Караван из пятидесяти навьюченных лошадей и тридцати вооружённых до зубов всадников на рассвете покинули порт Ла-Корунья. Его путь лежал в Луго, затем в Понферрадо, Асторго, Бенавенте и далее с последней остановкой в Медина-дель-Кампо, минуя горный перевал, – по расчётам эмиссара дона Рамиреса ди Саллюста через месяц он должен достичь Мадрида.

Последний разговор с доном Барбалесом не давал идальго покоя. В голове постоянно прокручивались одни и те же мысли: «Неужели наместник сошёл с ума – иначе как можно объяснить его бурные фантазии? – этот человек с красным перстнем? – затем сон? Да…он лишился разума от страха перед неизвестностью, королём, инквизицией… Старый человек: что с него взять? Непременно воплощу свой план, а там и с доном Барбалесом может что-нибудь случиться… Увы, никто не вечен… Герцог ди Альба благоволит ко мне и непременно убедит короля подписать моё назначение наместником… Два-три гола в этой дыре – и я один из богатейших грандов Испании! Пожалуй, куплю себе титул маркиза… Казна постоянно нуждается в притоке новых средств, а после экспедиции в Золотой город у меня их будет достаточно…»

Караван двигался весь день с кратковременными остановками – на ночь же разбивался лагерь – со стороны он походил на торговый, – как бы ни был осторожен дон Рамирес, и как бы ни охранялось золото, увы, но разбойники в Испании ещё не перевелись, поэтому он предпочитал надевать наряд торговца, пряча под ним кирасу. Дон Рамирес неизменно ехал по середине каравана – отсюда его взору открывалась вся процессия; он внимательно вглядывался в лица своих людей, но те, как правило, ничего не выражали, кроме усталости и желания поскорее достичь дома, ведь семьи ждали своих отцов, мужей, сыновей почти год…

Погода вполне благоприятствовала передвижению: стоял конец октября, жара давно спала. Дон Рамирес рассчитывал войти в Мадрид в начале ноября, ибо лошади, гружёные ценной поклажей, шли медленно и им требовался частый отдых, да и потом преодолеть сто сорок лиг[87], и половину из них по гористой местности – задача не из лёгких.

* * *

И вот до Мадрида оставалось около десяти лиг, когда от каравана отделились пять лошадей, следовавших последними, повернув на Кольменаро-Вьехо. Дон Рамирес обернулся и проводил их взглядом: все шло по плану, вскоре его «добыча» достигнет родового замка под охраной верных кабальерос.

Караван же продолжил свой путь. Идальго уже предвкушал свою встречу с герцогом ди Альба, на этот раз он доставил золота, куда больше, чем в прошлый. Несомненно, министр останется доволен и вот тогда дон Рамирес попросит его о небольшом одолжении: подписать инвеституру[88] на земли, прилегающие к его владениям.

Затем же сама королева Изабелла захочет побеседовать с эмиссаром, она всегда заслушивалась его рассказами, а уж по этой части идальго был непревзойдённым мастером и умело пользовался высочайшим расположением.

Наконец на горизонте появился Мадрид, идальго ощутил волнение и приказал людям поторопиться.

Караван эмиссара вошёл в город сто стороны Пуэрто-дель-Соль[89]. Дома на узкой улочке вплотную лепились друг к другу, караван медленно передвигался, поклажа задевала за стены строений. Из окон глазели любопытные, показывая пальцами на дона Рамиреса, понимая, что он – хозяин-торговец.

Процессия достигла церкви Буэн-Сусесо, что на площади Пуэрто-дель-Соль. Перед Буэн-Сусесо располагался фонтан в виде восьмигранника. Из бронзовых масок, укреплённых на вершине фонтана, ниспадали струи воды. Дон Рамирес спешился, подошёл к фонтану, и, набрав в руки воды, освежил обвертевшее загоревшее лицо. Затем он повернулся к центральному порталу церкви и истово перекрестился, возблагодарив Деву Марию за покровительство.

Тут же на площади стояла статуя Венеры, ещё оставшаяся от римского господства, вокруг неё царил спонтанный овощной рынок. Идальго смерил взглядом торговцев овощами, те, понимая, что – перед ними богатый уважаемый человек, почтительно поклонились.

Идальго подошёл к своему верному коню, вдел левую ногу в стремя и ловко сел в седло. К Пуэрто-дель-Соль, словно лучи Солнца сходились множество мадридских улиц, караван повернул на одну из них, Колье-Майор. По ней скакали всадники в широкополых шляпах, громыхали золочённые кареты грандов и кортесов[90].

Колье-Майор плавно перешла в парк Кампо-дель-Моро, за которым уже виднелся дворцовый собор Нуэстра-Сеньора-де-ла-Амульдена и королевский дворец. Дон Рамирес ди Саллюста спешился и протянул капитану королевской стражи охранную грамоту, увенчанную печатью самого всесильного герцога Альба. Капитан, человек благородного происхождения, прочитав документ, тотчас же отдал распоряжение пропустить ди Саллюста к герцогу.

Встреча эмиссара и герцога прошла как обычно: ди Альба был человеком хитрым, осторожным и если потребуется – двуличным, впрочем, при испанском дворе иначе не выжить, но всё же умел ценить преданность короне и, конечно же – себе. После прибытия эмиссаров из колоний Нового света его владения в графстве Лерин, самом древнем в Наварре, откуда и происходил род ди Альба Архона, становились ещё богаче. Поговаривали, что у герцога золота гораздо больше, чем в королевской казне.

Дон Рамирес вручил герцогу все сопроводительные бумаги, тот бегло их просмотрел с явным удовлётворением. Идальго прекрасно знал, что все его отчёты будут переписаны с выгодой для министра, но сие обстоятельство его мало волновало – главное, он доставил золото, оно – в Мадриде, на этом функции эмиссара заканчиваются.

Как и положено, по светскому этикету, идальго справился о здоровье королевской четы. Ответ последовал несколько неопределённый: королева утомлена, не сможет по обыкновению принять идальго, возможно, – через несколько дней… А Его Величество себя прекрасно чувствует и пребывает в одном из своих замков в Сарагосе.

Дон Рамирес припомнил, что перед тем как покинуть Мадрид, почти год назад, при дворе распространился слух о некой болезни королевы. Никто из медиков не мог установить: чем же она больна? Недуг прогрессировал, и теперь Изабелла большую часть времени пребывала в постели под присмотром многочисленных медиков.

Идальго постигло разочарование: беседа с королевой, увы, не состоится. Он любил рассказывать ей о своих похождениях, та же относилась к дону Рамиресу с пониманием. Ему нравилось, как королева сидела в кресле с высокой спинкой, отчего казалась необыкновенно величественной; она кивала головой, когда слушала, при этом пышная фреза[91], предававшая её лицу дополнительный оттенок белизны, слегка покачивалась. К сожалению, дона Рамиреса лишили удовольствия лицезреть прекрасную Изабеллу. От этого ему стало грустно: почему? – вероятно, он видел в королеве идеал испанской женщины…

* * *

Дон Рамирес покинул Королевский дворец в хорошем настроении: наконец он получил столь желаемую инвеституру. Проследовав в сопровождении своих слуг по Колье-Майор, он свернул на перекрёсток улиц Паса и Панесильо[92], где возвышалась церковь Сан-Мигель, из ворот которой викарий раздавал хлеб с изюмом беднякам.

Дон Рамирес извлёк из кармана горсть мелких серебряных монет и бросил их в толпу нищих. Они тот час забыли о подаянии викария и, словно собаки, на четвереньках, принялись собирать монетки, вырывая друг у дуга из рук.

Идальго усмехнулся: ничего не меняется! Сколько раз он возвращался из Мадрида этой дорогой домой – постоянно наталкивался на нищих около Сан-Мигель.

Улица Паса заканчивалась небольшой площадью Пуэрта-Серрада[93], где располагался приют бродяг, который содержала церковь Сен-Мигель. Там же находили пристанище и преступники, спасавшиеся от погони. По закону, если преступник успевал скрыться за Пуэрта-Серрада, стражники не имели права войти в убежище, переступив Закрытые Ворота.

У идальго возникло странное чувство, затем он услышал голос… Натянул поводья и остановил лошадь, затем спешился и постучал в Закрытые Ворота. Тотчас же в них отворилась небольшая калитка, солнце уже садилось, но некто явно избегал его лучей, не покидая тенистого помещения.

– Дон Рамирес ди Саллюста? – спросил некто вкрадчивым голосом. Идальго кивнул. – Входите, мы ждём вас.

Дон Рамирес, повинуясь приглашению, преступил через Закрытые Ворота и исчез в темноте приюта. За ним безоговорочно последовали двое слуг.

Глава 3

Барон Рене Альварес ди Калаорра де Бланшефор, миновав пиренейский перевал, прибыл в Испанию почти три года назад. Поначалу у него возникло желание не удаляться от Пиренеев, ведь по ту сторону гор – его владения, правда полностью разорённые и пришедшие в упадок. Рене захотелось осесть в Андорре, купить небольшой замок, жениться… Но… жажда познания и приключений нещадно гнала его вперёд.

Почти год он путешествовал по Кастилии, побывав во всех крупных городах, включая Памплону, Сарагосу, Барселону, Таррагону… В Таррагоне у барона ди Калаорра возникла мысль: а не сесть ли ему на корабль и отправиться, скажем, на Кипр? – а может, в Танжер[94] или Алжир? – повидать заморские земли… Но что-то остановило Рене: планы резко поменялись, и он направился в сердце Испании – Мадрид.

Путь от Таррагоны до Мадрида был неблизким. Уже наступил вечер, когда Рене достиг предместьев небольшого городка Морелья, располагающегося высокого в Иберийских горах. Он сильно устал от постоянного напряжения, ибо большая часть дороги представляла собой крупой серпантин – чуть оступишься и прощай жизнь!

Рене проследовал через городские ворота. Солнце клонилось к закату, освещая своими последними всполохами строения.

Он остановился, в душе зрело предчувствие опасности. Но не той, что при столкновении с нечистой силой, это было скорее обострившееся чувство самосохранения.

«Сдаётся мне, этот милый городок населён горцами-разбойниками…»

И Рене ди Калаорра не ошибся. Пришпорив коня, он направился по одной из узких улочек, его обдало отвратительным запахом отходов, они валялись прямо на земле, вокруг них кружили мухи. Рене поморщился. Неожиданно до него донеслись голоса.

Один из них, более молодой буквально кричал:

– У меня ничего нет, кроме коня! Оставьте его!

– Ничего благородный кабальеро, купишь нового! – одновременно возразили два других хриплых голоса.

«Точно, как я и думал: гостеприимный городишко!»

Рене обнажил скрамасакс, пришпорил коня и ринулся вперёд. Он заметил двух горцев в тёмных плащах, вооружённых басселардами[95]. Один из них приставил басселард к груди молодого кабальеро, второй же – обшаривал седельную сумку, прикреплённую к его лошади.

– Прочь, поганые бродяги! – воскликнул Рене.

От неожиданного появления всадника разбойники растерялись. Но тот, что шарил в седельной сумке, сказал, выставив вперёд басселард:

– Ещё один благородный дон! Пожива будет на славу! Иди же сюда идальго, я проткну тебя как куропатку!

Рене прекрасно видел – перед ним матёрые бандиты, он немало слышал о жестокости горцев и вовсе не желал проверять её на деле. Поэтому извлёк из напоясных кармашков два метательных ножа и…

Бандит, приставивший басселард к груди кабальеро, захрипел – нож угодил ему прямо в спину. Его подельник, видя такой оборот дела, бросился на Рене, но…кинжал настиг и его.

Рене спешился, спокойно, не теряя самообладания, вынул из убитых бандитов своё верное оружие, обтёр с клинков кровь о плащ одного из них, и обратился к кабальеро:

– Сударь, вы предпочитаете путешествовать в одиночку? – кабальеро, не скрывая удивления и восхищения, смотрел на своего спасителя. Рене повторил вопрос: – Кабальеро, вы один?

Наконец юноша пришёл в себя:

– Да… я…хотел попросить ночлега в этом городе…

– Пожалуй, не стоит. Здесь живут не гостеприимные люди. Как вы считаете?

Кабальеро кивнул.

– Это вы верно подметили. Простите мою растерянность: с кем имею честь говорить? – и кому я обязан жизнью?

– Я – барон Рене ди Калаорра де Бланшефор, следую из Таррагоны и Мадрид. Хотел сократить путь, пройдя через Иберы, но сами видите… Предлагаю вам объединить наши усилия, отъёхать подальше в горы и расположиться на ночлег. Уже темнеет, нам следует поторопиться. Не дай Бог, у этих молодцов есть подельники в городе. Тогда нам придётся не сладко… Да, а ваше имя, мой юный друг?

– Я – кабальеро Алонсо ди Корса. Мой отец умер и я, как шестой сын, ничего не получил в наследство. Следую из Тортоса с Мадрид, в надежде найти себе службу при дворе какого-нибудь знатного вельможи.

– Похвально. Тогда кабальеро – нам по пути!

* * *

Путешественники въехали в Мадрид ранним апрельским утором через ворота Гвадалахары. Небо было чистым, солнце светило, распространяя приятное живительное тепло; барон и кабальеро пребывали в прекрасном расположении духа. Они заплатили пошлину за въезд и для начала решили изучить город.

Они то плутали по узким улочкам, то перед ними открывались просторные площади с церквями и храмами, пока не достигли улицы Кармен[96]. Рене сразу же понял, что Кармен – пристанище мадридских проституток.

Не успели они преодолеть улицу хотя бы наполовину, как из очередного заведения, видимо завидев благородных донов, появилось несколько женщин. Все они были ярко накрашены и одеты в красные атласные наряды. Служительницы любви наперебой предлагали себя мужчинам. Рене, как человек опытный в подобных делах, – в Барселоне и Таррагоне подобных кварталов было предостаточно – спешился. Алонсо же несколько растерялся.

Рене обнял двух прелестниц что помоложе, одной из них едва ли исполнилось шестнадцать, и быстро договорился о цене.

Алонсо также спешился, но замялся около лошади, не зная как себя вести в подобных случаях.

Рене понял: его друг в силу своей молодости и бедности не успел ещё вкусить сладчайших плодов любви. Поэтому он прильнул к нежному ушку одной из девиц, нашёптывая нечто…

Та рассмеялась и, поигрывая веером, направилась прямо к Алонсо.

– О, благородный кабальеро! – воскликнула девушка. – Как ты красив и статен! – Алонсо покраснел: ни одна девушка не говорила ему подобных слов. – Ты, верно, устал с дороги, проделав утомительное путешествие?

– Да… – едва ли вымолвил Алонсо, задыхаясь от волнения.

– Тебе надо отдохнуть, выпить вина, подкрепиться жареным мясом…

– Но… у меня нет денег… – признался кабальеро, на протяжении всего пути Рене оплачивал все его расходы.

– Не беда. Господин ди Калаорра обещал оплатить за двоих. Идёмте!

Девушка взяла Алонсо за руку, юноша буквально разомлел от её прикосновения. Яркие накрашенные губы прелестницы манили его, её стройный стан был таким соблазнительным… И кабальеро подчинился, не в силах устоять соблазну.

* * *

На следующий день Рене снял комнату на улице Ареналь прямо напротив церкви Санта-Хинес. Хозяйка, почтенная пожилая женщина, брала за проживание недорого: десять песо в неделю. Расположившись в своем новом жилище, Рене и Алонсо, – можно сказать, кабальеро поступил к барону на службу, которому компаньон был просто необходим – отправились в город с целью скоротать время, а к вечеру посетить гостеприимную улицу Кармен, где у них появились определённые симпатии.

Обычно в полдень на площади Крус-Верде[97] совершалась казнь или правосудие: в центре площади расстилали два зелёных полотна крест накрест; к столбу, стоящему в центре полотен привязали обвиняемого. На сей раз – это была молодая женщина.

Благородные синьоры остановили лошадей и прислушались. Инквизитор зачитывал приговор: несчастную обвиняли в воровстве. Женщина кричала, пытаясь объяснить: она украла всего лишь хлеба, ибо её дети, умирали от голода. Инквизитор был не приклонен, приговор суров: десять ударов плетьми прилюдно на площади и тюрьма…

Сердце Рене сжалось, он сочувствовал женщине, да и чутьё подсказывало ему, что она говорит правду. Он спешился, приказав Алонсо оставаться на месте, и продираясь сквозь толпу любопытных, пришедших поглазеть на чужое несчастье, направился прямо к инквизитору.

Два городских стражника преградили ему дорогу. Рене вынул из кошелька несколько серебряных песо и протянул им: путь был свободен.

– Святой отец! – обратился он к инквизитору. Тот встрепенулся.

– Кто вы такой, сударь?

– Я – барон ди Калаорра, святой отец. Насколько я понимаю: обвиняемая украла хлеб, чтобы накормить детей…

– Да. Но всякое преступление должно быть наказано, ибо нарушается заповедь божья – не укради.

– Конечно, каждому воздаться по заслугам. Но что станет с её детьми?

Инквизитор задумался.

– Не знаю, возможно, они окажутся на улице…

– Неужели нельзя уладить это недоразумение? – вкрадчиво поинтересовался барон.

Инквизитор удивлённо вскинул брови.

– Можно. Обвиняемая должна уплатить в казну города сумму, равную десятикратному размеру стоимости украденного. Но это не возможно, у неё просто нет денег. Насколько мне известно, её муж, торговец, разорился и умер, оставив после себя кучу долгов.

Барон извлёк из напоясного кошелька золотой дублон и вложил его в руку инквизитора.

– Надеюсь, этого будет достаточно, святой отец?

Инквизитор кивнул.

– Но от плетей её ничто не сможет спасти. Ибо я не могу отпустить её без какого-либо наказания.

– Тогда попросите палача, чтобы он не усердствовал.

Инквизитор многозначительно посмотрел на барона.

* * *

Женщина рыдала: у кого-то её горе вызывало сострадание, у кого-то – праздное любопытство. К ней приблизился палач, в его правой руке была зажата плеть. Он быстро шепнул:

– Не бойся, плеть простая, без крюков[98]… Кричи как можно громче.

Обезумевшая женщина смотрела на палача широко раскрытыми глазами: отчего он решил проявить сострадание? Палач повернул несчастную лицом к столбу, поднял её руки и привязал их. Женщина беспомощно повисла, едва доставая ногами зелёного полотна, расстеленного на площади.

Палач взмахнул плетью и нанёс первый удар, женщина вскрикнула, её спину обожгло… Затем – второй, третий… Для него это было привычным повседневным занятием.

Женщина кричала и извивалась, как змея; у Рене и Алонсо сердце сжималось при каждом ударе… Наконец палач замахнулся в последний раз… Обвиняемая издала страшный крик: ей было больно – спину нещадно жгло, а более всего – страшно, ибо что станет с её девочками-близняшками? Неужели они окажутся на улице, ведь им всего то пять лет, а потом, если они доживут до двенадцати, пополнят какое-нибудь заведение на улице Кармен?

Наказание свершилось, палач опустил своё профессиональное орудие; стражники отвязали женщину; на помост к позорному столбу уже вели мужчину, лицо его заплыло от побоев. Толпа ликовала: уж этого точно сожгут! Не иначе, как колдун!

Рене, снова продираясь сквозь толпу, поспешил к помосту. Женщина лежала рядом, ему даже показалось, что она умерла. Ди Калаорра нагнулся и прислушался: несчастная потихоньку всхлипывала. Он снял с себя широкий бархатный плащ, завернул в него женщину, взял её на руки и пошёл прямо на толпу, жаждущую продолжения зрелища.

Как ни странно толпа расступилась, пропуская благородного дона с такой странной ношей…

Женщины шептались: отчего такой красивый идальго пожалел воровку? Мужчины же сошлись во мнении: слишком уж она красива. От такой жди беды.

* * *

Рене подошёл к лошади, Алонсо тотчас спешился и принял у барона женщину, пока тот садился в седло. Рене усадил несчастную перед собой, она постанывала, беспрестанно повторяя:

– Мои девочки…девочки… всё кончено, они умрут…

Казалось, что она потеряла рассудок.

Вскоре всадники достигли своего жилища на улице Ареналь. Из дверей дома выбежала хозяйка:

– Ах, сударь, я видела вас ещё из окна! Что с ней случилось?!

– Её пороли плетьми на площади Крус-Верде, – пояснил Алонсо.

– Ах, бедняжка! – хозяйка всплеснула руками. – Но что она сделала? На вид – жена торговца!

– Она разорена. Дети голодали, вот она и решилась на воровство, – снова ответил кабальеро.

– Я помогу вам, обработаю ей спину…

– Благодарю вас, я заплачу, – пообещал Рене.

Хозяйка, всегда проявлявшая повышенное внимание к своему постояльцу, не сомневалась в его платёжеспособности и тотчас поспешила заняться несчастной женщиной.

После того как хозяйка обработала женщине спину, дала свою сорочку и платье, правда они были несколько широковаты, та пришла в себя. Она мутным взором посмотрела на Рене и буквально рухнула перед ним на колени:

– О, благородный идальго! Вы спасли меня! – женщина пыталась обнять ноги мужчины, выражая тем самым искреннюю признательность.

– Сударыня, умоляю вас… – Рене почувствовал неловкость – ещё ни разу красивая женщина не стояла перед ним на коленях. Он попытался её поднять. – Встаньте, присядьте в кресло и расскажите мне обо всём.

– О, сударь! – женщина залилась слезами. Алонсо сочувственно смотрел на красавицу, готовый разрыдаться. Затем она немного успокоилась и поведала свою историю: – Я – Мадлен Мендоса, вдова купца хорошо известного в Мадриде. Год назад мой супруг вложил деньги в рискованное предприятия, связанное с поставками в новый Свет. Его корабли подверглись нападению англичан, весь товар погиб… Мой муж не смог пережить этого удара и умер от сердечного приступа. Ровно через месяц после его смерти выяснилось, что большую часть суммы, на которую были снаряжены корабли и закуплен товар, он взял в долг… Потом явились кредиторы, описали имущество и дом – это едва ли покрывало долги покойного мужа.

Мадлен снова разрыдалась.

– Сударыня, а где же ваши дети? – поинтересовался Алонсо.

– Мои девочки…не знаю, их, наверное, уже выгнали из дома и они – на улице…

– Мадлен, скажите, где находится ваш дом? Вряд ли девочки успели уйти далеко, мы найдём их, – проявил инициативу Рене.

– О, сударь! Благодарю вас! Да снизойдёт на вас божья благодать! – воскликнула растроганная Мадлен. – Вы так добры ко мне, мне никогда не расплатиться с вами…

Рене улыбнулся.

– Я не нуждаюсь в плате, сударыня, я не беден.

– Я стану вашей служанкой, прачкой, кухаркой – кем пожелаете!

Мадлен снова сделала попытку подняться с кресла и рухнуть на колени перед своим спасителем. Тот жестом остановил ёе.

– Прошу вас отдохните и успокойтесь. Итак, где находится ваш дом?

– На площади Пуэрта-Серрада, напротив церкви.

* * *

По дороге на Пуэрта-Серрада Рене поймал себя на мысли, что Мадлен ему нравится и даже очень. Что и говорить, она была дивно хороша: статная, высокая, смуглая, выразительное лицо с огромными карими глазами обрамляли чёрные, как смоль, густые волосы. Рене прикинул: сколько лет Мадлен? – двадцать три? – а может, двадцать пять? – пожалуй не более… В Испании рано выдавали девушек замуж, порой с четырнадцати лет, и у Мадлен уже вполне могли быть дети…

На площади, вокруг фонтана Венеры, как обычно, расположились торговцы овощами. При виде знатных господ, набежали чумазые дети, просящие подаяния. Рене достал из кошелька мелкие монетки и кинул их в толпу детишек. Те тотчас, отпихивая друг друга, собрали подаяние с земли и умчались прочь, спеша отнести «заработок» своим матерям.

Идальго и кабальеро огляделись: а вот и дом напротив церкви Буэн-Сусесо. Они направились прямо к нему. Около двери сидели две девочки, лет пяти, как две капли воды похожие друг на друга – явно близняшки, даже платьица были у них одинаковые. Близняшки потупили глаза в землю, создавалось впечатление, что их уже ничего не волнует.

Мужчины спешились. Рене присел около девочек на корточки и спросил их, как можно ласковее и мягче:

– Малышки, вы – дочери Мадлен Мендоса?

Одна из них, с виду смышлёная, кивнула.

– Да, маму увели в тюрьму, она хотела принести нам поесть… Мы очень голодны… Дайте мне медную монетку…

Девочка посмотрела на идальго совершенно недетским взглядом, переполненным болью и страданием, затем протянула свою маленькую пухленькую ладошку. У Рене сжалось сердце…

– Идём со мной. Я отведу тебя к маме.

Он подхватил девочку, которая просила монетку, Алонсо же – её сестрёнку.

– Вы отвезёте нас в тюрьму? – поинтересовалась смышлёная девочка.

– Нет, просто вы будите жить в другом доме, – пояснил Рене.

Глава 4

Почти два года Рене и Мадлен прожили в любви и согласии, идальго настолько привык к её девочкам, что считал их уже своими дочерьми. Рене покинул свое временное пристанище на улице Ареналь, перебравшись на площадь Паха[99], где снял приличный дом, который в Испании считался достойным благородного идальго.

Мадлен хлопотала по хозяйству, и у неё это отлично получалось. Рене нанял также кухарку, прачку, горничную и дворецкого, который выполнял ко всему прочему обязанности садовника и кучера, если Мадлен требовалось выехать в город. Словом, идальго Рене Альварес ди Калаорра де Бланшефор обзавёлся всем необходимым, в соответствии со своим статусом, включая также карету с гербом и личную охрану, роль которой формально исполнял Алонсо. Впрочем, Рене и сам себя мог прекрасно защитить, но понятия этикета в Испании следовало строго соблюдать: раз ты – благородный дон, то неприлично появляться на людях без охраны. Рене быстро привык к Мадридским светским премудростям, и вскоре обзавёлся компанией друзей, таких же беспечных идальго, с которыми был не прочь весело провести время, правда, в отличие от них, улицу Кармен посещал не часто.

Финансы идальго таяли на глазах: содержание дома, Мадлен и девочек, оплата прислуги и увеселения в мужской компании требовали расходов. Но, увы, доходов не предвиделось никаких, им просто не откуда было взяться.

