Валерий Шкода

Был у меня друг

В этой жизни победить можно все – это серьезно, но это не главное. Гораздо важнее – не забыть, во имя чего ты побеждал.

ПРОЛОГ

– Смотри, Санек, – тихо сказал Равшан, – парня тяжелого привезли, похоже, грудина навылет.

Скривившись от боли, Саша приподнял двумя руками загипсованную до колена ногу и осторожно поставил ее на пол. Взяв прислоненные к спинке его железной койки костыли и осторожно приподнявшись с кровати, он медленно приковылял к Равшану. Узбек, застывший у распахнутого настежь окна, внимательно изучал прилегающую к Центральному госпиталю территорию.

– Похоже, без сознания…. Плохи его дела. Смотри, какой он бледный, прямо как известь, – произнес Равшан, помогая Саше пристроить костыли у подоконника.

Во дворе двое рослых санитаров-сверхсрочников торопливо несли в сторону входа в операционный блок брезентовые полевые носилки. На них, безжизненно покачиваясь в такт движению, лежал молодой светловолосый парень, одетый в серый горный костюм, сшитый из плотной непродуваемой ткани. На груди костюм был разорван, и с высоты второго этажа хорошо было видно бурое пятно, зловещей кляксой запекшееся на белых бинтах по самому центру груди. «Если в «горняшке», значит, прямо с боевых», – машинально подумал Саша, с трудом удерживая загипсованную ногу на весу.

– Откуда воин? – спросил он у товарища, сощурив глаза от слепящего света стремительно набиравшего силу раннего кабульского солнца.

– Аллах его знает, – пожал плечами Равшан и, зло сплюнув в открытое окно, холодно добавил: – Ну уж точно не из батальона охраны продовольственных складов.

Тем временем угрюмые санитары, ненадолго скрывшись в дверях операционного отделения, вновь появились на улице и молча направились в сторону хоздвора. Один из них нес на плече сложенные пополам носилки, второй молча курил на ходу, постоянно сплевывая себе под ноги. Когда они проходили мимо окна Сашиной палаты, он их окрикнул:

– Слышь, парни! Откуда раненый?

– Из Гардеза, – не поднимая головы, равнодушно ответил санитар с носилками и после небольшой паузы добавил: – Сегодня его в районе Диаранхвара «дух» снял.… Пуля прошла навылет.…

– Снайпер? – уже в спину санитару крикнул Саша.

– Не знаю, – так же угрюмо буркнул сверхсрочник и скрылся за углом центрального корпуса.

– Ну, если из Гардеза, то все понятно. Там ребята без дела не сидят, постоянно в горах огребают, – сказал Равшан и очень медленно, по осевой, развернул свое завернутое в плотный корсет тело. Затем, медленно переставляя ноги, как заржавевший дровосек из детской книжки, он подошел к стоявшей у самой стены кровати под панцирной сеткой, на которой лежал наскоро сбитый гвоздями деревянный щит. С большим трудом, сначала встав на колени с вертикально застывшим корпусом, затем согнувшись под прямым углом и положив верхнюю часть туловища на койку, узбек развернул свое тело набок и поочередно перенес на кровать обе ноги. Приложив немалые усилия, Равшан наконец устроился на своем жестком лежбище. Тяжело отдуваясь, он, как мог, вытянулся на спине и, тоскливо глядя в потолок, спросил: – Ты, Санек, был в Гардезе?

– Нет, – ответил Саша, чувствуя, как наливается кровью и начинает пульсировать искалеченная нога.

– А я был, десантно-штурмовая бригада там стоит, – все так же глядя в потолок, задумчиво сказал Равшан, – наш саперный полк на Хост через них перебрасывали. Несколько дней мы там стояли, воюют парни постоянно.… И самое интересное, лютые они там все до ужаса. Глаза у всех словно остекленевшие. Как зомби ходят, особенно молодые, их там шнурами зовут. Наши «деды» хотели одного из них построить, так, по приколу, делать им нечего было. Этот парняга, «молодой» ихний, мимо наших палаток зачем-то проходил, наверное, в пекарню шел, она у них на самом краю бригады стоит. Худой такой весь, глаза красные…, у-у-у, шайтан! Ну, и кричат они ему: «Эй, салабон, ты че это мимо «дедушек» проходишь и честь не отдаешь? Охренел, что ли, «дэшэбист»? Ну-ка, махом нагнулся на маклуху, прыщ!» А он им такой концерт устроил, долго помнить будут. Достал, значит, из кармана «эфку» боевую, вытащил кольцо, поднял ее над головой и говорит: «Вы че это, чуматура, над десантом приколоться решили? Ну…, эт-то вы зря». Поставил их в упор лежа и прокачал по полной программе. Затем спокойненько колечко обратно вставил и зашагал по своим делам. Представляешь? Это у них шнуры там такие, какие же у них тогда дембеля?

– Да-а… – понимающе протянул Саша, закрывая окно, – слышал я про них. Во все дыры их швыряют, оттого и злые, потери у них постоянно.… В общем, одно слово – Гардез.

Саша приковылял к своей кровати и, убрав костыли, осторожно лег на левый бок лицом к окрашенной в зеленый цвет безмолвной стене. Растревоженная передвижением от койки к окну и обратно нога нестерпимо ныла, а раздробленная кость вызывала непереносимое ощущение человеческого отчаяния, внезапно нахлынувшего на раненого солдатика.

Закрыв глаза, он попытался справиться с этим состоянием, но получалось плохо. Все его сознание безнадежно растворилось в нестерпимом физическом страдании, и никаких иных мыслей в его воспаленном мозгу в этот момент не шевелилось, кроме одной: как справиться с этой адской болью?

И тут перед глазами страдающего от боли связиста возникло бледное, безжизненное лицо того парня с разорванной в клочья грудью, которого только что пронесли на операцию….

Эта невеселая картина на время отвлекла Сашу, и он вскоре почувствовал облегчение своей личной боли, которая, уходя, блаженно разнесла по телу умиротворяющее тепло. Но в то же время ему стало стыдно за свое малодушие: «Я тут лежу, живой и почти здоровый, дурью маюсь, а парень там под скальпелем может умереть в любую секунду, не приходя в сознание……»

Эх, жизнь! Противоестественно, но совершенно очевидно то обстоятельство, что при виде чужого, более глубокого по сравнению с твоим страдания тебе самому становится легче. Ведь всегда найдется человек, который страдает больше, чем ты, и всегда есть тот, кому намного тяжелее переживать наступившую минуту отчаяния, чем тебе. А это значит, что всегда можно найти объект, созерцая страдание которого, ты сам постепенно успокаиваешься.

Но тревожит душу не это, а то, что до сей поры нам так и не объяснили, с какой же все-таки целью наша жизнь наполнена разнообразными мучениями, от которых мы все время хотим избавиться и жить счастливо. И почему в нашей истории не было ни одного человека, сумевшего пройти свой земной путь, ни минуты не страдая. Кому-то достается больше, кому-то совсем чуть-чуть, кто-то получает всю отмеренную ему боль сразу, а кто-то небольшими порциями и постепенно, но очевидно одно: все жившие до нас и здравствующие ныне познали горький вкус всевозможных лишений, а тех, кому еще лишь суждено появиться на свет божий, уже на входе в нашу обитель ожидает боль.

И вот что удивительно: среди нас есть те, кто, делая осознанный выбор, умышленно бросает себя в пучину тяжелых испытаний, каким-то немыслимым образом осознавая – без этого дальнейшая жизнь потеряет всяческий смысл.

Да, есть и такие, которые идут в огонь, обрекая себя на неимоверные муки, порой не по из адресу посланные, и делают они это только потому, что сердцем своим постигли одну очень важную вещь: только преодолевая испытания, взамен ты сможешь получить силу, знание и чистоту души……

ВОЙНА И МУЗЫКА

Стань музыкой, война, прошу тебя….

Безмолвное оранжевое солнце лениво выползало из-за рельефного горизонта, осторожно разгоняя липкий предрассветный туман. С высоты караульной вышки полузакрытыми глазами Максим смотрел на окружавшие его величественные горные пики и обреченно осознавал: бороться с окутавшим его туманом сна он больше не в состоянии. Чугунные веки, покорно повинуясь земному притяжению, медленно, но неумолимо опускались вниз, и, чтобы разлепить их, не хватало никаких человеческих сил.

«Пропадаю ни за грош…», – лениво проплыла по бесшумному морю сознания осоловевшая мысль. Вынырнув на время из дремотного плена, словно из плотных глубин океана, солдат с силой хлестанул себя по щеке ладонью. Помогло, но не надолго. Через пару минут веки вновь налились тяжеленным металлом и беспомощно слиплись.

«Только через тридцать минут смена караула, а стоять на вышке сил уже нет. Если Чайка найдет меня на вышке спящим, это верный и мучительный конец.… Он хоть и справедливый, но строгий ветеран – пощады мне не будет…».

Прошло еще несколько минут. Находясь на грани яви и сна, Максим безвольно осознавал, что внутри его тела нет сил, способных вернуть спасительную бодрость. Сладкая дрема ласково тянула его в блаженный мир сказочных иллюзий, где не было войны и суровых дембелей, всегда готовых жестоко наказать за любой «залет». Максиму очень хотелось расслабиться и увидеть сладкий сон. Если повезет, блаженно представлял он, приснится дом и мама, ласково целующая своего старшего сына. Если очень повезет, то приснится Маринка, снимающая со своего загорелого упругого тела ярко-красный, переливающийся на солнце купальник.…

«Может, не сопротивляться? Расслабиться минут на десять, а потом резко открыть глаза.… А если не откроешь? – тут же слабо шевельнулось в осоловелом молодом десантнике истощенное вынужденной бессонницей чувство ответственности. – Ты представляешь, что тебя тогда ждет? Вспомни белоруса! Ну же! Соберись и открой глаза!»

Прилагая титанические усилия, Максим тряхнул головой и вновь на несколько секунд вырвался из пленительной дремы. Стоял он, опершись облаченной в бронежилет грудью о край караульной вышки, тупо оглядывая сгрудившуюся внизу бронетехнику. В этом карауле ему «повезло»: охранять парк боевой техники – самое неблагодарное занятие. Ночью бродишь привидением среди железных монстров, а с рассветом должен стоять на вышке, как пугало, хорошо просматривающееся с любой точки расположения бригады.

Максим раздосадованно плюнул и, глядя, как плевок, описав приличную дугу, повис на стволе крупнокалиберного пулемета стоявшего внизу БРДМа, вновь ощутил сладкий прилив накатывавшейся дремы. Веки снова предательски слиплись.

В прошлом карауле на этом самом месте заснул Бульба. Он также стоял, опершись о деревянный край вышки, и сладко дремал, пока начштаба бригады, выйдя на крыльцо штабного модуля, в бинокль не разглядел спящего шнура. Следуя правилам военной иерархии, суровый полковник тут же солидно «вздрючил» командира батальона майора Флюса, тот незамедлительно «оттянул» начальника караула старшего лейтенанта Гладышева, пообещав тому вечное лейтенантство и «хрен тебе, а не отпуск». Разъяренный мрачной перспективой Гладышев «надел на кутак» всех мирно отдыхающих дембелей, предварительно разбудив и построив их в комнате отдыха караула. Ну, а если попытаться описать то, что было потом с Лехой, то получится сценарий для фильма ужасов. До сих пор эта история белорусу икается.

Максим медленно повернул «башню» в сторону штаба и, расходуя последние силы, разлепил один глаз. О, черт! На крыльце, направив взгляд в сторону его вышки, застыла фигура в офицерской форме. Неужели начштаба?!

Штаб был далеко, и в остатках утреннего тумана опознать военного не представлялось возможным. Но удивительная все-таки штука человеческий организм. Только что почти безнадежно уснувший Максим вдруг подпрыгнул, как резиновый мячик, и резво зашагал по периметру вышки, активно размахивая занемевшими руками. Смотри, мол, отец-командир, как рядовой Веденеев активно несет боевую вахту, ну просто идеальный солдат, который даже понятия не имеет, что такое сон на боевом посту.

Постояв на крыльце пару минут, офицер скрылся в помещении штаба, а запыхавшийся Максим перевел дух. До смены оставалось совсем немного. «Ну, теперь уже точно не засну», – облегченно подумал Максим и, вытирая вспотевший лоб, мысленно послал виртуальную благодарность неопознанному штабисту, который одним своим видом моментально развеял губительные грезы.

Вскоре у входа в парк замаячили идущие друг за другом вооруженные автоматами фигуры в зеленых панамах и бронежилетах.

«Ну, наконец-то!»

Бодро «шевеля поршнями», Максим по лестнице спустился с небес на землю и, дождавшись, когда смена подойдет поближе, звонко крикнул:

– Стой! Кто идет?!

– Конь в кожаном пальто, – услышал он в ответ голос разводящего караул младшего сержанта Чайки, «ветерана» по сроку службы.

– Глядя на тебя, никогда бы не подумал, – ухмыльнулся Максим.

– Ты поостри мне еще, – пытаясь придать мягкому голосу грозный оттенок, огрызнулся младший сержант. Но Максим, как, впрочем, и все ребята его призыва, Чайку не боялся, потому что человеком тот был хотя и не слабым, но каким-то странновато безобидным. Единственная неприятность, которую он мог сделать молодым, так это «прокачать» их на спортгородке, что, впрочем, удовольствия доставляло мало.

– Спал?!

– Я? – выпучив пурпурные глаза, возмутился Максим. – Да боже упаси, Егор, ты же меня знаешь.

– Тогда почему шары, как у рака, красные? – хмуря светлые брови, спросил младший сержант.

– Потому что глаз не смыкал всю ночь, понимаешь, бронетехнику бригадную караулил, – шутливо подмигивая ребятам, заметил Максим.

– Глаз он не смыкал, – поправляя висевший на плече автомат, передразнил его Чайка и добавил: – Пошли в караулку, там тебе не до веселья будет. Найдем занятие,… обхохочешься, – улыбнулся уголком рта младший сержант и, развернувшись к Максиму ровной спиной, обтянутой выгоревшим на солнце «хаки», не спеша направился к выходу из парка.

Разрядив у специального стенда свой АКС, Максим спрятал магазин в подсумок и, стараясь не шуметь, медленно вошел в караульное помещение.

То, что долго отдыхать ему не дадут, – это факт, несмотря на то что по Уставу гарнизонной и караульной службы вернувшемуся с поста солдату два часа положено бодрствовать, а потом спать и видеть во сне дом. Так наивно думал и Максим, изучая в «учебке» эту декларацию. Но оказалось, что книга эта имеет два смысла: явный и тайный, а армейский мир не так уж и прост, каким его описывают уставы. Все дело в том, что дембеля Советской Армии в этот войсковой Талмуд заложили свой, скрытый от неискушенных глаз эзотерический смысл. Это сокровенное знание открылось Максиму в первом же афганском карауле, когда, сменившись с поста, он наивно думал, что разводящий ведет его в караулку, как положено по Уставу. Но пути господни оказались неисповедимы, и следующие два часа Максим провел на другом посту, размышляя на тему: «Для кого написан Устав?» Со второго поста глубокой ночью его – наконец-то! – привели в караулку, но вместо отдыха предложили навести там порядок. На неосторожный вопрос: «Но, извините, в Уставе сказано…», старослужащие ему вполне резонно ответили: «Мы знаем, что там написано, но это тебя не касается. Отшурши год, как положено, потом будешь тащиться», – и прибавили к этому ответу еще кое-какие достаточно веские аргументы. В общем, до комнаты отдыхающей смены Максим в эту ночь так и не добрался, но зато к утру его отупевший от усталости мозг получил неожиданное просветление, и он, что называется, «врубился» в службу. Больше глупых вопросов старослужащим он не задавал.

Вот и сейчас, осторожно ступая по скрипучим половицам, Максим прикидывал варианты: или пошлют за завтраком, нагрузив двумя железными бачками-термосами, или поставят на «собачку-вертушку» у входа на территорию караула, или заставят наводить порядок в караульном помещении.

Лучше бы, конечно, за завтраком. По дороге хоть спокойно можно покурить, спрятавшись за длинными рядами ротных каптерок, дух немного перевести, а то здесь ведь в покое не оставят, «припахают» как пить дать.

Осторожно, по-кошачьи мягко, стараясь не шуметь, Максим прошел по пустынному коридору караулки, заглянул в столовую. Но там никого не было, кроме Чайки, уже успевшего заснуть, уронив голову прямо на деревянный стол. «Пусть дрыхнет», – обрадованно подумал Максим и закрыл дверь столовой.

Но Чайка не спал. Он слышал, как невидимый его взору призрак тихонько заглянул в «бистро», так бойцы называли небольшое полутемное помещение с одним пыльным окном и несколькими массивными столами в два ряда. «Кто-то из шнуров», – вяло догадался Чайка по характерной для молодых солдат осторожности в движениях. Если бы, не дай бог, шумные дембеля неожиданно проснулись в такую рань, то Чайка наверняка узнал об этом первым. Организация их досуга и питания в карауле – это была его святая обязанность. По неписаным, но безапелляционно исполняемым законам солдатской иерархии в расположении бригады дембеля общались со шнурами напрямую только в трех случаях: в случае отсутствия поблизости ветеранов, то бишь отслуживших год десантников, в случае нерасторопности последних и просто от скуки. Во всех остальных вариантах дембель – это бог для молодого солдата, а с богами общаться принято через посредников. И если уж старослужащий и снисходил до обращения непосредственно к шнуру, и это не связано было с карой небесной за какой-нибудь «залет», то молодой оказывался безмерно счастливейшим рабом божьим, до конца дня пребывавшим в религиозном экстазе.

«Спят «дедушки», – блаженно прикрыв глаза, подумал Егор, – ну и я вздремну. Устал я что-то за эту ночь караулы шнуровские разводить». С этой мыслью он мгновенно уснул, твердо зная, что проснется ровно через пятнадцать минут для того, чтобы отправить Веденеева за завтраком. Если, не приведи господи, раньше проснутся голодные «деды», а просыпаются они всегда голодные, и завтрака не окажется, то прежде спросят с него: «Ты что же это, Егор, молодежью совсем не рулишь? Службу завалил, что ли? Нехорошо, нехорошо, а все доброта твоя. …Это залет на всю 40-ю армию. Строй всех в коридоре, будем наводить порядок в десантных войсках…». От словосочетания «строиться в коридоре» Егора Чайку передергивало даже во сне. Хоть он и был уже ветераном, но шнуровские тяжелые времена были вырезаны в книге его человеческой памяти на самой живой и постоянно ноющей странице в главе под названием «незабвенное хранилище душевных мук».

То, что физических страданий не бывает как таковых, Егор понял с первых дней службы, когда резко захлопнувшейся крышкой люка БТРа ему, как лезвием, срезало фалангу среднего пальца на левой руке. Тогда от болевого шока он мгновенно потерял сознание. Когда рассудок вернулся в его отяжелевшую голову, острой телесной боли уже не было, но ее место заняла тупая, тянущая энергию жизни душевная боль по поводу так бездарно потерянной части его молодого туловища.

Сердцем понял тогда Егор, что неосознанное физическое тело – гораздо более универсальный механизм, чем несовершенное тело душевное, не имеющее даже защитного механизма от своей боли, доводящей порой молодых, физически совершенных рябят до последней черты. Но, понимая это, ты понимаешь также и то, что любую конструкцию можно создать, надо лишь приложить к этому волевые усилия. То, что в тело заложен весь комплекс защитных механизмов, заслуга не человека, а того, кто это тело создал. А вот совершенная душа – это плод долгой и кропотливой внутренней человеческой работы. В Афганистане все это как-то быстрее открывается, особенно в начале службы, но, к сожалению, не всем….

Первые афганские месяцы – это борьба за выживание и сплошная череда одинаково голодных, бессонных, за гранью человеческих возможностей серых и безликих дней. Выдерживали далеко не все, но физическая боль никому не доставляла особых хлопот. Безмерно страдали чем-то другим, глубоко спрятанным за оболочкой материи, от того и падали один за одним сильные с виду ребята. Но благодаря открывшемуся пониманию генезиса внутренних мучений Егор Чайка выдержал, хотя мало кто из «стариков» верил в этого щуплого и ничем не приметного смуглого паренька с узкими плечами и болтающимися вдоль тела непропорционально длинными и жилистыми руками. Он спокойно выживал рядом с падающими один за другим мощными «качками». Это был его секрет, который открывался ему долгие месяцы, проведенные под ружьем.