Рене всё чаще стал подумывать: не предложить ли свои услуги Святой испанской инквизиции? Но, поразмыслив, пришёл к выводу, что не стоит: Испания – не Франция, уж слишком многое здесь было по-другому, да и потом отсутствовало самое главное – покровительство. Кто знает, как сложатся обстоятельства – не ровен час и самому можно оказаться на площади Крус-Верде, привязанным к столбу, и вряд ли кто поможет…

Многие идальго жили в долг, постоянно занимая деньги то у ростовщиков, дающих под огромный процент, то у купцов, не брезгавших подобным занятием. Но Рене предпочитал надеяться только на себя, ибо он прекрасно помнил историю Мадлен и опасался кредиторов.

Наконец, когда денег почти не осталось, идальго направился к некоему купцу Мануэлю Хорамилио, у которого друзья частенько одалживали приличные суммы в дублонах. Купец постоянно снаряжал торговые караваны в Малагу, а это почти сто десять лиг[100] от Мадрида, где закупал восточные ткани и украшения, по прибытии в столицу их стоимость увеличивалась втрое. Так, что дело Хорамилио было прибыльным, но и опасным. Его последний караван подвергся нападению морисков, которых было слишком много на юге королевства. Увы, но южные земли слишком долго принадлежали маврам, а их потомки хоть и приняли формально христианство, по-прежнему питали ненависть к испанским купцам, и были не прочь нажиться путём грабежа. Все попытки короля Филиппа изловить злодеев ни к чему не приводили, ибо те отлично знали местность и бесследно растворялись в горах Сьерра-Морена.

Купцы тратили огромные деньги на охрану караванов, но это не спасало постоянных грабежей.

Рене попросил Хорамилио о встрече, предложив свои услуги без излишних церемоний. Купец несколько удивился: что же может благородный идальго? – неужели он в столь молодом возрасте успел понюхать пороху в качестве наёмника?

По поводу пороха Рене пришлось разочаровать купца, вместо этого он протянул ему буллу, которую в своё время получил от инквизитора Денгона, подписанную самим Папой римским.

Купец долго изучал сей документ, он произвёл на него огромное впечатление: было совершенно ясно, что идальго некогда предоставлял услуги французской инквизиции и был наделён огромными полномочиями прелата. Купец и идальго ударили по рукам: договор был скреплён.

Через месяц Рене и Алонсо следовало отправиться в Малагу, сопровождая караван. За эти услуги Мануэль Хорамилио пообещал идальго весьма значительную сумму – сто испанских золотых дублонов.

* * *

Дорога до Малаги и обратно заняла у Рене и Алонсо более месяца. Опасное предприятие подходило к завершению: караван успешно пересёк Сьерра-Морена, миновал Вальдепьянос, Алькасар-де-сан-Хуан, переправился через реку Мансанарес и достиг предместья Алькала-де-Энареса. Впереди на возвышении раскинулся вожделенный Мадрид.

Рене уже представил, как обнимет Мадлен и по-отечески поцелует девочек. Его лошадь была изрядно нагружена: в тюках лежали дорогие шелка для платьев, прозрачный шифон на мантильи[101] и вуали, золотая тесьма; гребни для волос, обсыпанные крупным морским жемчугом, серьги, браслеты и многое другое – словом, всё то, что может доставить удовольствие и радость Мадлен и девочкам.

И вот караван въехал в Мадрид через Пуэрто-дель-Соль и проследовал прямо на площадь Святого Антонио. На этом миссия Рене и Алонсо закончилось: товар Мануэль Хорамилио достиг конечной точки путешествия.

Они с чувством выполненного долга повернули на узкую неприметную улочку, которая плавно переходила в улицу Баркильо[102], та же в свою очередь поворачивала на Паса.

Идальго и кабальеро выехали на перекрёсток: направо, извиваясь, шёл неприметный переулок, ведущий прямо к площади Паха, где дома с нетерпением их ожидала прекрасная Мадлен; налево поворачивала ароматная Касса-де-Панадерия[103], прямо перед ними расстилалась Пуэрта-Серрада.

Рене остановился: ему почудился голос: «Рене де Шаперон, или как вас теперь называют – идальго ди Калаорра! Я жду вас в приюте… Идите ко мне… Это касается Мадлен и ваших возлюбленных падчериц…»

Рене тряхнул головой:

– Наваждение какое-то. Видимо, я слишком устал… Алонсо! – обратился он к своему спутнику, но тот хранил молчание. – Алонсо! – снова повторил идальго, вглядываясь в лицо кабальеро. Тот словно очнулся ото сна:

– Дон Рене, вы меня звали?

– Да, я смотрю, ты тоже устал… Ладно… Ты ничего не слышал? Голос… странный такой, вкрадчивый…

Алонсо замялся.

– Я думал, мне почудилось.

– Значит, мы оба слышали голос. С подобным я ещё не сталкивался. Он явно исходит с Пуэрта-Серрада. Едем!

Рене пришпорил лошадь и уверенно направился к приюту бродяг. Алонсо ничего не оставалось делать, как последовать за ним, не задавая лишних вопросов.

Идальго и кабальеро спешились. Рене дотронулся до медного кольца[104], дабы постучать им в ворота, как в них открылась калитка.

– Барон Рене Альварес ди Калаорра, – произнёс вкрадчивый голос из темноты. Рене вздрогнул: былые чувства охотника, дремавшие в нём последние три года, поднимались изнутри, захлёстывая его полностью. Он положил руку на навершие меча.

– Прошу, сударь, вас ожидают, – снова произнёс таинственный голос.

По спине идальго пробежали мурашки, невольно он почувствовал, как теряет над собой контроль, повинуясь воле незнакомца из темноты.

Он посмотрел на Алонсо: тот неподвижно стоял с широко раскрытыми глазами.

Огромным усилием воли Рене взял себя в руки и уверенно произнёс, переступая порог Закрытых ворот:

– Что ж, приглашение столь изысканно, право не знаю, как и отказать вам.

Незнакомец тихо рассмеялся.

– Нам никогда не отказывают…

* * *

Идальго и кабальеро в сопровождении таинственного незнакомца, с головы до пят закутанного в плащ, вошли в небольшое помещение, по виду напоминающее монастырскую трапезную. Посередине стоял стол, за которым сидел весьма знатный идальго или возможно даже гранд[105], это было легко определить по его богатой одежде и увесистой золотой цепи, поблескивающей в полумраке. Рене также заметил нескольких человек в углу, вероятно слуг богатого вельможи, они сидели неподвижно, потупив взор.

– Прошу вас, идальго, – произнёс незнакомец и скинул плащ.

Отблески единственной свечи, стоящей на столе осветили его; Рене, не церемонясь, начал внимательно рассматривать таинственного хозяина Пуэрта-Серрада. Мужчина был невысокого роста, черноволос, с правильными чертами лица, его тёмные, словно спелые вишни, глаза отливали зловещим огнём.

Рене стало не по себе, он поёжился, но выдержал пронзительный взгляд незнакомца, идальго показалось, что тот пытается проникнуть в его сокровенные мысли…

– Так что же, сударь? – первым заговорил Рене. – У вас ко мне дело?

Незнакомец рассмеялся.

– Ваша выдержка поражает! Меня предупреждали: вы достойный сын своей матушки!

Рене встрепенулся.

– Откуда вы знаете о моей матери?

– Её имя: Графиня Изабелла де Монтей? Не так ли? – уточнил незнакомец.

– Да, извольте объясниться! – воскликнул Рене. – Достаточно говорить загадками!

– Вы совершенно правы, мой благородный идальго. Итак, присаживайтесь…

Незнакомец сел за стол, «гость» последовал его примеру. Неожиданно из самого тёмного угла отделилась фигура ещё одного мужчины… Рене невольно извлёк из пояса один из метательных ножей и сжал в руке…

– Не волнуйтесь, идальго – это мой помощник. Он просто позаботиться о вашем спутнике…

Помощник приблизился к Алонсо, по-прежнему неподвижно стоявшему посреди «трапезной» с остекленевшим взглядом, взял его за руку и отвёл на ту самую скамью, где молча, потупив взор, сидели слуги гранда.

– Теперь, все – на своих местах. Начнём… – произнёс хозяин. – Вы, как я вижу, жаждите объяснений…

– Конечно! А вы как думали?! Некий голос заманивает меня к воротам приюта, не успеваю я дотронуться до медного кольца, как в воротах распахивается калитка и…

– Вы считаете, что всё подстроено – вас ожидали, – закончил фразу хозяин. – Так и есть. Направив зов, я просто был уверен, что он возымеет действие, против него нельзя устоять, и вы окажитесь около ворот приюта.

– Вы хотите выкупа? Мадлен и девочки у вас? – подавляя волнение, спросил Рене. – Назовите сумму…

– Сумму! – хозяин удивился. – Вы так и не поняли идальго: кто перед вами! Судя по всему, вы не имели с нами дело…

– Я многое успел повидать во Франции: вы – колдун, чернокнижник. Вам от меня что-то надо, иначе вы бы не схватили Мадлен и девочек! – воскликнул Рене.

– Вы ошибаетесь, идальго. Я – не колдун, а тем более – не чернокнижник. Я – Энерей из клана Рабильон.

Рене удивлённо приподнял правую бровь.

– Насколько мне известно, кланы – у шотландцев. Но те рыжеволосые, не очень-то вы на них похожи…

– Вы, как всегда проницательны, меня предупреждали…

Рене опешил.

– И кто же?

Энерей возвёл глаза к потолку.

– Те, кто находится там наверху, – затем он опустил глаза и, немного помолчав, добавил: – И те, кто внизу…

Рене молчал, пытаясь понять: кто же перед ним? Он посмотрел на знатного гранда, сидящего напротив, тот ни разу не шелохнулся, продолжая смотреть в одну точку перед собой…

«Зов… зов… Они могут подчинять своей воле… Кто они? – неожиданно мозг Рене пронзила страшная догадка: – ВАМПИРЫ!!!»

Энерей, словно, прочитав мысли собеседника, широко улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Затем он выпустил клыки, подобно гремучей змее высовывающей из пасти своё смертоносное оружие – раздвоенный язык.

Рене отпрянул, и едва не упал со скамьи, потеряв равновесие.

Энерей, довольный произведённым впечатлением, спрятал огромные клыки-резцы, словно кошка, которая то выпускает, то прячет острые коготки в мягких, на первый взгляд, безобидных подушечках лапок.

Рене не на шутку испугался: с вампирами он не сталкивался.

– Где Мадлен? – спросил идальго дрожащим голосом. – Что вы с ней сделали?

– Пока ничего, ваша возлюбленная – в особняке на площади Паха, девочки – с ней же. Но, если мы не договоримся, то члены моего клана непременно порезвятся с ней: укусят её, скажем в шею, и только… Через некоторое время у неё появится жажда крови. Представляете, что Мадлен сделает со своими дочерьми?

Рене покрылся холодным потом.

– Зачем? Зачем вы это делаете? Что вам от меня нужно? – еле слышно спросил он.

– Ваша помочь, идальго, в весьма небезопасном деле, – пояснил Энерей.

– Требуется убить кого-то? – уточнил Рене.

– Возможно… Итак, вы согласны помочь нам?

– Вы не оставляете мне выбора. Но почему – я?

– Так хотят там, – Энерей указал пальцем на потолок, а затем на пол. – Я так понимаю, сударь, высшие силы, независимо от их взглядов, не сомневаются в ваших способностях…

– У этих сил весьма своеобразный способ привлечения на службу, – констатировал Рене.

– Пожалуй, вы правы… Итак, мы заключаем с вами договор? – Энерей пристально посмотрел на собеседника.

– Я же сказал: вы не оставили мне выбора. Заключаем. Но одно условие…

– Какое?

– Вы не притронетесь ни к Мадлен, ни к девочкам.

– Обещаю…

– Да и последний вопрос: не проще ли вам укусить меня, тем самым полностью подчинить своей воле?

Энерей улыбнулся, обнажая зубы и выпуская клыки. У Рене внутри всё похолодело, он почувствовал, как кровь в шейных артериях начала пульсировать с бешеной скоростью.

– Это не входит в наши планы. – Пояснил Энерей. – Мы сполна получили плату за посредничество…

* * *

– Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы? – поинтересовался Энерей. Рене кивнул в знак согласия. – Теперь позвольте представить вам, – вампир указал на идальго, сидящего рядом за столом и на протяжении всей встречи хранившего молчание, – дона Рамиреса Энрике ди Саллюста, человека достаточно влиятельного при испанском дворе, имеющим вход к самому всесильному герцогу Альба. Последние несколько лет ди Саллюста исполняет обязанности эмиссара в колониях Нового Света, обеспечивая тем самым доставку золота Его Величеству Филиппу Арагонскому.

– Ничего не слышал о доне ди Саллюста. – Признался Рене. – Неужели он настолько важен, что стал интересен даже вам? Иначе для чего бы он здесь находился?

Энерей улыбнулся, снова выпустив клыки. На этот раз Рене спокойнее отреагировал на это зрелище.

– Вы быстро схватываете суть дела, благородный идальго. Надеюсь, сложившееся между нами взаимопонимание продлиться и дальше… Сейчас мы спустимся в подвал. Обещайте мне, что увиденное там не заставит выхватить меч из ножен. Словом, мне хотелось бы, чтобы вы держали себя в руках. Ибо не всё так просто, как кажется с первого взгляда. Поверьте мне, я не желаю причинить вам зла…

– Идёмте, – Рене решительно поднялся из-за стола. – Побыстрее покончим со всем этим…

Энерей также встал и направился прочь из комнаты, спускаясь по узким крутым ступеням, ведущим всё ниже и ниже в подвал. Рене показалось, что он спускается в саму преисподнюю. Он несколько раз споткнулся, ибо факелы, освещавшие лестницу, давали мало света, и на протяжении всего пути царил полумрак.

Энерей откинул металлическую задвижку массивной деревянной двери – они вошли в небольшую темницу с низким потолком. Рене обдало спёртым воздухом…

– Вот, – указал Энерей на нескольких человек, лежащих на полу, они были связаны.

Рене пригляделся среди них была и женщина, она пошевелилась, застонала и открыла глаза.

– Кто это? – изумился он.

– Это члены клана Вандерос – мои враги. Они – вампиры, испившие кровь несчастных бродяг, которые нашли пристанище в этом убогом приюте. Вскоре, после моего исчезновения, дон Саллюста очнётся и, конечно, будет весьма удивлён своим местопребыванием. Вы же выступите в роли спасителя и предъявите ему поверженных вампиров. Эмиссар же, потрясённый вашей храбростью предложит вам принять участие в некой экспедиции. Требуйте щедрого вознаграждения, просите больше – ди Саллюста достаточно богат, затем – соглашайтесь.

– Дон Рамирес будет доверять мне… – размышлял Рене. – Ловко задумано. Насколько я понимаю, целью всего этого сложного маскарада является моё участие в некой экспедиции?

– Вы совершенно правы, идальго. Дон Рамирес прибыл в Испанию, дабы набрать команду отчаянных храбрецов. Только вы сможете управлять ими и достигните цели – Золотого города на озере Маракайбо, что в Венесуэле…

– А дальше?

Энерей улыбнулся. У Рене создалось впечатление, что вампиры – улыбчатые существа и даже в шею своей жертвы впиваются с улыбкой на устах.

– Не торопите события, благородный ди Калаорра – всему своё время. Я удаляюсь. Вскоре после моего ухода дон Рамирес, его люди и ваш слуга придут в сознание – будьте убедительным, мастерски сыграйте отведённую вам роль. И не забывайте о том, что прекрасная Мадлен может приглянуться одному из нас…

Рене охватил гнев, он едва справился с собой, заглушив это чувство огромным усилием воли.

– Где бродяги, которых…. – Рене осёкся.

– Кровь, которых испил враждебный клан? – невозмутимо закончил фразу Энерей. – Рядом в подвале дверь, они – там и пока ещё не поняли, что случилось. Сами решайте, как с ними поступить… Прощайте… Хотя, как знать: может быть и до свидания…

Энерей развернулся и исчез в сумерках лестницы.

Рене почутсвовал слабость в ногах и прислонился к стене: перед глазами всё плыло, он был готов упасть и потерять сознание, ибо потрясение было слишком велико.

– Помогите мне… Умоляю вас, помогите…. – произнесла связанная вампирша, обращаясь к Рене. Тот очнулся и удивлённо воззрился на «даму», заметив, что она по-своему красива: светлые волосы, белая молочная кожа, словом, полная противоположность Энерея.

– Господин, – снова повторила она. – Отпустите меня. Я ещё пригожусь вам, обещаю… Я выполню любые ваши условия и желания…

Вампирша с мольбой посмотрела на Рене. Тот даже растерялся: что же делать? Как поступить? Ведь она же – женщина, хоть и вампирша, причём красивая…

– Как твоё имя? – спросил идальго.

– Ванесса из клана Вандерос. Энерей ненавидит нас за то, что мы смешаны с людьми. Поэтому он задумал избавиться от нас, заманив ловушку. Когда мы оказались в приюте, рассчитывая на лёгкую поживу, то поняли: здесь уже побывали из клана Рабильон… Потом помощники Энерея попытались схватили нас, завязалась драка, мои братья тяжело ранены, – она сочувственно взглянула на связанных вампиров, – им не выжить. Я должна отомстить! Умоляю, отпустите меня! Никто ничего не узнает!

– Хорошо, предположим, я освобожу тебя, Ванесса. Но прежде я хотел бы подробнее узнать о вас.

– Я отвечу предельно откровенно на все ваши вопросы – клянусь!

Рене задумался.

– Откуда вы приходите? Вы живёте среди людей?

– Нет, мы – из Серого мира, где царит вечный сумрак. Или, как у вас говорят – постоянно пасмурная погода. Мы перемещается ночью…

– Почему именно ночью? – продолжал любопытствовать Рене.

– Видите ли – у нас белая кожа, она слишком нежна, чтобы переносить солнечные лучи. Днём мы можем получить солнечный ожог, который потом долго болит, а если он сильный, то можно и умереть, – пояснила Ванесса.

– Вы часто приходите?

– Да, достаточно, ибо кровь людей необходима для поддержания нашего существования. В крайнем случае, она может быть заменена на кровь животного, скажем, такого как: корова, лошадь или свинья… Но животные у нас не водятся: слишком уж своеобразен Серый мир…

– Но я слышал, что вас можно убить. Отчего же тогда никто не находил ваших тел?

– Оттого, что при дневном свете убитый вампир мгновенно разлагается, даже костей не остаётся.

Рене узнал многое и был крайне удивлён.

– Теперь отпустите меня, я слабею с каждой минутой…

– А где гарантия, что ты не вопьёшься мне в шею?

– Я слишком измучена и слаба. Я хочу только одного – вернуться домой…

Рене достал кинжал и перерезал им верёвки на руках и ногах Ванессы.

– Ты свободна. Но обещай: помочь мне, если того потребуют обстоятельсва.

– Обещаю… Прошу вас: отведите меня к лошади…

Вампирша была слаба, она едва держалась на ногах. Рене, не долго думая, взвалил её на плечо и вынес из приюта. На улице стояла ночь, до рассвета ещё было далеко.

Рене опустил Ванессу на землю около одной из лошадей, стоявших рядом с воротами приюта. Она тотчас же откинула гриву, впилась зубами в шею животного – оно вздрогнуло и тотчас затихло – «женщина» начала с жадностью пить кровь. Постепенно силы возвращались к ней.

Ванесса села в седло.

– Благодарю вас, идальго. Но вы так и не назвали своего имени …

– Рене Альварес ди Калаорра.

– Вот возьмите, – она сняла с шеи дутое ожерелье. – Я не успела воспользоваться им, сподручные Энерея напали слишком неожиданно.

– Что это? – удивился Рене. Ожерелье выглядело слишком просто, металл напоминал розовое золото.

– Связь с Серым миром. Если потребуется: разломите ожерелье надвое. Внутри него – кристаллы, при соприкосновении с воздухом, они и откроют проход…

– А как же ты вернёшься к себе домой? – недоумевал идальго.

– Благодарю вас, господин, что беспокоитесь за меня. У нас – множество тайных ходов… Я без труда воспользуюсь ими.

Ванесса ударила ногами по бокам лошади, та тронулась с места и исчезла в ночной темноте.

Рене надел подарок Ванессы на шею, в душе опасаясь, как бы оно не припало к его артерии и не начало сосать кровь. Но все его опасения оказались напрасными, и он вернулся в трапезную. Дон Рамирес постепенно приходил в себя, наконец, он окончательно очнулся и первым, кто предстал пред его затуманенным взором, был благородный идальго Рене Альварес ди Калаорра – бесстрашный победитель нечести.

Глава 5

– Кто вы, сударь? – едва слышно спросил дон Рамирес.

– Не волнуйтесь вы уже в безопасности, среди друзей, – уверенно пояснил Рене.

– Друзей…Но я не имею чести вас знать, благородный дон…

– Увы, сударь, мы не знакомы. Позвольте представиться: Рене Альварес ди Калаорра, идальго…

– Я слышал о некоем Диего ди Калаорра, славный и бесстрашный был воин. Не приходится ли он вам родственником?

– В некотором роде – да, – не задумываясь, солгал Рене.

– Прекрасно, сударь. Теперь настал мой черёд представиться: дон Рамирес Энрике ди Саллюста, эмиссар Его Величества в Венесуэле.

– О! Для меня – огромная честь услужить и быть полезным такому выдающемуся человеку, как вы… – восторженно воскликнул Рене и, сняв шляпу, поклонился.

Дон Рамирес покрутил ус.

– Вы, что слышали обо мне? – удивился он.

– Конечно, особенно о том, что вы набираете отряд наёмников.

– Верно…

Дон Рамирес задумался: его охватило некоторое недоумение: и когда же этот прыткий ди Калаорра успел узнать о наёмниках?

Слуги дона Рамиреса и Алонсо окончательно очнулись, огляделись и своими криками вывели хозяина из задумчивости.

– Дева Мария! Как мы сюда попали? Что это за место? – удивились они.

– Да, дон Рене, меня тоже интересует этот вопрос. Мы обменялись светскими любезностями, теперь же прошу вас объяснить: что происходит? Я ровным счётом ничего не помню!

Дон Рамирес поправил перчатки и вопросительно воззрился на идальго.

– Неудивительно, господин эмиссар, вы услышали зов вампиров, а он, как известно, подчиняет себе волю человека. И под влиянием зова вы сами пришли в приют для бродяг на площади Пуэрта-Серрада… Опущу все излишние подробности, словом, я по счастливой случайности оказался рядом с Пуэрта-Серрада, увидел, как знатный гранд, то есть вы, сам добровольно переступает через Закрытые Ворота. Это обстоятельство показалось мне весьма подозрительным. По мере приближения, я заметил, что и мой компаньон Алонсо, также находится в оцепенении. Я понял: вампиры! И отчаянно сопротивлялся зову… В общем, господин эмиссар, эти твари связанные лежат в подвале. Рядом, в соседней темнице несчастные бродяги, из которых они полностью высосали кровь.

У дона Рамиреса округлились глаза, он сильно побледнел и не мог вымолвить ни единого слова. Наконец он, справившись с волнением, страхом и удивлением, произнёс:

– Дон Рене, если всё именно так, как вы говорите, то я до конца своих дней – ваш должник.

– Ну что вы, господин эмиссар, я всего лишь выполнял свой долг, – скромно пояснил ди Калаорра.

– Долг?! – удивился эмиссар.

– Да, дон Рамирес. Прошу вас, – Рене извлёк из потайного кармана пояса Папскую буллу и протянул её эмиссару.

Тот принял её, тотчас же обратив внимание на висячую печать.

– Печать Папы, несомненно…

Он развернул документ и сел за стол, поближе к свече, которая догорала и поэтому с минуты на минуту тьма была готова поглотить трапезную.

Дон Рамирес внимательно прочитал буллу и потрясённый воззрился на идальго.

– Так вы, вы…обладаете некими способностями! – дон Рамирес не стал называть, какими именно. – Потрясающе! Вас ниспослал мне Бог!

– Или Дьявол, – еле слышно прошептал Рене.

– Я немедленно желаю спуститься в подвал и увидеть этих тварей! – воскликнул эмиссар, отдавая буллу идальго.

– Нет ничего проще! Они по внешнему виду очень похожи на людей…

– Вот как! Удивительно… Я представлял их в несколько ином облике.

– Не скрою, я тоже, – признался Рене и последовал по узкой лестнице в подвал.

* * *

Свой дом площади Паха, Рене увидел с первым лучам рассвета. Мадлен спала, когда идальго ударил медным кольцом в дверь. Её тотчас отворил садовник, и прослезился от радости.

– Слава Иисусу! Вы вернулись живым и невредимым! Говорят, эти разбойники в Сьерра-Морена – сущие бестии. Нападают, как вихрь, грабят караван, убивая всех подряд. А потом и – поминай, как звали: ищи ветра в поле…

– В горах, – поправил садовника Алонсо.

Мадлен, услышав голос Рене, поднялась с кровати, накинула огромную цветистую шаль и спустилась в гостиную.

– Господин! – воскликнула она и бросилась на шею к возлюбленному.

Он хоть и устал и пережил немало приключений по дороге, обнял женщину и крепко поцеловал, тотчас почувствовав, как страстно её желает.

– Я привёз тебе и девочкам подарки…

– Ах, мой господин, потом, всё потом – позже…

И Мадлен увлекла Рене в спальню.

Садовник же отвёл лошадей в конюшню, решив, что утро вечера мудренее, а поклажу и завтра можно разобрать.

На следующий день к Рене, на площадь Паха, прибыл герольд, который передал послание от самого ди Саллюста. Эмиссар писал:

«Благородный идальго Рене Альварес ди Калаорра!

Вчера по ряду причин я не смог выразить надлежащей признательности. Сегодня же хочу исправить свою оплошность: отправляю вам в знак благодарности, и очень надеюсь – нашей будущей дружбы, двести золотых дублонов. Безусловно, сия сумма столь мала, дабы отблагодарить вас, но прошу принять моё приглашение и прибыть ко мне в замок, где я намерен посвятить вас в свои планы. Надеюсь, они будут вам интересны. Мой герольд проводит вас…

Дон Рамирес ди Саллюста».