Родом Егор был из небольшого рыбацкого поселка, расположенного на пустынном холмистом берегу Азовского моря. С детства он не отличался от своих сверстников никакими выдающимися талантами. Рос обычным тихим пареньком, ни в коей мере не претендующим на блестящее будущее образованного и выдающегося члена советского общества.

Стоящая на самом краю засыпанного мелким морским песком поселка восьмилетняя школа, в которую с опозданием на целый год ввиду ранней кончины своей матери пошел учиться восьмилетний Егор, могла дать ему очень относительное образование. Да, впрочем, никто и не требовал от Егора каких-либо достижений в области наук.

Рано овдовевший отец мало интересовался школьными делами единственного сына, с восьми лет предоставленного самому себе. Работал он на последнем «живом» на весь поселок предприятии, полуразвалившемся рыбколхозе под названием «Рыбный путь». Ходил в море дизель-мотористом на небольшом, покрытом ржавчиной и мелкими ракушками малом рыболовном сейнере, с уставшей от обжигающих зимних ветров центральной мачтой и давно не работающей радиостанцией.

В осеннюю путину, когда отец уходил в море на лов рыбы, маленький Егор оставался на несколько недель совершенно один в пустом родительском доме. И тогда, укрывшись старым штопаным одеялом, пропахшим соленым ветром и запахом рыбьего коктейля из кефали, пелингаса и протухших мидий, Егор предавался единственно возможному в его условиях занятию – самосозерцанию. Ему несложно это давалось в отдающем морской сыростью саманном жилище с глиняным полом и двумя полуметровыми мутными оконцами, под суровый шум накатывающегося на безлюдный берег холодного мутного моря. Книжек он не читал, а телевизор работал крайне редко из-за практически постоянного отсутствия в поселке электричества.

В такие дни одинокий Егор впервые начинал задумываться о путях бытия, об отличности человеческих судеб, непонятно кем придуманных. Его детский, совершенно не развитый окружающими обстоятельствами ум никак не мог постичь одно обстоятельство: почему все эти суровые люди, живущие в его родном и забытом богом, окруженном сопками и морем поселке, совершенно не похожи на тех счастливых и улыбающихся, опрятно одетых людей, которых он видит на черно-белом экране иногда оживающего старого телевизора. Там, за пыльным стеклом говорящего ящика, он лично видел совершенно других людей, счастливо живущих в фантастической столице их великой Родины. Эти избранные небожители, живущие в благоустроенных квартирах, носили белые рубашки и галстуки, по выходным дням ходили в зоопарк или даже в цирк. Он не мог понять, почему в этом неправдоподобном мире совершенно спокойно любой школьник его возраста может после школы зайти в ближайший магазин и купить себе мороженое на выбор, облитое шоколадом или без такового, а в их поселковый магазин мороженое никогда не завозилось вообще в связи с удаленностью от районного центра и жарким климатом. Сам Егор мороженое ел всего один раз за всю свою короткую жизнь, да и то лишь в растаявшем виде.

Как-то раз отец, приехав из райцентра, поставил перед ним литровую банку с расплавленным лакомством и плавающей сверху деревянной палочкой. Дождавшись, когда Егор его выпьет и липкими губами оближет деревяшку, он поинтересовался: «Тебе понравилось, сынок?» На что Егор, пожав худыми плечами, при полном отсутствии положительных эмоций ответил: «Пап, привези мне лучше в следующий раз козинаки с орешками…».

Закрыв дверь столовой, Максим заглянул в комнату бодрствующей смены. Там, положив усталую голову на потрескавшиеся кулаки, лежавшие на спинке старого стула, похрапывая, «бодрствовал» Кирилл Сабуров по прозвищу Железо. Земляк одного с Максимом призыва. Удивительного, стального характера человек. Какие бы тяжелые времена ни наступали для молодых бойцов – а других времен у них пока и не было, никто не видел страданий на его невозмутимом лице. Рядом за обшарпанным, видавшим виды коричневым столом сидел Леха Гарбуль, он же Бульба – с Уставом гарнизонной и караульной службы в руках. Бедный белорус! После его «залета» на вышке он по полной программе получил от старослужащих маклух, калабах, крокодилов и т. д. Мало того, теперь каждое утро на зарядке вся рота бежала кросс налегке, а Гарбуль – в двух бронежилетах и с каской на голове в придачу. На десерт его заставили выучить наизусть этот проклятый Устав, написанный таким сухим и казенным языком, что, казалось, писали его специально созданные для этого роботы. Как он все это выдерживает, бедолага? А ведь говорят, что до службы он успел в университете поучиться, и родители у него большие «шишки». И каким образом он умудрился вместе с нами, простыми смертными, в эту дыру попасть?

Приветствуя вошедшего друга кивком коротко подстриженной головы, Алексей с отвращением отбросил на край стола ненавистную сухую книжицу и, крепко зевая, спросил:

– Сменился, что ли?

Максим утвердительно кивнул в ответ и, оглядев помещение, тихо спросил:

– А где Горох?

– Тебе Чайка разве не рассказал по дороге про гороховский залет? – поднял удивленные брови Леха. – А, кстати, где он сам?

Максим кивнул головой в сторону «бистро» и, шутливо перекрестившись, сказал:

– Дрыхнет прямо на столе. Так где Горох-то?

– Ты же знаешь Серегу, он без залетов не может, – широко зевнул Гарбуль, – с поста его еще ночью сняли и сразу на «губу». Теперь или ты, или,… – Бульба кивнул в сторону спящего Железа, – Кирюха за него на взлетку пойдет стоять.

– Твою мать! Отдохнул, называется, – непроизвольно вырвался у «обрадованного» новостью Максима малодушный стон. «Господи! Где сил-то взять?» Но, посмотрев на бледное, с синими кругами под глазами лицо белоруса, прикусил язык.

– Чего же он в этот раз натворил-то?

– Ума у него нет совершенно, – покрутил указательным пальцем у виска Бульба. – По зайцам ночью стрелять удумал, представляешь? Где-то фонарик умудрился надыбать…. А они на свет выскакивают, и он их мочит, они выскакивают, а он их из автомата очередями.… Представляешь, что от тех зайцев осталось? Во-во, одни уши. Но это полбеды – рядом с нашим постом «зеленые» окопались, а ты сам знаешь, какие они «храбрые» воины. Так вот они со страху подумали, что это душманы в атаку пошли, ну и в ответ херакнули со всего, что у них было, Гороха чуть не закосили. Ну, в общем, еле уладили, комбрига пришлось с постели поднять. Что там было,… передать невозможно. Комбриг в гневе приказал Гороха под трибунал отдать.

– Да ну?! Серегу под трибунал? Во дела-а! – выдохнул, качая головой, Максим.

– Да ты же его знаешь, ему все по барабану: караул, война, дембеля, трибунал, комбриг с командующим, вместе взятые, – закончил рассказ Леха. – После «губы» мы с ним вместе на зарядке в бронежилетах бегать будем. Все ж веселее.

– Это точно, – сочувственно согласился с другом Максим и, зевая, добавил: – А я наивно думал вздремнуть часок….

– Это вряд ли, – ухмыльнулся белорус. – У тебя есть закурить?

– Есть одна «Донская» в заначке, – с этими словами Максим вытряхнул из зеленой, выцветшей от солнца панамы помятую сигарету без фильтра. – Пойдем на улице подымим.

Проходя мимо комнаты отдыхающей смены, где обосновался исключительно дембельский состав караула, друзья с завистью услышали смачный храп старослужащих. «Ничего, когда-нибудь мы тоже будем так отдыхать, придет наше время», – подумали они об одном и том же.

Тихонько выйдя на улицу, парни сели на деревянную скамейку и раскурили единственную на двоих сигарету. Набиравшее силу солнце нежно и с пониманием ласкало их заостренные обветренные лица, словно пытаясь сказать: ну потерпите еще малость, вы же сильные, немного вам осталось шнурить, там полегче будет….

– Ты сам-то как? – спросил Максим, передавая другу сигарету.

– Да никак, – ответил тот, затягиваясь и глядя куда-то вдаль, – всю ночь не спал. Сначала на вещевом складе смену стоял, потом на «собачке» два часа, потом за Фана на его посту, теперь вот просвещаюсь, Устав зубрю,… мать его! Смотреть уже на эту уродскую книгу мочи нет, – зло сплюнул на землю Гарбуль.

– Неужели совсем не спал? – изумился Максим.

– Ни грамма. Фан говорит, ты в прошлом карауле на вышке выспался, теперь давай тащи службу,… – Белорус поджал губы. – Хожу, шатаюсь. Сил никаких не осталось, – искренне пожаловался другу белорус и зло скрежетнул зубами. Видно было, что он находится на пределе своих уже резервных сил. – За что нам такое наказание, а, Максим?

– Не знаю, – пожал тот плечами в ответ, – за грехи, наверное, тяжкие. – Максим попытался улыбнуться, но, бросив взгляд на утомленное лицо друга, веселиться передумал. Тот явно нуждался в поддержке.

– Немного нам терпеть осталось, Леха. Ты, это… держись давай, не скисай, – утешал он, как мог. – Дембеля скоро улетят, придут наши молодые, другая жизнь у нас будет. Мы в комнате отдыха, шнуры на посту. Прикинь, да? Совсем по-другому служба у нас пойдет. Думаешь, Фан с Бригом не летали, как электровеники, когда молодыми были? Еще как летали, мне Чайка рассказывал, он ведь их на полгода всего младше призывом, вместе шуршали.

– Да все правильно ты говоришь, – равнодушно ухмыльнулся белорус и крепко затянулся, – только сил вот совсем уже нет, – выдыхая табачный дым, тупо повторил он. – А завтра в горы идем на Макаву, когда отдыхать-то? Чокнусь я, наверное, скоро. В башке голоса какие-то уже слышу, – слабо улыбнувшись обветренными губами, тоскливо протянул Гарбуль.

– На Макаву? Завтра?! – присвистнул Максим. – Откуда знаешь?

– Гладышев сказал, – ответил Леха. – Потом сразу на Газни, двухэтапная операция.

Максим присвистнул и почесал затылок. Потом, о чем-то подумав, резко встал и, мельком заглянув в караулку, предложил:

– Ты, Леха, покемарь прямо тут на скамейке, а я на фишке постою. Если кто-нибудь выйдет, я тебя быстро растолкаю.

Ответить у изможденного бессонницей Гарбуля не получилось. Лишь услышав: «Леха, покемарь…», он благодарно улыбнулся, разом обмяк и, стукнувшись затылком о стену, вмиг уснул.

Максим стоял у входа в караулку и попеременно поглядывал то внутрь помещения, то в сторону спортивного городка, за которым находился деревянный «модуль», где квартировал музыкальный взвод. Белая кость, элитное подразделение бригады – в том смысле, что питались как положено и спали сколько надо.

«Живут же люди! – зло позавидовал Максим музыкантам. – Никаких тебе караулов, никаких боевых операций в горах, построения бригадные их тоже не касаются. Знай себе репетируют потихонечку, да в клубе по праздникам концерты дают. Еще и в Кабул на смотры разные летают музыкальную честь бригады отстаивать. В общем, живут, как сыр в масле. У них, говорят, даже дедовщины нет, вот это жизнь!»

Молодой солдат зло сплюнул в сторону «музыкального модуля» и посмотрел вначале на свои растрескавшиеся, покрытые желтыми мозолями руки, затем на беспокойно спящего, изведенного тяжелой службой друга. Неудобно откинув голову назад и вытянув в разные стороны ноги, белорус шумно дышал широко открытым ртом, монотонно постанывая на выдохе. Спи, Бульба, отдыхай, друг, неизвестно, когда еще расслабишься.

То, что завтра в горы на войну, – это, наверное, неплохо. Там хоть всю ночь и приходится шагать вверх-вниз, зато весь световой день, замаскировавшись, дрыхнешь, укрывшись плащ-палаткой.

Достали уже эти караулы, сил нет их тащить. Караульная служба в Афганистане – это тяжкое бремя молодых солдат. Старослужащие, как правило, в караулах отдыхают, взваливая на шнуровские многострадальные плечи всю тяжесть этого изнурительного процесса.

Нет, в горах лучше, в очередной раз констатировал Максим, разглядывая вышедшего из «музыкального модуля» бригадного горниста. Пройдя вдоль забора караульной территории, тот, бережно прижимая к груди медный, горящий в лучах восходящего солнца горн, не спеша пересек спортивный городок и направился в сторону плаца трубить подъем спящему десантно-штурмовому царству.

«Гляди, какой чистенький и гладенький, – завистливо смотрел Веденеев вслед удалявшемуся трубачу. – Всю ночь харю свою музыкальную плющил, а сейчас оттрубит подъем, позавтракает и в клуб на репетицию, и так до дембеля. Вот это служба! Везет же некоторым!»

Максим не раз слышал, как со стороны бригадного клуба доносились мелодичные звуки, издаваемые различными музыкальными инструментами. Особенно ласкал слух родной для него голос электрической соло-гитары….

До армии Максим Веденеев участвовал в школьном вокально-инструментальном ансамбле под названием «Серпантин» и на одном из городских смотров патриотической песни даже был признан лучшим гитаристом среди школьных ВИА. Сейчас, после восьми месяцев службы, ему и не верилось, что когда-то он держал гитару в своих огрубевших, потрескавшихся от грязи и ветра руках и тем более извлекал из нее какие-то звуки. А еще не верилось в то, что где-то там есть совершенно другая, наполненная радостью, блаженным отдыхом на мягких перинах, красивыми загорелыми девчонками и разноцветными дискотеками жизнь. Порой начинало казаться, что в мире нет ничего, кроме хронической измотанности, войны, опустошающих душу тупых караулов и улетающих в никуда цинковых гробов.

Как же все это выдержать и пережить? Есть же, наверное, какой-то рецепт уменьшения страданий. Ведь кто-то же может терпеливо переносить тяжелые жизненные испытания, даже не пикнув. Вот, например, Горохов – плюет на все. Он никого не боится: ни дембелей, ни офицеров, ни душманов.… В горах он не стонет, в карауле по зайцам стреляет, с гауптвахты не вылезает, и все время рот до ушей. Может быть, потому что он сирота и в его груди бьется ожесточенное детдомовское сердце?

Или Кирилл Сабуров, он хоть и не улыбается, но по его железному лицу можно легко прочитать – «ну что, жизнь, и это все твои испытания?»

«Ладно, не ной, – сказал себе Максим и мечтательно расслабился. – Неужели и я когда-то стану «дедушкой» Советской Армии?! Всю получку буду себе оставлять, в караулах расслабляться, курить чарс, шнурам маклухи отвешивать…».

«А куда же я денусь», – тут же успокоил он себя. Время все равно ведь идет, только уж очень медленно как-то, совсем, можно сказать, не торопится. Почему, когда человеку тяжело – оно вдруг предательски застывает? И наоборот, только ты, казалось, обрел себе покой и счастье, как твое время уже и закончилось. Мгновенно причем как-то, словно издеваясь. Даже и насладиться толком не успеешь радостью, как опять ей на смену придут мучительно долгие, пропитанные муками дни и ночи, а время опять замедлит свой бег, словно говоря: давай приятель, страдай не спеша, торопиться нам с тобой некуда. Так недолго и секрет вечной жизни открыть. Все очень просто: наполни каждую секунду своего бытия адскими и неимоверными мучениями – и вскоре ты устанешь ждать конца своей бесконечной жизни.

…Скрипнув, отворилась дверь столовой, и в коридор, потягиваясь, вышел младший сержант Чайка. Поставив возле дверей два двенадцатилитровых армейских термоса, он свистнул в сторону маячившего в дверях Максима:

– Веденеев, дуй за завтраком.

– Слушаюсь, товарищ командарм, и повинуюсь.

Максим схватил бачки и, растолкав по дороге блаженно спящего белоруса, весело насвистывая «Расплескалась синева по погонам», отправился за пищей. День, похоже, задался!

Так, во всяком случае, казалось весело бегущему и размахивающему бачками парню.

Сдав караул второму батальону, первая рота отдыхала в месте своего расположения, дожидаясь построения на ужин. Расположение роты – это четыре стоящие в первом ряду большие зеленые армейские палатки, по одному взводу в каждой. Максим с друзьями сидели на деревянной лавочке у входа в одну из них и с интересом разглядывали важно проплывавшую мимо начальницу офицерской столовой – вольнонаемную Екатерину Оскольскую. Катя, так называли ее в бригаде, была очень привлекательной, пышнотелой шатенкой с высокой прической и неизменной улыбкой на алых, очень эротичных губах. По слухам, являясь любовницей одного из отцов-командиров, тридцатилетняя Катя тем не менее с удовольствием дарила бесплатные улыбки всем окружающим ее голодным и молодым волчатам.

На ходу раздевая глазами проходящую совсем близко женщину, друзья немедленно прервали обсуждение некомсомольского поведения в карауле рядового Горохова.

Видеть Катю вживую удавалось нечасто, поэтому все с удовольствием наслаждались редким в Афганистане зрелищем – живой русской женщине. Тянувшийся за ней шлейф обалденных импортных духов с легкостью уносил израненные ребячьи души в другую, уже почти затертую войной жизнь, словно на мгновение открывая им волшебный портал в страну, где исполняются самые заветные желания. Первым пришел в себя «железный» Кирилл.

– Да-а-а!!! – громко выдохнул он. – Вот это зад! А? Че скажешь, Бульба? – игриво толкнул он плечом сидящего рядом, неожиданно оживившегося Гарбуля.

Тот возражать не стал и, умышленно придав голосу белорусский акцент, заметил:

– Ешчо пару раз мымо нас проплывэ, и можна будэ па новой в караул заступаты. Усталость как рукой.… Сымпатычшная дуже! – оживился Гарбуль и так же игриво толкнул плечом сидевшего с краю Максима: – Не правда ль, друже?

– Правда, – придавая голосу наигранно равнодушный оттенок, согласился Максим, – но только учитывая то обстоятельство, что она одна на две тысячи сексуальных пистолетов, никого, кроме нее, не видящих месяцами. – Он усмехнулся, пытаясь мысленно сравнить Катю со своей Маринкой, образ которой в последнее время являлся еженощно.

– Ты хочешь сказать, что Катя так себе? – удивленно вскинул выгоревшие брови белорус. – Ну, уж не криви душой, братуха, зыркал ты на нее с глубо-о-ким интересом, – делая ударение на «о», протянул Алексей.

– А на кого еще тут зыркать? На тебя, что ли, или, может, на Чайку? – кивнул Максим в сторону показавшегося на горизонте «ветерана». – Уж по сравнению с вами Катя действительно Софи Лорен.

– Мне тоже кажется, что Катя суперстар, а ты, Макс, просто выеживаешься, – вмешался в разговор Кирилл. – Можно подумать, если бы она сейчас подошла к тебе и сказала,… – тут Кирилл выпятил обветренные губы и фальцетом пролепетал: – «Ну-ка, дорогой Максюша, загляни ко мне после отбоя на огонек, поболтаем за жизнь, чайком побалуемся», – то ты бы ей ответил: «Извини, дорогая, но после отбоя солдаты должны спать, и не видать тебе рядового Веденеева, как своих красивых ушей».

Леха с Кириллом залились дружным смехом, а Максим, распаляясь, принялся объяснять:

– Вот вы, балбесы, ржете как жеребцы, а что я вам сказать хотел, так и не поняли. Если бы она меня позвала, то я бы и секунды здесь с вами не сидел, но не потому, что Катя суперстар, а потому, что выбора у меня нет. Вот если бы ее поставить в ряд с другими девчонками, которых я знал до службы, то тогда я не уверен, что она займет первое место. Вот о чем я, а вы, остолопы, сразу ржать, – почему-то разозлился на друзей Максим.

– Ты чего кипятишься? – перестав смеяться, похлопал друга по плечу Гарбуль. – Мы ведь так, смеха ради. А если серьезно, то лично мне сейчас не до Кати. До кровати бы доползти после отбоя, и то хорошо. А о чем ты говоришь, я прекрасно понимаю. Когда я в университете на первом курсе учился, нам препод по зарубежке рассказывал про английских моряков дальнего плавания, которые месяцами в море без заходов в порты болтались. Ну так вот, этих моряков по возвращении на берег даже свидетелями в суд не допускали некоторое время, считая их недееспособными, и при необходимости прощали им мелкие административные нарушения. Полгода им давали на адаптацию к обычной жизни. Так вот, мы вроде тех моряков от обычной житухи напрочь оторваны. Нам Бабу-ягу покажи, так и та за Василису Прекрасную сойдет.

– А нам после дембеля сколько дадут на адаптацию к жизни? – почесывая затылок, прервал друга Кирилл.

Скрутив из трех пальцев комбинацию, Леха молча показал ее другу.

– Негусто, – вздохнул Кирилл и добавил: – А я, когда домой приду, наверняка разбушлачусь по полной программе и в итоге разорюсь на штрафах или из милиции не вылезу. Погулять ведь мы совсем «не любим». И неужели, мужики, нам никто скидки не сделает, что мы в Афганистане два года парились?

– У нас не Англия, – подытожил Леха и кивнул в сторону приближающегося младшего сержанта Чайки. – Гляди, «ветеран» наш идет. Похоже, по нашу душу, опять щас припахает, птаха пернатая, – раздраженно сплюнул он на землю.

– Всем шнурам строиться! – с добродушной усмешкой шутливо скомандовал младший сержант, деловито подойдя ко взводной палатке. – По какому поводу балдеете? Или заняться вам нечем?

– Да сколько же можно чем-то заниматься! – раздраженно возмутился Максим. – После караула еще не отошли толком, а завтра на войну, сухпаи получить надо, РД собрать, оружие получить… Отдыхать-то когда?

А про себя подумал: «Ну откуда же ты взялся на нашу голову, хрен бесчувственный? Сам же был шнуром, понимаешь ведь, как мы измотаны, пожалел бы хоть немного…».

Но ошибался Максим в Егоре, не видел он его настоящего лица, глубоко скрытого за черствой «ветеранской» маской. Если бы он мог хоть на секунду заглянуть в душу к этому с виду равнодушному к чужому страданию девятнадцатилетнему воину, то, к немалому своему удивлению, Максим обнаружил бы там полное искреннего сочувствия сердце. Никто из ребят и представить не мог, какими усилиями дается Егору роль строгого «ветерана» ДШБ. Ведь совсем еще недавно он и сам был необстрелянным шнуром, замученным бессонницей и моральным давлением «небожителей». И поэтому внутренние терзания нынешних салаг ему были знакомы не по захватывающим книжкам отмазанных от армии авторов.

Но деваться Егору было некуда. Жесткие, передающиеся из уста в уста неписаные десантные законы не давали ему права на внешнее проявление своего сострадания. Строгая солдатская иерархия требовала от него только одного – жесткого прессинга в отношении молодежи.

Салагам нельзя давать расслабляться. История бригады знала случаи шнуровских бунтов, когда доведенные до морального исступления молодые солдаты, чувствуя слабину верховной власти, поднимали свои потрескавшиеся, покрытые мозолями руки на, страшно даже сказать, – на самих дембелей! Поэтому нельзя давать молодым много свободы, меньше у них тогда будет вольных мыслей в голове. «Вот когда я стану дембелем, – думал про себя Егор, – а вы «ветеранами», вот тогда будет все по-другому, потерпите немного…».

– … Когда отдыхать-то? – повторил свой риторический вопрос Максим.

– А ты зачем мне жалуешься? Я тебе не начпо, иди ему поплачься; может, в хлеборезку тебя переведет, – обнажив белые зубы, улыбнулся Чайка и, выдержав загадочную паузу, тихо добавил: – Или в музыканты.

– Ты это о чем? – удивленно переглянувшись с ребятами, спросил Максим.

– А ты вроде как не понимаешь? – пытливо сузил свои глаза младший сержант.

Максим, оторопев от внезапного жизненного виража, на несколько секунд задумался: «Во дает! Он что, мысли мои утренние прочитал?»

– Ты, Егор, что-то хочешь мне сказать, наверное? – интуитивно чувствуя в Чайке благовестника, осторожно спросил он.

– Сейчас начальника политотдела встретил в штабе, тебе велено после ужина явиться в клуб, к командиру музыкального взвода капитану Сверчкову, – пытаясь придать своему тонкому голосу официальный оттенок, сказал младший сержант.

Кирилл изумленно присвистнул от этого сообщения, а Алексей округлил впавшие глаза и посмотрел на Максима так, словно у него в одночасье выросли рога.

– Ни фига себе! Значит, в музвзвод решил слинять?! – удивленно сглотнув, произнес белорус. – А чего молчал-то?

– Хочешь – верь, хочешь – нет, первый раз об этом вместе с тобой услышал, – растерянно пролепетал Максим и покраснел, а покраснел потому, что солгал. Откуда «дует ветер», он знал. В памяти всплыл двухмесячной давности разговор с начальником политотдела бригады.

Они тогда только прилетели в Афганистан и находились в учебном центре, расположенном в окрестностях горы под названием Снайпер. Здесь молодые солдаты должны были в течение нескольких недель привыкнуть к своеобразному климату высокогорья, разреженному воздуху, показать, кто на что способен в боевой и физической подготовке, а после этого рассосаться по различным подразделениям бригады. Самых выносливых и крепких – в разведку, остальных кого куда. Были в бригаде и танкисты, были и артиллеристы, были просто стрелки, а еще минометчики, пулеметчики, гранатометчики, самоходчики, реактивщики, зенитчики, снайперы, химики, связисты, саперы, механики, операторы-наводчики, санинструкторы, взвод материального и десантного обеспечения, ремонтники, киномеханики, писари-комендачи, банщики, повара, хлеборезы и даже пожарные, обслуживавшие единственную на всю часть красную, как положено, пожарную машину. Был еще и музыкальный взвод.

Два раза в неделю в учебный центр приезжал начальник политического отдела бригады, маленький холеный подполковник с животиком и маникюром, и, поочередно вызывая в отведенную специально для него палатку молодых бойцов, беседовал с ними на разные темы, как говорится, «за жизнь». «Как служба, сынок? Как кормят? Что родителям на родину пишешь? В каком подразделении хотел бы служить? Если дембеля будут обижать, сразу ко мне на доклад (в смысле «стучать»)!»

Когда пришла очередь Максима отвечать на дежурные вопросы политработника, неожиданно выяснилось, что подполковник – его земляк, с Урала, давно на Родине не был, все служба, будь она неладна.… «Как там дома, сынок?» Вспомнив родные места – тайгу, охоту, кедры и рыбалку, подполковник по-отечески похлопал парня по плечу и, моргая повлажневшими глазами, спросил:

– Служить где хотел бы, Максим? – И, не дожидаясь ответа, решительно заявил: – Думаю, надо найти тебе местечко потеплее. До армии ты чем занимался?

Выяснив, что Максим не художник и не медик, а в штабе и столовой служить не хочет, подполковник задумался.

– Что ж тебе предложить-то? – И без особой надежды спросил: – А с музыкой-то у тебя как?

Максим хлопнул себя по лбу и рассказал подполковнику про свое музыкальное прошлое. Тот что-то пометил у себя в блокноте и сказал:

– Музыкальный взвод бригады – это наша гордость. На всю 40-ю армию лучший. Даже по центральному телевидению его показывали не раз. На сегодняшний день там комплект, но через пару месяцев треть взвода уходит на дембель, так что у тебя будет шанс там закрепиться, если твои музыкальные способности, конечно, устроят капитана Сверчкова. А пока послужишь в роте, пороху, как говорится, немного понюхаешь, так надо….

Попав в роту и в первый же вечер получив приличную маклуху от дембеля по прозвищу Фан, Максим враз забыл и про оркестр, и про земляка начпо. В роте все как-то сразу закрутилось, завертелось – колонны, горы, обстрелы, облеты, зеленка, так что про музыку впервые за долгие месяцы Максим вспомнил сегодня утром в карауле, завистливо поглядывая на ухоженного бригадного горниста, уверенно шагающего по афганской земле.

Сейчас, растерянно глядя на удивленных друзей и на Чайку, Максим понял – утром ему был знак свыше. Сегодня его шнуровские мучения кончатся. Ну, подполковник, вот человек! Сдержал свое слово, не забыл про скромного земляка Веденеева. Ура!

В солдатской столовой, напоминающей огромный овальный ангар, к большому деревянному столу, где ужинали «молодые», подошел жилистый дембель по прозвищу Фан и, глядя на Максима своими бесцветными глазами, хриплым голосом проговорил:

– Слышь, музыкант.… – После этих слов он картинно сплюнул через отсутствующий передний зуб на пол, растер плевок начищенным до блеска ботинком и закончил фразу: – После ужина подгребешь ко мне, разговор есть.

Затем Фан, развернувшись через левое плечо и не сильно спеша, направился к выходу из столовой, методично накручивая на указательный палец свой черный кожаный ремень.

Уже узнали! Максим со злости бросил ложку в котелок и, обхватив голову руками, задумался.

«Ну что они мне сделают? Отдубасят на прощание? Прокачают? Маклух отвешают? Ну и бог с ними. Завтра батальон уйдет в горы, а я останусь в музыкальном взводе. Хватит, навоевался. Начпо от войны меня освободит, это в его власти. Дальше буду служить, как белый человек, с гитарой в руках. Пусть Фан с Бригом по горам ползают, уроды».

Максим зло улыбнулся в адрес невидимых дембелей, которым завтра предстояло идти воевать, и внутренне успокоился.

Взяв в руки ложку и пододвинув к себе котелок, он машинально принялся за картофельное пюре и консервированную камбалу в томате. Когда ложка застучала по дну котелка, Максим взял подкотельник и отхлебнул остывшего, отдающего хлоркой чая, затем поднял голову. Его глаза столкнулись с жестким взглядом Кирилла.

«Черт! Ребята!»

Действительно, в нахлынувшей на Максима радостной эйфории он совсем забыл про друзей, которым не случилось до армии научиться музыке.

«Наверное, в их глазах мой поступок будет выглядеть некрасиво. Ну и ладно. Зато впереди новая жизнь, ночи, полные сна и покоя, репетиции, гастроли по Афгану…. Боже, как я соскучился по репетициям! Как хочется играть на электрогитаре!.. Интересно, какая у них тут аппаратура? Усилитель, наверное, серьезный, и синтезатор наверняка есть. Вот кайф-то! Спасибо земляку подполковнику, век не забуду… А Чайка пусть парится в караулах, птаха пернатая». Обычно так сержанта Чайку называл Гарбуль.

Максим осторожно посмотрел на край стола и увидел тупо жующего камбалу белоруса. Осунувшееся от недосыпания лицо, обтягивающая острые скулы тонкая серая кожа, ввалившиеся в глубину лица глаза и тонкие, как ниточки, губы. Эх, Леха! Сердце у Максима неприятно сжалось. «Без меня ведь ребятам еще труднее будет. Все мои обязанности ротные они между собой разделят и в горах…. Так, стоп! Какой-то Вася Пупкин, в ус не дуя, служит припеваючи в Московском военном округе, но разве мы можем ставить ему это в вину?»

Каждому свое, вспомнил Максим сказанную древним мудрецом фразу. Он резко встал и, стараясь не глядеть на друзей, быстро вышел из столовой.

На улице было уже темно. Ночь в Афганистане наступает быстро, не церемонясь. Чистое и близкое небо, словно звездное покрывало, накрыло Максима черным бархатом. Огромных размеров плоская луна висела над ним, словно аппетитный светящийся омлет, освобожденный от раскаленной сковородки и неизвестно как прилипший к небесам. Внутри было легко и весело. Человеку всегда легко и весело в конце мучений и в преддверии новой, интересной жизни.

Помыв в умывальнике котелок, Максим уверенно направился к темному силуэту своей палатки. У входа он остановился и прислушался. В палатке слышались знакомые голоса – хриплый бубнеж Фана и грубоватый дембельский бас башкира по прозвищу Бриг. «Была – не была, не убьют ведь», – подбодрил себя Максим и, открыв дощатую дверь, шагнул внутрь, словно к тигру в пасть.

В пустой палатке – рота еще не вернулась с ужина, находилось трое солдат. Грозный Фан, по-турецки сложив босые ноги, сидел на кровати возле открытого РД и размышлял над тем, как в небольшой рюкзачок уместить увесистый боекомплект и сухой паек на три дня. Бриг, сидя на соседней кровати, колдовал над разложенным по частям на тумбочке радиоприемником. Младший сержант Чайка, сидя в проходе между кроватями, пытался раздуть огонь в непослушной буржуйке.

Максим осторожно подошел к кровати Фана и в ожидании неприятного разговора робко остановился. Все отложили свои дела и с интересом уставились на вошедшего «музыканта». Первым, как и положено по иерархии, с укоризной в словах заговорил Чайка:

– Вы что, шнуры, службу совсем завалили? Печка потухла, народ замерзает, а я должен за вас отдуваться? – Он встал с табуретки, освобождая занятый пост, и кивнул головой в сторону заснувшей чугунки. – Давай, Веденеич, работай!

– Тихо, Чайка, не суетись, – обмораживающим душу шепотом прохрипел Фан и жестом пригласил Максима сесть напротив. Чайка удивленно пожал плечами и молча продолжил растопку.

Напротив Фана была кровать Брига. Парень неуверенно замялся. Сидеть на дембельской кровати без разрешения хозяина было не принято.

– Садись, братка, садись, – на удивление радушно пробасил огромный Бриг и рукой указал на свободный край. Миролюбивое настроение обычно сурового башкира внушало призрачный оптимизм.

Максим осторожно сел и немного расслабился, а Фан тем временем, как ни в чем не бывало мурлыкая под нос незатейливый мотивчик, продолжал свои походные сборы. Как-то странно он себя ведет, подумал Веденеев. Он ждал всего, чего угодно: упреков, издевок, подколов, обвинений в предательстве роты, но, похоже, никто не собирался его третировать, даже от растопки освободили. Невиданное зрелище, ветеран топит печку, а шнур сидит в компании дембелей. «Не нравится мне это все», – настороженно подумал молодой солдат.

В углу у стены, сразу за койкой Фана, стояла идеально заправленная кровать с голубым десантным беретом, тремя фото и траурной лентой поперек. На этой кровати уже месяц никто не спал, в память о трех погибших минометчиках первой роты. «Духовский» реактивный снаряд упал точно в только что отрытый минометным расчетом окоп. Там было трое ребят: Саша Голец, Володя Бурчак и Саид Тобергенов. Володя и Саид – одногодки Максима. С Саидом Максим даже был в одной учебке. Голец был дембелем и замкомвзвода, лучший друг Фана. Все трое умерли мгновенно, растерзанные в клочья огромными осколками….

Пока Фан заканчивал собирать свой рюкзак, Максим сидел и как завороженный смотрел на веселые лица геройски погибших ребят. Было в них нечто неуловимо новое, не замеченное им раньше, словно они хотели что-то сказать ему, напомнить о себе….

В памяти неожиданно всплыл лежащий с закинутыми за голову руками Голец (это была его кровать) и Володя Бурчак, сидящий рядом на табурете и играющий для него на баяне украинские песни. Володя был Сашиным любимчиком и земляком. Никто из дембелей, кроме него, не смел тронуть Бурчака. Голец опекал Володю как старший брат, помогая поскорее «врубиться в службу». Их часто можно было видеть вместе, весело болтающих о всякой гражданской ерунде. Вместе они и погибли….

Фан отложил снаряженный под завязку рюкзак и, поймав стеклянный взгляд Максима, тихо просипел:

– Ты знал, что Бурчак до армии музыкальную школу по баяну закончил?

– Нет, я думал, он самоучка, – пролепетал оглушенный новостью Максим.

– Я помогал ротному письмо родителям сочинять после их гибели, – Фан мотнул головой в сторону фотографий. С этими словами дембель засунул потяжелевший РД под кровать и достал из тумбочки жесткую пачку «Явы», – сам в личном деле прочитал, вот так-то.

Фан закурил и протянул пачку сидящему напротив Максиму. Тот неуверенно взял сигарету и посмотрел на сидящего рядом Брига. Курящий в палатке шнур – это почти камикадзе.

– ???

– Кури, братка, можно, – весело подмигнул башкир и уткнулся своим скуластым лицом в окончательно разобранный транзистор.

Фан чиркнул спичкой и, пока Максим раскуривал сигарету, задал убийственный вопрос:

– Вот скажи мне, Веденеев, если бы Володе предложили вместо настоящей службы пиликать на гармошке в бригадном клубе, он бы согласился?

Максим подавился дымом и зашелся громким кашлем. «Вот они к чему весь этот спектакль устроили! На совесть давят, не хотят, чтобы я уходил. И Володю, светлая ему память, для этого вспомнили». Конечно, чем больше молодых в роте, тем дембелям спокойней. Их интерес понятен. Но почему так стало неприятно и стыдно после хрипловатых дембельских слов? Словно какую-то неизвестную до этого внутреннюю кнопку обнаружил Фан внутри Максима и, нажав ее, запустил неприятный механизм активации души. Почему вдруг стало так неуютно и муторно внутри? Я ведь никому ничего не должен, кто-то погибает в горах, кто-то занимается музыкой. И никому не приходило в голову обвинять Шостаковича в том, что он вместо того, чтобы идти на фронт, писал свою знаменитую седьмую симфонию! Черт побери, но все равно как-то не по себе….

– Не знаю, – неуверенно промямлил, отведя глаза, Максим, – может быть, и согласился бы.

– Врешь, – сквозь зубы жестко не сказал, а выстрелил Фан, было видно, как он завелся, – ты знаешь наверняка, Бурчак никогда в жизни бы не отказался от войны и друзей, потому что он был мужиком и настоящим десантом.

Выдержав паузу, сопровождавшуюся крепкой затяжкой, Фан указал Максиму на выход и хрипло выдохнул:

– Я все сказал. Теперь вали в клуб, за тобой уже приходили.

Оглушенный странным разговором, Максим растерянно вышел на улицу и медленно выпустил из легких воздух.

«Тьфу! Куда же делось настроение? Так ведь хорошо было на душе еще полчаса назад, а теперь? Словно кто-то невидимый выкрасил меня изнутри черной краской, замазав напрочь необычайный духовный подъем…. Духовный ли? Но ничего ведь не изменилось, или……»

Самое неприятное – это врать самому себе. Другим проще, ведь они не догадываются, что их обманывают. Но себе лгать невозможно, потому что в этом случае ты и преступник, и потерпевший в одном лице. Обманывать себя – значит обрекать на муки совести, если, конечно, она есть в наличии. С совестью у Максима было в порядке, потому-то и стоял он, как вкопанный, рядом с родной палаткой, не смея взглянуть в сторону клуба, до которого было метров сто от силы. Всего сто метров отделяло его от новой, интересной и светлой жизни. Жизни без мучений и смертельных испытаний, жизни, наполненной новыми красками и мелодией радости. Но чтобы войти в эту жизнь, надо было отказаться от друзей, верных и преданных товарищей, не раз деливших с ним последний глоток воды, последнюю сигарету, последние силы….

Максим вдруг очень отчетливо понял – это была его плата. Друзьями он рассчитывался за сытый уют и покой обретаемого беспечного бытия. А еще ему открылось одно простое правило: за все получаемые послабления в нашей нелегкой жизни приходится платить. И никому еще не удавалось скрыться от невидимого кредитора, рано или поздно долг с тебя все равно получат.

Обессиленный раздиравшими его противоречиями, Максим безвольно опустился на вкопанную рядом с палаткой скамейку. Еще совсем недавно рядом с ним, вот на этой самой ободранной лавке сидели его верные боевые друзья. Будут ли они сидеть с ним рядом завтра, когда измотанные и усталые вернутся с войны, а чистенький музыкант Веденеев встретит их лощеной улыбкой на гладко выбритой физиономии? Вряд ли, потому что между ними будет огромная, непреодолимая пропасть.

Невообразимая сумятица творилась в душе совсем юного парня. Еще полчаса назад безумно обрадовавшая его перспектива перевода в музвзвод теперь казалась страшным предательством и несмываемым до конца дней позором. От бессонной ночи и навалившейся на него необходимости немедленно сделать жесткий и окончательный выбор ему стало дурно. Родившаяся где-то в глубине тела мутная тошнота неумолимо устремилась наружу.

Максим резко вскочил со скамейки и еле успел проскочить в узкий проход между палатками.