Рене вовсе не хотелось покидать дома и страстных объятий Мадлен, но он прекрасно помнил, обещание данное Энерею. Он тотчас оделся и, приказав Алонсо присматривать за домом и его обитателями, двинулся в путь.

* * *

Дорога до Кольменаро-Вьехо не заняла у дона Калаорра много времени, он въехал в переделы города, когда башня Святого Михаила вызванивала сексту[106]. Городок был не большим, вероятно он появился вокруг замка всесильных грандов ди Саллюста сравнительно недавно.

Церковь Санта Мария, единственная достопримечательность Кольменаро-Вьехо, построенная ещё отцом дона Рамиреса произвела на путешественника особое впечатление. Он натянул поводья и остановил лошадь, дабы наилучшим образом рассмотреть фасад храма, украшенный порталом апостолов. Затем идальго перекрестился и продолжил свой путь.

Наконец, преодолев несколько кривых улочек, ди Калаорра достиг замка, по виду скорее напоминающего мавританскую крепость. За годы, прожитые в Испании, идальго уже научился разбираться в местных обычаях, а тем более мог с лёгкостью отличить постройки времён королевы Изабеллы от более ранних мавританских, по-прежнему преобладающих в королевстве. Ибо не для кого не было секретом: королевская чета на протяжении многих лет вела политику уничтожения мавританского наследия, но, увы, оно было столь велико, что пожалованные замки порой не перестраивались испанской знатью, менялось лишь их внутренне убранство. На фундаментах мечетей возводились католические соборы и церкви, минареты же постепенно превращались в колокольни, идальго не сомневался, что и церковь Санта Мария, мимо которой он проследовал и залюбовался порталом, также выросла из стен мусульманской мечети.

Перед ди Калаорра открылись ворота замка, он проследовал во внутренний двор и спешился. Молодой слуга принял лошадь, другой же почтительно проводил гостя в покои своего господина.

Дон Рамирес пребывал в кабинете, поглощённый написанием некоего документа. Но, узнав, что к нему пожаловал дон Рене Альварес, тотчас оставил свои занятия и поспешил к нему навстречу.

В это время гость расположился в зале, она была огромной. В её богатом убранстве чувствовался достаток хозяина: и в персидских коврах, и в напольных изысканных восточных вазах, и креслах, обтянутых гобеленам великолепной красоты и баснословной стоимости, и резной инкрустированной итальянской мебели.

– Идальго! – воскликнул ди Саллюста. – Простите, что заставил вас ждать.

Рене поднялся с кресла, обитого гобеленом с золотой нитью, и поклонился.

– Помилуйте, дон Рамирес! Какие могут извинения: я только что прибыл из Мадрида.

Хозяин улыбнулся, жестом указав гостю на кресло, сам же расположился напротив.

– Как вам моё скромное жилище?

Рене прекрасно понимал, что дон Рамирес желает услышать комплимент.

– Очень впечатляет. Вероятно, требуется немало средств, дабы содержать замок надлежащим образом?

Хозяин вздохнул.

– Ах, дон Рене… И ещё каких средств!

– Понимаю… Понимаю…

– Вы получили-таки моё письмо. – Дон Рамирес перешёл к делу.

– Да… И надо сказать, с радостью проделал сие путешествие.

Дон Рамирес снова улыбнулся: учтивость гостя была ему по нраву. Вошёл слуга, держа в руках серебряный поднос, на котором стояла бутылка вина и два бокала из тёмно-синего стекла.

– Прошу вас. Это вино из виноградников Валенсии. Тончайший аромат…

Рене пригубил вино, действительно, букет был отменным. Он внимательно рассмотрел тёмно-синий бокал, на нём виднелся искусно нанесённый вензель рода Саллюста. Рене прикинул: сколько же может стоить сие произведение? – цветное стекло весьма дорогое…

– Итак, как мы с вами уже говорили при нашей первой встрече… – неожиданно дон Рамирес замолк и, отхлебнув вина, отогнал гнетущие воспоминания. – Я набираю команду храбрецов, дабы совершить дерзкую и опасную экспедицию.

Рене удивлённо поднял брови.

– Она, вероятно, сулит хорошую добычу… – предположил он.

– Огромную!!! Это я вам обещаю. Но… – дон Рамирес осёкся и пристально воззрился на гостя.

– Говорите, дон Рамирес. Эта экспедиция опасна, иначе бы она не сулила богатую добычу… Я готов к любым испытаниям.

Ди Саллюста просиял.

– Я не сомневался в вас, мой друг. Позвольте называть вас так!

– Конечно, как вам угодно. Быть другом самого эмиссара – честь для меня!

Хозяин отпил вина и рассмеялся.

– Право же, дон Рене, вы нравитесь мне всё больше и больше. Но вернёмся к нашим «баранам». У меня есть сведения, что в неком городе тольтеков хранятся несметные сокровища… Его называют Золотой город или Аусталькаль. Добраться до него, казалось бы нетрудно – всего-то до озера Маракайбо… Это каких-то два дня пути от нашей крепости… Но… Не скрою, наместник Венесуэлы дон Себастьян ди Барбалес, уже отправлял в сей Золотой город сто пятьдесят человек…

– И что же?

– В живых остался один, но и тот вернулся заражённый неизвестной нам болезнью или нечто иным…

Рене даже приподнялся с кресла: его интерес был неподдельным.

– Продолжайте, дон Рамирес? Что вы подразумеваете под «нечто иным»?

Дон Рамирес умолк и отпил вина.

– Вам приходилось убивать, дон Рене? Я не спрашиваю: при каких обстоятельствах?

– Безусловно. Вы же видели Папскую буллу, она наделяет меня особыми полномочиями прелата. Мне не раз приходилось защищать как свою жизнь, так и жизнь людей…

– Убить человека – это одно. А вот нечисть… – дон Рамирес воззрился на собеседника. Тот же прочёл в его взгляде страх…

– Для меня это обычное дело. – Признался Рене.

– Вы поражаете меня… Хотя, что я удивляюсь – вы же одолели вампиров, в то время, как я уже был на гране гибели! Но в Золотом городе нет вампиров, там пострашнее…

Дон Рамирес подробно рассказал гостю историю о том, как солдат с разбитой головой вдруг зашевелился, и как в его чреве пребывало нечто… И дон Рамирес видел это исчадие Ада собственными глазами.

– История, леденящая душу. – Прокомментировал Рене. – Если вы, дон Рамирес, убили это нечто, то значит, оно смертно и его можно уничтожить.

– Да… Поэтому вы нужны мне. Вы бесстрашный человек! Вы не растеряетесь перед этим исчадием! – воскликнул дон Рамирес.

Рене скромно заметил.

– Надеюсь, что – нет. Как продвигается формирование команды? – неожиданно он перевёл разговор в другое русло.

– Можно сказать: успешно. В Испании ещё не перевелись храбрецы, жаждущие разбогатеть, даже если им придётся для этого отправиться в Ад!

– Что ж! – Рене поднял бокал с остатками вина и воскликнул: – Выпьем за храбрецов!

Дону Рамиресу понравился сей тост, он моментально осушил свой бокал.

– Я назначаю вас своим советником и обещаю щедрое вознаграждение. Вы же поможете мне сформировать команду.

– Что ж, охотно. – Согласился Рене, прекрасно понимая: его наниматель и покровитель даже не представляет во что ввязывается – уж если тёмные силы заинтересовались этим НЕЧТО, то вероятно оно опасно даже для них.

Глава 6

Дон Рене Альварес ди Калаорра, обуреваемый противоречивыми чувствами, – в нём боролись любовь и привязанность к Мадлен и девочкам с сознанием того, что силы зла вынуждают принимать его участие в их сомнительных замыслах – следовал через площадь Паха. На площади как обычно разворачивались торговые палатки…

Эти чувства вот уже несколько дней, особенно после визита в замок Кольменаро-Вьехо, не давали Рене покоя. Он мысленно прощался с Мадридом – городом, где он обрёл второй дом: кто знает насколько затянется сия авантюрная экспедиция? – неизвестно сумеет ли он избежать печальной участи того солдата, внутри которого поселилось нечто…

Неожиданно его печальные размышления прервались. Рене отчётливо услышал знакомый голос:

– Донна, но что вы такое говорите?! Эти ткани истинного лионского происхождения! Я лично доставил их из Франции!

– Возможно… – кивнула женщина средних лет, облачённая в дымчатую мантилью, и обратилась к своей компаньонке: – Донна Амалия, как вы считаете, тёмно-зелёный цвет мне будет к лицу.

Компаньонка задумалась.

– Не знаю право, донна Корнелия… Может быть, всё же лучше оливковый?

Женщины активно обсуждали расцветки и качество лионских тканей, которые продавал весьма бойкий и разговорчивый торговец.

– Донна, вы такая красавица, что в любом цвете будете бесподобны! – усердствовал он. – А вот посмотрите, на этот дивный коричневый шёлк!

Рене подъехал поближе к палатке бойкого торговца: и что же он увидел?

– Бог мой! Святые угодники! Фернандо Сигуэнса! – воскликнул удивлённый Рене.

Торговец замер… Почтенные донны переглянулись и зашептались.

Рене спешился с лошади и подошёл к профессору.

– Прошу прощенья, достопочтенные донны, что нарушил вашу идиллию. Но я бы очень хотел переговорить с этим торговцем.

Женщины слегка поклонились, всё-таки перед ними стоял благородный идальго, да ещё и весьма привлекательный.

«Торговец» очнулся.

– Рене де Шаперон! – воскликнул он, но потом опомнился и попытался исправить свою оплошность: – Дон Рене Альварес де Калаорра! Благородный идальго! Неужели это вы?

– Как видите, профессор. Я – в Испании вот уже более трёх лет. А вы здесь какими судьбами? – да и ещё в такой странной, не характерной для вас ипостаси?

– Ох, дон Рене… Это длинная история.

– Тогда давайте погорим в ближайшей таверне за бокалом мальвазии. Я знаю здесь одну, весьма приличную… – предложил Рене.

– Да, да… Только вот передам дела своему помощнику. – Тотчас согласился Фернандо.

Мальвазия в здешней таверне действительно была великолепной. Фернандо с удовольствием опустошил свой бокал и, несколько опьянев, поведал дону Рене Альваресу свою историю.

– Вот уже два года, как я занимаюсь торговлей, дон Рене… А с чего всё началось? Всё как обычно… Не усидел я без дела – ведь хотел стать простым добропорядочным горожанином! Но не утерпел – ввязался в историю… Дом с итальянской термой пришлось продать почти за бесценок… Самому же скрыться…

– Узнаю вас, Фернандо! – воскликнул Рене и отпил мальвазии.

– Ох, дон Рене… О чём вы говорите! В Тулузе я занялся торговлей, дела пошли в гору. Я однажды решил отправить торговый караван с тканями через Пиренеи. И как вы думаете? – весь товар был удачно распродан в Андорре! Затем я снарядил ещё один караван и уже сам отправился в Сарагосу. Да, надо сказать, французские ткани, особенно лионские пользуются хорошим спросом в Испании. Так, я постепенно добрался до Мадрида…

– Как я понимаю, торговля – весьма прибыльное дело? Не так ли, Фернандо?

– Ну, не то чтобы очень… Но на жизнь хватает, даже удалось кое-что скопить.

– Честно говоря, я никогда не предполагал, что учёный муж может стать торговцем тканями! А как же ваше стремление к наукам?

– Науки… – Фернандо фыркнул. – Кому они сейчас нужны? Отправиться в Париж, дабы преподавать в колледже? Нет, дон Рене, увольте. Преподавание – дело неблагодарное, уж поверьте мне на слово.

– Не обязательно для этого отправляться в Париж, Фернандо. Скажем, вы могли заняться преподаванием в Вандоме.

Фернандо внезапно сник.

– Ах, дон Рене… Именно это и вынудило меня продать всё своё имущество и скрыться на Юге Франции, в Лангедоке.

– Неужели во Франции обучение наукам стало опасным занятием? – искренне удивился Рене.

– Увы…

Слова Фернандо привели Рене в замешательство, он был поражён переменами в родном королевстве.

– А вы что-нибудь слышали про Жиля? – поинтересовался он.

– А это про того славного юношу с железной рукой?

– Да…

– Так он состоит в личной охране Элеоноры де Олорон Монферрада, любовнице короля Франциска. Я слышал, что у неё родился мальчик, – Фернандо мысленно прикинул, – ему, вероятно около трёх лет.

При упоминании о ребёнке, внутри Рене всё похолодело… Он удивился подобной реакции: «Странно… Отчего у меня дурное предчувствие? Это касается графини де Олорон, или её сына…»

– Эх, дон Рене! Мне так хочется настоящего дела! – признался захмелевший Фернандо.

Идальго усмехнулся.

– Говорите, Фернандо: настоящего дела! Тогда мы с вами встретились во время.

Профессор приосанился, хмель как рукой сняло.

– Говорите, дон Рене. Я весь во внимании!

– Вскоре я намериваюсь отправиться в Венесуэлу на поиски Золотого города.

Фернандо округлил глаза и, задыхаясь от волнения, спросил:

– Золотого? Так в нём полно золота?!

– Вероятно. Но не только… – уклончиво ответил Рене.

– Этот город окружает некая тайна? – догадался профессор.

– Да. Не буду скрывать, Фернандо, – сие мероприятие очень опасно. – Признался Рене.

Профессор рассмеялся.

– Это естественно: там, где – золото, там – опасность и порой смерть.

– Хорошо… Я согласен взять вас с собой.

– Отлично! – оживился профессор. – А как вы отнесётесь к тому, если я зафрахтую небольшую бригантину[107] и снаряжу её за свой счёт?

Рене удивлённо вскинул брови.

– Право же, дорогой друг, вы меня поражаете. Всё-таки ваши торговые дела успешны?

Фернандо несколько замялся.

– Ну… Можно сказать, что: да. – Наконец признался он.

– Отчего же я не занялся торговлей лионскими шелками? – наигранно сокрушался Рене, допивая мальвазию. – Хорошо, снаряжайте бригантину. Единственное, что…

– Есть какие-то препятствия, дон Рене? – встревожился профессор.

– Не думаю. Но мне придётся познакомить вас с доном Рамиресом ди Саллюста, который, собственно, и организовывает эту экспедицию.

– Я готов… Я покажу ему свой титаниус.

Рене встрепенулся.

– Умоляю, профессор… Это ещё что такое? – не на шутку обеспокоился идальго, припоминая алхимические опыты своего друга.

– Не волнуйтесь. Это отличное изобретение и весьма полезное, оно действует как пушечный выстрел. Титаниус закладывается в специальный кожаный мешочек, который затем плотно затягивается. В мешочек вставляется верёвочный промасленный трут… При необходимости вы берёте огниво, зажигаете трут, бросаете мешочек в нужном направлении и…БУМ… БУМ…

– Что означает этот «бум», профессор? – не унимался Рене.

– Да, собственно, ничего особенного. Я проделывал опыты, ещё будучи во Франции, так вот несчастную овцу, в которую я метко бросил мешочек, наполненный титаниусом, разорвало в клочья.

– Хм… – задумался Рене. – Пожалуй, ваш титаниус интересен.

Профессор просиял от удовольствия.

– Безусловно!

– А сколько вы можете смастерить таких мешочков? – поинтересовался Рене.

– Да сколько угодно при наличии необходимых элементов.

– Что ж, прекрасно, Фернандо. Тогда нам стоит обговорить наши дальнейшие действия.

* * *

Почти через три месяца каравелла «Святая Изабелла» и бригантина «Виктория» покинули порт Ла-Корунья, взяв курс на северо-запад. Перед тем, как взойти на корабль, профессор, испросив на то дозволения дона Рамиреса, снабдил каждого члена команды специально изготовленным амулетом на удачу в делах и достижения цели. Хоть дон Рамирес и был истинным католиком – возражать не стал, ибо осознавал, что для успеха задуманного предприятия все средства хороши, если таковые окажутся действенными. Он и сам не побрезговал амулетом профессора, правда, надевать не стал, а предусмотрительно положил его в карман плаща.

Неизвестно, что именно повлияло: то ли попутный ветер, благоприятная погода и отсутствие штормов; то ли милость Богов, то ли «магические» талисманы профессора, но по истечении почти двух месяцев каравелла и бригантина целыми и невредимыми достигли конечной цели – Венесуэлы.

Дон Рамирес испытывал неподдельное волнение, впрочем, как и все члены команды. Он достал подзорную трубу, дабы разглядеть появившейся в утренней дымке берег.

Командор отчётливо увидел крепость Сен-Филиппе, но… к вящему удивлению не обнаружил привычно стоявшей в бухте каравеллы «Звезда Кастилии». Он отпрянул от подзорной трубы, протёр увеличительное стекло и снова прильнул к ней.

– Чёрт знает, что такое… Ничего не понимаю…

Рене стоял рядом с доном Рамиресом и, щурясь от яркого солнца, также пытался разглядеть берег. Его постепенно наполняло неприятное чувство, он был почти уверен, что в Сен-Филиппе их ждёт нечто неприятное, если не сказать – страшное.

– Что-то не так? – поинтересовался Рене у командора.

– Да… Я не вижу каравеллу. И куда она могла подеваться? Вот, прошу вас, посмотрите. – Командор протянул Рене подзорную трубу. Тот тотчас воспользовался ею, скорее из интереса.

– Действительно, в бухте нет ни одной каравеллы, или даже шебеки[108]… – констатировал он. – Возможно, что-то случилось, и жители крепости покинули её, погрузившись на судно…

– Не может такого быть! – дон Рамирес буквально вырвал из рук идальго подзорную трубу и снова принялся рассматривать очертания Сен-Филиппе.

– Простите меня, командор, но если вам интересно моё мнение… – начал Рене издалека.

– Безусловно, мой друг. Иначе бы я не привлёк вас к сей экспедиции! – воскликнул дон Рамирес.

– Я думаю… Нет, я почти уверен – в крепости не всё благополучно.

Дон Рамирес изменился в лице, вспомнив события почти годичной давности. Неужели это исчадие Ада захватило Сен-Филиппе?

– Это подсказывает вам интуиция?

– Да, командор. И она меня ещё ни разу не подводила.

Дон Рамирес пристально воззрился на идальго.

– Моё доверие к вам безгранично. Что вы предлагаете? Отложить высадку?

– Нет, не стоит. Я возьму с собой десять человек в полном вооружении, думаю, мы уместимся в одной шлюпке. Если к полудню мы не вернёмся…

Дон Рамирес побледнел.

– Вы пугаете меня… Экспедиция ещё, можно сказать, не началась, а уже приходиться столкнуться со столь странными обстоятельствами.

– Увы, командор. Разве вы не были к этому готовы?

– Не знаю… Честно говоря, я рассчитывал на удачу. – Признался дон Рамирес.

– И она непременно нам будет сопутствовать. Иначе талисманы профессора Фернандо не стоят ровным счётом ничего! Прикажите его повесить на рее за обман. – С невинным видом предложил Рене.

Дон Рамирес округлил глаза и громко рассмеялся.

– Дорогой друг, вы подняли мне настроение! Но позвольте: неужели вам не жалко профессора? Ведь он – ваш давний друг!

– Да, это так. И я даже обязан профессору… Он помог мне в некоем весьма щекотливом деле. Но уверяю вас, как он был мошенником, так и остался и рея для него самое подходящее место.

Дон Рамирес снова рассмеялся.

Глава 7

Рене в сопровождении десяти наёмников погрузился в шлюпку, и они тотчас налегли на вёсла. Расстояние до берега составляло примерно полмили[109]. За это время Рене успел помолиться, ибо ему вовсе не хотелось погибнуть на краю света в этой никому неизвестной Венесуэле. Невольно перед глазами появился образ Мадлен. Рене ощутил неимоверное желание обнять её, и слиться с ней в порыве страсти. Но, увы, это было лишь мимолётное видение, от Мадлен его отделали десятки тысяч миль – ведь она осталась в Мадриде, в доме на площади Паха. Рене постарался обуздать внезапно нахлынувшие чувства, ибо впереди его ждала неизвестность и следовало сосредоточиться. Но это не удавалось, воспоминания о Мадлен как назло нестерпимо бередили душу: «Как она там? А девочки? А если я не вернусь? – позаботиться ли о них Алонсо должным образом? Хватит ли им денег?..»

С такими мыслями Рене ступил на берег. Его тотчас обдало невидимой волной… И это волна несла смерть…

Наконец последний наёмник покинул шлюпку. Рене внимательно оглядел свою команду, и остался довольным её экипировкой: «Да от одного вида таких молодчиков можно прийти в ужас…»

Затем идальго осмотрелся: песчаный берег раскинулся узкой полосой, отделяющей океаническую гладь от девственного леса, вид которого показался ему весьма необычным. Прибрежная полоса образовывала небольшую бухту, где к своему вящему удивлению командор не обнаружил каравеллу наместника. Рене прикинул расстояние от места высадки до Сен-Филиппе – оно примерно составляло сухопутную милю, может быть, чуть меньше.

Рене откашлялся, собираясь произнести речь перед своей небольшой командой.

– Итак, мы ступили на земли испанской короны, не без помощи Всевышнего… – идальго истово перекрестился. Наёмники, хоть и были отъявленными головорезами и негодяями, тотчас последовали его примеру, в подобных делах божья помощь – не помеха. – Хочу предупредить вас, что мы отправляемся не на увеселительную прогулку. По мнению командора Сен-Филиппе выглядит подозрительно… – после последней фразы Рене обвёл наёмников пристальным взглядом. – Тот, кто сомневается может ещё вернуться…

Наёмники безмолвствовали. Наконец вперёд вышел уже не молодой, но крепкий на вид мужчина, лицо которого украшал шрам.

– Дон Рене, мы не для того два месяца блевали от качки, чтобы вернуться. Все мы собираемся добраться до золота и вернуться в Испанию богатыми людьми. Что касается меня, то я прикуплю титул и небольшой замок в Андорре. Поверьте, меня, да их тоже, – наёмник кивнул в сторону своих собратьев по ремеслу, – ничто не остановит. Мы знаем, что командор благоволит к вам, и понимаем, что сие не спроста. Мы слышали историю про вампиров…

Рене удивлённо вскинул брови.

– Вот как?

– Да, дон Рене, за два месяца плавания о чём только не переговоришь… Поэтому не сомневайтесь, мы будем беспрекословно вам подчиняться.

– Что ж, хорошо. Тебя, кажется, зовут Гонсалес?

– Да, дон Рене.

– Тогда вперёд на Сен-Филиппе. – Отдал приказ идальго.

* * *

По мере того, как испанцы продвигались по направлению к Сен-Филиппе, Рене не покидало ощущение, что за ними пристально наблюдают. Он старался подавить поднимающееся волнение, упорно следуя вперёд, ибо выказать смятение в подобную минуту, значит, в дальнейшем лишиться авторитета. А уж эти головорезы-наёмники, добровольно отправившиеся бог знает куда, лишь бы разбогатеть, лишённые понятий о чести, ведомые личной выгодой, не упустят момента, дабы провозгласить, скажем, того же Гонсалеса своим командиром. Рене сразу же понял, этот наёмник с обезображенным лицом пользуется среди своих собратьев по ремеслу уважением и доверием, вероятнее всего, он совершил в прошлом нечто такое, что заставило этот сброд ужаснуться и проникнуться к Гонсалесу.

Отряд продвигался вперёд, оставляя следы на влажном прибрежном песке. Неожиданно Рене остановился и замер, прислушиваясь. Наёмники тотчас отреагировали и схватились кто за арбалеты, кто за мушкеты – своё излюбленное оружие, несмотря на то, что оно требовало перезарядки после первого выстрела; но стрелы или пули, выпущенные одновременно десятью наёмниками возымели бы на нападающих ошеломляющее действие.

– За нами наблюдают из леса, я чувствую. – Признался идальго. – Будьте наготове. Они могут напасть в любой момент.

Гонсалес, шедший рядом с Рене, понимающе кивнул.

– Осторожность – прежде всего, дон Рене. Кто знает, что нас здесь ждёт…

– Продолжим наш путь, не подавая вида, что мы обнаружили присутствие врага. Нельзя показывать страх и смятение перед этими дикарями. Может быть, наша невозмутимость охладит их пыл.

– Надеюсь… – согласился Гонсалес.

Рене махнул рукой по направлению к Сен-Филиппе, отряд двинулся дальше…

По мере приближения к крепости Рене всё более ощущал исходящее из неё страх и смерть. Он был почти уверен, что впереди их не ожидает ничего хорошего. И вот отряд достиг Сен-Филиппе…

– Дон Рене, ворота крепости открыты… – заметил наблюдательный Гонсалес. – А что это за тошнотворный запах?! – наёмник невольно закашлялся.

Рене понял, что его самые худшие опасения полностью оправдались.

– Это запах гниения человеческой плоти…

– Что ж… – Гонсалес прокашлялся. – Нам, наёмникам, не привыкать, к подобным картинам.

– Заходим! – отдал краткий приказ Рене.

Наёмники, держа арбалеты наизготове, готовые сразить любое подозрительное живое существо, вошли в Сен-Филиппе. Перед их взором предстала жуткая картина: на площади лежали изуродованные и уже наполовину объеденные животными трупы людей, причём они были не просто изуродованы, а буквально растерзаны на части; доспехи и кирасы солдат и офицеров, разворочены на груди со страшной силой. При виде людей, прочь метнулась стайка мелких животных, видимо поселившая прямо в крепости, недалеко от пищи…

Рене, не привыкшего к подобного рода видам, в отличие от наёмников, начало мутить, к горлу подступила тошнота. Он едва сдержался, дабы его не вырвало и, отстегнув походную флягу от пояса, отпил немного вина. Оно возымело должное действие. Наёмники, перекрестившись, последовали его примеру.

– Сатанинское отродье, эти дикари! – воскликнул один из наёмников. – Мало им людей убить, так ещё и изуродовать надо… – помянем невинно убиенных, всё же наши братья – солдаты…

– Дева Мария! – с жаром произнёс Гонсалес, наконец, пришедший в себя от столь страшного зрелища и невольно перекрестился. – Так у них же все внутренности разворочены!

Рене, охваченный ужасом, впрочем, как и остальные наёмники, прохаживался среди этой кровавой жатвы.

– Неужели, эту безумную жестокость совершили местные дикари? – сокрушались наёмники.