Он сидел на корточках, скрытый от окружающего его мира густой афганской темнотой и, закрыв глаза, слушал, как вернувшаяся с ужина рота шумно расползается по палаткам в ожидании построения на вечернюю поверку.

Все его нутро заполнила скверная, не предвещавшая наполнения пустота. Совсем недавно переполнявшая его беспредельная радость освобождения от тяжких испытаний теперь казалась позорной, требующей всеобщего осуждения перспективой. Как быть? Зачеркнуть свои муки и начать новую, довольно-таки сладкую жизнь, но лишиться верных боевых товарищей, или выбрать друзей и продлить свои наполненные смертельным риском страдания? Максим прислонился затылком к потрепанному ветрами пыльному палаточному брезенту и, закрыв глаза, на мгновение забылся.

Вдруг он четко увидел лицо Володи Бурчака, весело улыбающегося ему с портрета. «Ты знаешь наверняка, Володя никогда в жизни не отказался бы от войны и друзей», – словно комментируя всплывший в памяти образ, застучали в голове хриплые слова Фана.

И тут Веденеев неожиданно понял, что его мучает и не дает спокойно встать и весело зашагать в сторону клуба. Соблазнившись сладкой жизнью, он почти готов был предать, да-да, именно предать – он уже не боялся этого страшного слова, своих живых друзей. Но растоптать память погибших было выше его сил.

Переступив порог бригадного клуба, он подведет жирную черту, сжигающую мост в мир настоящих мужчин, рожденных для чистой дружбы и лихой отваги. Мир, наполненный приятной свежестью вороненого металла, завораживающим ревом БТРов и понятными целями. Мир, пьянящий азартом боя и сладким запахом тяжелой победы. «Ведь все это никогда больше в моей жизни не повторится!!!»

И в этот момент Максим принял тяжелое, выстраданное решение, впервые за восемнадцать лет своей недолгой жизни разрешив совсем не детскую задачу. Сердце бешено колотилось в груди. С Максима словно сняли розовые очки, и перед ним открылся весь ужас чуть было не совершенного поступка.

«В музыканты собрался! Гитарист хренов, – бранил он себя на чем свет стоит, – еще и отмазки себе шикарные придумал. Шостакович, мол, в холодном Ленинграде симфонию создавал и не ставил перед собой никакого выбора.… Да потому-то он ее и писал, что твердо знал: его музыка для общей победы сделает больше, чем дивизия таких, как он, не обученных войне композиторов. Сильно он помог бы Советской Армии, если бы пал смертью храбрых в первом же бою под гусеницами немецкого танка!

А мое дело – это все-таки десантно-штурмовая рота, как бы тяжело мне в ней ни было. Может быть, это то, ради чего и рождаются на свет мужчины, и без этого они не становятся настоящими. Гитара – не более чем хобби, и прятаться на войне за музыкальный инструмент по меньшей мере стыдно. Во всяком случае, для десантника.

Я ведь с детства мечтал стать десантником, а не музыкантом!»

В начале восьмидесятых, когда на экраны страны вышел фильм «В зоне особого внимания», Максим заболел воздушно-десантными войсками. Картина повествовала о мужестве и доблести советских десантников, элиты вооруженных сил. Этот фильм шел в центральном кинотеатре Свердловска ровно неделю. Веденеев просмотрел эту картину шесть раз, и каждый просмотр был поступком.

Он учился во вторую смену, приходилось вставать в семь утра и ехать в промерзшем, дребезжащем в темноте трамвае через весь мегаполис на первый девятичасовой сеанс. После фильма он ехал обратно в школу, но все равно опаздывал на первый урок. А вечером, ложась спать, вновь заводил будильник на семь и засыпал с единственной мыслью: завтра я вновь увижу на экране своих любимых героев, бесстрашно шагающих в голубую бездну «наполнять синевой парашюты». Тогда-то он и проникся небом, а по ночам ему стал сниться голубой берет, тельняшка и ослепительно белый, парящий над головой купол.

Максим твердо для себя решил: десантником стану во что бы то ни стало. Собрав свою волю в кулак, он упорно шел к поставленной цели. Для реализации задуманного сделал все: усиленно занимался спортом, перечитал все имеющиеся в городской библиотеке книги об истории воздушно-десантных войск, а в десятом классе записался в аэроклуб при ДОСААФ и шестьдесят раз прыгнул с парашютом. Он добился своего, но сегодня чуть было не предал мечту. «Нет, музыка – не мое призвание, пусть в музвзвод идет кто-нибудь другой», – выбор его был окончательным.

Но если бы кто-то невидимый этой лунной афганской ночью шепнул Максиму на ухо, чем ему вскоре придется заплатить за свой выбор, то, скорее всего, он бы сейчас же поднялся и, невзирая на муки совести, быстренько зашагал в сторону клуба. Но вся интрига нашей странной жизни в том и заключается, что всегда есть промежуток между поступками и их последствиями, и называется он «время»….

Первая рота повзводно стояла на передней линейке батальона перед своим командиром и производила вечернюю поверку. Качавшаяся на деревянном столбе одинокая лампочка скудно освещала ежившихся от ветра парней.

– …Чайка.

– Я!

– Магомедов.

– Я!

– Горохов.

– На губе он, товарищ капитан, – отчитался за своего проштрафившегося подчиненного замкомвзвода Фан.

– Понятно. На войну, значит, без Горохова завтра пойдем, жаль, – покачал головой ротный и что-то отметил в своей тетрадке. – Сабуров.

– Я!

Гарбуль.

– Я!

– Веденеев.

Не услышав привычного «я», командир оторвал взгляд от ротного списка и, мрачно оглядев своих солдат, громче обычного повторил:

– Веденеев?!

Тишина в ответ.

– Где Веденеев, екарный бабай, что еще за фокусы? Фандюшин, где твои люди, что происходит? – обрушил ротный свой гнев на Фана.

– По приказу начальника политического отдела бригады рядового Веденеева перевели в музыкальный взвод, товарищ капитан, – хрипло чеканя каждое слово, по-уставному доложил старший сержант Фандюшин. И с ухмылкой добавил: – Там ему будет сладко и тепло.

– Какой еще музыкальный взвод, что за хрень ты несешь? Мне с кем на войну завтра идти? – уже ревел на Фана взбешенный ротный, словно дембель был виноват в солдатском некомплекте. – Один на губу, другой в медроту, третий в музыканты,… Ростропович хренов! А задачу в горах кто будет выполнять? Пушкин? – Ротный, продолжая брызгать гневной слюной, подошел к Фану и ткнул ему пальцем в грудь. – Отвечай мне, Фандюшин, почему твои шнуры бегут из роты, как тараканы?

– Скорее уж как крысы, – спокойно глядя в лицо командиру своими бесцветными глазами, ответил Фан. И хриплым шепотом добавил: – Не волнуйся, ротный, выполним мы эту гребаную задачу. Поднатужиться, конечно, придется, но, я думаю, справимся, не впервой.

– Поднатужиться, – успокаиваясь, передразнил Фана ротный, – напрягаться будете, как слоны в брачный период. За двоих, а то и за троих…. И с вас, дембелей, – ротный грозно окинул взглядом последние шеренги, где обычно стояли старослужащие, – спрос особый. В ваших руках все, и мое, и ваше.… Я доходчиво изъясняюсь?

– Не подведем, ротный.… Да что мы, первый раз на войну идем?… Мы свое дело знаем.… Порвем «духов», как «тузик» грелку…, – раздавались из последних линий бодрые голоса двадцатилетних «стариков», внушающих командиру необходимую для него уверенность в своих бойцах.

– Ну, ладно, рейнджеры вы мои, – успокоившись, по-отцовски ухмыльнулся в усы командир, – продолжим.…

Закончив перекличку, капитан скомандовал: «Рота, отбой!» – и направился в сторону штаба на оперативное совещание. Солдаты неторопливо разбредались по своим палаткам. Несмотря на приятную команду «отбой», спать, похоже, никто не собирался; во всяком случае, шнуры уж точно. Рано утром в горы! И кто его знает, сколько там придется просидеть – может быть, неделю, а может, и месяц, это как пойдет. Поэтому собираться надо основательно: проверить и подогнать горное обмундирование, обувь, умудриться в маленький РД запихнуть сухой паек на три дня и боеприпасы, а еще подвязать к нему подбушлатник и по две 82-миллиметровые мины в помощь минометному расчету, которому и так достается. Трое ребят тащат на себе в горы тело миномета, двуногу, а самому крепкому парню достается тяжеленная железная плита, ну и плюс все остальное в виде автомата и пайка в придачу. Самым крепким был молчаливый чуваш Дема. Он эту чудовищную плиту в горы и таскал. Его невероятно мускулистые руки и квадратная, крепко посаженная на мощные плечи голова выдавали в нем бывшего штангиста, но по неизвестным обстоятельствам он свое спортивное прошлое тщательно скрывал.

К полуночи, закончив с упаковкой своего видавшего виды десантного рюкзака, Алексей Гарбуль, зевая, толкнул в бок сидевшего с ним рядом на кровати Дему:

– Как насчет покурить?

– Ты, эта, угостить желаешь или угоститься? – не поднимая головы, пробасил Дема, безуспешно пытаясь просунуть толстую суровую нитку в ушко большой и ржавой иглы. В его огромных ладошках иголка казалась тонким волоском, а нитки вообще не было видно.

– У меня-то откуда? – округлил глаза Гарбуль. – Давай-давай, не жмись, я ведь знаю, что у тебя всегда запас имеется, – ласково похлопал Дему по плечу белорус.

– А в горах чего курить будем? Там магазинов нету, каждая сигарка там по-другому стоит. Поди, потерпишь.

– Вот жмот, – попытался разозлиться на товарища Алексей и уже собирался было подразнить Дему на предмет его просторечной манеры говорить, но передумал.

Дема был прав. На войне каждый окурок стоил состояние, особенно в минуты сильного душевного волнения. Совершенно неожиданно в памяти белоруса всплыл полузатертый временем эпизод. В тот день Алексей впервые услышал, как «жужжат» над головой пули. Это в фильмах они «свистят», а в жизни «жужжат», неприятно так, сердито.…

Он лежал в отрытом на обочине бетонки окопе и для порядка обстреливал из автомата начинающуюся в ста метрах от дороги Баракинскую зеленку. Сзади громыхала колонна: «Уралы», наливники с горючим, «КамАЗы» с углем и продовольствием; огромные, как динозавры, «МАЗы» с боевыми машинами на платформах медленно ползли в сторону Гардеза. Стоявшая правее от Алексея БМП второго батальона, развернув свою автоматическую пушку, методично косила деревья в «духовской» зеленке. «Красиво работает!» – восхитился белорус стрельбой оператора-наводчика. Стрелок, наполовину высунувшись из люка боевой машины, вел высококлассную стрельбу, производя невидимые белорусу манипуляции внутри башни, мгновенно разворачивая ее вместе с тридцатимиллиметровой пушкой то вправо, то влево, умудряясь одновременно поднимать и опускать ствол орудия, меняя дальность и скорость стрельбы.

Невидимые глазу снаряды методично обрабатывали территорию рощи метр за метром, ложась то совсем рядом с машиной, то улетая в глубь густой зелени. Эх, жаль, что «духов» там не видно, досадовал Гарбуль, жалея так красиво и бесполезно выпущенные снаряды. Прицелившись в стоящий неподалеку разбитый глиняный дувал, Гарбуль смачно всадил в него длинную очередь, так, для поддержания общей какофонии. Когда затвор сухо щелкнул, намекая своему владельцу на отсутствие патронов, белорус отстегнул пустой магазин и засунул его в «лифчик». Патронов больше не было. Боеприпасы были в БТРе, стоявшем на дороге. Быстро поднявшись и подхватив автомат, Алексей перебежками кинулся к машине…. Тот, кто выстрелил ему вдогон, вероятно, целился в голову. Пуля пролетела в сантиметре от черепа белоруса, свинцовой пчелой разрезав воздух. Динамический удар страшной силы потряс Алексея.

Схватившись за голову, он упал на колени и выронил оружие. Что это? Ему показалось, что невидимый великан наотмашь шлепнул его по уху, да так сильно, словно в барабанную перепонку вогнали отвертку и забыли достать. Корчась от боли, он упал на колени и зажмурился, пытаясь переварить пронзившую его боль. Сознание сделало попытку уйти, не выдержав посланных страданий, но мужество отчаянного белоруса приказало ему остаться. Терпи, терпи, парень! Да что же это было? Привыкая к боли, Алексей поднял глаза и увидел, как, лязгая металлическими гусеницами, по бетонке катила бээмпэшка второго батальона, на ходу разворачивая свое скорострельное орудие в сторону заброшенного кишлака. Оператор-наводчик вопросительно махнул Алексею головой: «Ты как?» – «В порядке я, братуха, делай свое дело», – взглядом ответил ему белорус, бессильно падая на бок. «Неужели в меня стреляли?»

Ретроспективно восстанавливая прожитый эпизод, Алексей вспомнил это жуткое «ж-ж-ж-ух» возле уха, и озноб осознанного страха сковал его тело. Он представил, точнее сказать, даже физически ощутил, как «духовская» пуля входит ему в затылок и, разворачивая черепную коробку, вырывается наружу вместе с его симпатичным лицом. Он зажмурился. О Боже!.. Так он и лежал ничком на сухой афганской земле у обочины бетонной дороги. Когда боль притупилась, а страх от осознания только что пролетевшей мимо смерти начал понемногу отпускать, Алексей открыл глаза. Рядом на корточках сидел Дема и протягивал ему дымящуюся сигарету. Свободной рукой – вторую он продолжал прижимать к контуженному уху, Гарбуль взял ее и с жадностью сделал несколько глубоких затяжек. Неожиданная радость расслабления вдруг наполнила его нутро. Боль притупилась, страх рассеялся, а тело стало легким и прозрачным.

– … Значит, дорогой мой чуваш, ты хочешь сказать, что я должен ложиться спать без дежурной сигареты? – Алексей взял из Деминых лапищ кривую иглу, и, быстро вдев в нее нитку, вернул другу.

– Курить – здоровью вредить, – деловито сказал простодушный Дема, протыкая иголкой толстенный материал истрепанного временем десантного рюкзака, – так нас в школе учили.

– Это в чувашских школах так рассказывают, – «серьезно» парировал Гарбуль и тихим голосом добавил: – А в Белоруссии ученики спокойненько «стреляют» сигареты у директора школы и перекуривают на переменах с учителями.

– Ой ёй?! – доверчивый Дема оторвался от шитья и, удивленно округлив раскосые глаза, с интересом посмотрел на товарища.

Не выдержав этого бесхитростного и наивного взгляда, Гарбуль залился беззвучным смехом, наслаждаясь удачным розыгрышем, на что чуваш укоризненно, с родительской степенностью покачал головой и спокойно продолжил свое шитье:

– Опять ты, Алеша, надо мной подшутил.

– Сколько раз тебя просил, не называй меня Алешей, – перестав ухмыляться, строго сказал Гарбуль.

– Вот будешь меня подкалывать, буду называть, – спокойно сказал чуваш, перекусывая толстенную нитку. Над неспящими друзьями резко скрипнули старые пружины кровати второго яруса, и показалась недовольно-лохматая, шипящая, как кобра, голова разбуженного их болтовней Кирилла:

– Эй! Алеша Бульбович, заколебал ты уже, наркоман хренов, сам не спишь и другим не даешь. Возьми у меня сигарету в правом кармане и вали из палатки….

Гарбуль радостно вскочил и, ловко обшарив карманы Кирилловых штанов, выудил оттуда мятую пачку нехитрых солдатских сигарет. Осторожно вытащив одну, он положил пачку на место и ласково промурлыкал в сторону накрывшегося с головой друга:

– Вот ты – человек, Кирилл, и настоящий друг. Покосившись на Дему, язвительно добавил: – Не то, что некоторые пионеры Чувашии. Можно, Кирюха, я тебя поцелую?

– Конечно, – одеяло кровати верхнего яруса откинулось, и белорусскому взору открылась добротная уральская попа.

– Тьфу! Эх ты, Кирюха,… – только и вымолвил Алексей и, нашарив в карманах спички, бесшумно вышел из палатки.

Ночь была звездной и молчаливо-холодной. На задней линейке первого батальона вдоль закрытых дверей каптерок неторопливо прохаживался часовой. Страдальчески прячась в воротник сильно поношенного несколькими поколениями солдат бушлата, он безнадежно мечтал лишь об одном: чтобы эти два часа, отпущенные ему на вахту, пролетели, словно две минуты.

Поглядев на часового, Алексей поморщился, вспомнив вчерашнюю бессонно-караульную ночь. Прикурив, он сел на скамейку и с удовольствием затянулся, прикидывая в уме, все ли он уложил в свой рюкзак. Если завтра в горах окажется, что он что-то упустил…… Нет, об этом лучше не думать. А о чем же тогда думать? Алексей вспомнил отца, и горькая досада вновь колыхнулась в его сердце: «Ну что ему стоило оставить меня служить в Союзе? Полковник Комитета государственной безопасности! Один телефонный звонок – и военный комиссар за честь бы посчитал прогнуться перед отцом. Ан, нет! Папа на принцип пошел. То, что я совершил непоправимую ошибку и виноват по уши, слов нет. Если мой потомок когда-нибудь исполнит нечто подобное, то я не знаю, что с ним сделаю.… Но в Афганистан! Засунуть в это пекло родного сына!»

Алексей с болью вспомнил, как рыдала бедная мать, умоляя отца изменить свое решение, но тот был непреклонен. Пойдет служить в Афган, и точка.

«А как хорошо мне жилось!» Глубоко затянувшись, Алексей мечтательно закрыл глаза. …Университет, набитый умопомрачительными девчонками, желтое такси, рестораны, полные карманы «капусты».… Из-за денег, собственно, и залетел, чтоб им пусто было. Не приносят они счастья, ой не приносят, за обладание ими тоже приходится платить, но уже более серьезными вещами.

Выбросив окурок в стоящее возле скамейки ржавое ведро, Алексей встал и, зевая, потянулся. Он уже собрался было уходить, как неожиданно ему послышалось легкое шуршание между палатками первого и второго взводов. Алексей осторожно заглянул в узкий проход и увидел сидящего на земле и дрожащего от холода Максима. На секунду белорус опешил, точно такую же картину он уже видел.

Несколько месяцев назад, когда они только-только пришли в роту из учебного центра, лейтенант Гладышев построил вновь прибывших солдат у палатки первого взвода и, поднеся к глазам измятый список, громко зачитал четыре фамилии:

– Сабуров.

– Я!

– Гарбуль.

– Я!

– Веденеев.

– Я!

– Горохов.

– Ну, я.

– Шаг вперед, шагом марш!

Названные бойцы, неуверенно поправляя висевшие за их спинами выгоревшие на солнце рюкзаки, вышли из строя.

– Все перечисленные зачисляются в первый взвод первой роты, – сказал, как приговорил, лейтенант и, убрав мятый список во внутренний карман зеленой униформы, добавил: – В палатке доложитесь о прибытии старшему сержанту Фандюшину, он вас разместит.… Удачи, воины, – участливо улыбнулся он, – она наверняка вам понадобится.

Когда лейтенант вместе с нераспределенной по взводам молодежью скрылся из виду, оставшаяся у палатки первого взвода четверка, бросив рюкзаки в пыль, неуверенно закурила, не решаясь начать новую, неизвестно что сулящую им шнуровскую жизнь. Обсуждая будущие перспективы, все сошлись на одном: хлеб-соль за обшарпанной дверью взводной палатки им, скорее всего, не предложат, а медовых пряников – и подавно.

– Я слышал про этого Фандюшина, – как всегда, спокойно, без всякой паники, доложил друзьям Кирилл, – просто зверь, а не дембель. А еще у него друг есть – башкир, тот вообще убийца.

– Да ладно, не пугай, – почесал свою рыжую голову вечно улыбающийся Горохов, – пуганые. Вместе держаться будем дружно и хрен на них положим. Подумаешь, дембеля, один год разница.

– Не скажи, Серега, – задумчиво произнес Гарбуль, – год в Афганистане – это вечность. Не можем мы на них «забить», потому как в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Положено шнурам до года – шуршать, значит, будем шуршать. А вот когда свое отлетаем, тогда и будем права качать, а пока мы бесправные.