– Возможно… – уклончиво ответил Рене. По мере осмотра трупов он всё более приходил к убеждению, что в крепости поработал некто иной.

– Я слышал про индейцев… Они, конечно, варвары… Но чтобы до такой степени… – заметил Гонсалес.

– Значит, их что-то побудило к подобным действиям… или кто-то… – сказал Рене, продолжая рассматривать растерзанные тела. – Судя по всему, эта трагедия произошла недавно.

– Похоже на то… – согласился Гонсалес. – Думаю, нет смысла искать живых.

– Здесь все обитатели крепости или – почти все. Они в страхе покидали свои жилища, и находили смерть… Но это не объясняет исчезновение каравеллы наместника. Вряд ли дикари могут управляться с ней.

– Может быть, дон Барбалес бежал? – предположил Гонсалес.

– Прихватив с собой золото испанской короны… – продолжил его мысль Рене. – Возможно… Но вряд ли он из корыстных соображений устроил сие побоище.

– Вы уверены, дон Рене?

– Абсолютно. И ещё я уверен в том, – идальго указал клинком меча на растерзанное горло одной из жертв, – что сие свершили явно не дикари. Это более похоже на волков…

Лишь они впиваются в горло своим жертвам.

– Я не знаю, обитают ли в здешних лесах волки, или подобные твари… Сегодня я впервые ступил на эту землю. – Заметил Гонсалес. – Но вы правы в одном – такие рваные раны нельзя нанести оружием. Да и потом отметины на кирасах явно не принадлежат ни фальшиону[110], ни боевому топору. Уж можете мне поверить, я занимаюсь ремеслом наёмника более двадцати лет.

– Площадь надо очистить, а трупы сжечь. – Приказал Рене. – Иначе местное зверьё довершит своё дело…

* * *

Всё это время дон Рамирес в подзорную трубу наблюдал за отрядом Рене. Он видел, как наёмники, ведомые идальго, достигли Сен-Филиппе. Но, увы, труба была не достаточно мощной, дабы разглядеть дальнейшие подробности.

После того, как дон Рамирес, потерял отряд из вида, его охватило волнение, если не сказать, – страх. Безусловно, командор, в прошлом эмиссар испанских колоний в Новом Свете, был человеком далеко не робкого десятка, ему пришлось повидать многое. Но… он никогда не сталкивался с необъяснимыми таинственными вещами и до сих пор помнил, как почти год назад видел оживающего мертвеца…

Неожиданно командор заметил, даже без подзорной трубы, как над Сен-Филиппе взметнулся чёрный дым.

– Бог мой! Это ещё что такое? Они что подожгли крепость?! Что они там делают?

У командора появилось слишком много вопросов, но никто из команды, находящейся на «Святой Изабелле» не мог дать ему исчерпывающие ответы – можно было только предполагать… Оставалось только ждать возвращения отряда Рене.

Ещё несколько часов командор сосредоточенно вглядывался в очертания Сен-Филиппе: чёрный дым, исходящий из крепости, то ослабевал, то взмывал к небесам с новой неистовой силой.

«Это конец… Рене и весь отряд погибли… Неужели в крепости поселилось это исчадие Ада? Что же делать? Ждать? Да, да…остаётся только ждать… А что же потом? Карта при мне… Я найду этот Золотой город, чего бы мне это ни стоило!!! Наверняка тольтеки, жившие около Сен-Филиппе ушли в лес, придётся самим нести провиант и фураж для лошадей, да и проводника теперь не найти… В таком случае, лошадей лучше не брать…»

Командор опустил подзорную трубу, правый глаз задёргался от нервного напряжения. Предупредительный слуга принёс вина.

– Дон Рамирес, выпейте вина…

Командор машинально взял бокал, залпом осушил его и снова прильнул к трубе. Внезапно ему показалось, что несколько наёмников показались за пределами города.

– Слава Всевышнему! Они живы! – воскликнул он.

* * *

Всё это время профессор Фернандо метался по палубе бригантины, пребывая в крайне возбужденном состоянии. Он прекрасно видел, как Рене с десятью наёмниками погрузились в шлюпку и отчалили от «Святой Изабеллы» в сторону берега.

В тот момент, когда вдалеке над Сен-Филиппе взметнулся чёрный дым, профессор и вовсе лишился самообладания, проклиная свою беспечность и жадность:

– Лучше бы я сидел в Мадриде и торговал лионскими шелками: всё-таки прибыль! И на жизнь хватало! Нет, надо было мне ввязаться в эту авантюру! Уж если дона Рене схватили дикари и изжарили на костре! – при этой мысли он и вовсе покрылся холодной испариной. – То, что же говорить про меня? – простого учёного мужа, не обладающего столь выдающимися способностями. Надо поворачивать назад, покуда эта Венесуэла не стала моим последним пристанищем. Эй, богу, если вернусь в Испанию, куплю маленький домик, женюсь на какой-нибудь упитанной вдовушке…

Фернандо никого не слышал и не видел, продолжая безумолку причитать себе под нос. Команда бригантины держалась спокойно, в её планы не входило сходить на берег и тем более принимать участие в авантюре своего нанимателя, а лишь доставить на берег и ожидать его возвращения на якоре.

* * *

Дон Рамирес снова навёл подзорную трубу на берег, солнце клонилось к закату, но он чётко различил Рене в окружении наёмников.

– Надеюсь, я получу исчерпывающее объяснение по возвращении идальго на «Святую Изабеллу»…

Команда наёмников погрузилась в шлюпку, налегла на вёсла и вскоре полным составом поднималась на борт каравеллы. По их чёрным от гари лицам, командору сразу стало ясно: надо дать людям отдых и пожаловать хорошего вина.

– Дон Рене, я рад видеть вас на борту судна! – воскликнул командор. – Может быть, вы посвятите меня: откуда исходил чёрный дым?

– Непосредственно из крепости, дон Рамирес, прямо с её площади… – устало ответил идальго. – Позвольте мне умыться, немного отдохнуть и я посвящу вас во все подробности сего предприятия.

– Да, да, конечно! Отдыхайте! С нетерпением буду ожидать вас в каюте.

Рене кивнул: ему нестерпимо хотелось смыть с себя погребальный пепел бывших обитателей Сен-Филиппе.

Наконец, некоторое время спустя командор и идальго ди Калаорра сидели за столом, наслаждаясь вином. Отпив немного из бокала, Рене во всех ужасающих подробностях поведал дону Рамиресу о том, что обнаружил отряд наёмников в испанской крепости.

Дон Рамирес поставил бокал на стол и задумался.

– Вы же не знаете наместника в лицо… Откуда у вас такая уверенность, что его не было среди растерзанных людей?

– Интуиция, командор.

– Ах, да… Я припоминаю: вы говорили мне, что она вас никогда не подводила. Что ж… Значит, дон Барбалес бросил Сен-Филиппе на произвол судьбы, а сам на «Звезде Кастилии» бежал и, вероятнее всего, в Англию.

Рене удивлённо вскинул брови.

– Отчего же в Англию?

– Он мечтал купить лордство и стать пером. В Испании же бывший наместник страшился инквизиции.

– Пожалуй это резонно… Во Франции порой инквизиторы чрезмерны в усердии, но в Испании… – неосторожно заметил идальго.

Командор встрепенулся.

– Да, дон Рене… Всё хочу вас спросить… Ведь вы – не испанец, а скорее – француз?

Рене рассмеялся, он прекрасно понимал, что в Испании трепетно относятся к генеалогическим древам и этот разговор рано или поздно должен был состояться.

– Моё полное имя Рене Альварес де Шаперон де Бланшефор ди Калаорра.

– О! Кажется, земли Бланшефор находятся в предгорьях Пиренеев!

– Вы совершенно правы, командор, и я владею ими. В моих жилах течёт как французская, так и испанская кровь. Как вы когда-то изволили заметить: идальго Диего ди Калаорра – мой ближайший родственник. – Не смутившись, солгал идальго, и невольно подумал о Папской булле. Ведь в ней предусмотрительно не было указано имени владельца сего ценного документа, а лишь значилось, что податель сего обладает таким-то правом и каждый истинный католик и во Франции, и в Испании, и других королевствах обязан содействовать ему, дабы на то – воля Господа. На Рене накатили воспоминания: «Анри Денгон был прозорливым человеком, он словно предвидел, что я могу попасть в весьма щекотливые обстоятельства…»

– Да-а-а… – задумчиво протянул командор. – Но давайте вновь вернёмся к нашим «баранам»…

Рене усмехнулся, его иногда забавляли высказывания дона Рамиреса.

– Вы имеете в виду: следует определить дальнейший план действий?

Командор кивнул.

– Надеюсь, в вас не возникли сомнения по поводу того, что экспедиция провалена, так и не начавшись?

– Нет, ни я, ни наёмники, которые сошли со мной на берег, так не думают. Жажда золота слишком велика и они готовы идти до конца.

– Прекрасно. Тогда обсудим все тонкости дела. Увы, я так понимаю: вряд ли мы найдём проводников и носильщиков.

Глава 8

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, команда дона Рамиреса из восьмидесяти человек, вооружённая дуриндарте, баллоками, арбалетами, а кое-кто и – мушкетами, погрузилась в шлюпки и вскоре ступила на землю Венесуэлы. Провизию и запасы воды пришлось ограничить, ибо носильщиков в мёртвом Сен-Филиппе естественно не нашлось: всю поклажу погрузили на лошадей, но и для них требовался фураж, поэтому дон Рамирес принял решение взять только пять вьючных лошадей и одну – для себя, остальную же поклажу разделить между наёмниками.

Профессор Фернандо также присоединился к отряду командора, его шлюпка наравне с остальными, отчалившими от каравеллы «Святая Изабелла», достигла берега.

Несколько матросов, доставивших профессора, помогли ему выгрузить на берег достаточно увесистые корзины.

Дон Рамирес заинтересовался этим обстоятельством:

– Профессор, дон Рене говорил мне, что вы изобрели некий порошок, который по его словам гораздо эффективнее пороха. Уж не это ли изобретение выгружают матросы вашей бригантины?

Фернандо почтительно поклонился.

– Дон Рамирес, я всячески желал стать полезным в этом походе… И имел смелость изготовить партию взрывающихся мешочков, наполненных моим титаниусом. Его применение весьма простое. Вот посмотрите.

Профессор извлёк из плетёной корзины один из мешочков, при помощи огнива поджёг трут и метнул его в сторону леса… Раздался оглушительный взрыв, деревья вокруг попадали, словно подрубленные топором лесоруба.

– Отличное оружие! – восторженно воскликнул командор. – Сейчас это то, что нам нужно! Ибо носильщиков нет, и некому нести полукулеврины[111]. Я уверен, что дон Рене никогда не ошибается в людях.

Покуда наёмники делили между собой поклажу, ту что не уместилась на лошадях, командор и идальго изучали карту. Для Рене никогда не сталкивавшегося с подобным предприятием чтение карты было весьма затруднительным, но после некоторых комментариев командора, он постепенно начал постигать её смысл.

– Вот, смотрите, идальго, – командор водил указательным пальцем по карте, – это обозначен Сен-Филиппе. Прямо на северо-запад от крепости – гора. Тольтеки называют её «Огнедышащий Змей». Я так понимаю, это – что-то вроде вулкана. Периодически из жерла горы идёт дым и летят некие огненные куски земной породы… Во время прошлого пребывания в Сен-Филиппе я наблюдал сие зрелище. Издалека оно кажется красивым и даже впечатляет своей дикой силой, но я не пожелал бы оказаться рядом во время очередного пробуждения «Огнедышащего Змея». Поэтому приближение к нему грозит некоторой опасностью…

Рене оторвал взгляд от карты и посмотрел вдаль, где на горизонте виднелся «Огнедышащий Змей».

– Змей спит… Во всяком случае, мне так кажется.

Командор многозначительно хмыкнул и внимательно посмотрел на идальго.

– Вероятно – так оно и есть…

– Но… – неожиданно начал идальго. – Вчера, когда мы направлялись к крепости, меня преследовало чувство, будто за нами следят…

Командор встрепенулся.

– Почему вы не сказали мне об этом ещё вчера?

– Простите, дон Рамирес. Я так устал, что упустил сию незначительную деталь…

– А, если она будет стоить жизни?! – воскликнул командор.

– Не думаю, – уклончиво ответил Рене. – Но… Если бы на нас хотели напасть уничтожить, то непременно сделали бы это вчера. Как вы считаете?

Командор задумался.

– Тогда почему те, кто наблюдал за вами, не напали?

– Этого я не знаю. Но одно точно – в их планы не входило убивать нас. Они просто следили…

– Хорошо… Итак, идём по направлению к «Огнедышащему Змею», у его подножья – привал на ночь.

Рене снова оторвал взгляд от карты и посмотрел на далёкий вулкан: его постепенно наполняло некое чувство, и это было… чувство приближающейся опасности. В первый момент, он хотел отговорить командора и не разбивать лагерь у подножья огнедышащей горы, но, немного поразмыслив, решил, что останавливаться в лесу ещё опасней, ведь у них нет повозок, чтобы сцепить их в вагенбург[112], да и если бы были – по лесу они не пройдут.

Обговорив с идальго последние детали похода, командор отдал приказ отправляться в путь. Вскоре отряд вступил в пределы влажного тропического леса. Дон Рамирес, хоть и был не новичком в Новом Свете, ему приходилось несколько раз следовать через венесуэльские джунгли, и каждый раз он испытывал неприятное чувство, ожидая, что из-за любого дерева появится индеец и метнёт в него копье или выстрелил из лука. И теперь чувство тревоги не покидало его, одно лишь внушало надежду и некоторую уверенность – присутствие идальго ди Калаорра. Командор безмерно доверял ему и полностью полагался на его ощущения.

Рене шёл впереди колонны с небольшим передовым отрядом Гонсалеса. После Сен-Филиппе идальго доверял бесстрашному наёмнику, беря во внимание не только его отвагу, но и рассудительность, порой не свойственную человеку его ремесла, жаждущего лишь мгновенной наживы.

Гонсалес также проникся уважением к дону Рене и почёл за честь следовать рядом с ним в первых рядах. Прикрывал колонну также небольшой отряд из десяти наёмников, идущий налегке. Они прислушивались к каждому подозрительному звуку.

Пройдя немного по лесу, Рене остановился. Гонсалес сделал предупредительный жест рукой – передовой отряд замер и ожидании и напряжении.

– Посмотри, Гонсалес, – сказал Рене, указывая на дерево, стоящее у едва различимой тропинки, теряющейся в глубине леса.

– Зарубка…

– Точно. Именно здесь прошёл тот отряд, что не вернулся из Золотого города более года назад.

– Тогда мы – на верном пути, дон Рене.

Идальго кивнул: по крайней мере, они должны добраться до «Огнедышащего Змея», как и планировали – к заходу солнца.

Переход по влажному лесу был изнурительным. Даже наёмники, повидавшие на своём веку и жажду, и голод, и смерть, да и ещё много чего, взмокли от пота и постоянно прикладывались к фляжкам с водой, тем самым только ухудшая своё самочувсвствие. Мало того – постоянно докучали назойливые насекомые.

Примерно к полудню, их одежда под металлическими или кожаными нагрудниками была совершенно мокрой и прилипала к телу, по спине струился пот.

Рене также, как и все тяжело переносил переход, ибо он привык большую часть времени проводить в седле, а не устраивать променаж по непроходимым джунглям. Неожиданно впереди что-то или кто-то метнулось. Рене, Гонсалес и передовой отряд, все как один взвели крюки арбалетов.

Рене прислушался, что и говорить, слух у него был тонкий, и улавливал все движения, происходящие в лесу.

– Не волнуйтесь, это животное. Я слышу, как оно удаляется от нас…

Гонсалес с удивлением воззрился на идальго.

– Олень? – едва слышно спросил он.

– Возможно, или нечто подобное.

Едва ли передовой отряд наёмников успел оправиться от полученных впечатлений, как над их головами раздался новый звук, подобный смеху… и нечто перепрыгнуло с дерева на дерево, затем сверху посыпались какие-то плоды. Рене пнул ногой жёлтый сочный плод, и тотчас ощутил его необычный запах. Наёмники заволновались, несколько из них не выдержали напряжения и выстрелили из арбалетов: к их ногам упало небольшое животное…

– Я видел такую тварь в Испании. Их используют для увеселения зрителей в бродячих цирках и театрах, они такие штуки вытворяют, словно дети… – пояснил Гонсалес.

Наёмники с интересом рассматривали убитое животное, которое попросту оказалось небольшой обезьянкой. Затем они продолжили свой путь.

Солнце постепенно клонилось к закату, а в лесу и вовсе стемнело – деревья были настолько высоки, что порой их бурная крона полностью застилала небо… По расчётам командора до «Огненного змея» оставалось примерно час-два пути, затем – долгожданный отдых.

Неожиданно едва заметная тропинка, протоптанная не одним поколением тольтеков исчезла – Рене и Гонсалес переглянулись: куда идти дальше? – виднелась лишь бурная тропическая растительность.

– Очевидно, тропинка заросла… И это неудивительно: здесь такие гигантские деревья и бурная растительность. – Рене задумался: как поступить? – очевидно, что «Огнедышащий Змей» простирался впереди и они, даже, если немного отклоняться от намеченного направления, в любом случае выйдут к подножью вулкана. – Доставайте мечи, будем прорубаться вперёд! – приказал идальго. Передовой отряд тотчас обнажил дуриндарте.

Гонсалес неистово врубался в растительность, пот буквально струился по лицу, он постоянно утирал его рукавом, но в итоге и тот промок насквозь. Затем его сменил следующий наёмник, и так далее по очереди. Освободившиеся наёмники, истекая потом, тяжело дышали…

Неожиданно они услышали хрюканье свиньи.

– А вот и жаркое к нам пожаловало! – воскликнул Гонсалес и взвёл арбалет. Наёмники притихли: перспектива вечернего сытного ужина была слишком заманчива.

Из зарослей выбежало семейство странных животных, действительно похожих на свиней[113], но только гораздо крупнее. Самая большая «свинья», видимо вожак, никогда не видевший подобных существ, людей, поводил длинным, словно хоботок носом, затем хрюкнул, и уже был готов метнуться обратно в своё лесное убежище, уводя за собой своё многочисленное семейство, как стрела, выпущенная Гонсалесом, пронзила ему голову.

Вожак издал предсмертное хрюканье, из его пасти потекла кровь, нос-хоботок безжизненно повис, лапки несколько раз дёрнулись… И он затих. Остальное семейство, ведомое чувством самосохранения, бросилось в заросли, но, увы… Их постигла та же участь, что и вожака. Наёмники, жаждавшие отдыха и жареного мяса, слаженно спустили пусковые крюки своих арбалетов.

– Отличная охота! Кто бы мог подумать! – восторгался Гонсалес. – А вы как считаете, дон Рене?

– Обожаю жареное мясо! А сейчас я готов съесть всё что угодно!

Командор, обеспокоенный столь долгой заминкой, спешившись с лошади, которая шла посередине колонны с остальными вьючными лошадьми, поспешил к идальго, но, увидев столь удачные результаты неожиданной охоты, выказал одобрение посему поводу.

Наконец наёмники достигли отрогов «Огненного змея». Дон Рамирес спешился и из последних сил отдал приказ:

– Привал!

Наёмники только и ждали сего волшебного слова, дабы снять доспехи и заняться приготовлением пищи. Они ловко разделывали тушки тапиров, развели костры и вскоре окрестности горных отрогов наполнили умопомрачительные мясные ароматы.

Пока часть наёмников занимались приготовлением жаркого, другая же наслаждалась отдыхом, профессор Фернандо в полном изнеможении упал на землю, стянул с ног опостылевшие башмаки, испил воды из фляжки и, не реагируя на аппетитные запахи, захрапел.

Рене, завидев спящего профессора, ухмыльнулся:

– Удивительно! Фернандо по обыкновению не набросился на ужин, а уснул! Да, как Венесуэла меняет людей…

К Рене подошёл Гонсалес.

– Дон Рене, воды осталось мало, а до Золотого города ещё день пути.

Идальго понимающе кивнул: жажда мучила всех, и он не был исключением, оттого и запасы пресной воды иссякли слишком быстро.

– Что вы предлагаете, Гонсалес?

– Зажечь пару факелов и обследовать окрестности: вдруг мы найдём пресный источник. Животные должны же где-то утолять жажду.

– Ваши слова вполне разумны, Гонсалес. Берите людей, факелы и отправляйтесь на поиски воды, хотя уже ночь…

Гонсалес понимал, что хотел сказать идальго и вполне разделял его опасения.

– Но после жареного мяса людям захочется пить ещё сильнее, воды к утру и вовсе не останется. Мы будем осторожны… Тем более вы, надеюсь, пойдёте с нами… – сказал наёмник и многозначительно посмотрел на идальго.

– Безусловно, я пойду с вами.

Вскоре Рене, Гонсалес и ещё трое наёмников с факелами и кожаными бурдюками для воды были в сборе.

Рене немного отдалился от лагеря, затем остановился и прислушался: до него донёсся едва слышный шум и… некий запах. Этот запах он не спутал бы ни с чем – так могла пахнуть только вода.

Рене напряг слух.

– Туда! – указал он рукой в восточном направлении отрогов. Наёмники безоговорочно последовали за ним.

По мере продвижения, шум воды усиливался, что позволяло сделать вывод: Рене и небольшой отряд двигаются в правильном направлении. Впереди простирался непроходимый лес, и им приходилось прокладывать путь мечами, прорубаясь сквозь бурную растительность.

Рене казалось, что они целую вечность будут бороться с омерзительными растениями, пытающимися своими когтями зацепиться то за руку, то за голову, а то и вовсе за лицо… Ветка со всей силы хлестнула его по лицу. Он почувствовал, что из щеки начала сочиться кровь, но, собрав последние силы, продолжал пробиваться на шум воды. И вот заросли внезапно оборвались: Рене и его спутники отчётливо услышали шум воды и, посветив факелами, увидели и сам небольшой водопад.

– Благодарю тебя, Господи! – произнёс Гонсалес и перекрестился. Рене же невольно подумал: всегда ли наёмник был таким набожным? – в особенности в те моменты, когда убивал людей.

Наёмники, поддавшись невольному искушению, собирались сбросить доспехи и окунуться в прохладные воды небольшого озерца, что переливалось при свете факелов.

– Стойте! – воскликнул Гонсалес. – Не делайте этого! Мы не знаем: какие чудовища таяться в этих водах!

Наёмники растерялись… Один из них снял шлем и, словно ковшом, зачерпнул воду, затем с наслаждением испил её, а остальную вылил себе на голову.

– Брр… холодная…

– Вероятно, водопад струится с гор, там наверху – ледники. – Пояснил Гонсалес. – Я встречал подобные в предгорьях Альп.

Рене и наёмники вдоволь напились горной воды, она показалась им просто потрясающей на вкус… Затем они, следуя примеру своего собрата по ремеслу, сняли шлемы, зачерпнули ими воды, освежились насколько возможно в подобных обстоятельствах, наполнили водой кожаные бурдюки и отправились в обратный путь.

Дорога к лагерю заняла меньше времени, так как сквозь тропические заросли была уже проложена тропинка, если так её можно назвать. Появление бурдюков с водой вызвало в лагере всеобщий восторг, наёмников мучила нестерпимая жажда как после длительного изнурительного перехода, так и после сытного ужина.

Вскоре лагерь утихомирился – усталость взяла своё. Дон Рамирес приказал выставить часовых и меняться на посту каждые два часа. Сам же командор расположился на ночлег рядом с Рене, невдалеке похрапывали Гонсалес и профессор.

Лагерь окутала ночная тишина, изредка нарушаемая лишь криком ночных птиц…

Рене крепко спал, как вдруг ощутил сильный толчок в плечо. Он тотчас открыл глаза и осмотрелся: рядом догорал костёр; командор, профессор и Гонсалес спали беспробудным сном.

– Что за шутки?! – удивился идальго и поднялся со своего походного ложа. – Надо проверить посты… Вероятно плечо затекло во сне… Неудивительно – кругом сплошные камни.

Он поправил пояс, проверил меч, метательные ножи, баллок за голенищем сапога и направился к ближайшему дозорному. Не успел идальго сделать и нескольких шагов, как внутри него всё сжалось – внезапно его обуял животный страх… Но тут же страх сменился безумным возбуждением, обоняние резко обострилось. Рене ощутил, что лагерь окружают… Но кто? – животные или дикари? А может, то самое нечто, погубившее обитателей Сен-Филиппе?

– Тревога! Тревога! – закричал он, повинуясь инстинкту самосохранения.

Наёмники, привыкшие к подобному образу жизни, и не раз пробуждавшиеся по тревоге, моментально проснулись: царившие несколько мгновений назад тишину и сон в лагере, сменили возбуждение и предчувствие предстоящей битвы.

– Что случилось? – рядом с Рене стоял командор в полной амуниции.

– Я уверен: они нас окружают.

– Кто?

– Не знаю. Возможно те, что побывали в крепости.

Подоспевший Гонсалес перекрестился, услышав последние слова идальго.

– Занять круговую оборону! – приказал командор. – Нельзя терять время! Если, это те ублюдки, что уничтожили Сен-Филиппе – нам придётся несладко!

– Это точно… – кивнул Гонсалес, невольно вспоминая, как переносил изуродованные тела с площади Сен-Филиппе и бросал их в костёр.

Неожиданно земля содрогнулась, словно вновь проснулся «Огнедышащий Змей». На лагерь накатила волна, сметающая всё на своём пути, и она исходила из леса…

Глава 9

Дон Рамирес проявил в этот момент, когда почти уже всех одолевал страх перед надвигающейся неизвестностью, изрядную выдержку и силу воли.

– Занять круговую оборону!!! Мушкеты, арбалеты – наизготове! Профессор, вы распоряжаетесь титаниусом!

Фернандо, обезумевший от страха, покрылся холодным потом… Рене не растерялся и толкнул профессора в бок.

– А? Что? Дон Рене? – рассеянно бормотал несчастный учёный муж.

– Фернандо, ваше место около корзин с титаниусом. Надеюсь, вы нас не подведёте. – Выказал надежду идальго.

– Не волнуйтесь… – промямлили профессор. – Я справлюсь со своим изобретением лучше всех.