– Прав Бульба, – поддержал Гарбуля Максим, – не стоит нам в бутылку лезть. Кто мы такие? Шнуры зеленые, а эти ребята все-таки уже двенадцать месяцев воюют, Афган топчут, «духов» рвут как грелки, награды боевые имеют.

– Как хотите, – сплюнув сквозь зубы, подвел резюме рыжий как огонь Горохов, – я свое мнение высказал. Мне все едино: что «духи», что офицеры, что «эти ребята», я и один могу восстать. Ну что, пошли, что ли? – уже не так уверенно предложил он.

– Пошли….

И они вошли в палатку. Уже через полчаса Максим получил от Фана первую затрещину и, глотая слезы обиды, сидел точно в такой же позе и на этом же самом месте….

– Вот это номер! – удивленно выдохнул Алексей и присел на корточки рядом с другом. – Макс, ты что, с ужина тут сидишь?

Не поднимая головы, Максим утвердительно кивнул.

– Да ты околел весь! На, возьми, – Алексей снял с себя бушлат и накинул его на дрожащие плечи товарища. – Что случилось, Макс? Ты почему не в клубе?

– Леха, скажи честно. Вы меня, наверное, сволочью считаете? – глядя в землю, тихо спросил Максим. И сам себе ответил: – Ну и правильно. Другого я и не заслуживаю.

– Знаешь, Макс, – улыбнувшись, сказал Алексей, – давеча за ужином гляжу я в твои радостные глазенки, а сам думаю: ну не твое это – на гитарке бренчать. Ты же десант от бога, не сможешь ты в музвзводе, затоскуешь. Кто тебя окружать там будет? Горнисты слюнтястые да чистоплюи манжетные. Как с такими дружить? Не твоя это атмосфера. Знал я, что вернешься ты, чувствовал,… – Алексей положил руку на плечо Максима. – Никто из нашего призыва тебя не осуждал. Дембеля гундели, конечно, но наши ребята ни одного кривого слова в твой адрес не отпустили. По крайней мере, я не слышал.

– Получается, что ты меня знаешь лучше, чем я сам себя. Я ведь до последнего был уверен, что уйду, – усмехнувшись, сказал Максим, затем добавил: – И ушел бы, если б не Фан.

– Фан? – удивленно переспросил Леха. – Застращал, что ли?

– Ты знаешь, совсем нет, к этому я был готов. Слова нашел для меня неожиданные, – задумчиво произнес Максим, – словно разбудил он во мне что-то. Вот такие дела.

– Да, брат, – сочувственно произнес Алексей, – денек у тебя выдался – врагу не пожелаешь. Ну, да ладно. Пошли в палатку, я помогу тебе собраться. Вот ребята завтра удивятся, проснувшись!

– Спасибо за поддержку, – сказал Максим, медленно поднимаясь на затекших ногах.

– Не стоит, – был ответ.

ПЛАТА

Дела обычные и легкие – для толпы и обыкновенных людей. Люди же редкостные, героические и божественные идут на трудности, чтобы необходимость вынуждена была отступить….

Дж. Бруно

Максим провел указательным пальцем по мокрой от утренней росы броне БТРа, выводя причудливой формы рисунок, похожий на поднятую вверх куриную лапку. «Альгиз», – вспомнил он название руны небесной защиты. В далеком теперь уже детстве ему случайно попалась интересная книжка про древних норманнов, отважных воинов, веривших в могучего бога Одина. В бою у каждого из них на шее висел амулет в форме Альгиза, который напрямую связывал их с небом….

Когда десятки боевых машин, одновременно зарычав многосильными моторами, взорвали предрассветную тишину окрестностей, первая парашютно-десантная рота во всем своем боевом составе уже восседала на бронетранспортерах.

Выстроившись в ровную ниточку, колонна, выехав из парка и оставляя за собой густой шлейф сгоравшего в дизелях соляра, направилась в сторону КПП «Восточное». Выехав за пределы расположения бригады, боевые машины с солдатами на броне и в десантных люках неторопливо направились в сторону восходящего солнца, неторопливо всплывающего над острыми пиками высоких гор.

Максим и Алексей, сидя на броне третьего по счету БТРа, ежились от утренней сырости и плотно прижимались друг к другу плечами. Максим поднял воротник бушлата и, повернув голову на сто восемьдесят градусов, с надеждой посмотрел на идущий в авангарде колоны БТС – боевой танк саперов. Огромная железная машина, грозно рыча, мощно толкала впереди себя многотонный вращающийся трал, безжалостно рыхлящий огромными шипами спекшуюся землю. Хотелось верить, что «духовские» фугасы наверняка под ним сработают. Он поплотнее прижался к другу и, сладко закрыв глаза, задремал. Наверное, даже не задремал, а просто провалился в беспокойное забытье.

Прошедший день, пожалуй, самый тяжелый день в жизни этого восемнадцатилетнего парня, выжал из него остатки юности и детских иллюзий. Вчера впервые в своей жизни Максим, отказавшись от сладкой участи, сделал серьезный, осознанный выбор в пользу борьбы и новых испытаний, и поэтому сегодня он был уже совсем другим человеком. Люди обычные никогда не выбирают трудных дорог, им даже в голову не приходит, что теплый покой и уют можно осознанно поменять на холод и нечеловеческое напряжение. Вот почему небо любит героев!

Максим спал тревожно, но крепко, невзирая на ревущий где-то под ним многосильный мотор и подбрасывавшие громоздкую машину ухабы афганского бездорожья. И находился он далеко от своего тела, очень далеко, в мире сладких грез и упоительных иллюзий, где отсутствуют понятия расстояния и времени. А снилась ему Маринка, его первая и настоящая любовь. Он с ума сходил от ее длинных каштановых волос, а пьянящий аромат ее упругого тела даже во сне доводил его до полного умопомрачения.…

* * *

– Ты знаешь, а у меня кое-где есть родинка, – заявила Маринка, загадочно улыбнувшись и волшебно хлопнув при этом своими пушистыми ресницами. В ее квартире они были одни, потому как родители Маринкины отправились в гости. По ее загадочной улыбке и по тому, как она это сказала, Максим блаженно понял: родинка не на плече, уж точно.

– И где же, позвольте спросить, находится это наше «кое-где»? – ласково промурлыкал Максим, чувствуя прилив необычайно приятной энергии. Похоже, вечер зря не пройдет.

– А, вот! – еще более загадочно сказала она и сделала попытку перевести разговор на другую тему. Но не тут-то было. Максим, прошуршав потертыми джинсами по мягкому дивану, приблизился вплотную к девушке и осторожно положил руку ей на плечо.

– Маринка, так нечестно! Если уж сама начала разговор про свое родимое пятнышко, – продолжал мяукать он, поглаживая нежное плечико, – то я обязательно должен на него посмотреть и полюбоваться.

– Ты что, с ума сошел? Она у меня на таком месте,… – наигранно округлила глаза Маринка, сделав попытку отодвинуться от возбужденного парня.

Неожиданная догадка вмиг иссушила мужскую гортань, превратив ее в Сахару. Неужели на…?

– На каком? – проглотив сухой ком, с трудом прохрипел Максим и, закашлявшись, намертво прижал к себе девчонку.

Осознав, что сопротивление бесполезно, Маринка обмякла и, прижавшись к Максиму, прошептала:

– Я стесняюсь, Максимка….

– А ты и не говори, – набирая обороты, перебил ее Максим, – просто покажи, и все дела!

– Стесняюсь, и все, – отрезала Маринка.

– Ладно, давай тогда так, – перегруппировавшись, зашел с флангов «Багратион», – я на минуту закрою глаза, а ты в это время подготовишь родинку к показу. Когда можно будет посмотреть, ты мне дашь знать.

– Хитренький какой. Подготовишь к показу,… – передразнила его Маринка. – Чтобы ее увидеть, мне надо кое-что с себя снять….

Максиму показалось, что в комнате неожиданно иссяк кислород.

– Значит, надо снять! – неожиданно для самого себя выкрикнул он и, смутившись, закрыл себе рот свободной рукой.

– Я стесняюсь, – уже как-то неуверенно пролепетала Маринка, и ее аккуратная красивая головка нежно опустилась на сильное мужское плечо.

– Она у тебя там?.. – Максим взглядом попытался сориентировать Маринку на местности.

– Нет, не там, – тихо ответила она и уже шепотом добавила: – Она у меня на левой груди.…

О, боже! Мужское сердце рвалось наружу с такой силой, что, казалось, грудная клетка уже трещит по швам. Бездействовать Максим больше не мог, иначе он мог взорваться, как не выдержавший огромного давления паровой котел. Уже расстегивая на груди у этого чуда под названием Маринка ее тонкую кофточку, он знал наверняка: она всецело в его руках. И если он сильно захочет, то увидит не только родинку.…

* * *

БТР резко затормозил и остановился. Сонная голова откинулась назад и больно ударилась о железную башню машины. «Екарный бабай, неужели это был сон?» Автоматически растирая ушибленный затылок, Максим вернулся обратно в свое просыпающееся тело. «Да, – злорадно ответили ему чужие горы, – всего лишь сон!» Солдат сплюнул и холодно ухмыльнулся безмолвным вершинам.

– Кому стоим? – поинтересовался он у Алексея.

– Ты думаешь, мне кто-то докладывал? – стоя на коленках и внимательно изучая горизонт, ответил белорус. – Похоже, есть данные о минировании дороги, саперы там чего-то копошатся.

«Дороги…», – мысленно передразнил Максим друга и, развернувшись по ходу движения, неожиданно сощурился от уже достаточно набравшего силу солнца.

– Ты где здесь дороги-то видел?

– Какие ни есть, а все равно дороги, – задумчиво сказал Алексей и, придав голосу философский тон, добавил: – Дороги войны!

Привыкнув к яркому свету, Максим огляделся. Пока он спал, бригадная колонна подошла к горному району Акпай. Эту местность полностью контролировали моджахеды. Наши войска здесь появлялись нечасто, в основном проездом, да иногда разведрота долбила здесь шныряющие в сторону Пакистана караваны. Максим снял автомат с предохранителя и дослал патрон в патронник – так, на всякий случай.

Изогнувшись длинной змеей, колонна железных машин стояла на равнине, не глуша двигатели. В трех километрах впереди начинался пологий затяжной подъем на перевал, который закрывал собой весь восточный горизонт чужого пейзажа. Максим здесь бывал. Он помнил быструю горную реку, разрезающую пополам начинавшееся с другой стороны перевала горное ущелье. Когда боевые машины пересекали эту водную преграду, бурные потоки реки захлестывали своими ледяными брызгами сидевших на броне солдат.

Максим потрогал рукой лежащую под ним видавшую виды брезентовую плащ-палатку, словно хотел убедиться в ее наличии.

– Макс, помнишь, Зуфар из разведки рассказывал, как год назад «духи» прямо в речке фугас поставили? – подтягивая к себе весь в заплатках рюкзак, сказал Алексей.

– Это которая за горкой? – откликнулся вновь закрывший глаза Максим.

– Ну да, – развязывая боковой карман РД, подтвердил белорус, – их бээмпэшка только в воду залезла, и тут как шарахнет! Пацанам тогда не повезло: они, чтоб не замочиться, в десантный люк залезли, там их по стенкам и размазало.

– Да, помню, – натягивая панаму на глаза, сказал Максим, – «старики» тогда погибли, им домой через месяц, а они..….

– Вот-вот, – подтвердил Алексей, доставая из рюкзака баночку паштета, – перед самым дембелем их закосило. Мне как Зуфар об этом рассказал, сразу стало ясно: внутри, – белорус похлопал ладошкой по железному корпусу машины, – верная «коса». В случае подрыва, сидя на броне, выжить шансов больше. Ты как насчет закусить? – сменил невеселую тему белорус, и в этот момент все машины колонны заглушили моторы. – Лично у меня «яма» открылась, а стопарнулись, похоже, надолго.

Максим приподнял с глаз панаму и прислушался к своему вечно пустому в последнее время желудку.

– Да, наверное, стоит, – утвердительно сказал он и, подтянув к себе свой рюкзак, задумался: чего съесть-то? «Полчаса наверняка простоим, – подумал он и решил подкрепиться поплотнее. Достав банку мясных консервов с жареной картошкой, пачку галет и баночку яблочного сока, Максим устроился поудобнее, достал маленький консервовскрыватель и принялся за дело.

Осторожно открыв банку, он вытер «открывашку» о штаны и отложил в сторону, затем достал из бокового кармана своего выцветшего рюкзака трофейную ложку «Made in Japan».

Ложка была знатная, с историей. Сделана она была из нержавеющей стали. На лицевой стороне ее длинной и плоской ручки красовалась отлитая в металле полуобнаженная рабыня с пышной грудью и роскошными, до пят, волосами. Собственно, волосы и были единственной одеждой этой застывшей навеки красавицы. Ее чудесные, поднятые вверх руки были плотно перетянуты металлическими путами, а стыдливо опущенная вниз голова, полностью накрытая спадавшей вдоль тела невообразимой волной неземных прядей, словно хотела сказать своему обладателю: «Не мучай меня, мой господин, развяжи мне руки и одень мое тело, я и так твоя…».

Досталось это произведение восточного искусства Максиму по случаю, во время «чистки» одного кишлака у подножия Альтамура. Кишлак был безлюдный, но живой, потому как вся домашняя утварь его обитателей была на месте. Жители ушли, предупрежденные о появлении шурави. Максим, войдя в один из глиняных домов, увидел пустую комнату с очагом на земляном полу и сложенными аккуратной стопкой у стены матрацами. Рядом с выходящим на пыльную улицу пустым окном зияла выбитая в глиняной стене ниша с посудой. Там он и увидел свой трофей. Иметь такие ложки молодым солдатам запрещалось, поэтому и приходилось Максиму скрывать свою безмолвную красавицу в походном рюкзаке.

Достав два кубика сухого горючего, он положил их на броню и поджег. Когда бесцветное пламя прилично нагрело дно консервной банки, Максим запустил в нее свою длинную ложку и перемешал содержимое. Не торопясь, достал из пачки твердую, как камень, галету и нагрел ее на остатках догоравшего огонька, иначе не раскусить. Зачерпнув из банки шипяще-аппетитное, перемешанное с картошкой мясо, он с удовольствием, предварительно прикрыв глаза, отправил его в рот. Закинув следом кусок размягченной на огне галеты, тщательно пережевал и проглотил. Затем с удовольствием повторил эту нехитрую процедуру. Покончив с картошкой и мясом, он проделал два отверстия в банке с соком и, расслабленно развалившись на броне, толкнул локтем Гарбуля:

– Лех, а Лех?

– Ну чего тебе? – отрывая от обветренных губ маленькую баночку со сгущенным молоком, недовольно отмахнулся от друга Алексей.

– Вот я лежу и думаю, – сладко потягивая прохладный сок, протянул Максим, – как вот ты, имея такого папу, целого полковника госбезопасности, попал служить в такую…, как это помягче выразиться,… ну, ты понял. А, Лех?

– Тебе-то какая печаль? – нахмурился Алексей и, отбросив в сторону пустую банку, снял с ремня пластмассовую фляжку: – Воды хочешь?

– Ага, давай, соком не напьешься. – Максим сделал несколько глотков и вернул флягу. – А все-таки, Леха, как такое могло случиться? Ладно мы, простые смертные….

– Ну вот чего пристал? Если бы хотел, давно рассказал, – перебил Алексей и, не без труда размяв в руках «дубовую» сигарету без фильтра, протянул смятую пачку Максиму. – А впрочем, тебе, пожалуй, расскажу, но только тебе. Понял?

– Могила. – Максим оживленно раскурил сигарету и услужливо протянул горящую спичку Алексею: – Ты же меня знаешь, я не трепло.

– Знаю, потому и рассказываю.

Разложив на броне подбушлатник, Алексей с удовольствием лег на спину, вытянул затекшие ноги и, крепко затянувшись, начал свой рассказ:

– Ты же знаешь, я в Белорусском государственном университете учился, а это первый вуз на всю республику. Смекаешь? Туда поступить не намного легче, чем в МГУ. Но, сам понимаешь, – Алексей многозначительно вытянул указательный палец в небеса, – папа у меня наверху, мама не намного ниже – начальник финансов республиканского комитета партии, а я единственный сынок, и все у меня в порядке, – Алексей выпустил дым и, уныло ухмыльнувшись, сам себя поправил: – Было в порядке. Ну, да ладно, имеем, что имеем. Ну, так вот, – картинно выпустив табачный дым через нос, продолжил он, – студенческая жизнь, я тебе скажу, это рай при жизни. Особенно если с деньгами no problem. Девчонок такое море безбрежное в нашем универе училось, – последние слова Алексей произнес нараспев, мечтательно закатив глаза, – причем на самый разнообразный вкус. Ты себе представить не можешь, Макс, какие у нас, в Белоруссии, девчонки. Эх! Где же вы, красавицы?

Алексей приподнялся на локтях, с неимоверной тоской окинул взором обступавшие их притихшую колонну безжизненные, враждебные каменистые пики гор и, неожиданно зло ругнувшись, сквозь зубы процедил:

– Макс, ну за что нам все это? За что?!

– Ты че? Ну-ка, братуха, соберись, не так уж все и плохо, – подбодрил задохнувшегося от нахлынувших воспоминаний друга Максим, – лучше уж в горах, чем в карауле.…

– Да не про это я, а вообще, – досадливо сморщив лицо, перебил Алексей. – Какого хрена мы тут делаем? Нам бы девчонок обхаживать сладких да родителей, взрастивших нас, радовать, а мы тут, молодые и неоперившиеся, под «духовскими» пулями загибаемся. Неужели для этого нас с рождения холили, лелеяли, в детский садик водили, книжки нам читали поучительные, мороженое покупали, в школе десять лет уму-разуму учили, чтобы потом вот так взять нас всех здоровых и красивых да в мясорубочке на фарш котлетный перемолоть? Ответь мне, Макс! Стоило ли тогда из нас людей делать? Столько сил тратить? Воевать можно и без образования. Можно уж было, наверное, принять специальный закон, что каждый, допустим, сотый родившийся мальчуган должен стать воином и тридцать лет своей жизни отдать Советской армии. И этого мальчугана государство с рождения берет под свою опеку и готовит к войне, именно к войне, а не к музыкальному училищу. Обучает его по специальной программе, учит стрелять, ставить мины, выживать в разных условиях, резать врагам горло, смотреть смерти в лицо, наконец. И всему этому его учат не шесть месяцев, как нас, а начиная с рождения – всю его жизнь. И человек этот с первых шагов своих самостоятельных пропитывается осознанием того, что он боец и что это почетное и очень нужное для государства российского дело. А, Макс? Что ты по этому поводу соображаешь?

– Я об этом никогда не думал, – задавленный эмоциональным напором собеседника, задумчиво произнес Максим. – Мне всегда казалось, что, если что-то со мной случилось, значит, так и должно быть. Мы же долг интернациональный выполняем, помогаем братскому народу.…

– Слушай, – вновь перебил Алексей, – не смеши меня, пожалуйста. Почему тогда эти братья на нас засады устраивают, а мы – на них?

Максим растерянно пожал плечами.

– Эх! – Алексей махнул рукой и закурил новую сигарету. Сделав пару затяжек, он успокоился, похлопал по плечу своего боевого товарища и, улыбнувшись, сказал: – Ты, Макс, не обращай внимания, просто заколебался я в последнее время с этими караулами, зарядками в бронежилете.… Ну, да черт с ними. На чем я остановился?

Максим вновь оживился и нетерпеливо заморгал:

– Ну, девчонки там разные у тебя были, деньги……

Алексей утвердительно кивнул головой:

– Да, деньги, рестораны, валютные бары, чтоб им пусто было. Как моя бабушка говорила – все это от лукавого. Ты знаешь, так оно и есть. Людям этого совершенно не надо. Это я, кстати, здесь уже понял. Ну, так вот, предки мои люди, конечно, обеспеченные, но меня деньгами не особо баловали. Червонец на неделю – вот и все мои карманные «бабки». Для кого-то это «бешеные» деньги, но только не для меня. Девушки-то у меня в группе из очень богатых семей были: одна – дочка директора центрального гастронома, другая – дочь инструктора горкома партии, третья – начальника городской милиции и так далее…. Все фифы очень избалованные, а те, кто попроще, мне уже на втором курсе неинтересны были. Ну, вот и подумай, Макс, куда я с ними на десять рублей в неделю? А хочется ведь всех и сразу! Верно?

– Да, с такими кралями на червонец не разгуляешься, – задумчиво согласился Максим и вспомнил свою Маринку и ее родителей, простых советских инженеров.

– Ну, так вот, – продолжил свой рассказ Алексей, – пришлось мне, значит, репу чесать на предмет добывания средств для безбедного моего существования. А в универе нашем студенты из-за бугра учились, много их было, те тоже в основном не из простых. Они в отдельной общаге жили, я туда в гости частенько наведывался. Прилично у них там было все: отдельные благоустроенные комнаты на двух человек, видаки в каждой комнате, центры музыкальные, шмотки какие хочешь, виски, джин, кока-кола…. В общем, все, что у нас в офигенном дефиците. Некоторые из них, кто победнее, фарцевали шмотками разными, но я с этим не связывался – мелочь. Были дела поинтересней.

– Вот это у тебя житуха была! – восхищенно причмокнул Максим. Он жил с мамой и сестренкой, отец его умер рано, а мама работала учительницей, поэтому рассказ Алексея о своей красивой доармейской жизни потрясал его мальчишеское воображение. Описываемые другом картинки он видел только в контрабандных, затертых до дыр иностранных журналах. – Слушай, и как же ты на них деньги зарабатывал?

– А вот сейчас я тебе и расскажу, – продолжал Алексей. – На втором курсе я познакомился с тремя студентами из Камеруна. Имена у них были интересные, на французский манер: Пьер, Жан и Поль, че-о-рные, как смоль. Я их за глаза головешками называл.

– Да ну! Неужели настоящие негритосы? – изумился Максим. – В жизни иностранцев не видал, тем более черных.

– Ну, не совсем негритосы, но черные. У нас в Минске их пруд пруди. Ну так вот, – Алексей повернулся на левый бок, подпер ладонью щеку и перешел к главному, – два раза в год мои «головешки» летали домой на каникулы. Возвращались они упакованными под завязку, причем не только шмотками и жвачками….

– А чем же еще? – Максима распирало любопытство.

– Если не будешь перебивать, то скоро узнаешь, – одернул его Алексей и перешел к кульминации своего рассказа: – Я тебе уже говорил, что «головешки» мои имели зажиточных предков. Вот Поль, например, был сыном камерунского министра чего-то там, – Алексей наморщил лоб, пытаясь вспомнить место работы черного папы, – ну, в общем, неважно. Остальные тоже не дети безработных негров, сам разумеешь.… Поэтому предки ихние под завязку снабжали деток своих «зеленью».

– Чем? – Максим изумленно вскинул брови, мысленно представив сенегальца, держащего в руках пучок петрушки.

– Ну, баксами, долларами американскими, – снисходительно растолковал Алексей, – не видал, что ли, ни разу?

– Да откуда! Ты с ума сошел, что ли! В Свердловске иностранцев отродясь не было, закрытый ведь город.… – И тут Максима, словно током, пронзила страшная догадка. Понизив голос до шепота, словно в этих Богом забытых местах их мог кто-нибудь услышать, он ошарашенно спросил: – Леха, неужели ты, – закончил он одними губами, – валютой промышлял?!

В ответ Гарбуль звонко расхохотался:

– Штирлиц был сегодня особенно догадлив!

Максим озадаченно присел на корточки рядом с лежащим на броне другом и, озираясь по сторонам, опять же шепотом произнес: – Так ведь за это же……

– Да, мой милый друг, за это можно было загреметь подальше, чем в Афганистан, – утвердительным и уже серьезным тоном закончил мысль сослуживца Алексей, – гораздо дальше и на более продолжительный срок. А куда мне было деваться? К тому времени я уже назанимал столько денег, сколько наш комбриг до пенсии не заработает, и оказался в полной…… – Алексей похлопал себя по самому метафоричному месту на теле человека. – И вот тут эти ребятки камерунские и предложили мне подзаработать.

– Ну, ты даешь! – пораженный рассказом, выдохнул Максим. – На полжизни мог в тюряге оказаться.…

– Ну, не надо сгущать тон, не забывай, кто мой папа. Да и мама не из последних.

Последнюю фразу Алексей произнес очень спокойным и уверенным голосом. Такого хладнокровного тембра Максим от друга не слышал ни разу. Так мог говорить только очень уверенный в себе человек, имеющий за своей спиной железобетонную, не пробиваемую никем и ничем стену. Впервые за все время совместной службы Максим почувствовал между ними классовое различие. Сведи их судьба на гражданке, еще неизвестно, стал бы Алексей его другом. Удивительная штука армия, подумалось ему в тот момент, всех стрижет под одну гребенку. И здесь, в горах, никто не сделает тебе скидку на твое непролетарское происхождение – ни свои, ни чужие….

– Ну, так вот, – продолжал тем временем свой рассказ Алексей, – отхлебнув из фляжки, – брал я у них баксы по трешке, а сдавал по пятерке местным барыгам. И жизнь у меня, надо сказать, наладилась.

С этими словами Гарбуль подложил руку под голову и мечтательно закатил глаза.

– Долги раздал за месяц, и пошло-поехало.… Новые шмотки, японские магнитофоны, девочки только самые-самые, валютные бары, рестораны.… Не поверишь, Макс, – Алексей повернулся к другу, глаза его горели, – выхожу после занятий, меня у входа такси караулит. Беру девчонок и качу в самый престижный на всю республику ресторан. Подъезжаю к кабаку, там меня уже швейцар в ливрее встречает и двери мне открывает. Здрасте, говорит, Алексей Васильевич, как поживаете? Это он мне, 18-летнему пацану, прикинь?! Ты вообще, что такое ресторан приличный, представляешь?

– Нет, не представляю, – простодушно признался Максим, почесав затылок, – я до армии только в кафе-мороженое с Маринкой ходил. Там швейцаров не было.

– Кафе-мороженое, – передразнил Макса Алексей. – Пломбир за двадцать четыре копейки и яблочный сок за десять?

– Ну, примерно так, – пожал плечами Максим, – иногда коктейль еще….

– А я этому швейцару задрипанному только за то, что он дверь передо мной открывал, червонец отваливал, – ухмыльнулся Алексей.

– Десять рублей? Швейцару?! – только и смог выдохнуть изумленный Максим.

– И таксисту полтинник за то, что он меня поджидал у входа, пока я нагуляюсь. …

Полтинник таксисту? Боже, такие большие деньги! Максим не мог прийти в себя от всего услышанного. В голове промелькнули купленные ему бабушкой на шестнадцатилетие кроссовки за двадцать два рубля. Тогда ему казалось, что это целое состояние.

– …За пачку фирменного «Мальборо» я платил официантам по пятерке, представляешь, Макс? За пачку сигарет – пять рублей! – Алексей сел и, достав из штанов помятую пачку «Донских», помахал ею в воздухе: – А теперь вот это дерьмо бесплатное курю и радуюсь. Тьфу!

Алексей в сердцах хотел было бросить сигареты на землю и даже было замахнулся, но, секунду подумав, положил их обратно в карман.

«И еще долго будешь курить», – неожиданно мелькнула в голове у Максима некрасивая злорадная мысль.

– Ну, дальше-то чего было?

– А дальше все рухнуло в один день как карточный домик. Взяли меня «обэхаэсники» с поличным при пересчете денег. Очередной барыга, который у меня баксы брал, оказался их стукачом. Сдал меня со всеми потрохами. Изъяли у меня полторы тысячи долларов, студенческий билет – и под белы рученьки в кутузку. Просидел я в одиночной камере всю ночь, чуть с ума не сошел от досады и позора. Такое пятно на всю семью.… Уж думал руки на себя наложить, да нечем было. Ремень и шнурки у меня забрали, а на большее ума не хватило.

– Неужели повесился бы? Ты че, Леха?! – округлил глаза Максим.

– Даже не задумался бы, если было бы на чем, – спокойно ответил тот. – Всю ночь меня дрожь била. Закрою глаза и представляю лицо своего отца, кристально честного офицера, деда, коммуниста с восемнадцатого года…… бр-р-р! – Алексея не на шутку передернуло. – До сих пор как вспомню, так вздрогну. Таких выродков, как я, моя семья еще не знала. – Гарбуль достал пачку «Донских» и, тщательно размяв сигарету, вновь закурил, делая глубокие неторопливые затяжки.

Максим видел, как изменился его друг, дойдя до кульминационной части своего рассказа. Лицо его стало напряженным и злым, а в глазах появилась терзающая душу обида, пронизывающая его воспоминаниями о потерянной сладкой жизни.…

– А наутро меня к следователю повели. Сидит такой плюгавенький за столом обшарпанным и ухмыляется: «Что же вы, мой дорогой Алексей Васильевич, Уголовный кодекс нарушаете в столь юном возрасте, – говорит он мне, а сам студенческий билет мой разглядывает. – Нехорошо, нехорошо. Полторы тысячи долларов – это лет десять тюрьмы, причем строгого режима. Вот так, вляпались вы, мой юный друг, по самое «не хочу». Тут у меня в глазах и потемнело. Чувствую, щас на пол со стула брякнусь, а он мне водички из графина налил и говорит: – «Ну что будем делать с тобой, юноша? Сам расскажешь, у кого валюту брал, или мы тебя попытаем немножко?»

– Неужели так и сказал: «попытаем»? – простодушно переспросил Максим, пораженный нарисованным милицейским портретом, который никак не вязался с безупречным образом любимого с детства легендарного капитана Жеглова.

– Так и сказал, а я понял: мне пришел конец, – продолжал Алексей. – Беру я у него со стола карандаш и говорю: «Дайте мне листок бумаги». – «Вот и славненько! – Он аж засиял весь, думал, что я сейчас признание писать буду. Достает он мне бумагу и говорит: – Давай, мой юный друг, все подробненько излагай: фамилии, адреса, даты —… и помни, чем правдивей будет твое сочинение, тем меньше срок заключения».

Алексей достал новую сигарету и, прикурив от дрожащего окурка, продолжил:

– Беру я карандаш и рисую на бумаге номер телефона, крупными цифрами на весь лист. «Позвоните, – говорю, – по этому номеру и скажите, что я у вас».

Он усмехнулся так недобро: «Никак адвоката решил пригласить, юноша?»

А я знай свое: «Позвоните и скажите, что я у вас». – «Ла-дно, щегол, но на этом наша дружба с тобой закончилась, пеняй теперь на себя». Снимает он трубку и набирает номер. «Майор ОБХСС Ландышев на связи, с кем я разговариваю?» На том конце провода ему представились, и тут…… Ты бы, Макс, видел его лицо!

С этими словами Алексей оживился. Он подложил под себя рюкзак, картинно на него сел и изобразил разговаривающего по телефону следователя:

– «…У меня в кабинете находится молодой человек по фамилии Гарбуль.… Наверное, ваш родственник.… Даже так? Извините. Что он тут делает? Задержан вчера вечером, по подозрению.… Нет, все гораздо серьезнее, валютные махинации.… Да, в особо крупном, полторы тысячи…». Все это он уже говорил, стоя навытяжку, по стойке «смирно». «Нет, ошибок быть не может, давно в разработке…» …Как передать материалы?! Это ведь не ваша компетен…… И тут он весь побелел как мел и сразу обмяк: «Слушаюсь, товарищ полковник, виноват…». И положил трубку. Затем он на меня зыркнул так гневно, весь позеленел от злости да как хватит кулаком по столу, там все приборы канцелярские и подпрыгнули разом. Подошел он ко мне, наклонился к самому лицу и говорит: «Ну, сучонок, повезло тебе с папашей, выкрутился на сей раз. Но знай: обиделся я на тебя крепко. Целый месяц работы коту под хвост, этого я тебе не забуду, заруби себе на носу. А земля – она штука круглая, да и папа твой не вечный…».

Вывели меня на улицу, а там «Волга» черная уже поджидает с комитетовскими номерами. Посадили меня на заднее сиденье между двух крепышей из папиного отдела и доставили прямо к родителю в кабинет. Захожу я к нему ни жив ни мертв. Кабинет у него большой такой, с красной дорожкой на всю длину. Смотрю, папа за столом дубовым сидит под портретом Дзержинского и что-то пишет. Я у дверей остановился и стою, с ноги на ногу переминаюсь, а смелости подойти к отцу не хватает. Он голову медленно поднял и, улыбаясь, голосом таким леденящим говорит: «Здравствуй, сынок, проходи, не стесняйся. Как у тебя дела? Почему дома не ночуешь? Все ли у тебя в порядке?»

Я голову опустил: «Нет, папа, не все. Проблема у меня есть очень серьезная». – «А что так? Откуда у тебя могут быть проблемы? Не хватало тебе чего-то? Ответь мне. Чего тебе в жизни не хватало?» – «Денег, – говорю я ему, – денег». – «Ну надо же! Тебе не хватало денег?!» – Я голову-то поднял, смотрю, а он ко мне подходит, улыбаясь, и по-отечески так руку левую мне на плечо кладет. У меня аж от сердца отлегло. – «Так что же ты, сынок, мне не сказал, что у тебя финансовые трудности, неужто папа твой тебе бы не помог?» – «Я стеснялся», – отвечаю я ему. – «Ах, он, видите ли, стеснялся. А знаешь, почему? – и тут его голос сделался каким-то зловещим. – Да потому, выродок, что деньги тебе нужны были не для праведных целей, а для разврата. Подними голову».

Я голову-то приподнял, и в этот самый момент в мозгу у меня больно вспыхнуло, а в ушах зазвенело. Очнулся я на полу. Чувствую, из носа горячее что-то бежит. И знаешь, Макс, что мне в этот момент в память врезалось? Черные, надраенные до блеска ботинки отца перед самым моим носом. Так близко я их никогда не видел, прямо перед лицом. Все царапины на подошве разглядел, хоть щас зарисую с закрытыми глазами.

Повернул я голову на затылок, чтобы кровь остановить, и смотрю на папу снизу вверх, а все как в замедленном кино. Он не спеша, двумя пальцами из нагрудного кармана достает белый носовой платок и спокойненько так пальцы свои разжимает. И ты знаешь, платок этот медленно-медленно планирует в воздухе и прямо на глаза мои бесстыжие опускается. Этот платок планирующий до сих пор мне снится.… Как лист опавший с дерева.… Медленно так падает и прямо на глаза мои.… А еще ботинки эти черные и шум страшный в голове….

Алексей давно уже сидел на броне, обхватив колени руками, и задумчиво глядел вдаль. Глаза его были влажными. Максим видел, что белорус страдает и страдает очень сильно. «Да-а, досталось тебе, братан, в жизни, – подумал Макс, положив другу руку на плечо.… – Собственно, как и всем остальным здесь присутствующим».

– Вот такая история. И ты знаешь, Макс, до самого призыва в армию отец не проронил в мой адрес ни слова. Только у ворот военкомата сказал: «Отслужи Родине достойно, как дед твой, как я, но имей в виду: на вторую ошибку ты права уже не имеешь», – все так же глядя вдаль, закончил Алексей свой рассказ.

– Неужели так и не простил?

– Я даже не уверен, сможет ли он вообще меня простить когда-нибудь. – Алексей повернул голову в сторону Максима и, нехорошо улыбнувшись, добавил: – Разве что кровью искупить….

– Да типун тебе на язык, – замахал на него руками Максим, – накликаешь беду. Нельзя каркать в горах.

– Ладно, не буду, – сказал Алексей и задумчиво добавил: – Имеем, что имеем. Была полоса белая в нашей жизни, сейчас, видимо, наступила черная. Придется нам с тобой немножко помучиться. А? Ты как, Макс, насчет помучиться?

– А куда деваться-то, разве у нас есть выбор?

– Это верно. Выбор у нас невелик: или выжить в этой гребаной стране и вернуться домой, или загубить ни за грош свои молодые души. А чтобы выжить, мы с тобой должны усвоить одно очень важное правило.

– Это какое такое правило?

– Не расслабляться…

Взревели моторы, и ожившая вереница боевых машин вновь наполнила предгорье чужеродным звучанием, унося навстречу неизвестности неоперившихся птенцов, мечтающих лишь об одном – вернуться бы домой…

Перевалив через горный хребет, авангард колонны, набирая скорость, приближался к водоразделу. С высоты перевала Максим наблюдал, как БТС, будто гигантский железный жук, осторожно, словно страшась замочить свои исполинские лапы-гусеницы, входил в бурлящий водный поток.

«Перейдем реку, а там и до Макавы рукой подать. В первую ночь вряд ли на засаду пойдем, – размышлял о перспективах на вечер Максим. – До темноты батальон, расставив бронетехнику замкнутым кольцом, будет окапываться, разгружаться, минировать окрестности, обустраивать лагерь, одним словом – готовиться к боевым действиям. Сколько времени проведем в горах, одному Аллаху известно. Может быть, неделю, а может, и целый месяц, сложно даже представить, что за это время с нами приключится. Здесь в любой миг все может перевернуться. Только бы без потерь, а к остальному я уже почти привык, – думал Максим. – Но почему на душе так муторно?»

Его бронетранспортер тем временем, набрав приличную скорость, устремился вниз.

– Леха, слышь? – толкнул он локтем сидящего рядом друга.

– Чего тебе?

– Вот если танк саперный впереди «ниточки» пройдет, вряд ли за ним фугасы останутся?

– Не факт, – угрюмо отозвался Алексей, придерживая рукой сдуваемую встречным ветром панаму. – Ротный рассказывал, что, бывает, и в середине колонны рванет.

– Спасибо, успокоил.

– Дома будешь успокаиваться, – назидательным тоном сказал Алексей и отстегнул от рюкзака плащ-палатку.

Неожиданно для самого себя Максим развернулся и махнул рукой ребятам, ехавшим за ними. Те помахали ему в ответ, и он вдруг понял, что они прощаются с ним.

…Уже было слышно, как шумит находившаяся на их пути водная преграда, когда внезапно появившееся в сознании черное облако донесло откуда-то из глубины машины сокрушительный, сотрясающий все человеческое нутро металлический удар. Все произошло в одно мгновение. Последнее, что запомнил Максим, – задирающийся вверх железный борт. Потом наступила темнота, и сознание покинуло парящее в воздухе безвольное тело…

Включился он, уже стоя на четвереньках в пыльном облаке, медленно оседавшем на обочину дороги. Машинально оглянувшись назад, Максим с ужасом увидел бешено летящий на него, сметающий все на своем последнем пути искореженный бронетранспортер. Задыхаясь от животного страха и пыли, так и не поднявшись с колен, он на четвереньках рванул в сторону реки, каждым атомом своего тела ощущая стремительно надвигающуюся сзади, стонущую от боли, свистящую и умирающую машину. Спасительной кручи он достиг за несколько секунд, перевалился через крутой берег и, вновь теряя сознание, рухнул в кипящий поток….

* * *

Лежа на горячем песке, он наблюдал, как забавно Маринка плескается в море. Все-таки классно, что я взял ее с собой к тете Вере. Оставлять такое сокровище на целый месяц без присмотра – дело рискованное. Вон сколько ухажеров пришлось отшить, закрепляя за собой право на эту красоту. Одно волновало Максима: через полгода ему исполняется восемнадцать лет. А это значит неминуемый призыв в ряды Советской армии. Как таковой службы Максим не боялся, и, даже наоборот, служить он желал и к службе готовился серьезно, так как во что бы то ни стало хотел попасть в воздушно-десантные войска.

Уже год он усиленно занимался парашютным спортом и общей физической подготовкой. На промежуточной медкомиссии военком ставил его в пример другим призывникам: смотрите, мол, какими должны быть советские солдаты. Поэтому армии Веденеев не опасался и, даже наоборот, воспринимал ее как свежий ветер в знойный день. Когда еще представится возможность попутешествовать за счет Министерства обороны, да еще с автоматом в руках? Волновало его другое – Марина. Сможет ли она его дождаться? Будет ли верна? Разлука ведь предстоит немалая, целых два года. Они никогда не расставались на длительный срок, поэтому испытание их чувствам предстояло серьезное.

Тревожило и то, что сразу по возвращении домой Маринка будет сдавать экзамены в медицинский институт и поступит наверняка. С ее-то успеваемостью! А там у нее начнется совсем другая, незнакомая ей прежде жизнь. Совершенно новые впечатления, иной образ жизни, знакомства….

Последнее обстоятельство как раз и волновало Максима главным образом. Знакомства…. Их он опасался больше всего и одновременно понимал неизбежность новых встреч своей девушки с другими парнями. В любом случае будут какие-то совместные торжества, вечеринки с шампанским, танцы….