– Надеюсь…

Не успел идальго закончить фразу, как из леса появился достаточно большой отряд дикарей – испанцы были окружены. Индейцы, раскрашенные в боевые цвета, – отчего имели свирепый, устрашающий вид – за несколько прыжков достигли лагеря.

«Не люди… Человек не может так быстро передвигаться», – промелькнуло в голове Рене, и он нажал спусковой крюк арбалета.

– Огонь!!! – скомандовал командор. Прогремели слаженные выстрелы из мушкетов, подкреплённые стрелами, выпущенными из арбалетов.

Дикари, несмотря на меткий огонь испанцев, продвигались вперёд целыми и невредимыми, круша топорами и копьями всё на своём пути… Времени на перезарядку мушкетов и арбалетов не было, наёмники сошлись с индейцами в рукопашной схватке.

Рене видел лица наёмников, перекошенные от ужаса: да, было отчего… Дикари, словно их обуял сам Дьявол, неумолимо продвигались вперед и теснили наёмников, хотя те отлично знали своё дело.

Идальго сражался мечом и кинжалом одновременно. Его противник, огромный мускулистый индеец, разрисованный в красный цвет, изрыгал отвратительные звуки. Рене изловчился и левой рукой, сжимающей кинжал, задел плечо дикаря… и не увидел крови. Теперь у него не было сомнений – отряд в западне… Неужели ему суждено умереть здесь, в предгорьях «Огнедышащего Змея»? Но что тогда станет с Мадлен и девочками?

Ряды наёмников редели. Дон Рамирес сражался как безумный, его нагрудник из иберийской стали был пробит в нескольких местах неприятелем. Командор истекал кровью, но не желал сдаваться на волю победителя. Он постепенно терял силы и слабел…

Ситуация была критической, испанцы понимали, что это – последняя битва. Но неожиданно раздались сильные хлопки, распространился резкий запах пороха, после чего плотные ряды дикарей несколько дрогнули.

– Давай, профессор!!! – выкрикнул Гонсалес, из последних сил отбиваясь от двух индейцев.

Он изловчился, отбил мечом удар боевого топора, поражаясь безумной силе противника. Но тут же второй индеец нанёс Гонсалесу удар слева, тот едва успел парировать его баллоком, но, увы, кинжал не смог противостоять боевому топору – скользящий удар пришёлся прямо в бедро. Гонсалес почувствовал резкую боль в ноге, но всё равно продолжал сражаться. Ему казалось: ещё мгновение – и дикари изрубят его на куски.

Снова раздались взрывы титаниуса, повлекшие за собой некоторое смятение в рядах индейцев, но не надолго. Рене чётко видел, как отброшенные взрывом дикари – один без руки, второй – с развороченной грудной клеткой, из которой торчали рёбра, поднялись с земли и снова набросились на наёмников.

«Господи! Помоги нам!» – мысленно взмолился Рене. Но, увы, его молитвы не были услышаны: большая часть наёмников пала под натиском индейцев, уцелевшая же горстка отчаянно сопротивлялась.

Рене продолжал отбиваться от противника, его силы были на исходе. Неожиданно в пылу битвы, он заметил, что дикари с остервенением вгрызаются в тела поверженных наёмников…

– Господи! – воскликнул идальго. – Неужели ты не хочешь, чтобы мы одолели эту нечисть? Неужели ты допустишь, чтобы они уничтожали людей?

Гонсалес, сражавшийся рядом с идальго, призывал в своих молитвах, отнюдь, не Господа…

Неизвестно, какая из молитв возымела действие, обращённая к Богу, или к Дьяволу, но дикари, возбуждённые видом крови повержённых, и терзавшие их тела, на какой-то момент потеряли бдительность.

Профессор в очередной раз метнул мешочек с титаниусом, он угодил прямо в гущу индейцев, придававшихся сомнительным наслаждениям.

В этот момент Рене, командор и Гонсалес и ещё несколько уцелевших наёмников, плотным кольцом окружили профессора. Тот же машинально делал своё дело: доставал мешочек из корзины, поджигал трут и метал его в гущу индейцев. Те падали и на какое-то время и затихали, но затем вновь начинали шевелиться и поднимались. Было совершенно очевидно: с нападавшими нельзя справиться ни при помощи оружия, ни при помощи титаниуса.

– Надо прорываться и спасаться бегством! – выкрикнул командор. – Это единственный шанс спастись.

Рене и наёмники полностью его поддержали: в данном случае это было единственно правильным решением – лучше постыдное бегство с поля боя, чем доблестная смерть с прогрызенным горлом.

– Прорываемся после того, как профессор метнёт титаниус! Профессор! Вы слышите меня?! – профессор кивнул, было не понятно: действительно ли он слышал призыв командора? – или же отреагировал чисто машинально. – Прихватите с собой пару мешочков! – из последних сил прокричал дон Рамирес.

Фернандо метнул очередной мешочек в сторону нападавших – раздался взрыв. Рене, командор, Гонсалес и ещё четверо наёмников бросились бежать по направлению к лесу, надеясь, что и профессор последовал их примеру.

* * *

Дон Рамирес задыхался, из раны на груди сочилась кровь. Гонсалесу, также приходилось не сладко – рваная рана на ноге причиняла нестерпимую боль, он истекал кровью. Остальные четверо наёмников, также были изранены.

Рене остановился, осмотрелся и прислушался.

– Привал! Надо перевести дух… Вероятно мы оторвались от погони, если она вообще была…

Он участливо посмотрел на израненных командора, Гонсалеса и уцелевших наёмников. Их мучила нестерпимая боль и жажда. Рене – единственный, кто вышел из этой переделке практически без единой царапины.

Командор с трудом опустился на землю.

– Вы – счастливчик, идальго. По сравнению со всеми нами вы – в наилучшем положении.

– Да, это так… Я чувствую себя неловко.

Гонсалес, пытавшийся перевязать ногу разрезанным на части рукавом камзола, иронически заметил:

– Дон Рене, вы меня право удивляете! Вы испытываете чувство вины за то, что эти ублюдки не перегрызли вам горло?

Рене промолчал. Он по примеру Гонсалеса оторвал рукава своего камзола, располосовал их кинжалом на части по длине, дабы перевязать командора. Неожиданно его осенило:

– Матерь Божья! А где же профессор?!

Все переглянулись.

– Упокой Господь его душу… – сказал один из наёмников и перекрестился. – Хоть и учёный муж, но храбрый был человек. Если не его дьявольский порошок, не известно, где бы мы сейчас были…

– Там, в лагере, нас обгладывали бы эти людоеды. – Цинично заметил Гонсалес.

– Да… Только они – не людоеды, а куда хуже… – сказал Рене, снимая с командора кирасу, дабы перевязать ему рану на груди.

– Отменный иберийский металл сделал своё дело: обезумевший дикарь едва не разрубил меня пополам… О-о-о… Идальго, умоляю вас… – наконец дон Рамирес не выдержал и застонал от боли. – Жаль Фернандо, он бы ещё нам пригодился. – Неожиданно командор встрепенулся: – Дон Рене, карта! Карта! Она лежала в кошельке, здесь… – Он схватился за пояс правой рукой – кошелька с картой на прежнем месте не было. – Всё кончено, я потерял её в пылу схватки.

– Командор! О чём вы думаете! – возмутился Гонсалес. – Мы едва избежали смерти! Мы все изранены!

Рене согласился с Гонсалесом.

– Надо пробираться к Сен-Филиппе. Увы, но нас слишком мало, дабы достичь Золотого города. По крайней мере, надо зализать раны…

– А что потом?! – негодующе воскликнул командор. – Карта потеряна.

– Ничего. Я отлично её запомнил… – уверенно сказал идальго, продолжая стягивать рану на груди командора тканью от своего камзола. – Вы хотите разбогатеть или нет?

Гонсалес рассмеялся, превозмогая боль в ноге.

– Из вас, дон Рене, получился бы отличный наёмник! Вы не боитесь идти до конца.

Невольно Рене снова вспомнил Мадлен и девочек, по спине пробежали мурашки при мысли о том, что с ней могут сделать те пришельцы из Серого мира: да он пойдёт до конца!

* * *

Дон Рамирес сильно ослаб, хотя раны были и неглубокими, но причиняли ему нестерпимую боль при каждом движении. Рене подхватил командора, наёмники – Гонсалеса с двух сторон, ибо он мог лишь идти на одной ноге. И таким образом, они двинулись в путь.

Солнце озаряло вершины деревьев, из чего уцелевшие искатели приключений могли сделать вывод: настал полдень. От земли всё сильнее поднимались испарения, их мучила жажда, но, увы, воды не было. Наконец, Гонсалес начал терять сознание, видимо рана начала воспаляться, да ещё постоянно одолевали кровососущие насекомые, слетевшиеся со всей округи на сытную пирушку.

– Рене… – простонал командор. – Умоляю, давайте отдохнём…

Идальго помог командору присесть на землю. Тот же облокотился на дерево и впал в забытьи. Состояние Гонсалеса было не намного лучше: у него занялся жар, крупные капли пота струились по лицу.

– Чёрт бы побрал этот Золотой город… – бормотал он. – Чёрт бы его побрал…

Остальные наёмники пребывали в мрачном настроении: мало того, что они оказались без воды и пищи, так они ещё не были уверены, что выйдут из этого проклятого леса… и вообще когда-нибудь доберутся до берегов родной Испании.

Рене также одолевали невесёлые мысли: «Кажется, мы заблудились… Я не смогу найти обратной дороги в этих дебрях – я сбит столку… Неужели мы так и погибнем здесь, на чужой земле?» Он окинул взглядом своих компаньонов: да, зрелище было весьма удручающее…

Командор очнулся.

– Рене… – едва слышно пошептал он. – Мы сбились с пути?

Идальго молчал. Наёмники зло посмотрели на него.

– Где твои способности, достопочтенный дон? – прорычал один из них и схватился за меч.

– Хочешь битвы?! – вспылил Рене. – Что ж, ты её получишь! – он выхватил меч и направил его на наёмника. Но тот не смутился и принял вызов.

– Перестаньте! – из последних сил приказал командор и закашлялся. – Неужели вы хотите сдохнуть здесь, так и не добравшись до золота?!

– Какого золота, командор?! Мы попали в западню! – взревели наёмники. – Это проклятая земля!

– Если вы перебьёте друг друга, то вряд ли вообще доберётесь до Сен-Филиппе… – резонно возразил дон Рамирес.

Неожиданно наверху деревьев что-то зашевелилось, наёмники тотчас притихли и опустили мечи.

– Это ещё что? – испуганно прошептал один из них.

– Видимо, зверь… – предположил Рене и пожалел, что в пылу сражения потерял свой арбалет, который не раз сослужил ему верную службу. Он машинально нащупал метательные ножи на поясе. – Его привлёк запах крови.

Наёмники быстро посовещались и… бросились бежать, оставив Рене, командора и бредившего Гонсалеса на произвол судьбы.

– Ублюдки! – бросил Рене им вслед. – Что б вас сожрали местные волки! – если здесь таковые водятся…

Идальго напрягся, ожидая, что животное набросится на него сверху. Но время шло, а оно почему-то медлило…

Наконец животное перепрыгнуло на другое дерево. Рене успел разглядеть его: оно было похоже на крупную кошку. Кошка[114] легла на раскидистую ветку и, помахивая хвостом, с любопытством разглядывала Рене и его раненых спутников, словно размышляя: нападать ли не стоит?..

Кошка зевнула, обнажив клыки, не собираясь покидать своего удобного ложа. Рене сосредоточился и… не почувствовал опасности: вероятно животное проявляло простое любопытство.

– Что там, идальго? – слабо поинтересовался командор.

– Это кошка, только огромная. Похоже она уже отобедала, решила отдохнуть, а заодно и посмотреть на троих болванов.

Командор попытался рассмеяться, но тотчас закашлялся, грудь пронзила боль…

– Идёмте, командор. Надо двигаться вперёд.

– Вперёд? – удивился дон Рамирес. – Вы уверены, что мы на верном пути?

– Нет, – честно признался Рене. – Но сидеть и ждать смерти ещё хуже.

Последние слова возымели на командора магическое действие, он попытался подняться, и ему это удалось.

– Что с Гонсалесом? – спросил он.

– У него жар…

– Гонсалес обречён. Мы не можем бросить его… – внезапно командор проявил благородство.

– Да… Но я не справлюсь с вами обоими. – Возразил Рене.

– Я пойду сам…

Рене промолчал, потому, как был уверен – надолго командора не хватит, максимум на десяток шагов. Он подошёл к Гонсалесу, подхватил его и поднял с земли. Внезапно наёмник пришёл в себя.

– Идите… идите в крепость… За мной потом пришлёте людей… Иначе погибнем все вместе…

Рене разумом понимал, что Гонсалес прав – его придётся оставить в лесу. Но он также понимал, что наёмник обречён в любом случае.

– Хорошо. Я оставлю тебе свои метательные ножи.

Рене усадил Гонсалеса под дерево, тот опёрся спиной о его ствол и вымолвил из последних сил:

– Не надо, вам они нужнее. Если доберётесь до Испании, закажите поминальную молитву по моей грешной душе… Прощайте… Видно не судьба мне стать бароном…

* * *

Рене терял силы, жажда доводила его до отчаяния, затем началось постепенное помутнение рассудка. Идальго отчётливо увидел реку, он плескался в ней, наслаждался холодной проточной водой, пил этот дивный божественный напиток… Он вышел на берег, совершенно обнажённый; под самодельным пологом, на мягком ковре, его ждала Мадлен. Её роскошное тело манило… Затем видение исчезло…

Рене облизнул сухие губы, ощутил тяжесть командора, который пребывал без сознания – оставалось лишь одно… Он свободной рукой нащупал на шее ожерелье из розового золота, подаренное Ванессой, и вспомнил её слова: чтобы попасть в Серый мир надо разломить ожерелье пополам, тогда откроется проход…

Перед идальго стоял непростой выбор: умереть в лесу, на чужбине, или добровольно отправиться в царство вампиров? – а, если проход откроется на землях клана Рабильон? – что тогда сделает с ним Энерей и его люди? – ведь он не выполнил условия договора…

Рене одернул руку от ожерелья.

– Я буду бороться, пока есть силы…

Но силы, увы, были на исходе. Голова закружилась, Рене почувствовал, что он падает… В это момент из зарослей появился индеец. Он сделал жест рукой, словно приглашая Рене следовать за ним… Идальго пытался понять происходящее, но тщетно… Его поглотила темнота.

Глава 10

Постепенно темнота приобретала очертания. И это были очертания темноволосой смуглой, если не сказать: краснокожей девушки. Её лицо, отличительное некой дикой экзотической красотой, выражало чрезвычайную сосредоточенность. Девушка аккуратно налила из кувшина воды в широкую глиняную чашу и поднесла её к губам Рене.

«Это Рай или Ад? Впрочем, всё равно – лишь бы утолить жажду…» – подумал он и с жадностью припал к чаше с водой. Испив божественный напиток почти до последней капли, идальго испытал безумное наслаждение, сравнимое разве что с жаркими объятиями Мадлен.

– Ещё… – едва слышно вымолвил он и удивился звуку собственного голоса.

Девушка снова наполнила чашу водой и поднесла её к губам идальго. После второй чаши затуманенное сознание Рене прояснилось: он увидел дона Рамиреса, лежащего несколько поодаль, – над ним хлопотали две женщины, постоянно переговариваясь на странном неизвестном ему языке.

– Я жив? – спросил он удивлённо черноволосую красавицу. Она ничего не ответила, лишь слегка улыбнулась. – Где я?

Девушка, сидевшая рядом с идальго, встала… Он невольно осмотрелся: «Вероятно, я – в хижине… Неужели – у местных дикарей?» Пока идальго предавался размышлениям, девушка подошла к большой корзине, стоящей в углу и что-то достала оттуда. Затем она вернулась к идальго и протянула ему чистую одежду из домотканого полотна, украшенную замысловатым орнаментом.

Рене невольно приподнялся, опершись на правую руку, затем сел, приняв свежую одежду, предложенную хозяйкой.

– Благодарю вас, сударыня. – Вежливо сказал он. – Где я могу переодеться?

Красавица недоумевающе смотрела на испанца и, наконец, догадавшись, о чём просит гость, указала ему рукой на занавес, отделяющую примерно треть хижины. Тот неприменул уединиться и сменить потную и грязную одежду на предложенный наряд. Разоблачившись, Рене почувствовал облегчение во всем теле, с удовольствием натянув холщёвые штаны и рубашку свободного покроя. Неожиданно Рене спохватился: «Оружие! Пояс! Где они? Хотя, даже если бы мне их оставили – вряд ли они спасут в данных обстоятельствах …»

Идальго отодвинул холщёвый занавес, дабы показаться гостеприимной хозяйке в новом обличии. С удивлением он увидел двух мускулистых индейцев, стоящих рядом с ней, и с нескрываемым интересом рассматривавших его персону. Рене не знал, что делать…

Но индейцы предупредительно опередили гостя: каждый ударил себя в грудь правой рукой и произнес нечто на своём гортанном языке, вероятнее всего – приветствие. Рене подумал, что невежливо будет отмолчаться и ни коим образом не прореагировать на внимание хозяев положения. Он поклонился и сказал, как можно мягче:

– Благодарю вас за воду и одежду, а так же за заботу о моём друге. – Рене посмотрел в сторону дона Рамиреса, над которым по-прежнему радели женщины.

Индейцы кивнули в знак того, что поняли смысл сказанного. Затем один из них жестом указал Рене следовать за ними. Он подчинился.

Рене с сопровождении индейцев проследовал через небольшую площадь, на которой отчётливо разглядел три высоких деревянных столба, выкрашенных причудливым образом, очевидно носивших ритуальный характер. Мимо него пронеслась стайка детишек, они держали небольшие луки и о чём-то громко переговаривались. Наконец, миновав ещё несколько хижин, подобных тем, где ему оказали гостеприимство, но несколько меньших по размерам, откуда на пришельца взирали любопытные женщины и дети, индейцы достигли цели – высокого просторного строения, крытого соломой, которой с трудом можно было назвать хижиной.

Один из индейцев сделал жест рукой, который Рене истолковал, как: «ожидайте». Индеец вошёл в дом и исчез в его полумраке. Рене поёжился, у нег возникло чувство, что в чреве этого строения есть нечто то, что может касаться именно его…

Прошло некоторое время, прежде чем индеец появился вновь. Он махнул Рене рукой в направлении полумрака, царящего в доме, и слегка подтолкнул гостя. Идальго сглотнул, ему стало не по себе: что ожидает его в этом ужасном незнакомом месте? Может там, в доме, сидят людоеды, которым поклоняются местные дикари? А его выбрали, как праздничную жертву?

Рене попытался взять себя в руки и переступил черту страха и сомнения – вошёл в дом. Его обдало прохладой и сильным незнакомым запахом трав. Он шёл вперёд чисто интуитивно, наконец, полумрак исчез: перед взором предстало просторное почти полупустое помещение, освещаемое через отверстие в крыше. Посередине, на полу, устеленном множеством шкур, сидел человек в замысловатом головном уборе из ярких птичьих перьев и аппетитно предавался трапезе, вокруг него – четыре девушки, чуть поодаль – человек, по виду напоминающий священника.

Рене ощутил острое чувство голода… Неожиданно он услышал до боли знакомый голос:

– Прошу вас идальго, проходите. Вы у меня – в гостях, чувствуйте себя свободно и откушайте со мной.

Рене вздрогнул и замер от неожиданности… Человек, сидевший на полу, с аппетитом доел кусок мяса, вытер руки о холщёвую тряпицу, и попытался встать… Но его чрезвычайно грузное тело не хотело ему подчиняться – на помощь тут же пришли девушки, они подняли хозяина, с обожанием взирая на него. Тот сделал жест рукой, который вероятно означал, что прислужницы свободны, они тотчас заняли свои прежние места.

– Дон Рене, я, что так изменился за столь короткое время? – полюбопытствовал хозяин.

Рене не верил своим глазам…

– Фернандо?! Вы ли это? – наконец вымолвил он в полной растерянности.

– Ну, слава Всевышнему! Вы обрели дар речи. Конечно, это – я! А кто ж ещё?! – воскликнул довольный собой профессор.

– Но… Я не понимаю…

– Да, я сам не очень-то понимаю, дорогой друг, как всё так получилось. Видите ли, виноват Его Величество случай…

Рене протянул руку и дотронулся до профессора. Тот рассмеялся.

– Слово чести, я – не призрак. Вот можете меня спокойно потрогать сколько вам угодно.

Фернандо вплотную приблизился к Рене. Тот не удержался и обнял его…

– Господи, Фернандо, дорогой друг… – расчувствовался Рене. – Я думал вы погибли.

– По правде говоря, я тоже так думал… Впрочем, вы вероятно голодны, откушайте со мной… Прошу вас, присаживайтесь и не обращайте внимания на мой внешний вид.

Рене послушно опустился на шкуры. Девушки, подхватили профессора и помогли удобно разместиться на своём почётном месте.

– Вот так, прекрасно… – пыхтел учёный муж. – За столом бы трапеза выглядела более привычно… Но что поделать – уж лучше так.

Перед Рене появилась глиняная чаша с жареным мясом, множеством овощей и совершенно незнакомых фруктов. Он подозрительно посмотрел на содержимое блюда, с трудом превозмогая голод.

– Ешьте, дорогой друг, не бойтесь. Мясо дикобраза вкусное и сытное, поверьте на слово. А все эти экзотические овощи и фрукты вполне сносны.

Рене ещё раз посмотрел на мясо.

– Дикобраза, говорите… Ну, что ж… Правда, я понятия не имею, как он выглядел при жизни.

– Да не важно, дон Рене. Кажется, он был похож на огромного ежа.

– Хм… Ежей я ещё не ел. – Сказал Рене и принялся с жадностью поедать мясо дикобраза. Оно показалось ему необычайно вкусным.

Профессор выждал, пока идальго несколько насытился и начал свой рассказ.

– Когда дон Рамирес принял решения спасаться бегством с места сражения, да простит Господь мои слова, ибо остаться – значит, обречь себя и оставшихся в живых на верную гибель, я, не помня себя от страха, поджигал титаниус и бросал его в ряды неприятеля. – Профессор перекрестился. – Страшно вспомнить… Так вот, когда оставшиеся в живых наёмники и вы под предводительством командора побежали в лес, я почувствовал, что – это конец, ибо страх сковал мои члены и бежать я попросту не могу. На меня надвигались эти чудовища, я бросил в них два титаниуса, сие возымело действие. Затем я машинально сунул ещё два мешочка за пазуху, не забыв к своему вящему удивлению и про огниво… И что вы думаете я сделал? Никогда не догадаетесь? – профессор рассмеялся.

– Мне трудно что-либо предположить, – признался идальго. – Я теряюсь в догадках.

– Вот я говорю: ни за что не поверите – я залез на дерево! Представляете!

– С трудом… – признался Рене, доедая внушительный кусок жареного дикобраза. На мгновенье он представил, как грузный профессор, словно кошка, карабкается вверх по дереву: да, картина была живописная!

– Жажда жизни, дорогой друг, – великая сила! Так вот я очутился на дереве по воли Божьей… – невольно профессор икнул, сказалась сытная трапеза. Рене посетила мысль, отнюдь не отражающая помыслы истинного христианина: «Вероятно у Господа огромная воля, дабы заставить шевелиться сего толстяка …». Профессор же продолжил свой рассказ: – Я трясся от страха, словно листок на ветру… Ох… Вспоминаю с ужасом. – Профессор смахнул рукавом одеяния пот, проступивший на лбу, задев роскошный головной убор, отчего тот слегка съехал на бок. – Не помню, сколько времени я просидел на дереве, но когда очнулся было тихо… Неожиданно я услышал голоса: переговаривались на незнакомом мне гортанном наречии. Я буквально вжался в дерево: неужели это сатанинское отродье ищет именно меня? – я не стану лёгкой добычей! И вот тогда я извлёк из-за пазухи два припасённых титаниуса, благо небольшое огниво всегда при мне. Вы же знаете мою привычку набивать карманы всякой всячиной! Я не задумываясь поджог трут одного из мешочков и метнул в кровожадных дикарей… Но… Видимо страх и усталость сделали своё дело: я промахнулся и к своему стыду очень сильно – мешочек упал почти под самым деревом. БУМ!!! Титаниус пришёл в действие! Меня буквально подбросило, и я упал на землю, ударился и потерял сознание. Не знаю, как долго времени я пребывал в таком беспомощном состоянии, но когда я очнулся, то увидел, что надо мной склонились эти размалёванные дикари – они явно хотели привести меня в чувство. И вот, когда я, наконец, открыл глаза, из их уст вырвался крик радости, если не сказа восторга…

Профессор, утомлённый долгим рассказом, прервался и отпил из чаши воды. Рене внимательно слушал, не переставая удивляться везению своего давнего друга.

Пока профессор утолял жажду, Рене заметил, как девушки внимают рассказу Фернандо. Конечно, они не понимали ни слова из сказанного им, но с каким обожанием они на него смотрели! Невольно идальго подумал, что после столь долгого воздержания он бы не отказался от одной из этих молоденьких дикарок. Затем его взгляд невольно скользнул на человека, находящегося несколько поодаль, того, что он принял за священника. Священник безмолвствовал, потупив взор…

– Так вот, дорогой идальго, я продолжу повествование о своих необычайных приключениях. – Фернандо откашлялся. – Дикари подхватили меня на руки и принесли сюда, в своё селение. Я думал – меня зажарят и съедят, или скормят каким-нибудь чудовищам, но судьба распорядилась по иному. Оказалось, что отец Николас, – профессор кивнул в сторону священника, – чудом спасшийся из Сен-Филиппе, принадлежит местному вождю в качестве раба. Так вот отец Николас отлично освоил местное наречие за годы миссионерства. Он многое может поведать вам…

Священник встал и поклонился идальго.

– Я рад видеть соотечественника вдали от родной земли… Надеюсь, сударь, ваша вера в Бога не покачнулась?

Рене удивлённо округлил глаза.

– Нет, святой отец, скорее напротив…

– Я рад слышать от вас такие слова, сын мой. Венесуэла – бесовское место, здесь многое меняется, порой люди вручают свои души, отнюдь, не в руки Господа нашего Иисуса Христа.

Профессор махнул рукой в сторону священника, тот умолк.

– Итак, я продолжу… Меня принесли в селение, нарядили вот в эти одежды, водрузили на голову перья, и усадили на площади. Вы вероятно через неё проследовали и обратили внимание на ритуальные столбы? – Рене кивнул в знак согласия. – Так вот, они усадили меня между этими столбами на какое-то плетёное кресло, если его вообще так можно назвать, и начали поклоняться… как Богу…

Рене заметил, как священник выказал беспокойство и нервно заёрзал, явно желая что-то сказать. Но профессор, казалось, ничего не замечал и продолжал упиваться своим рассказом.

– Профессор, почему вы решили, что дикари поклонялись вам, как Богу? – удивился Рене.

– Безусловно, дорогой друг, я – Бог!!! – самоуверенно заявил Фернандо, и приосанился, гордо выпятив грудь, которая, впрочем, тотчас слилась воедино с приличным брюшком.

Священник, пытавшийся всё это время сохранять спокойствие, взорвался:

– Как вы смеете называть себя богом! Вы – богохульник!

Профессор кисло воззрился на священника.

– Отец Николас, успокойтесь, иначе мои жёны набросятся на вас с ножами и перережут вам горло.

Священник внезапно утих, слова профессора возымели магическое действие. Рене не преставал удивляться:

– Фернандо! Что всё это значит? Бог? Жёны? Я ничего не понимаю…

– Всё очень просто, мой друг. Я – Бог, который по легенде индейцев придёт с небес и победит Зло, поселившееся в Золотом городе. И это надо принять, как должное! Моё падение с дерева было расценено не иначе как пришествие с небес! А жёны… У каждого порядочного здешнего Бога – по несколько жён. А чем я хуже?

Священник фыркнул.

– Вы… вы… – попытался сказать он.

– Да, я знаю, что вы скажите, отец Николас. Но у меня есть оправдание: во-первых, я – Бог местного пантеона и это ни коем образом не имеет отношение к Господу нашему Иисусу Христу; во-вторых, я хочу разбогатеть и вернуться в Испанию. А вы, святой отец? Вы хотите умереть в этих диких землях? Вы не хотите построить церковь где-нибудь в спокойном месте, скажем, в Кастилии? – и быть её настоятелем? – священник насупился и с недовольным видом уселся на прежнее место. Фернандо же продолжил свою мысль: – И вообще, вы были здесь рабом. Не так ли? – на что отец Николас недовольно крякнул. – Вот, вот… То-то же. А теперь вы – под моим покровительством. Та, что вам придётся смириться с тем, что я – Бог.

Рене не выдержал и рассмеялся от души.

– Фернандо, вы поражаете меня своим умением устраиваться в жизни! Вы умеете из всего извлекать выгоду, даже там, где это на первый взгляд кажется совершенно невозможным.

– Да, такова уж моя натура.

– Но, профессор, откуда вы знаете про легенду? – заинтересовался Рене животрепещущей темой.

– Дело в том, что отец Николас пребывает в Венесуэле почти пять лет, здесь же – не более месяца после гибели Сен-Филиппе. И многое знает о местных обычаях, в том числе и легендах. Жители этого селения – прямые потомки Золотого города. Они покинули его после того, как там поселилось Зло. Так вот у индейцев селения существует легенда: якобы с небес явиться Бог и победит Зло. Так, вот, как я вам уже говорил: я, по их мнению, – тот самый Бог и есть.

– И что из этого следует профессор: вы отправитесь в Золотой город и сразитесь со Злом? – не скрывая сомнения, поинтересовался Рене.

– Что-то вроде этого. Но Зло имеет конкретное имя.

– И какое же?

– Чёрный Лис. Согласно легенде Зло вселилось именно в него.

Рене прекрасно понимал: о чём говорит Фернандо. Чёрный Лис – источник того самого Зла, которое ему предстоит уничтожить.

– И убить его можно, только поразив сердце… – добавил идальго.

– Да, точно! – воскликнул профессор. – А вы откуда знаете?

– Догадался. – Уклончиво ответил Рене и решил сменить тему разговора: – Может быть, вы всё же приоткроете тайну: каким образом я и командор очутились здесь?

– О! Я просто отправил на ваши поиски индейцев здешнего племени. Они обнаружили мёртвого Гонсалеса, затем ещё четверых растерзанных наёмников, а потом уж и вас с командором. Без малого вы блуждали по диким лесам два дня. Странно, что вы вообще выжили. Да, и ещё я приказал прихватить у подножья «Огнедышащего Змея» оставшийся титаниус.

Рене внимательно посмотрел на Фернандо, его угнетало сомнение.

– Профессор, вы можете объяснить: зачем индейцы здешнего племени отправились к «Огнедышащему Змею»? Что они хотели там найти?

– Думаю, это был небольшой отряд. Они искали: чем бы поживиться.

– Да, поживы там более, чем достаточно: и кирасы, и оружие… – согласился Рене.

– Так вот, дорогой идальго… – профессор надкусил сочный экзотический фрукт. – М-м-м… Ошеломительный вкус! Да… Вы и командор отправитесь со мной в Золотой город, дабы победить Зло, а отец Николас – в качестве переводчика. Наша экспедиция продолжается, просто меняются приоритеты.

Священник перекрестился.

– Это поход в пасть самого сатаны! – воскликнул он. – Я чудом избежал смерти, когда эти твари напали на Сен-Филиппе!

– Да, вы правы. Но у нас нет выбора. Если индейцы поймут, что я – не Бог… Догадайтесь, что произойдёт.

Отец Николас снова перекрестился.

– Господи Иисусе!

Рене живо представил, как индейцы изощрённым способом умертвляют его, профессора и дона Рамиреса.

– Конечно, Фернандо, экспедиция продолжается. Но карта потеряна… Я её помню лишь приблизительно.

– О, дорогой друг, это не важно. Насколько мне стало известно при посредничестве отца Николаса: недалеко от селения есть гора, через которую ведут тайные ходы прямо к Золотому городу.

– И вы знаете, как через них пройти?! – удивился идальго.

– Нет. Но есть жрец, который совершает в пещерах горы ритуальные обряды – приносит жертвы богине Чималькан[115]. Он получил знания от своих предков и знает путь через подземные лабиринты.

Рене задумался: всё складывалось не плохо, за исключением того, что весь отряд наёмников погиб.

– Профессор, вы не боитесь идти в Золотой город после того, что случилось у подножья «Огнедышащего Змея»? – напрямик спросил Рене.

– Боюсь. Ещё как боюсь… – профессор вздохнул. – Но я не теряю надежды. С нами пойдёт отряд индейцев.

– Им можно доверять?

– Конечно, Рене. Их же поведу я! А я – Бог!

Рене подумал: «Пожалуй, профессор слишком вошёл в роль божества и чем всё закончится неизвестно».

Выдержав некоторую паузу, идальго всё же решил задать отцу Николасу вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как он ступил на землю Венесуэлы.

– Отец Николас, а всё же – что случилось с доном Барбалесом?

– Будь он проклят! – с жаром воскликнул священник, не удержавшись от захлестнувших его эмоций. – Господи, прости меня за сии слова! Он бросил крепость на растерзание демонов, а сам бежал на каравелле!

Рене кивнул, проявив при этом завидное спокойствие.

– Я так и думал…

Глава 11

Через несколько дней, когда дон Рамирес почти оправился от полученных ран, экспедиция, на сей раз возглавляемая профессором или По-Фа, как его называли индейцы и благоговейно падали ниц перед живым Богом, отправилась в сторону Золотого города.

По-Фа восседал на носилках, которые, взвалив на плечи, несли четыре крепких молодых индейца, жёны Бога также следовали вслед за процессией.

Рене и дон Рамирес, вооружённые до зубов, – идальго вновь надел свой любимый пояс и метательными ножами и верным мечом, с серьёзным видом шествовали рядом с носилками По-Фа. Идальго краешком глаза поглядывал на профессора, вальяжно развалившего на носилках, и думал о том, как порой жизнь принимает непредсказуемые обороты. Теперь экспедицию возглавлял профессор, ещё недавно торговавший в Испании лионскими тканями! Это было поистине – поворот судьбы, да ещё и какой!

Мало того, профессор обращался к Рене и дону Рамиресу не иначе как: дорогой друг! – какая гордыня и самонадеянность! Но командор, страстно желавший добраться до древнего золота индейцев, стерпел сию вольность со стороны учёного мужа, беря во внимание то, что он всё-таки обязан новоявленному Богу жизнью. Ему также предавал уверенность в успехе предстоящего предприятия отряд из пятидесяти индейцев, вооружённых копьями и охотничьими ножами, беспрекословно следовавший за своим божеством.

Процессия, возглавляемая По-Фа, достигла горы, в которой по преданию обитала богиня Чималькан. К её подножью, недалеко от входа в подземный лабиринт, прилепился небольшой храм, из которого вышел жрец, разрисованный странными знаками, в пышном головном уборе из перьев дивной красоты, вознёс руки к небу и что-то громко покричал. Индейцы-воины, следовавшие за По-Фа, упали ниц.

– Отец Николас, – шепотом обратился Рене к священнику, следовавшего всё это время около божества, профессора. – Что он говорит?

– Призывает Бога Солнца, дабы тот помог пройти через лабиринт… – пояснил он. – Язычники… Что с них взять?

– Странно, целесообразнее было бы обратиться к демону тьмы, если они таковому поклоняются.

Священник кивнул.

– Подождите… вот он опять что-то говорит… Кажется, теперь он призывает бога Шибальба. Этот бог властвует над подземным миром…

– А… По-крайней мере, это уже кое-что… – прошептал Рене.

– Не богохульствуйте, идальго! – возмутился отец Николас. – Лучше сотворите молитву Господу нашему Иисусу Христу!

Рене решил последовать совету священника и несколько раз перекрестился, прежде чем спуститься в мир, где господствует Шибальба.

* * *

Царство Шибальба выглядело отнюдь неприветливо. Узкие лабиринты уходили вглубь горы, и лишь один человек – жрец, ориентировался в этом подземном царстве. По-Фа покинул носилки и теперь шёл вслед за жрецом в окружении своих жён, Рене, командора и священника. Женщины несли факелы, освещая ими извилистые проходы…

Рене ощутил запах воды, действительно, вскоре «экспедиция», если таковой её можно назвать, вышла к огромному подземному озеру. Жрец сделал жест рукой, который, по всей видимости, означал – СТОЙТЕ! И один, неся в правой руке факел, он последовал вперёд. Неожиданно из сумрака появились очертания жертвенного камня, где жрец по обыкновению совершал необходимые ритуалы в честь богини Чималькан. Затем он воткнул факел в специальную подставку, высеченную в камне. В мерцающем свете Рене увидел богиню Чималькан – огромную змею с блестящими глазами…

Неожиданно По-Фа, позабыв осторожность и всякие нормы приличия, рванулся вперёд, прямо к статуи Чималькан.

Жрец оцепенел от страха, когда новоявленный Бог бесстрашно осветил факелом змеиный лик Чималькан. Он издал крик… По-Фа обернулся: лицо его выражало радость, словно у ребёнка при виде долгожданной игрушки.

– Изумруды! – воскликнул он. – Это настоящие изумруды!

По-Фа выхватил из-за ножен кинжал и с остервенением начал выковыривать правый змеиный глаз. Жрец, объятый животным ужасом, что-то пытался объяснить и постоянно указывал жестами на подземное озеро. Но По-Фа продолжал выковыривать изумруд.

– Жрец говорит, что придёт Чималькан и покарает их всех. Она появляется из озера… – прокомментировал священник.

– Выдумки! Эти язычники горазды на всякие сказки.

Рене замер и прислушался, он заметил, как по озеру пронеслась едва заметная рябь.

– Я бы не стал искушать судьбу. Кто знает, что таится в сих тёмных водах… – многозначительно заметил он и решительно направился к профессору. Но тот ни на кого не реагировал.

– Профессор! Опомнитесь! Что вы делаете?! Вы же – Бог!

Фернандо замер, не понимая: что от него хотят? Немного постоял и, наконец опомнился… Оглядевшись, он заметил на лицах индейцев, в том числе и его жён выражение неподдельного страха.

– Кажется, я сделал что-то не так… – растерянно сказал он, обращаясь к идальго.

– Жадность и тяга к драгоценным камням вас когда-нибудь погубят. – Спокойно заметил Рене. – Скажите же что-нибудь вашей пастве. Она весьма удивлена вашим недостойным поведением.

По-Фа подошёл к жертвенному камню, театрально раскинул руки и возопил:

– О, великая Чималькан! Прости меня! Ты заслуживаешь прекрасные глаза! Я добуду драгоценные камни в Золотом городе, и они украсят твой лик!

Священник быстро переводил за По-Фа. Индейцы облегчённо вздохнули; женщины заулыбались, оценив щедрость своего божественного супруга…

В этот самый момент всеобщего восторга и религиозного экстаза, из тёмных вод озера появилась длинная шея, увенчанная змеиной головой. По-Фа, оцепенев от страха, так и остался стоять с распростёртыми руками, открыв рот.

Чималькан осмотрелась, словно примериваясь, кого бы прихватить с собой в царство Шибальба.

Рене машинально обнажил меч; командор выставил вперёд алебарду; индейцы же пали ниц перед богиней Чималькан, побросав зажженные факелы. Священник начал судорожно креститься, призывая Господа и Деву Марию защитить его. Жрец попытался бежать, но не успел… Чималькан выпустила раздвоенный язык, издала шипение и открыла пасть, обнажив ядовитые клыки…

Подземелье огласил крик – водяная змея впилась в голову жреца. Он пытался освободиться, его члены бились в предсмертных судорогах, но божественный яд был слишком силён и вскоре жрец затих.

Присутствующих объял животный страх. Рене почувствовал, как «сердце упало вниз живота» и начало учащённо пульсировать. Отец Николас – как из него потекло… Командор оцепенел от этого зрелища: ему хотелось вернуться на «Святую Изабеллу» и поскорее покинуть эту дикую Венесуэлу…

Раздался плеск воды, змея скрылась с добычей в пучинах озера. Рене обдало мириадами брызг – сие привело его в чувство.

Один из индейцев, за спиной которого висела корзина, наполненная титаниусом, не выдержал: схватил близлежащий факел и со всех ног бросился назад по извилистому подземному проходу, желая поскорее покинуть сие страшное место.

Рене проводил его взглядом: нельзя осуждать человека, пусть даже дикаря, за то что он желает выжить. Через некоторое время в подземном тоннеле раздался сильный удар, гул достиг подземного озера – его воды всколыхнулись… Земля под ногами задрожала… Среди индейцев началась паника, они кричали, указывая на По-Фа, словно обвиняли его в чём-то.

Рене и командору было ясно и без перевода священника: дикари обвиняли По-Фа в том, что он посягнул на священную статую Чималькан. Богиня разгневалась, убила жреца и теперь им всем грозит смерть.

Несколько индейцев, выставив копья, начали наступать на профессора, он не на шутку испугался.

– Что вы делаете?! Я же – ваш Бог! – пытался он воззвать к их разуму.

Рене и командор понимали, что силы их не равны – индейцев большинство и те могут отправить их на корм Чималькан.

Неожиданно женщины окружили своего божественного супруга, выставив вперёд ножи, отчаянно крича…

– Они убьют каждого, кто приблизиться к По-Фа. – Пояснил отец Николас. – Женщины призывают своих соплеменников продолжить путь в Золотой город… Но те говорят, что гибель жреца – дурное предзнаменование. Чёрного Лиса не победить – он слуга Шибальба.

– Вероятно, индейцы правы: нам стоит вернуться. – Заметил командор.

Рене не знал, что делать: впереди его ждала неизвестность, а может быть и смерть, но он не мог повернуть назад… Ибо это было бы нарушением договора с Энереем.

Гора содрогнулась… Индейцы обезумели от страха и бросились бежать, пытаясь выбраться на свободу из царства Шибальба.

Не успели они скрыться в тоннеле, как вновь раздался гул, земля задрожала, сверху посыпались камни… Рене и командор едва увернулись от увесистой глыбы.

– Надо идти вперёд. Путь назад отрезан навсегда. У нас нет выбора, командор. – Констатировал идальго, переведя дух.

– Увы, но вы правы…

Отец Николас перекрестился.

– Говорил я вам, что сами, добровольно идёте в пасть Сатаны!

Рене и командор промолчали – по сути своей священник был прав. По-Фа так и стоял в окружении своих верных жён-телохранительниц. Его «божественный» взгляд выражал совершенную растерянность и неподдельный страх. Рене подумал: «Самодовольство новоявленного Бога как рукой сняло…»

– Профессор, мы решили двигаться вперёд.

По-Фа встрепенулся.

– Да, да, командор! Только вперёд… Но кто будет проводником? – поинтересовался профессор и виновато посмотрел на своих спутников.

– Вы, дорогой По-Фа. Или вы уже – простой смертный? – съязвил не без удовольствия священник.

Фернандо весь взмок от волнения.

– Я?.. Ну что вы, право… Вы же знаете, что я был вынужден стать Богом по воле обстоятельств… Откуда я знаю: куда идти? – тут вон сколько проходов…

– Вас никто не винит в том, что вы подыгрывали дикарям. Но зачем было ковырять глаз Чималькан?! – не удержавшись, разъярился Рене.

Женщины почувствовали в словах испанца угрозу и ещё плотнее обступили своего мужа. Командор, заметив их поведение, был готов рассмеяться, хотя в данном случае сие было бы вовсе не уместно.

– Я…я… – мямлил профессор. – Не удержался…

Рене и командор переглянулись.

– Я пойду первым, – сказал Рене. – Надеюсь на своё чутьё. Надо наполнить водой кожаные бурдюки…

От последних слов По-Фа буквально подпрыгнул и ретировался, спрятавшись за женщинами. Рене взял один из брошенных бурдюков и решительно направился к озеру, надеясь на то, что Чималькан насытилась полученной добычей.

Затем они двинулись в путь. Рене наугад вошёл в один из четырёх тоннелей, освещая его факелом. Идальго двигался вперёд по узкому тоннелю, остальные следовали за ним. Царило полное безмолвие. По-Фа чувствовал себя виноватым, и наделся только на защиту своих жён. Он старался не думать о том, как они доберутся до Золотого города и доберутся ли вообще?.. А, может, сгинут в этих бесконечных подземельях? Но эти мысли преследовали… Профессору стало не по себе: он вспомнил Испанию, свою торговую палатку, где он бойко на все лады расхваливал французские ткани, испанских женщин – а они чудо как хороши, не то, что эти дикарки… Суждено ли ему вернуться в Мадрид? – или в родную Сигуэнсу? Профессор тяжело вздохнул, тем более, что хотелось пить…

– Я устал, – наконец признался Фернандо.

Рене остановился.

– Давайте пройдём немного вперёд, возможно там будет место для привала.

И он не ошибся – впереди перед их взором открылось свободное пространство, напоминающее усыпальницу, вдоль стен которой стояли высушенные мумии то ли жрецов, то ли вождей.

Командора передёрнуло от сего зрелища. Отец Николас перекрестился. По-Фа же, несмотря на свою усталость, проявил живой интерес к мумифицированным останкам.

– Профессор, умоляю вас: только ничего не трогайте. – Взмолился командор и отпил воды из бурдюка.

Но профессор не слышал его слов, он был полностью поглощён своей находкой: в нише около одной из мумий он заметил некие свитки…

– Что это? – удивился он и тотчас схватил несколько свитков, стряхнул с них пыль веков и засунул их за кирасу. – Пригодятся, потом разберусь. – Решил он и продолжил свой путь вдоль стены…

Профессор с неподдельным интересом продолжал разглядывать мумии и не заметил, как наступил на небольшой выступ, едва различимый на каменном полу…

Раздался металлический скрежет… Рене, командор, священник, женщины, да и сам профессор вздрогнули…

– Неужели Шибальба? – предположил Рене, пытаясь побороть страх, перевести всё в шутку и тем самым отвлечь своих спутников от тягостных мыслей.

Не успел он это сказать, как огромные каменные глыбы рухнули сверху и перекрыли проходы. «Экспедиция», а вернее те, кто уцелел, оказались запертыми в ловушке: тоннель, ведущий вперёд, а также назад были заперты хитроумными приспособлениями.

– Профессор! – взревел командор и схватился за меч. – Опять ваши проделки?!

Женщины тотчас, почувствовав опасность, плотным кольцом обступили своего мужа.

– Я здесь не причём! Поверьте мне! – оправдывался профессор. – Я ничего трогал…

– Неужели? – изумился Рене. – А что это вы прячете за кирасой?

Край древнего свитка предательски виднелся из-за кирасы профессора.

– А…это… – спохватился он. – Не знаю, они тут лежали, в нише. Я только-то и взял несколько свитков. Как они могли повлиять на механизм?

– Вероятнее всего, вы наступили на плиту, под которой таился механизм. Затем он пришёл в движение. Последствия же очень просты – мы замурованы заживо. – Констатировал командор.

– Боже правый! – воскликнул священник. – Отчего ты не помог нам?

– Вероятно, он вас не услышал. – Съёрничал командор.

– Не смейте! Не смейте так говорить! – взвизгнул отец Николас. – Вы все здесь – богохульники!

– Да, один лишь вы – верный христианин. – Мрачно заметил Рене. – Что будем делать? Молиться? Или перед этим перережем друг друга?

Профессор покрылся холодным потом.

– Из любой ситуации есть выход… – едва слышно сказал он.

– И какой же, позвольте спросить? – воскликнули Рене и командор почти одновременно, едва сдерживаясь, дабы не прирезать своего чрезмерно любопытного друга.

Профессор, пыхтя и волнуясь, развязал верхние ремни кирасы, злополучные свитки посыпались на пол. Он запустил руку за пазуху и извлёк оттуда небольшой флакон, закрытый плотной крышкой.

– Вот! – уже громче сказал он и потянул флакон командору.

– Что это – женские духи? – съёрничал тот.

– Нет, что вы! Это эликсир, придающий силы!

Рене выразил крайнее удивление:

– Так, так! Поразительно! Теперь мне понятно: каким образом вы смогли вознестись на дерево! Это эликсир маркизы де Монтей!

– Почти… Если вы помните, тот флакон… Словом, он опустел ещё в монастыре Шоле… А я нашёл древне-еврейский рецепт и изготовил такой же… Или почти такой же…

Рене взял флакон из рук профессора и покрутил его.

– Нет, эликсир нас не спасёт: его слишком мало, на всех не хватит… А каменные плиты – слишком мощные. Я же предлагаю другой выход.

Командор и профессор замерли в ожидании, отец Николас же молился и не прислушивался к разговору.

– Командор, помните встречу с вампирами?

Дон Рамирес вздрогнул от такого вопроса.

– Да, конечно. А при чём здесь это? – удивился он.

– Я оказал услугу прелестной молодой вампирше по имени Ванесса. Она же подарила мне нечто и обещала помощь, если таковая мне когда-нибудь понадобиться. – Признался идальго и снял с шеи ожерелье из розового золота.

– Идальго, вы хотите сказать, что эта безделушка – подарок вампирши? – недоумевал командор.

– Да, он откроет нам проход в Серый мир.

Командор и профессор переглянулись.

– Не может быть! Это – бред! – воскликнул командор.

– Возможно, вы правы, дон Рамирес. Но, думаю, стоит попробовать: всё равно другого выхода нет. Либо мы отправляемся в мир вампиров и взываем к их милости, либо умираем здесь медленной мучительной смертью. Выбирайте.

– Действуйте, идальго… Вы уже один раз спасли мне жизнь, я вам верю.

– И я то же! – поддакнул профессор.

Отец Николас продолжал молиться…

Рене, командор и профессор переглянулись и дружно воззрились на священника.

– Не стоит ничего говорить отцу Николасу. – Предложил командор. – Он нас не поймёт. Я почти уверен, что он предпочтёт умереть здесь, нежели отправиться с нами к вампирам.

– Он всё испортит… – промямлил профессор.

Рене злобно взглянул на своего друга.

– Фернандо, или как там вас – По-Фа! Вы бы лучше помолчали! По вашей вине мы сидим здесь замурованные со всех сторон!

Женщины что-то выкрикнули в ответ Рене. Он не понял: чего именно хотят дикарки? – священник же пребывал в религиозном экстазе и не мог ничего перевести, вероятнее всего женщин возмутил дерзкий тон простого смертного.

– Итак, приступим. Я не знаю, что произойдёт после того, как я разломлю ожерелье… лучше держаться рядом друг с другом.

Идальго не пришлось повторять дважды: профессор буквально подбежал к нему, и откуда столько прыти взялось?! Женщины, видя такое дело, также обступили Рене.

Командор, и так стоявший рядом с идальго, предпринял попытку обратиться к отцу Николасу, но тот ничего не слышал.

– Что делать, идальго? Бросить его здесь – всё-таки не по-христиански. – Заметил он.

Рене огляделся и заметил не земляном полу небольшой камень, поднял его и решительно подошёл к священнику.

– Святой отец, вы вынуждаете меня применять силу. – В последний раз предупредил он.

Внезапно отец Николас очнулся.

– Дьяволы! Дьяволы! Вы все – дьяволы! Будь проклят тот день, когда я ступил на эту богом проклятую землю! Здесь всё следует придать огню!

Рене не стал возражать священнику – сие было бы бесполезным. Он просто покрепче сжал камень в правой руке и со всего размаха ударил им святого отца по голове – тот обмяк и упал как подкошенный.

– Вот и всё… Правда, на некоторое время мы останемся без переводчика. Но сие не страшно, мы прекрасно общались с Ванессой без посредников.

При упоминании вампиров дону Рамиресу снова стало не по себе. Он молча подошёл к отцу Николасу, оглоушенному ударом, и поднял его, стараясь удержать…

– Приступайте, идальго. Наконец, мы все в сборе.

Рене окинул командора и профессора взглядом.

– Вы уверены?

– Да! – сказал профессор. – Лучше отправиться к вампирам, чем умереть здесь от голода.

– Наше решение окончательное… – подтвердил командор, с трудом удерживая священника.

– Что ж… Да поможет нам Господь! – воскликнул Рене, правда сомневаясь: может ли он рассчитывать на его помощь? – ведь в этом таинственном деле замешены тёмные силы…

Он обхватил руками ожерелье с двух сторон, так словно хотел перегнуть пополам металлическую кочергу, но оно поддалось легко, распавшись на две равные части. Внутри его нечто засеребрилось, из разломов посыпались небольшие блестящие искры, затем всю компанию окутал плотный молочный туман.