Максим на секунду представил, как его Маринку провожает домой какой-то высокий брюнет, и, обессиленно застонав, опустил голову на песок. Конечно, друг детства Пашка Вьюхин обещал присмотреть, но ведь сутками караулить ее он не сможет при всем уважении. Да-а, проблема!

Приподнявшись на локтях, Максим окинул взглядом береговую линию и, не увидев свою девушку в прибрежных водах, обеспокоенно сел, закрываясь ладонью от солнца. Вдруг чьи-то влажные ладони нежно легли Максиму на глаза. От неожиданности он вздрогнул и осторожно, боясь спугнуть счастья миг, накрыл эти тонкие прохладные кисти своими теплыми ладонями.

– Оля! Я знаю, что это ты! – нарочито громко сказал Максим и перехватил Маринку за запястья.

– Оля? Какая такая Оля?! – послышался над головой звенящий шутливым гневом голосок.

– Ой! Это ты, Маринка! – развивая шутку, виноватым голосом залепетал Максим. – Извини, милая, я что-то перегрелся сегодня.

– Все, дорогой! Развод и девичья фамилия, – принимая игру, шутливо сказала она и попыталась освободить стиснутые Максимом нежные запястья. Но не тут-то было. Будущий десантник легко контролировал ситуацию. Марина в конце концов сдалась и, кусая Максима за ухо, окутав его мокрыми волосами, прошептала: – Я улетаю ближайшим рейсом, мои адвокаты свяжутся с вами, Максим Сергеевич, отпустите, от ваших лап у меня будут синяки.

– Ни за что! Как мне искупить свою вину?

– Придется вам меня поцеловать тысячу раз.…

– О! С превеликим удовольствием! – С этими словами Максим вскочил на ноги и принялся целовать хохочущую, пахнущую морем девушку: – М-м! Какая ты солененькая!

Марина, слабо сопротивляясь, смущенно поглядывала на загорающих рядом пляжников:

– Максим! Ну, хватит! Я пошутила, не надо меня чмокать, люди же кругом…

– Это даже хорошо, что люди. Это просто здорово! Пусть все видят, какая у меня русалка есть. Пусть завидуют…. Лю-у-ди-и! За-ви-дуй-те мне-е-е!

* * *

…Солнце уходило за горизонт, беспокойно оглядывая выброшенное на каменистый берег безжизненное тело. «Мне жаль тебя, мальчик, но ты сам предпочел этот путь. У тебя был выбор, ты мог сейчас сидеть в уютном клубе и самозабвенно перебирать любимые тобой струны, но ты не смог предать своих друзей и поэтому стал чище и светлее. Но даже за это надо платить, платить вообще надо за все. Это только кажется, что кому-то что-то дается даром, но это не так.

Я полюбило тебя, потому что ты, подобно мне, стал излучать свет, и я буду тебе помогать. Но это не значит, что тебе будет легко. Самые тяжелые испытания я посылаю своим самым любимым детям, и пока ты здесь, ты должен решать свою главную задачу. Поэтому – дыши, дыши и действуй, а я всегда буду рядом. Я буду в тебе…»

ЧАЙКА

К свободе ведет лишь одна дорога: презрение к тому, что не зависит от нас.

Эпиктет

Впервые о своем будущем Егор Чайка задумался, заканчивая восьмой класс поселковой школы. Все прожитые им до этого четырнадцать лет сливались в его сознании в череду однообразных, совершенно похожих один на другой безрадостных дней. Мирская жизнь не обещала ничего нового и в будущем. Егор точно знал, как он проживет всю свою будущую жизнь: окончив восьмилетку, пойдет учеником судового моториста в отцовский рыбколхоз, потому что другой работы для мужчин в его родном поселке не было, и, сдав несложный экзамен, многие годы будет слушать монотонный стук неторопливого дизеля, не обращая внимания на свои почерневшие от машинного масла и соляра руки.

Теоретически можно было, конечно, продолжить образование, но для этого два года придется ездить каждый день на автобусе в находящуюся в райцентре десятилетку. Сорок километров туда и столько же обратно, и это изо дня в день в течение двух лет. Ради чего? Чтобы потом вновь прийти в родной рыбколхоз, но уже со средним образованием?

Посоветовавшись с отцом, Егор решил от этой затеи отказаться. В техникум, а уж тем более в институт ему не поступить наверняка, а для каботажного моряка восемь классов и так избыточное образование.

Был еще вариант поступить в ПТУ, куда брали без экзаменов, и остаться в райцентре, но перспектива жизни в беспредельных и грязных общежитиях тихого по характеру и скромного по натуре Егора не прельщала. Дома ему было уютнее и спокойнее.

Итак, оставался рыбколхоз и его родной, облизываемый со всех сторон соленой гладью поселок, в котором ему предстоит провести всю свою жизнь.

Егор честно себе признавался: особой любви к морю он никогда не испытывал. Наверное, чтобы его любить по-настоящему, думал он, надо родиться где-нибудь в холодной Воркуте, чтобы длинной полярной зимой каждый день засыпать с мечтами о теплом морском прибое. Егор воспринимал море как что-то само собой разумеющееся, как ежедневный атрибут его однообразных будней. По-настоящему он любил совсем другую стихию – небо.

Лет с десяти, как только ему было позволено самостоятельно гулять за пределами своего двора, маленький Егор стал уходить в степь и там, лежа на какой-нибудь выцветшей под солнцепеком сопке, часами завороженно смотрел в бездонную голубую даль.

Что-то необъяснимое происходило в его душе в такие минуты. Мальчику казалось, что его маленькое тело переставало существовать как часть материального мира, оно просто растворялось в воздухе, а его дыхание начинало плавно сливаться с прозрачной высотой бескрайнего небесного горизонта. Оставив на земле все свои мысли, Егор медленно, словно надутый гелием воздушный шар, замирая от восторга, поднимался вверх. Там, в облаках, ему не было страшно, совсем наоборот, его завороженная невесомостью душа испытывала совершенно неземной восторг и счастье. Пожалуй, это были единственные мгновения, когда Егор чувствовал неутомимый пульс Жизни.

Возвращаясь с Небес на Землю, он мучительно осознавал, что настоящая Жизнь приостанавливается до следующего свободного полета.

Исполняя свои обычные земные дела, Егор с нетерпением ждал того часа, когда он совершенно никем не контролируемый, упиваясь своей абсолютной независимостью от обыденного мира, вновь сможет взлететь над миром, пронизывая всем своим существом бесконечность. Там он видел совершенно необъяснимые человеческим языком вещи. Абсолютная свобода от своего маленького тела и рутинной земной суеты открывала новые, абсолютно непостижимые человеческому уму бесконечные просторы, которые нуждались в нем, любили его и ждали.

Егор совершенно точно знал, что небо в нем нуждается, потому что он – часть этого прозрачного и очень живого пространства. Он ощущал себя невидимой точкой, пронизанной со всех сторон светлой Силой, неким необходимым звеном в бесконечной вселенской цепи удивительной Жизни. Находиться в небесах было сладко и чудесно, но Егор точно знал – он обязан возвращаться обратно. До поры до времени он не задавался вопросом – почему? Просто знал, что в обычном земном мире у него есть очень важные задания, не решив которые, он не сможет узнать чего-то важного и необходимого только ему.

Никто из окружавших Егора людей даже не подозревал, какие глубины скрыты в этом совершенно обычном с виду угловатом мальчишке. Он никому не рассказывал о своих необычных полетах, даже отцу, понимая, что объяснить переживаемые им состояния никогда не сможет. Он просто знал и летал, интуитивно осознавая необходимость этого неземного движения….

Окончив поселковую восьмилетку и сдав выпускные экзамены, Егор объявил отцу о своем решении остаться дома.

– Ну и правильно, – одобрил его решение отец, – нечего тебе, Егорушка, и дергаться. На хлеб с маслом в море ты всегда заработаешь, а больше тебе и не надо. Опять же дом тут твой. Да и…, – в этом месте отец всегда делал паузу и смущенно гладил Егора по голове своей заскорузлой, растрескавшейся от морских ветров и соли рукой, – не хочу я, чтобы ты куда-то уезжал. Двое нас с тобой на свете. Ты, да я, да мамкина могила еще….

Егор жалел своего отца, понимал его безысходное одиночество и вечную печаль по рано ушедшей в другой мир любимой женщине. «Вот бы научить его летать! – думал в такие минуты Егор. – Я бы тогда показал ему другой, неземной мир, где нет тоски и страдания, где все подчинено разумному и спокойному движению в безгранично-прозрачные глубины. Какое облегчение он бы испытал, познав совершенно иное бытие…».

Но с неизбывной тоской в сердце Егор осознавал невозможность проникновения своего измотанного тяжелой работой отца в иные, скрытые от простых людских глаз миры. Слишком несопоставимыми были форматы существования.

Отцу не хватало легкости и воздуха, воздуха ему не хватало. Вся его жизнь заключалась в физическом труде и тоске, которая до краев заполнила его большое и доброе сердце, и другой участи для себя он не представлял. Прижизненного выхода из этого замкнутого круга не существовало.

Егор понимал, что отец его обречен до конца дней своих ходить в море, ловить рыбу и оплакивать безвременно ушедшую любимую женщину. И никто не смел ему сказать, что есть в этом мире другие способы существования, даже Егора бы он не послушал. Егор был сын, а значит, он не мог учить отца жизни.

Всего лишь однажды Егор попробовал пробить броню отцовской ипохондрии….

Душным летним вечером отец сидел во дворе на скамейке и пил виноградное вино. Пил не спеша, наливая вино прямо из трехлитровой банки себе в стакан, и, не моргая, смотрел в одну точку. Его малый рыболовный сейнер не выходил в море уже вторую неделю. Стояла сильная жара, и рыба замерла, остановившись где-то в прохладных морских глубинах, упорно не желая идти в рыбацкие сети.

Рыбколхоз простаивал, а рыбаки сидели в своих тенистых, укрытых сверху пышной виноградной лозой дворах и кто в одиночку, а кто в компании соседей коротали свое время, попивая прохладный, пахнущий сырыми подвалами самодельный чихирь.

Вернувшись из своего очередного похода в степь, воодушевленный и совершенно сияющий радостью ощущения неземного присутствия, Егор отворил сбитую из старого штакетника калитку и, войдя во двор, направился прямиком в беседку.

Отец, увидев подошедшего к нему сына, слегка приподнял уголки своих потрескавшихся губ и жестом пригласил его сесть рядом. Отхлебнув вина, он поставил стакан на стол и, положив свою тяжелую руку Егору на плечо, спросил:

– Где пропадал?

– На Лысую сопку ходил, папа.

– Что ты там делал? – удивленно вскинув брови, посмотрел на Егора отец. – Это ведь пять километров от поселка.

– Это самая высокая и красивая сопка на полуострове, – смущенно ответил Егор и совершенно неожиданно для самого себя добавил: – Она к небу бли……

Оборвав себя на полуслове, он осторожно посмотрел на отца. Тот с застывшим в руке стаканом внимательно смотрел на сына. В его взгляде пребывало неподдельное изумление.

– Ты это о чем? – поставив на стол недопитый стакан и повернувшись к Егору вполоборота, тихо спросил отец.

Егор неожиданно вспотел. Было совершенно очевидно, что разговор сейчас примет серьезный оборот. Врать отцу он не смел, но и как сказать ему правду, тоже не знал. Как объяснить этому доброму, честному, родному, но совершенно земному человеку переживаемые им состояния? Как рассказать ему о той легкости, которую испытывает его душа, паря над землей? Разве это вообще поддается каким-либо словесным объяснениям?

Отец тем временем, все так же внимательно глядя на сына, молча ждал ответа.

Набрав в легкие побольше воздуха, Егор решил открыть родителю все, что он ощущал. Где-то в глубинах своей души он чувствовал, что когда-нибудь этот разговор все равно состоится, но как-то неожиданно все это сегодня получилось….

– Знаешь, папа,… – очень осторожно подбирая слова, глядя в землю и немного запинаясь, начал Егор, – мне кажется, что в нашем мире все не так просто.… Вернее будет сказать, все совсем не так, как нам рассказывают в школе и показывают по телевизору. Не все можно увидеть глазами и услышать ушами. Не все можно понять умом и перевести на человеческий язык. Совсем рядом с нами, а может быть, и внутри, я еще в этом не разобрался, есть что-то такое, что не может существовать без нас, а мы совсем не можем жить без этого…. Наше тело секунды не сможет обойтись без……

– Без чего? – твердым и очень строгим голосом перебил отец сына.

Егор осторожно оторвал взгляд от земли и посмотрел на отца. Он никогда не видел его таким. На лице, как всегда спокойном и твердом, лежала тень серьезной озабоченности от только что услышанных слов. Было видно, что отец сильно насторожен.

– Без чего ты не можешь обойтись, сынок?

– Я не знаю, как это назвать, но мне кажется, это место, где рождаются наши мысли….

Егор теперь не опускал глаз и уверенно смотрел на отца. Стало легче, ему показалось, что он наконец нашел нужные слова и папа вот-вот начнет его понимать.

– Место, где рождаются мысли, называется мозг, – твердо и очень спокойно, разрушив иллюзии сына, перебил его отец, – и все мысли рождаются в нем, и нигде больше. Об этом еще Ленин сказал, и, чтобы это понять, совсем не обязательно часами бродить по степи. Мысль есть продукт деятельности головного мозга.

– Это неправда, папа! – Егора охватило отчаяние. – Подобное может родить только себе подобное…. Мозг – это материя, мясо, если хочешь, а мысль взвесить нельзя и понюхать тоже, она в иных мирах пробуждается.

– Где?!

– Ну, в небе, если хочешь, в Космосе, я не знаю,… – Егор не на шутку разволновался, потому что он видел, как все больше и больше отец начинал хмуриться. – А мозг – всего лишь ее временное пристанище, инструмент проявления.…

– Ты хочешь сказать, что Ленин ошибался? Не слишком ли ты много берешь на свою маленькую голову?

– Ну почему же тогда Ленин не рассказал, каким образом происходит это рождение? Почему мы должны верить тому, что никем не доказано? Ведь все как раз с точностью до наоборот. Мысль, идея рождает мозг!

– И ты можешь это доказать?

– Могу! – Глаза у Егора горели уверенным и пронизывающим пространство огнем. – Прежде чем у тебя появился я, ты ведь сначала обо мне подумал, захотел меня, а уже потом на свет появилось мое тело….

Отец, не отводя изумленных глаз от сына, нащупал на столе стакан с вином и, поднеся к губам, опустошил его медленными глотками.

– Ты об этом больше никому не рассказывал? – поставив стакан на стол и промокнув губы рукавом рубахи, тихо спросил он.

– Нет, никому,… – как-то неуверенно ответил Егор, почувствовав себя не долетевшей до берега птицей.

– Значит, так, сынок, – отец встал, и Егор понял, что разговор их окончен, – если ты не хочешь, чтобы у нас с тобой были неприятности, пообещай мне, что никому и никогда, слышишь? Никому и никогда ты об этом рассказывать не будешь.

«Неужели отец так ничего и не понял?» – промелькнула в голове у Егора досадная мысль.

– Обещаю, папа, – на вдохе, дрожащим голосом покорно сказал он.

– Ты сдержишь свое обещание?

– Сдержу, папа, – выдохнул в землю Егор.

Стоя над сыном, отец положил Егору на плечи руки и, смягчив свой голос, тихо сказал:

– Ты слишком молод, Егор, тебе еще много в жизни предстоит понять и испытать, но запомни одно: человек рожден для того, чтобы ходить по земле, а не летать в облаках. Если бы было иначе, тогда природа дала бы человеку крылья, а не ноги. Ты должен крепко стоять на земле и любить ее, а облака – это удел птиц, а не людей. Земля – это мать твоя, а иного и быть не может; она дает нам все, в чем мы с тобой нуждаемся, даже воздух, которым ты дышишь. И я хочу, чтобы ты это понял, осознал на всю оставшуюся жизнь.

Я гораздо старше тебя и достаточно повидал в этой жизни, а ты еще слишком мал, чтобы судить о таких серьезных вещах. На сегодняшний день твоя главная задача – освоить профессию моториста и начать зарабатывать деньги для того, чтобы обеспечить себе будущее. А будущее твое – это семья, дети, собственный дом.… В общем, спокойная и достойная жизнь. К покою стремятся все люди на земле, наверное, так и должно быть.

Я не знаю, где ты мог в нашем поселке нахвататься этой,… – отец посмотрел на Егора и, увидев, как задрожали его губы, не закончил фразу, – ну, в общем, ты мне пообещал – никому и никогда.

Закончив монолог, отец прижал Егора к своей груди, потрепал его выгоревшие на жарком солнце волосы, поцеловал в макушку и, неспешно переставляя отяжелевшие ноги, направился в сторону дома.

Никому и никогда.… Эти два слова стучали в ушах Егора, как молот по наковальне. «Я сдержу свое обещание, папа, – твердо решил про себя Егор, сжав кулаки, – но я знаю, что ты ошибаешься. Да, ты старше и мудрее меня, много в своей жизни пережил, но ты не видел того, что видел я, ты не видел небо, а я не смог тебе его показать, и об этом я буду сожалеть всю свою оставшуюся жизнь. Но слово свое я сдержу, потому что очень тебя люблю!»

Егор вышел на берег моря, лег спиной на желтый песок и закрыл глаза. Сквозь опущенные веки пробились прозрачные слезы выливающейся из него досады на себя и свою несвоевременную оплошность, на свое неумение объяснить переживаемые состояния и то, что с ним происходит, на свое обещание, навсегда запечатавшее его уста.… «Ну и пусть, – подумал он тогда, – пусть я никому об этом больше не расскажу, пусть о моем открытии никто и никогда больше не узнает. Буду обычным человеком, буду работать, зарабатывать деньги, построю дом, но мое небо всегда будет со мной! Оно мое!» Эта последняя мысль принесла в его душу спокойствие, а мокрое лицо засияло неожиданной и светлой улыбкой!

Егор лежал и больше ни о чем не думал, он просто лежал и улыбался, и ему было очень хорошо и легко. А в море опускался большой и оранжевый диск, унося с собой дневную жару и яркий свет, постепенно уступая место вечерней свежести и плотным сумеркам.

«Не сдержишь ты свое обещание, Егор, – грустно прошептало уходящее Светило, – всего только один раз в своей жизни не сдержишь. Но никто тебя за это не осудит. Ты будешь далеко отсюда, и обстоятельства будут другими… совсем другими, и ты будешь другим. Ты даже представить себе не можешь, насколько ты будешь другим. А изменишься ты потому, что предстоят тебе тяжелые испытания. Не будешь ты зарабатывать деньги и строить себе дом, ты будешь подниматься…»

В тот миг, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, Егор открыл глаза. На потерявшем свет небе зажглась первая звезда. У полусгнившего причала, брякая ржавой цепью, болтался на волнах старый баркас, а где-то на окраине поселка лениво тявкала чья-то собака. Егор сел и оглянулся. Морской берег был пуст и спокоен. «Странно, мне показалось, что рядом кто-то есть, – озадаченно подумал он, – наверное, привиделось.… Пора идти домой, а то отец не сядет без меня ужинать».

Егор поднялся на ноги и, проваливаясь по щиколотку в мягком песке, неспешно побрел в сторону дома, погрузившись в совершенно земные мысли: «Завтра с утра пойду в отдел кадров рыбколхоза и отдам документы на оформление. Буду учиться на моториста, как мы с папой договорились, через год в море пойду. А что, это тоже интересно – денег заработаю, стану самостоятельным, свободным, по стране поезжу, посмотрю, как люди живут, а то, кроме райцентра, нигде и не был. Может быть, что-то интересное увижу, а там и в армию надо будет собираться. Интересно, куда я попаду служить? В артиллерию, как отец, или в танковые войска, как дядя Витя, а может быть, и в авиацию. Лучше бы, конечно, в авиацию. Вот лотерея!»

УРОК

Кубок жизни был бы сладок до приторности, если бы не падали в него горькие слезы….

Пифагор

Огромный мохнатый паук шустро перемахнул через гладкий валун и замер, внезапно наткнувшись на безжизненную человеческую руку. Он на секунду остановился, словно решая, обойти стороной эту загрубевшую кисть или взобраться на нее.