– Что это? – удивился профессор. – Ожерелье вашей подружки вызывает непогоду?

– Откуда мне знать?! – воскликнул Рене. – Я что каждый день путешествую в Серый мир и обратно?!

– Чёрт побери! Я так и знал – это просто уловка вампиров! – разъярился командор и тряхнул священника, так и не пришедшего в сознание.

Единственными, кто сохранял спокойствие, по-крайней мере хотя бы внешнее, были женщины. Они с готовностью последовали бы за своим повелителем, хоть на край света.

Глава 12

Туман по-прежнему держался плотным кольцом вокруг всей компании. Командор устал держать священника и, присел на землю, расположив своего подопечного рядом с собой. Профессор заметно нервничал и подпрыгивал от нетерпения.

– Когда же он рассеется? Мы что остаток дней проведём в этом коконе, словно гусеницы?!

– Отличное сравнение, профессор! – отозвался Рене. – Насколько я припоминаю: из гусениц вылупляются прекрасные бабочки…

– Да, и что же?! Кстати сказать: век бабочек весьма короткий.

– Присядьте, профессор, попейте воды, благо, что она ещё осталась… – заметил командор. – Дальнейший ход событий от нас не зависит, мы должны подчиниться своей судьбе.

Но у Рене было другое мнение: ему вовсе не хотелось сидеть на месте и ждать своей участи, причём неизвестно какой именно.

– Я рискну выйти отсюда: может туман держится только вокруг нас?

– Попробуйте, но будьте осторожны. Помните, если с вами что-то случиться, нам точно грозит гибель. – Вяло заметил командор.

Рене глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в воду, и вошёл в пелену тумана. Он задержал дыхание на сколько смог, но всё же выдохнул: его опасения не оправдались – дышалось в тумане легко и свободно. На мгновение ему показалось, что туман прилипает к лицу, одежде, лезет в глаза, рот… щекочет в носу. Он не удержался и чихнул…

Рене сделал несколько шагов вперёд, остановился и прислушался: царила полная тишина, даже не были слышны голоса профессора и командора. Он осенил себя крестным знамением, и продолжил свой путь. Вскоре туман начал редеть и вовсе исчез…

Идальго увидел огромное поле, окаймлённое чем-то вроде леса, правда листва на деревьях была желтоватой, словно здесь царила вечная осень. Он взглянул на небо: всё в точности так, как и говорила Ванесса – он попал в сумеречный мир вампиров, где никогда не проглядывает солнце сквозь плотную облачность.

Рене решительно шёл вперёд, по ногами шуршала желто-красная трава… Рене подумал, что Серый мир уж слишком мрачный, недаром клан Вандерос, откуда родом Ванесса, смешивался с людьми… Даже вампиры не выдерживали этой серости, царящей повсюду.

На горизонте появились очертания замка.

– Господи, сделай так, чтобы этот замок принадлежал клану Вандерос! – взмолился Рене, ему вовсе не хотелось вновь сталкиваться с Энереем.

Не успел Рене сделать и нескольких шагов, как земля вокруг него разверзлась – его обступили люди… вернее вампиры…

Рене огляделся и старался держаться спокойно, не выказывая страха и смятения.

– Отличные схроны! – заметил он. – Позвольте спросить: на чьей земле я нахожусь?

Вампиры молчали, взирая на непрошенного гостя, пытаясь уловить его страх…

– Это земли клана Вандерос. – Ответил один из них. – Ты, человек, понимаешь: куда попал?

– Да. Мне нужно увидеться с Ванессой. Скажите ей, что к ней прибыл Рене Альварес ди Калаорра.

Вампиры переглянулись.

– Твоих слов, человек, не достаточно… Как ты попал сюда?

– Вот, при помощи этого… – Рене достал надломленное ожерелье Ванессы из-за кирасы и потянул одному из вампиров.

Тот внимательно осмотрел ожерелье, или вернее то, что от него осталось…

– Да, оно изготовлено из розового золота. Такие ожерелья носят только женщины нашего клана. Хорошо, я провожу тебя в замок…

* * *

Резиденция клана Вандерос выглядела точно также как и любой замок, расположенный, скажем, во Франции. Всё точно также: высокая крепостная стена, ров с подъёмным мостом, тяжёлые массивные ворота, внутренний двор с хозяйственными постройками – посередине башня-донжон, где, по всей видимости, и располагались аппортаменты главы клана.

Рене прибыл в замок как гость, но всё же он чувствовал на себе хищные взгляды членов клана: они бы с вожделением испили его крови… Но, увы, он лично знаком с Ванессой, дочерью самого Себастьяна, главы клана…

Идальго проводили в небольшой зал, обставленный привычной мебелью: помещение не имело и намёка на то, что оно – обиталище вампиров, существ совершено другого мира. Всё в зале выглядело, как обычно… Рене разместился в огромном кресле напротив камина, в котором едва тлел огонь, распространяя сладковатый запах по помещению.

Идальго удивился: может деревья здесь другие, отличные от тех, что произрастают на земле?..

Не успел он подумать о чем-либо ещё, как в зал вошла стройная блондинка, он сразу же узнал Ванессу.

– Не скрою: я удивлена вашим визитом… – произнесла она. Рене встал и почтительно поклонился «даме». Она села в кресло и указала гостю жестом занять своё прежне место. – Рене Альварес ди Калаорра, кажется, так вы представились мне той роковой ночью, когда погибли мои братья. Но я помню о вашей услуге, никто не причинит вам вреда, вы – мой гость.

– Благодарю вас, Ванесса… Вы позволите вас так называть?

– Госпожа Ванесса. Вы – всё-таки на нашей земле…

– Конечно, госпожа Ванесса. – Как можно мягче произнёс Рене.

– Я уверена, что сюда вас привели крайние обстоятельсва… И вы воспользовались моим подарком.

– Да, госпожа. Вы правы: обстоятельсва действительно крайние. Я ничего не буду скрывать от вас, ибо в противном случае – не в праве просить помощи.

Ванесса улыбнулась. Рене напрягся, ожидая, что сейчас вновь увидит её клыки, но нет… «Дама» выглядела просто очаровательной.

– Оказать помощь человеку! – воскликнула она. – Подобный случай произошёл около пятисот лет назад! Впрочем, неважно… Я обещала отплатить вам за оказанную услугу. Я внимательно выслушаю вас и постараюсь помочь… Если сие, конечно, не идёт в разрез с интересами нашего клана.

Рене сосредоточился, раздумывая с чего бы начать: может быть, с момента их встречи в приюте на Пуэрта-Серрада? – признаться ли Ванессе абсолютно во всём, или не стоит?..

Наконец, он принял решение: быть предельно откровенным с Ванессой Вандерос. И он рассказал ей о всех своих злоключениях.

Ванесса выслушала гостя предельно спокойно: лишь иногда приподнимала брови, тем самым выражая своё крайнее удивление.

– Дело принимает весьма серьёзный оборот… Если клан Энерея был умышленно направлен в Пуэрта-Серрада тем, о ком я думаю… То в Золотом городе таиться нечто, отчего следует избавиться. И это должны сделать именно вы. Таков выбор противоборствующих сторон. Вы понимаете, о ком я говорю? – Рене кивнул в знак согласия. – Энерей же и мои братья – просто разменная карта в игре. Я прикажу найти ваших людей и доставить в замок. Можете рассчитывать на моё гостеприимство. Я посоветуюсь с отцом и сообщу о нашем решении. Теперь же вам следует отдохнуть и подкрепить силы. Правда, наша еда не столь вкусна, но думаю, что всё же лучше утолить голод. Не правда ли?

Рене с трудом выдавил улыбку.

* * *

Отец Николас постепенно приходил в себя. Он попытался открыть глаза, шишка на лбу пульсировала, боль отдавалась даже в спине…

Священник приподнялся и сел.

– Пить, умоляю…Пить…

Командор протянул ему бурдюк с водой. Отец Николас припал к нему с жадностью. Утолив жажду, он, наконец, попытался оглядеться.

– Где мы? Это явно не подземелья Шибальба.

– Вы прозорливы, отец Николас. – Вяло заметил командор и сделал глоток из бурдюка с водой.

– Вы не ответили на мой вопрос? – священник начал нервничать.

– Успокойтесь. Идальго пошёл на разведку…

– Куда? И почему такой плотный туман? – не унимался отец Николас, заподозрив неладное. – И почему у меня болит голова? – он дотронулся правой рукой до шишки на лбу. – Ох… Болит… Я упал?

Командор многозначительно посмотрел на профессора, сидевшего в окружении своих верных женщин.

Тот закивал.

– Упали, отец Николас. Поскользнулись и упали…

– Я ничего не помню…

– Это бывает при сильном падении, уж можете мне поверить. – Со знанием дела пояснил профессор.

– Так, наконец, скажет мне кто-нибудь: где мы находимся? – упорствовал священник.

Командор откашлялся и решил рассказать правду.

– Мы переместились в мир вампиров. Идальго рассчитывает на их помощь…

Отец Николас округлил глаза.

– Что-о-о? Мир вампиров? Вы с ума сошли дон Рамирес?

– Увы… В последнее время мне кажется: уж лучше бы сошёл. Я – в полном здравии и трезвом уме.

– Признайтесь мне: это глупая шутка! Вы решили разыграть меня?

– Отнюдь, святой отец. Видите это туман?

– Да… И что же?

– Он появился с того момента, как… – командор осёкся. – Словом, с того момента, как мы сюда попали. Идальго прошёл через него и где он сейчас я не знаю. Надеюсь, он сумеет договориться с этими тварями.

Отец Николас вскочил на ноги.

– Вы обезумели, командор! То, что вы говорите – ересь!

– Может быть, и ересь. Но мы здесь и это следует признать… Советую вам, отец Николас, держать себя в руках. Неизвестно, что простирается за этим туманом…

– Почему вы не оставили меня там, в пещере? – не унимался священник.

– Мы решили проявить христианское милосердие. И я очень надеюсь, что не напрасно. Отец Николас злобно зыркнул на командора.

– Кода мы вернёмся в Испанию, я подробно сообщу обо всём Верховной инквизиции. – Пообещал он.

– Как вам угодно. Но не забудьте добавить, что сами были участником сего предприятия. Несомненно, у отцов инквизиторов возникнет к вам множество вопросов. И что вы ответите? – я очнулся в мире вампиров с шишкой на голове?! Думаю, после такого ответа вам не избежать аутодафе.

– Будьте, вы прокляты! – в гневе воскликнул священник. – Это всё идальго! Он – первый вероотступник!

Командор рассмеялся.

– Да будет вам известно, святой отец, что дон Рене Альварес ди Калаорра – прелат. И его полномочия подтверждены Папской буллой.

У отца Николаса округлились глаза.

– Вы лжёте! Я вам не верю! Он – сатанинское отродье!

– Я не сомневаюсь, что идальго вернётся. И вот тогда скажите ему это прямо в глаза. – Посоветовал командор.

Священник фыркнул и скрестил руки на груди.

– Я всю жизнь боролся за чистоту веры. И что теперь? – сокрушался он.

– А вы, отец Николас, не задумывались, что у монеты – две стороны? И одна не может существовать без другой?

– К чему это вы клоните?

– К тому, что не всё так просто, как кажется на первый взгляд. А, если Господь возложил на вас особую миссию?

Священник оторопел.

– Миссию? – переспросил он, задыхаясь от волнения.

– Конечно. Вы – верный христианин, борец за чистоту веры. И вот вы – здесь… Почему? Да, потому, что Господь этого хотел…

– Он испытывает меня?! – воскликнул священник.

– Возможно. И всех нас тоже…

Отец Николас несколько успокоился и задумался над своей «миссией».

Туман постепенно рассеивался. Вскоре через его тончайшую пелену можно было различить поле, обрамлённое лесом…

Отец Николас проявлял нетерпение.

– Где же идальго? Куда он запропастился?

– Терпение, святой отец… Терпение. – Взывал командор к его разуму.

– Идёмте вперёд… – неожиданно предложил священник. – Сам Господь направит нас своей рукой!

Командор, безусловно, верил в Бога, но отнюдь не был уверен, что такое поведение в данном случае разумно.

– Отец Николас, мы – в незнакомом мире. В любой момент нам могут впиться в горло его обитатели.

Священника передёрнуло, его религиозный оптимизм несколько угас. Он сел на землю и начал молиться. И не напрасно…

Командор чётко различил отряд из пяти человек, и он быстро приближался. Машинально дон Рамирес схватился за шею, словно ощутил укус хозяина сего мира. Профессор не на шутку испугался.

– Командор, это они?

– Да…

– Что они с нами сделают? – не унимался профессор.

Неожиданно отец Николас прервал молитву.

– На всё воля Господа. – Уверенно увещевал он.

– Надеюсь на его снисхождение… – кивнул дон Рамирес, машинально положив правую руку на навершие дюрандаля.

* * *

Вампиры окружили пришельцев. Дон Рамирес решил первым проявить инициативу. Он учтиво поклонился и сказал:

– Простите за вторжение, кабальерос. Поверьте, сию дерзость нас вынудили совершить весьма крайние обстоятельства.

Один из вампиров, самый рослый и крепкий, облачённый в металлический боевой нагрудник с витиеватой гравировкой в виде змеи и меча, кивнул в знак того, что принимает почтительность гостя.

– Госпожа ожидает вас. Вы можете рассчитывать на её гостеприимство: слово клана Вандерос.

Командор несколько удивился, но не подал вида: оказывается, вампиры тоже чтят кодекс чести!

– Благодарю вас…э-э-э… благородный идальго. – Сказал он, не зная, каким образом обратиться к вампиру.

– Бертран, начальник замковой стражи. – Коротко представился вампир. – Следуйте за нами.

Пришельцы переглянулись: профессор побледнел и, затрясся от страха, словно ему уже собирались впиться в горло. Отец Николас же всем своим видом старался показать, что ни чуть не смущён встречей с хозяевами Серого мира, уверовав в свою миссию.

Вскоре пришельцы в сопровождении вампиров достигли замка, резиденции клана Вандерос. Командор поймал себя на мысли, что вид сего сооружения вполне привычен для нормального человека и христианина. И он бесстрашно проследовал во внутренний двор, а затем и в специально отведённую комнату для «гостей».

Рене уже начал было волноваться: прошло достаточно времени, но его друзья всё ещё не появились в резиденции Вандерос. Но неожиданно дверь распахнулась: компания полным составом проследовала в комнату, не скрывая своего удивления происходящему.

Рене облегчённо вздохнул.

– Слава богу! С вами всё впорядке.

Командор огляделся.

– Если бы я не знал, где нахожусь, то решил бы, что сей замок – на землях Андорры, и сейчас осень.

– Я тоже обратил внимание на странную и весьма скудную растительность… – едва слышно высказался профессор и опустился на табурет. Его жёны сели тут же на пол.

Один лишь отец Николас сохранял молчание.

– Вы уверены, идальго, что мы не станем закуской на вечерней трапезе? – с сарказмом поинтересовался командор.

– Уверен. Ванесса обещала нам своё покровительство…

– Да-а-а… – протянул дон Рамирес. – А мне, знаете ли, даже дали слово чести!

– Что ж! Значит, мы можем быть спокойны: клан Вандерос не станет лакомиться нашей кровью. – С деланным оптимизмом заметил Рене.

Отец Николас осуждающе посмотрел на идальго, но всё же промолчал.

Едва ли гости успели освоиться, как дверь распахнулась: в комнату вошли три девушки, на вид весьма привлекательные. Рене заметил, что их стройные белые шеи украшают в точности такие же ожерелья из розового золота, как подарила ему когда-то Ванесса.

Дон Рамирес, охотник до женского пола, приосанился и покрутил ус, забыв на миг, что сии прелестницы – существа из другого мира.

Каждая из девушек держала увесистый поднос с едой: гости уловили специфический запах блюд, и чувство голода дало о себе знать с новой силой.

Юные прелестницы поставили подносы на стол, поклонились гостям и степенно удалились.

– Неужели сие съедобно?! – воскликнул профессор, настолько изголодавшийся, что был готов отведать любые блюда, лишь бы насытиться.

– Не думаю, что нас хотят отравить. Зачем? С нами бы поступили гораздо проще… – констатировал Рене.

– Пожалуй. – Согласился командор. – А что вы скажите, идальго, по поводу сего блюда? – он принюхался. – Кажется, это мясо… и оно приправлено какими-то травами…

Профессор сглотнул слюну.

– Не знаю, как вы почтенные аристократы, но я намерен плотно поесть.

Он решительно сел за стол, взял вилку и начал быстро поглощать содержимое одного из подносов.

Командору стало дурно: голод подводил живот, а профессор так аппетитно ел!

– Позвольте, профессор! Не так быстро! Оставьте и нам что-нибудь! И не забывайте: с нами женщины!

Профессор проигнорировал замечание командора по поводу женщин, своих жён, – голод был гораздо сильнее супружеских привязанностей.

Вскоре вся компания дружно наслаждалась местной кухней, не задаваясь простым вопросом: а всё-таки, что же они едят?

Сытная еда взяла своё: гостей разморило и потянуло в сон.

Командор ослабил ремни кирасы, но снимать её не решился, затем без лишних церемоний лёг на скамью, подложив под голову плащ. Профессор расположился в деревянном кресле, женщины легли у его ног. Рене же достался несвежий тюфяк, набитый сеном. Он с удовольствием им воспользовался, и тотчас скинул надоевшие сапоги. Сон навалился почти сразу же. Последняя мысль идальго была о том, что удобства в комнате весьма скромные… Да и вероятно гости здесь бывают не часто.

* * *

Идальго проснулся, сел и невольно прислушался. Справа раздавался раскатистый храп профессора и мирное посапывание его жён. Отец Николас, расположившийся также, как и командор на широкой скамье, постанывал… Вероятно вымаливал во сне у Господа прощения…

Рене чётко различил две фигуры, мужскую и женскую… Они сидели за столом и о чём-то тихо переговаривались.

– Идальго, вы проснулись?! – поинтересовался мужчина. – Прошу вас, присоединяйтесь к нам, тем более, что за этим столом решается ваша дальнейшая участь.

Рене показалось, что этот голос он уже где-то слышал. Он ловко натянул сапоги и принял приглашение незнакомца.

Приблизившись к столу, идальго внимательно посмотрел на мужчину, особенно на красный рубиновый перстень, таинственно блестевший на его руке … Ошибки быть не могло – они встречались, причём дважды.

– По вашему взгляду, Рене де Шаперон, я могу с уверенностью сказать, что вы меня узнали. Кстати, Альварес ди Калаорра звучит весьма не дурно…

Рене сел напротив демона.

– Я так понимаю, вы почтили меня своим визитом не просто так… Не помню вашего имени…

Демон улыбнулся, обнажая белые ровные зубы. Рене стало не по себе от этой улыбки…

– Асмодей. Да, совсем забыл: ваша матушка проявляет к вам по-прежнему повышенный интерес…

Рене промолчал, не желая ворошить прошлое. Ванесса, а это была именно она, сидела рядом с Асмодеем и внимала каждому его слову.

– Итак, прейдём к делу… – несколько игриво сказал Асмодей. Рене ощутил в его словах некий подвох… Но демон тотчас поменял тон, чётко произнося каждое слово: – Экспедиция на гране провала. Ваше путешествие, если так можно выразиться, в Серый мир не входило в наши планы…

– Позвольте! – бесцеремонно прервал его Рене. – Давайте, наконец, объяснимся! Я не желаю более получать указания от посредников, подобных Энерею! Если вам нужен именно я, отчего был устроен весь это маскарад в приюте на Пуэрта-Серрада? Почему бы сейчас не расставить все точки над «И»?

Асмодей усмехнулся.

– Да, в приюте ситуация несколько вышла из-под контроля. Я сожалею о том, что погибли члены клана Вандерос.

Ванесса кивнула.

– Клянусь, я поквитаюсь с Энереем за смерть своих братьев. Я отрублю ему голову и забальзамирую её! – с жаром воскликнула она.

Рене охватило отвращение: он представил обезглавленное тело вампира и его голову, лежащую рядом… И невольно вспомнил, как Энерей обещал расправиться с Мадлен и девочками, если он не отправится в Венесуэлу и не доберётся до Золотого города.

Идальго переполняли гнев и ненависть.

– Молю вас госпожа Ванесса, если это случиться: отдайте мне голову Энерея!

Ванесса удивлённо вскинула брови.

– Если бы вы были одним из нас, то стали бы достойным членом клана Вандерос.

Асмодей с удовольствием наблюдал за идальго.

– В вашей душе, Рене, потрясающе сочетаются свет и тьма. Подумать только, вы даже с вампирами нашли взаимопонимание! Но всё же тёмные силы непременно возьмут верх, я в этом уверен.

– Никогда! – уверенно заявил идальго.

Демон рассмеялся.

– Время покажет… Итак, наша цель такова: вы должны убить Чёрного Лиса.

– Вы говорите: наша цель… Кого вы всё-таки имеете в виду? – полюбопытствовал Рене.

– Прежде всего, вас, любезный идальго. Затем, разумеется, своего Повелителя и того, кого принято называть Всевышним.

Рене не скрывал своего удивления:

– Я припоминаю слова Энерея о том, что в экспедиции заинтересованы обе стороны… Но, неужели, ваш Повелитель и Всевышний не могут избавиться от какого-то Чёрного Лиса? Зачем такие сложности?

– Мы не можем сами вмешиваться в ход событий. Скажите, Рене, вы никогда не задумывались: отчего люди до сих пор существуют? – несмотря на воины, чуму, голод… – Идальго лишь пожал плечами. – Так я вам отвечу: благодаря договору между светом и тьмой… А Чёрный Лис нарушает сие хрупкое равновесие.

– Каким образом?

– Вы помните Сен-Филиппе: растерзанные тела ваших собратьев?

Перед взором Рене тотчас предстала ужасающая картина, он невольно снова ощутил смрадный запах смерти.

– Вероятно, это сделали дикари, те, что напали на наш отряд около «Огнедышащего Змея». – Предположил он. – Этот Чёрный Лис слишком кровожаден. Но его мог бы победить любой искусный воин.

– Отнюдь, любезный идальго. Отнюдь… Нам нужен был именно такой человек, как вы… Я имею в виду ваши скрытые способности…

Рене прекрасно понял, о чём говорит Асмодей.

– В этого Лиса вселились демоны?

Асмодей рассмеялся.

– Демон – это я! В него же вселилось нечто, оно появилось из чёрной бездны самого мироздания… Триста лет чёрный Лис правил Золотым городом, но теперь он хочет править миром. Эти существа, индейцы, – уже по сути своей не люди… Если их не остановить, то в Новом Свете, как вы его называете, не останется живых людей.

Рене сник.

– Я не смогу ничего сделать. Он попросту убьёт меня…

– Нет! – заверил Асмодей. Рене увидел, как из-под стола показался меч, вложенный в чёрные блестящие ножны. – Не сомневаюсь, вам знакомо это оружие.

Асмодей извлёк меч из ножен, перед взором Рене предстал тот самый Бастард Сворд с клеймом Габорима, и оно переливалось фиолетовым светом…

– Мы должны заключить с вами, идальго, ещё один договор… Думаю, вы догадываетесь о его условиях.

– Догадываюсь: владеющий мечом, продаёт свою душу Дьяволу. Но зачем повторяться? Я же уже сражался им? Разве договор расторгнут?

– Всё должно быть чётко обговорено. Прошлый раз вы действительно владели мечом, но до конца не осознавали всех последствий. Теперь же…

– Вы предлагаете мне выбор: жизнь Мадлен и девочек за мою душу?

– Вы очень догадливы, идальго… Так что же вы решите? – спросил Асмодей вкрадчивым голосом.

Рене взял меч, внимательно осмотрел его и осторожно провёл пальцем по пламенеющему клинку, затем зажал крестовину в правой руке: дьявольская сила начала разливалась по всему телу…

– Я хочу владеть им всегда, по крайней мере, на этом свете.

Асмодей улыбнулся, прекрасно зная, что идальго не устоит перед соблазном.

– Я знал, что мы достигнем договорённости.

– Клан Вандерос поможет вам, идальго. – Заверила Ванесса, хранившая доселе молчание.

* * *

Плотный туман сгустился в подземелье Шибальба. Из него появились члены клана Вандерос, затем – Рене, дон Рамирес, профессор в сопровождении своих женщин и последним – отец Николас.

Вампиры уверенно шли по направлению к Золотому городу, словно каждый день проделывали это путь. Рене поразился их животному чутью: неужели жажда крови была столь велика, что заставила вампиров ввязаться в столь опасную авантюру?

Рене и командор изредка переглядывались… Идальго сжимал в правой руке пламенеющий клинок: печать Габорима разгоралась всё сильнее…

И вот тоннель закончился. Свежий ветерок обдувал разгорячённые лица людей и вампиров. На небе сияли звёзды, полная луна отливала зловещим светом – впереди простирался Золотой город…

– Думаю, следует обсудить стратегию. – Предложил Рене.

Бертран пожал плечами.

– Бессмысленно. Никто не знает, что можно ожидать в городе… У меня нет чёткого плана действий. Я полагаюсь только на своё природное чутьё.

Рене глубоко вдохнул, уж он-то хорошо понимал: что такое природное чутьё…

– Я и Бертран пойдём впереди. – Коротко бросил он.

Бертран кивнул в знак согласия и встал плечом к плечу с идальго. Они двинулись во главе отряда прямо к городской стене.

Стена, выложенная из местного горного камня, почти пять столетий назад, заметно обветшала и местами разрушилась. Рене и Бертран сразу же обнаружили небольшой проход, ведущий в город.

К ним подошёл отец Николас.

– Согласно индейской легенде Чёрный Лис восседает на вершине храма, посвящённому Богу Солнца, Нануацину.

– Вероятно, – в центре города… – предположил Бертран.

– Возможно, но мы не знаем его плана… – заметил Рене.

– Насколько мне известно, в подобных городах все улицы сходятся в одном месте, образуя своеобразные лучи солнца. – Блеснул своими знаниями командор.

– Значит, следуя по любой улице, мы выйдем к сердцу города – храму Бога Солнца. – Завершил мысль Рене.

– Что ж, тогда – вперёд! – дал отмашку Бертран.

Отряд беспрепятственно преодолел разлом в городской стене и ступил на территорию города. Рене и Бертран осмотрелись, пытаясь уловить малейшее движение «неприятеля», полагаясь на своё чутьё, – вампир и человек выступали в роли охотников и их объединяла общая цель.

Аусталькаль безмолвствовал. У Рене создалось впечатление, что город необитаем. Но это было обманчиво…

Не успел отряд пройти и ста шагов, как из-за полуразрушенных городских строений появились тени, их число быстро росло. Они обступили непрошенных гостей плотным кольцом.

– А вот и сатанинское отродье! – воскликнул командор, готовый сразиться, хоть с самим Дьяволом.

Профессор и отец Николас мысленно помолились, и будучи убеждёнными в силе молитвы, всё же выставили вперёд копья дабы отразить нападение «теней». Женщины обнажили охотничьи ножи.

Тени приближались…

– Рене, пробивайтесь к храму Солнца, мы задержим их! – воскликнул Бертран и его собратья заняли круговую оборону.

Несколько теней преградили дорогу, идальго не растерялся и пошёл в наступление – удар пламенеющим клинком… и голова одного из обитателей зловещего города покатилась по земле. Двое других ни коим образом не прореагировавших на сие обстоятельство, оскалившись, словно дикие звери, бросились на непрошенного гостя.

Рене не дрогнул – меч придавал ему сил, он чувствовал это сжимая рукоять Бастарда всё сильнее. Он сделал мастерский выпад: один из дикарей потерял руку, второй также испытал силу пламенеющего клинка: его внутренности обнажились и начали медленно выпадать из распоротого живота, но он всё ещё продолжал двигаться…

Идальго, используя кратковременную передышку, бросился по направлению к центральной части Золотого города.

* * *

Рене во весь опор мчался по древней улице: и вот он долгожданный храм бога Солнца, Нануацина! Действительно все улицы сходились к нему, храм являлся сердцем города.

Пламенеющий клинок охватила дрожь… Рене ещё крепче сжал его в руке…

Идальго осмотрелся: перед ним постиралась огромная ступенчатая пирамида. Лунный свет хорошо освещал жертвенную площадку, находящуюся примерно на полпути к её вершине, где по местной легенде должен восседать чёрный Лис, властитель Аусталькаля.

Рене задумался: что же делать? – подняться на пирамиду? – или войти в неё… Ведь Чёрного Лиса не было видно ни на жертвенной площадке, ни на вершине храма.

Не успел идальго решить, как ему лучше поступить, как на вершине храма заметил едва различимую человеческую фигуру.

– Вот он! – воскликнул разгоряченный охотник.

Фигура не двигалась, замерев на месте. Рене ринулся по ступеням, ведущим на вершину храма… Чёрный Лис, наблюдая за охотником со своей божественной высоты, начал спускаться ему на встречу.

Достигнув жертвенной площадки, противники встретились. Чёрный Лис стоял с гордо поднятой головой, украшенной замысловатым головным убором и не спешил нападать на незваного гостя. Он внимательно рассматривал Рене, затем разразился зловещим смехом.

Отбросив все сомнения, идальго сосредоточился на предстоящей битве. Он ещё сильнее сжал меч, обхватив крестовину двумя руками.

– Ну что ж, порождение чёрной бездны! – воскликнул он. – Готов ли ты сразиться со мной?!

Чёрный Лис не выказал ни малейшего волнения, и прекрасно понимая смысл брошенного вызова, не двинулся с места и не обнажил меч.

– Уверен в своей силе?! – взревел взбешённый Рене. – Тогда получай!!!

Он взмахнул мечом и бросился на Чёрного Лиса. Тот же одним единственным движением откинул идальго назад.

Нападавший едва удержался на ногах.

– Вижу, мне придётся нелегко! Но ничего!

Идальго снова повторил попытку, и вновь потерпел неудачу.

* * *

Время шло. Рене терял силы, а Чёрный Лис по-прежнему оставался неуязвимым. Настойчивость смертного человека безмерно забавляла, ведь Чёрный Лис в любой момент мог растерзать пришельца. Но он медлил, растягивая удовольствие, наслаждаясь происходящим действом и своим могуществом…

Идальго чётко осознавал: перевес – явно не на его стороне. Но он не мог отступить или погибнуть – сие непозволительная роскошь!

После очередной попытки сразить Лиса, он, собрав последние силы, задыхаясь, взмолился:

– Силы Небесные и силы Ада! Я не хочу умереть на краю света! Не по своей воле я оказался здесь! Помогите мне!

И названные силы услышали молитву идальго: храм содрогнулся, затем подземный толчок повторился…

Ночные небеса разверзлись: молния ударила в его вершину… Рене ощутил прилив сил, клинок буквально вспыхнул серебристым светом…

Повелитель Аусталькаля самодовольно улыбался, словно желая сказать: ты – ничто против в меня!

И в этот самый момент храм с огромной силой содрогнулся в третий раз, самоуверенность Чёрного Лиса бесследно исчезла… Рене, едва удерживая равновесие, бросился на него…

Чёрный Лис попытался, как и прежде отбросить охотника, но тот был слишком силён – пламенеющий клинок пронзил ему левое плечо.

Лис схватился за клинок правой рукой, но тот час, вскрикнув, отпрянул… Рене в пылу сражения некогда было думать: отчего клинок обжог руку противника? Он ловким профессиональным движением извлёк его и вонзил снова – на сей раз прямо в сердце Чёрного Лиса. Повелитель Аусталькаля издал душераздирающий крик, схватившись руками за грудь.

Рене ожидал, что хлынет кровь, но, увы…

Лис собрал последние силы и накинулся на противника, ловко увернувшись от меча, и впился ему руками в кирасу, пытаясь разодрать её, словно она вовсе – не из отменной иберийской стали, а – из старой тряпки. Рене ощутил его смрадное дыхание, и, пытаясь освободиться, выронил меч…

Левой рукой он выхватил метательный кинжал из поясных ножен, правой же – пытаясь с трудом дать отпор нападавшему, и вонзил его в сердце Лиса.

* * *

Шёл дождь, молнии рассекали чёрное небо. Рене очнулся, почувствовав холод каменных плит и тяжесть, кто-то придавил его сверху, – на нём лежало бездыханное тело Чёрного Лиса.

Откуда-то издалека донёсся голос:

– Идальго! Идальго!

Шаги отчётливо приближались…

– Вот он! – воскликнул Бертран. – Помогите мне, дон Рамирес! Кажется, он жив!

Над идальго склонились двое… Затем подхватили его и понесли, спускаясь по ступеням храма…

– Слава Богу! Вы живы! – воскликнул дон Рамирес.

Рене смотрел на командора широко раскрыв глаза, пытаясь осознать происходящее.

– Дон Рене, наконец-то всё закончилось! – профессор утирал слёзы и назойливые капли дождя окровавленным рукавом. – Отец Николас… Мои жёны… – он поперхнулся, слова встали комом в горле. – Они погибли… Их растерзали эти чудовища…

– Нам всем пришлось нелегко. Большинство моих людей погибли… – Бертран взглянул на небо, занимался рассвет. – Мне пора возвращаться – светает…

Рене попытался освободиться из объятий командора и Бертрана.

– Благодарю вас, я сам… Мне уже лучше… Что с Чёрным Лисом?

– Меткий удар в сердце! – констатировал дон Рамирес.

Идальго обвёл взором оставшихся в живых: все они были изранены, досталось даже профессору.

– Мой меч! – Рене машинально схватился за ножны.

– Мы не решились прикоснуться к нему. – Признался командор. – Он остался там, рядом с телом Лиса.

– Признайтесь дон Рамирес: вы не спали в ту ночь?

– Увы, идальго, – это так. Я невольно слышал ваш разговор с тем таинственным визитёром и знаю, насколько опасен сей меч. Но поверьте, испанская инквизиция ничего об этом не узнает. Даю вам слово чести.

Рене развернулся и направился обратно к храму: меч притягивал его к себе…

Теперь они – единое целое.

Эпилог

Три месяца спустя

Идальго Рене Альварес ди Калаорра и дон Рамирес ди Саллюста спустились с борта каравеллы «Святая Изабелла» на землю Испании. Они с удовольствием ощутили под ногами твёрдую почву и, обведя взглядом порт, поняли: как соскучились по простой повседневной жизни. Вдохнув воздух Испании, они заметили нескольких девушек в пёстрых нарядах, те явно раздавали авансы матросам и торговцам с пришвартовавшихся судов.

– Я уже забыл, как выглядят настоящие красотки! – командор многозначительно подмигнул идальго.

Рене отрицательно покачал головой.

– Дон Рамирес с нашим грузом, – он кивнул на увесистый походный мешок за плечами, – лучше поскорее добраться до Мадрида.

Дон Рамирес разочарованно вздохнул.

– Вынужден признать, дорогой друг, что вы – совершено правы. Предадимся наслаждениям позже… А где же профессор, ведь «Виктория» вошла в порт одновременно с нашей каравеллой?

Рене не сомневался, что Фернандо торгуется с капитаном до умопомрачения, дабы выгадать хотя бы несколько песо.

Вечерело, солнце клонилось к закату. Наконец, командор и идальго услышали знакомый голос:

– Простите, я несколько задержался… Решать финансовые вопросы – задача не из лёгких.

Рене рассмеялся, не сдержавшись. Его позабавил серьёзный вид Фернандо, особенно как он, пыхтя, прижимал к груди походный мешок, набитый золотом.

– Друзья мои! В Ла-Коруньи есть таверна «Отважный мореход». Не устроить ли нам отменный ужин?! – предложил дон Рамирес.

– Разумеется! – охотно согласился идальго, заметив вожделенный взгляд профессора при упоминании о еде и выпивке.

После сытного и хмельного ужина в таверне Рене, дон Рамирес и профессор расположились в хорошо обставленной комнате, специально предназначенной для знатных постояльцев, предварительно расположив увесистые мешки с золотом, прихваченным из Аусталькаля, в изголовьях кроватей.

Профессор тотчас захрапел. Ему снился баронский замок, окружённый лесными угодьями и красивая аппетитная жёнушка в новомодном платье из тёмно-синего атласа с длинными рукавами, почти достигающими пола.

Дон Рамирес, не столь мечтательный и впечатлительный, погрузился в глубокий сон без каких-либо видений. Рене же, помолившись за Мадлен и девочек, не забыв при этом упомянуть благородного кабальеро Алонсо ди Корса, также попытался заснуть… Но, увы…

Его одолевало беспричинное беспокойство и волнение. Он мысленно перебрал всех посетителей таверны, которых выдел за минувший вечер: неужели кто-то узнал про золото, и хочет их ограбить?

Идальго приподнялся с постели и потянулся к ножнам, лежащим тут же рядом, извлёк из них меч и положил его таким образом, чтобы он был в случае необходимости под правой рукой.

Наконец Рене заснул. Вот уже много месяцев подряд ему снился один и тот же сон: Мадлен… она желает его, обнимает, целует… Но неожиданно любовная идиллия была нарушена, дверь спальни отворилась – на пороге появился непрошенный гость…

Рене вздрогнул и проснулся, машинально нащупав меч правой рукой … Он скинул одеяло, сел на кровати и прислушался. Печать Габорима на пламенеющем клинке едва занялась, затем начала разгораться всё сильнее…

Дверь комнаты тихо отворилась, вошёл человек, полностью закутанный в чёрный длинный плащ.

Рене приготовился дать ему достойный отпор.

– Дон Рене Альварес ди Калаорра? – едва слышно обратился незнакомец.

– Что вам угодно?

– Я посланник госпожи Ванессы. Она приказала вам передать вот это…

Он извлёк из-под плаща нечто, завёрнутое в кусок ткани.

– Что это? – удивился Рене.

– Подарок…

Ткань упала на пол, перед взором идальго предстала голова Энерея…

Рене оцепенел: картина была малопривлекательной.

– Передайте госпоже Ванессе, что я благодарю её…

Вампир протянул ему забальзамированную голову своего бывшего собрата. Рене ничего не оставалось делать, как принять сей необычный подарок.

Примечания

1

Город на Западе Франции, в округе Пуату.

2

Имеется в виду король Франции Франциск I, годы правления 1515–1547, сын Карла Ангулемского, брата Людовика XII. Его правление происходило между правлениями Людовика XII и Людовика XIII. Страдал навязчивой идеей – якобы должен умереть от руки убийцы.

3

Имеются в виду ограниченное применение пыток. Считалось, что любой человек может их выдержать.

4

Административное деление в средневековой Франции.

5

Каббала – еврейская система теософии, философии, науки, магии и мистицизма, получившая развитие в Европе во времена средневековья.

6

Брессюир – город в бальянже (округе) Пуату, где пребывал Франциск I с 1518–1519 годы. Вообще король Франции почти не жил в Париже, перемещаясь по королевству со всем своим двором.

7

Область на юге Франции, вела постоянные феодальные воины с приграничным королевством Сардиния (современная Италия).

8

Средневековое ружьё, заряжалось порохом. По размеру было меньше и легче мушкета, а потому особенно предпочиталось наёмниками средневековой Европы.

9

Лье – французская средневековая мера расстояния, равная примерно 4 км.

10

Прево – исполнитель судебной власти во Франции. Обычно в небольших городах прево исполнял функции мэра и судьи.

11

Лоупраг – оборотень, получеловек-полуволк (от франц. loup-garou)

12

Вервольф – тот же лоупраг-оборотень, но только у немцев.

13

Ликантропия – превращение людей в оборотней.

14

Дата соответствует 1144 году от Рождества Христова (Р.Х.). На летоисчисление от Рождества Христова (т. е. нашей эры) Европа перешла в 1449 году на заседании Лозаннского Собора, где собрались представители всей католической Европы. До этого даты исчислялись только от сотворения мира. Также датировались и документы.

15

Покраснение ногтей – один из признаков ликантропии (постепенного перерождения в оборотня).

16

Торквес – серебряное украшение по типу ожерелья, но гораздо толще и шире. Был очень популярен в Скандинавии и у саксонских племён.

17

Мастер Ганс Грюневальд имел ружейную мастерскую в Нюрнберге в начале шестнадцатого века. В то время каждое клеймо мастера имело свой номер, в данном случае № 54.

18

Серебряный ошейник – применялся для излечения людей, одержимых ликантропией. Его шипы впивались в шею одержимого, таким образом, серебро проникало в кровь.

19

Примерно двенадцать часов ночи.

20

Если назвать оборотня по имени, его сила ослабевает.

21

Ножны кинжала могли изготавливаться таким образом, чтобы также хранить стрелы арбалета.

22

Лангедок – юг Франции.

23

Краги – охотничьи сапоги, весьма популярные в средневековой Европе, достигали почти колен. По внешнему виду похожи на более поздние ботфорты.

24

Имеется в виду часто встречающееся в средневековых анналах название Испании – Иберия. Соответственно, отсюда и – иберийский металл, славился своей прочностью и лёгкостью.

25

Секста – церковные или монастырские колокола бьют полдень.

26

Город на юге Франции, в Лангедоке. Лангедок всегда отличался различными религиозными течениями, отличными от католичества.

27

Прелат – в переводе с латинского языка означает «вынесенный вперёд», представитель Папы Римского, наделённый определённой властью, которую должен подтверждать соответствующий документ – булла.

28

Таким образом, инквизиторы отыскивали на теле ведьм тайные дьявольские знаки.

29

Растягивалась по мере необходимости, доставляя неимоверные боли привязанному человеку, его мышцы и сухожилия рвались.

30

Аутодафе – инквизиционное расследование, за которым неминуемо обвинённого в колдовстве сжигали на костре.

31

Папский префекторат находился на территории Италии, считался отдельным государством. Включал в себя такие крупные города как: Рим, Субьяко, Неппи, Перуджа, Урбино, Форли, Имола.

32

Марлот – верхнее распашное женское платье. Фреза – пышный испанский воротник.

33

Маседуан – тушёные овощи.

34

Индульгенция – отпущение грехов. Денье – мелкая французская средневековая монета, изготавливалась как из меди, так и из серебра.

35

Епитимия – церковное наказание за грех или непослушание, могло выражаться в виде телесного наказания или чтения молитв, например, сто раз подряд.

36

Квинтал – средневековая французская мера веса, за эталон брался связанный рулон шерсти, умещавшийся на осла.

37

Примерно три часа дня.

38

Морисками в Испании называли евреев и мавров, принявших католичество.

39

Пядь – ладонь взрослого мужчины.

40

Примерно двенадцать часов ночи или чуть позже в зависимости от времени года.

41

Болт – металлическая стрела, обладала огромной убойной силой, пробивала металлические доспехи на расстоянии 100 шагов. В XIII веке Папа Римский даже издал буллу, в которой объявил использование арбалета в бою делом греховным и не достойным истинного христианина, ибо болтам не могли противостоять ни одни доспехи. Но, не смотря на Папский запрет, арбалет обрёл широкую популярность, особенно у наёмников.

42

Призрак принимает облик конкретного человека, приведение же может быть бесформенным.

43

Скрамасакс – боевой меч, длиной примерно 1 метр, если короче, – до 50 см, то – кинжал, отлично сбалансированный. Брал начало ещё от саксонских боевых мечей, затем вытеснив римские короткие мечи, которыми предпочитали пользоваться племена франков. Скрамасакс пользовался огромной популярностью в Средневековой Франции и Германии. В позднем варианте имел обоюдоострый клинок.

44

Три часа до рассвета.

45

Ландскнехт – наёмник.

46

Часто монеты назывались по имени короля и содержали его изображение.

47

Бастард Сворд – европейский меч, распространённый в XIV–XVI веках во Франции и Германии. Длина клинка достигала примерно 1200 мм, длина черена-крестовины – 200 мм, вес составлял до 3,5 кг.

48

Пламенеющий клинок – европейский двуручный меч с клинком и волнообразным лезвием.

49

Фойн – классический приём нападающего вперёд с опусканием корпуса вниз под приходящий клинок.

50

Шеуссетрэ – металлические прутья, специально заточенные на концах. Своего рода преграда для пехоты.

51

Подробнее о Жанне д’Арк можно прочесть в романе «Капитан мародёров».

52

Машикули – зубцы на башнях, из-за которых при осаде замка вёлся прицельных огонь лучников, позднее лёгкой артиллерии. Фальконет – средневековая пушка, стрелявшая свинцовыми ядрами. Аркбаллиста – огромный боевой арбалет, стреляющий одновременно десятками стрел. Обычно располагался над воротами замка, дабы сразить нападающих, не дав подобраться к воротам и протаранить их.

53

Первые механические часы появились в 1314 году и долгое время были весьма дорогими. Башня-донжон – вздымающаяся прямо из земли глухая четырёхгранная башня.

54

Клепсидра – водяные часы.

55

Сбир – городской стражник.

56

Эссар – дословно означает «раскорчёванный участок». Присоединение к названию населённого пункта дополнения «Эссар» означало, что некогда эта земля была отвоёвана у леса.

57

Сервы – крестьяне, прикреплённые к земле своего господина, позднее в XVI сервы стали свободными и арендовали землю.

58

Сорго – злаковая культура родом из Северной Африки, весьма неприхотливая, особенно распространенная в Средневековой Франции.

59

Виллан – зажиточный крестьянин.

60

Терма – римская баня.

61

Унция – примерно 30 грамм.

62

Меровинги – первая династия французских королей.

63

Число дураков неисчислимо (лат.)

64

Солереты – специальная металлическая обувь. Изготавливалась из металлических пластин, которые крепились между собой шарнирами, что позволяло ступне свободно двигаться.

65

Барбют – шлем с покатым верхом, что позволяло в бою избежать ударов плашмя.

66

Это примерно составляет 30 км.

67

Короли Наварры состояли в непосредственном родстве с монархами Франции.

68

Алебарда – древковое оружие, представляющее соединение топора с копьём, часто снабжалось специальным крюком-зацепом, который позволял цеплять всадника за латы и стаскивать на землю.

69

Подробно об этих событиях можно прочесть в романе «Демон Монсегюра».

70

Без применения оружия, лишь гончая свора собак и боевые бордосские или маалосские доги участвуют в охоте. Загнанного собаками зверя первый подоспевший охотник, так называемый «король охоты», прикалывал пикой или длинным кинжалом.

71

Долгое время Лангедок сохранял независимость и управлялся родом Тулузов, могущественных и влиятельных графов. Территория Лангедока лишь формально подчинялась Франции, что возмущало Париж. Поэтому в начале XIV века король Франции Филипп Август организовал так называемый Крестовый поход против чрезмерно независимого королевства. Эти военные действия получили название Альбигойских воин и продлились почти пятьдесят лет. В результате чего с независимостью Лангедока было навсегда покончено, многие земли были разорены, а замки уничтожены. (События подробно описаны в романе «Демон Монсегюра»)

72

Дон Рене Альварес имел титул идальго. Так в средневековой Испании именовали баронов. Как правило, их родовые имена были очень сложны, так как присоединяли названия владений, а так же фамилии родителей и предков.

73

Территория современной Венесуэлы.

74

Тольтеки – племена, которые входили в состав государства Ацтеков.

75

Загробный мир.

76

Племена индейцев, также входили в состав государства Ацтеков.

77

Нануацин – Бог Солнца, один из главных в пантеоне ацтекских богов.

78

Идальго – испанский дворянин, по иерархической лестнице стоял ниже гранда (графа) и соответствовал титулу барона или виконта.

79

Каравелла – очень подходящее судно для дальних плаваний. Мореходные качества каравеллы, по сравнению с существовавшими в то время судами, были значительно выше. Скорость хода их достигала 14–15 узлов. По свидетельству одного моряка XV века «каравеллы отлично лавировали, поворачиваясь к ветру то одним, то другим бортом, как будто у них были весла». Особое значение имела легкость и маневренность каравелл в условиях океанских плаваний у неизвестных и слабо обследованных берегов. Первоначально каравеллы были легкими однопалубными кораблями водоизмещением в 50–70 тонн, длиной 15–25 метров, с тремя или четырьмя мачтами. Позже она оснащались корабельными пушками – полукулевринами (достаточно лёгкие орудия, при необходимости их можно было переносить на берег).

80

В 1499 году испанец Алонсо де Ахеда обнаружил озеро Маракайбо и дал название стране – Венесуэла, что означает «Маленькая Венеция». Серьёзная колонизация территорий началась с 1502 года.

81

Кабальеро – испанский дворянин, соответствовал французскому титулу шевалье, т. е благородному рыцарю, без наследства и средств существования.

82

Ранее название Испании.

83

Короткий меч, по типу итальянского.

84

Длинный узкий обоюдоострый меч, предшественник шпаги.

85

Европейский кинжал с усиленным клинком, предназначенный для пробивания доспеха.

86

Испанская монета, также имела хождение во Франции, также как и пистоли.

87

Лига – примерно 4 км. 140 лиг=560 км. Мера расстояния осталась ещё с римских времён.

88

Инвеститура – право на владение землями или недвижимостью, данное вассалу сеньором за верную службу. В данном случае министром своему подчинённому.

89

Ворота Солнца.

90

Кортес – член парламента.

91

Фреза – пышный испанский воротник.

92

Паса – изюм, панесильо – хлебец (исп.)

93

Закрытые Ворота (исп.)

94

Город на побережье Гибралтарского пролива, территория Марокко.

95

Басселард – европейский меч, распространенный в XiV–XVI веках среди солдат и горожан.

96

Эту улицу населяли женщины лёгкого поведения.

97

Зелёный крест (исп.)

98

Палачами применялись специальные плети, на конце которых располагались металлические крюки, которые выдирали кожу жертвы.

99

Соломенная площадь (исп.)

100

Более 400 км.

101

Мантильи изготавливались из прозрачных тканей, женщины их накидывали на плечи. Ткань, словно дымкой окутывала фигуру.

102

Улица, на которой жили мадридские кузнецы.

103

Улица булочников и хлебопеков.

104

Медное кольцо в средние века выполняло своего рода роль колокольчика или звонка.

105

Грандами называли испанских графов и герцогов. Т. е. высшую аристократическую знать.

106

Поддень.

107

Лёгкое и быстроходное судно с так называемым смешанным парусным вооружением – прямыми парусами на передней мачте (фок-мачта) и с косыми на задней (грот-мачта). Первоначально бригантины оснащались вёслами. В XVI—XIX веках двухмачтовые бригантины, как правило, использовались пиратами (итал. brigante – разбойник, пират). Были распространены во всех регионах – от Средиземного моря до Тихого океана. Вооружение бригантины не превышало 20 пушек.

108

Шебека – парусно-гребное трёхмачтовое судно с косыми парусами. Применялось в средние века для военных и транспортных целей. Узкий длинных корпус обеспечивал кораблю хорошую мореходность. Шебека по конструкции корпуса была близка к каравеллам и галерам, но превосходила их по скорости, мореходности и вооружению. Длина шебеки составляла 25–35 метров. В задней части корабля строилась палуба сильно выступающая на корму. Наибольшая ширина верхней палубы составляла около трети ее длины, форма подводной части была исключительно острой. Вооружение шебеки включало в себя достаточно много пушек: от 16 до 24 штук.

109

Имеется в виду морская миля, примерно 4 км.

110

Фальшион – специальный боевой топор, предназначенный для разрубания кольчуг.

111

Облегчённые пушки, аналог осадных кулеврин. Обычно полукулевринами в этот период оснащались каравеллы и бригантины, при необходимости облегчённые пушки снимались и переносились для осады крепости и т. д.

112

В средние века часто сцепляли повозки между собой и окружали временный лагерь для большей безопасности. Ибо повозки служили своеобразным прикрытием.

113

Имеются в виду тапиры, которые водились в тропических лесах Венесуэлы в огромных количествам и были лёгкой добычей испанских колонизаторов.

114

Имеется в виду кугуар, родственник пумы, но несколько мельче по размеру. В отличие от пумы, кугуар обитает во влажных тропических лесах. Крайне редко нападает на людей. Может следовать за людьми, перепрыгивая с дерева на дерево. ы, но несколько мельче). ник пум…альную молитвуй о ег ствол попытался поднятьсяраненых спутников, словно размышляя: нападать.

115

Прекрасная змея.

Content

Крючкова Ольга
Прелат

Книга 1 Проклятие маркизы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Книга 2 Сердце бога

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Примечания