Осторожно потрогав своими лапками человеческую кожу, тарантул с удовольствием влез на застывший указательный палец и, не спеша перебирая всеми четырьмя парами своих мохнатых конечностей, продолжил путь по распростертому на земле безвольному телу. Преодолев ладонь, он наткнулся на задубевшее зеленое сукно. Недовольно фыркнув, он спрыгнул на камни и направил свое мохнатое тело вдоль руки. Добравшись до лица лежащего на камнях человека, любопытный паук, цепляясь за отросшую щетину, взобрался на нос и застыл, грея на солнышке свою мохнатую спину.

То, что он жив, Максим осознал не сразу. Находясь в небытии, он видел диковинные вещи: словно прозрачный вихрь поднял его в далекие выси, где не было ничего, но в то же время было все. И он это видел и слышал, хотя понимал, что здесь у него нет ни глаз, ни ушей и вообще тела как такового тоже нет. Но зато есть необычайная легкость и белый свет, который заполнял все окружающее пространство и его самого. И этот свет был пропитан тишиной, необычайной мудростью и знанием всего, что существует и живет. «Как здесь здорово! Неужели это и есть загробная жизнь? Неужели все это существует? Но раз я нахожусь здесь, значит, я умер там? А если я умер, как я могу все это осознавать и чувствовать? Так, значит, смерти нет?!»

И тут он услышал, скорее, осознал, что ему передают информацию. Не было слов, не было текста, но он понимал, что его пропитывают каким-то сакральным знанием. И это знание было закодированным посланием ему – ищущему ответ. Он напрягался, однако ничего не мог расшифровать. Но почему? Боже! Столько вопросов – и ни одного ответа. И тут он услышал:

«Ответы ты найдешь, когда вернешься обратно».

«Но почему я должен возвращаться? Здесь ведь так хорошо!»

«Ты еще не все сделал там, ты не решил свою главную задачу».

«Какую?»

«ГЛАВНУЮ!»

«Что я еще должен сделать там? Я не хочу обратно, там все пропитано болью и страданием».

«Поэтому ты и должен вернуться, чтобы исполнить свой долг».

«Но я не хочу! Я никому и ничего не должен!»

«Тебе так только кажется, у тебя нет выбора, есть только предначертание».

«Но почему?»

«Таков закон».

«Но кто придумал этот закон?»

«Никто».

«Но откуда же он взялся?»

«Ниоткуда, он был, есть и будет всегда, прощай…»

«Но так не бывает. Слышишь? Так не бывает!»

Максим резко открыл глаза и увидел сидящее у него на носу косматое чудовище. Это ужасное существо глядело на него своими выпученными глазищами и двигало взад-вперед четырьмя торчащими наружу игольчатыми клыками.

– А-а-а-а! Черт!!! Твою……

Он резко вскочил, брезгливо смахнул с себя это кошмарное создание, занес было ногу над убегающим по камням пауком, но что-то его удержало.

– Ладно, живи, – вслух прохрипел Максим чужим, грубым голосом и закашлялся. Дохая, он потерял равновесие и, успев выкинуть перед собой руки, упал на голые камни лицом вниз, вновь попытался встать, но сил не было. Тяжело дыша, он обмяк, тело больше не слушало команды.

«Вставай! Ну, вставай же, стиснув зубы», – приказывал ему Максим, но онемевшее туловище не реагировало на приказы. Максиму стало страшно, очень страшно. Он перевернулся и, уронив затылок на камни, до крови закусил губы. Закрытые веки набухли слезами. Последние частицы блуждавшего в холодном космосе сознания постепенно возвращались в одеревеневшее тело, проясняя в голове весь ужас произошедшего.

Словно немое черно-белое кино, рассудок кадр за кадром воспроизводил на экране памяти последние отснятые эпизоды: вот ребята с задней машины машут ему рукой, вот он, вот задирающийся к небу под действием адской силы железный борт.… Затем несколько секунд – полностью темный экран, удар о землю, огромное облако непроницаемой плотной пыли вокруг него, жутко ревущий сзади, летящий прямо на него БТР, животный страх, обрыв и обжигающе холодная вода…

«Так мы что, подорвались?!»

И только в эту секунду Максим до конца осмыслил то, что с ним произошло. «Господи! И я еще жив?! Я ранен? Контужен? Где я? Где Гарбуль? Где рота? Где «духи»? Почему я не слышу стрельбы? Может, это сон?!»

Риторические вопросы один за другим постепенно заполнили все вернувшееся к Максиму сознание.

Он открыл глаза, и его влажные безумные зрачки увидели над собой белое афганское солнце. Мысли исчезли. Сухим языком облизав запекшиеся губы, Максим неожиданно почувствовал испепеляющую все его тело жестокую жажду. Он механически перевернулся на живот и медленно, по-черепашьи переставляя конечности, пополз в сторону шумящей неподалеку реки.

Он тянулся к воде как к последнему шансу на спасение, цепляясь непослушными руками за большие и неподвижные камни, пытаясь отталкиваться ватными ногами, которые с большим трудом удавалось подтягивать к поясу. Он беспомощно скулил, как потерявший маму щенок, плакал, пищал, стонал, громко дышал, перебирая окровавленными руками острые камни, но все-таки полз, сантиметр за сантиметром приближаясь к спасительной реке.

«Боже, как же мне плохо, мне очень плохо…. Мне никогда не было так плохо, боже, как хочется пить. Мама, мамочка! Ну помоги же мне! Ну кто-нибудь, ну помогите же мне доползти до воды…».

Максим ощущал полное отсутствие сил, но все-таки он двигался. Кто-то невидимый тихонечко подталкивал его к берегу, несильно, но уверенно, и когда правая рука коснулась первого мокрого камня, Максим уронил голову вниз и застыл, собираясь с духом совершить последний рывок. Тяжело дыша, он нежно поглаживал приятный влажный камень, вернувший ему неожиданное чувство радости, которое заполнило все его нутро, давая дополнительные силы.

«Неужели можно радоваться в моем положении?» – удивился сам себе Максим. Можно – если ты одерживаешь победу! Даже маленькая победа над своей слабостью дает новые силы. Чувство победы – это награда за усилие, за труд, за твое движение.

Когда наконец удалось подтянуть правую ногу и упереть ее во что-то твердое, Максим сделал попытку оттолкнуться, одновременно зацепившись левой рукой за прибрежный валун. Получилось, и он, уткнувшись опаленным лицом в холодные воды быстрой реки, стал жадно и большими глотками вбирать в себя спасительную влагу до тех пор, пока в желудке не осталось свободного места. Чувство жажды покидало его не спеша, медленно растворяясь в напитавшемся водой теле.

Максим повернулся на спину и, лежа головой в реке с закрытыми глазами, прислушался к себе. Прохладная вода приятно освежала затылок, возвращая трезвость мысли и относительный покой. Освобожденное от борьбы за воду сознание переключилось на окружающую Максима невеселую реальность. «Мягко сказано, невеселую», – зло передразнил сам себя Максим и попытался собраться.

«Так, значит, мы напоролись на фугас, очень «приятная» новость. Наехали последним колесом, – констатировал Максим, вспоминая задирающийся к небу задний борт, – и я, потеряв сознание, перелетел машину и приземлился в пыли. Собственно, поэтому я сейчас лежу тут на берегу с булькающим животом и размышляю. Если бы наехали передним, – Максим, не открывая глаз, болезненно сморщился, – трудно даже представить, как бы этот страшный взрыв меня размазал. О Боже!»

Максим с ужасом представил свое тело в виде кровавого супового набора.… «Значит, выходит, повезло. Хотя повезло бы больше, если бы мы его проскочили. Но тогда бы подорвалась следующая машина и наверняка передним колесом, а это Дема, Кирилл, Чайка и Бриг. Последнего не особенно жалко, – честно признался сам себе Максим, – а вот Дему с Кириллом, да и Чайку тоже. … Нет, лучше уж пусть так. Я бы все равно не погиб – мама говорила, что я в «рубашке» родился, потому всю жизнь и выкарабкивался из различных неприятностей с наименьшими потерями».

«Посмотрим, как ты на этот раз выкарабкаешься, везунчик». Максим вздрогнул. Кто это? Он явно слышал внутри себя голос, причем какой-то не очень приятный. «Странно, ощущение такое, что кто-то во мне живет. Не свихнулся ли я? В моем положении все возможно…. Так, надо собраться. Значит, меня снесло вниз по течению. Интересно, далеко ли? В любом случае идти надо вверх по реке, тогда я попаду на макавинскую дорогу. Там будет все ясно. Наверняка меня ищут, скорее всего, мне идут навстречу. От этой мысли приятное тепло растеклось по всему телу. – Ну, конечно, меня ищут, наверняка идут вдоль реки и ищут».…

«Да кому ты нужен, «ищут его», размечтался, шнурина, списали тебя уже давно на боевые потери и ушли». Боже! Кто это? Максим судорожно сжался. Страшная догадка обожгла его. Да кто бы это ни был, а скорее всего, он прав. «Кому я нужен, шнур замученный, чтобы меня искал целый батальон?»

«После подрыва БТРа наверняка был бой, убитые, раненые, искалеченные солдаты и офицеры. То, что меня нет, скорее всего, даже и не обнаружили. Отряд не заметил потери бойца.… Ну, был Максим Веденеев, молодой десантник и музыкант несостоявшийся – и весь вышел. Ну почему я не ушел в музыкальный взвод, Господи, ну ведь ты же давал мне шанс выжить…?»

«Я дал тебе шанс выбрать путь, и только!»

«Выбрать путь?! А других путей ты предложить мне не мог? На свете столько красивых и светлых дорог, где не надо страдать и мучиться, а ты предложил мне предательство или смерть! Большое человеческое спасибо».

«Пожалуйста. Красивые и светлые дороги надо искать самому, долго и трудно, сердцем их надо отыскивать. И помни, что ты все-таки жив».

От неожиданно нахлынувшего гнева Максиму показалось, что в его груди разорвалась граната. «Жив? Это я-то жив! Без еды, без оружия, контуженный, обессиленный, в краю, где «духов» больше, чем комаров… И ты говоришь, что я жив? Я пока жив».

«Ты жив, и у тебя есть задача».

«Единственная моя задача – это прожить ближайшие пять минут!»

«Если ты хочешь их прожить, ты должен встать и уйти с этого места, слышишь? Немедленно встать и уйти».

Непонятная тревога заставила Максима резко приподняться на локтях, он открыл глаза и прислушался. Кроме шума воды, не услышал нечего, зато увидел.… О Боже! В двухстах метрах от реки по хребтовидной сопке к реке спускался небольшой отряд вооруженных людей. В том, что это «духи», сомнений не было. Вряд ли они увидели Максима, так как в этом месте вдоль берега реки лежало несколько огромных валунов, которые скрывали его от душманов, но надо было что-то предпринимать. В песочных часах его жизни оставались считаные песчинки.

Осторожно перевернувшись на живот, Максим заполз в реку, проплыв по течению несколько метров, выбрался на берег и залег за дальним, самым большим валуном. Сердце вырывалось наружу от страшных, сотрясающих все нутро ударов. Такого животного страха Максим не испытывал никогда. На то, что его не заметят, шансов почти нет. «Господи, за что мне это испытание? Мне ведь всего восемнадцать, я и пожить-то не успел как следует. В ресторане ни разу не был, машину не водил, черную икру не пробовал, видеомагнитофон не купил.… Господи! А кто-то сейчас качается в гамаке на даче и детектив читает. …О Боже! Может, встать с поднятыми руками и показать им, что я сам сдаваться пришел, сразу не убьют, а там, глядишь, на кого-нибудь обменяют. А?» От этой мысли у Максима возникло лихорадочное возбуждение, дававшее призрачную и одновременно радостную надежду.

«Правильно, правильно. Поднимешь руки, медленно выйдешь из-за камня и крикнешь: «Дуст! Рафик!» – это значит, что ты друг и пришел к ним сам. Ничего они с тобой не сделают. Поживешь у них в кишлачке, лепешечки поешь, а там глядишь, через месячишко тебя и обменяют на «духа». Разведка ваша постоянно пленных приводит. Давай-давай, вставай потихоньку, хуже будет, если они тебя сами найдут». – «Ну да, конечно! Надо сдаться! Чего это я сижу?»

С полусумасшедшей улыбкой на лице и по-дурацки поднятыми вверх руками Максим с трудом встал на ноги, вышел из-за камня и увидел спины четырех душманов, неторопливо переходивших шумную реку вброд. Они были от него в нескольких метрах. Последний, совсем молодой моджахед, вел под уздцы навьюченного какими-то тюками ишака. Обезумевший от страха и мелькнувшей надежды Максим открыл было рот….

«Вспомни, что они сделали с прапорщиком Карпенко».

Перед глазами у Максима промелькнула свободная от тела голова прапорщика со вставленными в пустые глазницы палками, и звук застрял в его горле. Он стоял с поднятыми руками и открытым ртом, стеклянными глазами наблюдая, как четверо афганцев спокойно переходят через реку.

«Ну, давай же, чего застыл, все равно сдохнешь, не сегодня, так завтра, не от пули, так от голода. До бригады полсотни километров по горам, на что ты надеешься? Такого шанса у тебя больше не будет. Это хорошо, что они тебя не видят. Если ты их окрикнешь сейчас, тебе точно поверят, что ты сам к ним пришел, и дадут шанс. Ну же!»

«Да, да.… Конечно.… Надо крикнуть: «Дуст, рафик…». Я сейчас, сейчас.… Карпенко…».

И тут во вселенной погас свет.

* * *

– Садитесь, пожалуйста.

Елена Сергеевна вошла в кабинет истории в сопровождении симпатичной девчонки с длинными каштановыми волосами. Девочка смущенно встала у изрисованной мелом доски и, загадочно улыбаясь, оглядывала притихший класс.

– Ребята, у нас в 8-м «Б» пополнение. Это Марина Гриневич, она перевелась к нам из 208-й школы и будет учиться в вашем классе. – Елена Сергеевна села за стол и, надев на свой миниатюрный носик еще более миниатюрные очки, как всегда, строго оглядела класс. – Где у нас есть свободное место?

– Пусть Марина со мной садится, – вскочила сидящая в одиночестве перед Максимом и Пашкой шустрая и конопатая Вика Давыдова. – Фирсов все равно болеет, а когда выздоровеет, пусть себе другое место подыскивает, я с ним больше сидеть не собираюсь, он у меня списывает постоянно. Марина, садись со мной.

– Хорошо, пусть так и будет, – сказала Елена Сергеевна, открывая классный журнал. – Марина, занимай место рядом с Викой, я думаю, вы подружитесь…. Итак! Сегодня у нас новая тема – восстание декабристов.…

Чем ближе она приближалась к нему, тем меньше Максим слышал, что говорит преподаватель, и как только она села прямо перед ним, все звуки мира перестали для него существовать в одно мгновение. Он сразу почувствовал пьянящий запах ее волос, и этот ни на что не похожий аромат в один миг обволок его сердце одурманивающей сладостью. Максим еще толком не успел разглядеть ее лицо, но уже понял, что влюбился по уши. Изумленный, сидел он за партой, не в силах оторвать взгляда от ее грациозной спины и свисающих с плеч чудесных волос.

Ему, конечно же, случалось влюбляться и раньше, но то, что он переживал в эту минуту, было гораздо более глубоким, неподвластным ему чувством. Что-то новое, необъяснимо волнующее вмиг пропитало всю его душу, сковало волю и парализовало тело. Это было похоже на минутное затмение.

Очнулся он от сурового голоса учителя, бесцеремонно разрезавшего окружившую его благую тишину:

– Я к тебе обращаюсь, Веденеев. О чем я сейчас говорила?

Максим тряхнул головой и вскочил с места, громко брякнув откинувшейся крышкой парты:

– Вы говорили о восстании декабристов, Елена Сергеевна.

– И когда же оно произошло, мой юный друг? – похлопывая указкой по ладони, спросила подошедшая к нему учительница.

Максим беспомощно посмотрел на Пашку. Тот попытался карандашом что-то нарисовать на обложке тетради, но «железная леди», так за глаза называли учительницу ребята, решительно пресекла эту попытку, постучав указкой по парте прямо перед Пашкиным носом.

– Ты на меня смотри, Веденеев, и отвечай, я в последний раз тебя спрашиваю. Когда случилось это восстание? – Елена Сергеевна была непреклонна. – Я только что назвала дату, а ты, по всей видимости, в этот момент в классе отсутствовал.

И это была чистейшая правда. Потупив взор, Максим беспомощно молчал.

– Ну скажи хотя бы, – лукаво улыбнувшись, продолжила экзекуцию «железная леди», – в каком месяце случилось сие трагическое для судеб многих российских дворян событие?

Лихорадочно напрягая все свои извилины, Максим увидел повернувшееся к нему лицо виновницы его конфуза. Она посмотрела на него своими чистыми глазами и едва заметно улыбнулась.

О Боже! Какой позор! Ему хотелось провалиться от стыда. Ведь она подумает, что он закоренелый двоечник, а ведь это не так. «Господи, да в каком же месяце было это восстание декабристов?»

А вокруг тем временем уже хихикал весь класс.

– Значит, так, Веденеев, – Елена Сергеевна села на свое место и заглянула в классный журнал. Сердце Максима екнуло. – Двойку я тебе, конечно, не поставлю, учитывая твои спортивные заслуги. Но,… – учительница сурово посмотрела на главного спортсмена средней школы; будущий десантник, затаив дыхание, втянул голову, как черепаха, – я тебе поставлю точку. А что это значит, Веденеев?

– Это значит, – облегченно выдохнул в ответ Максим, вылезая из панциря, – что на следующем уроке я должен ответить две темы.

– И…? – «Железная леди» сурово глянула на вспотевшего парня поверх очков.

– И к следующей субботе принести в школу пять килограммов макулатуры сверх положенных трех. «Похоже, пронесло!» – мелькнула у него счастливая мысль.

– Правильно. Все, садись, Веденеев, и больше не отвлекайся, – смягчившимся голосом сказала Елена Сергеевна. – Поехали дальше….

Максим сел, достал из кармана скомканный носовой платок и вытер вспотевший лоб.

– Тебя чего замкнуло-то? – прошипел над ухом Пашка. – ДЕ-КАБ-РИС-ТОВ ведь восстание, – по слогам произнес он злосчастное слово. – Неужели трудно было догадаться, что за месяц?

И тут Максим понял весь комизм ситуации.

– Да, действительно замкнуло, – согласился он с другом и, робко подняв взор на каштановые волосы, шепотом добавил: – И похоже, что надолго….

* * *

В тот момент, когда Максим, потеряв сознание, упал за камень, последний из душманов обернулся, чтобы подогнать застрявшего в быстрой реке ишака, и увидел едва мелькнувшую тень. Он долго стоял в реке, пристально глядя на огромный валун, что-то прикидывал в своем несложном уме, и именно в эти секунды где-то на небе решалась судьба простого русского парня по имени Максим Веденеев. Спасло его, наверное, чудо, заставившее молодого афганца мотнуть головой, дернуть осла за упряжь и, забыв про мелькнувшую тень, направиться в сторону своих товарищей, ожидавших его на противоположном берегу.

В это самое время в далеком Свердловске мать Максима, с утра думавшая о сыне, неожиданно схватилась за сердце.…

Уже несколько часов, машинально переставляя ноги, Максим брел вдоль русла шумной и быстрой афганской реки вверх по течению – туда, откуда она принесла его навстречу страданиям. Не кончавшиеся слезы солеными ручьями обильно смачивали его мужской плач, временами переходящий в надрывное рыдание, а иногда в раздирающие душу стоны.

Сознание отказывалось принимать как состоявшийся факт произошедшую с ним беду. Максиму не хотелось жить. Временами ему казалось, что все это сон и весь окружающий его кошмар моментально рассеется, стоит только ему закрыть свои распухшие от слез глаза. И он десятки раз крепко зажмуривал их и широко открывал вновь и вновь, каждый раз по-детски наивно надеясь, что весь этот кошмарный мираж растворится и он снова окажется на своей любимой караульной вышке.… И пусть его найдут там спящим, пусть его жестоко накажут за это дембеля, пусть он всю оставшуюся жизнь будет бегать на зарядке в бронежилете и железной каске, пусть ему назначат самое страшное наказание, существующее в Советской армии, но только чтобы вокруг были люди! Свои, родные русские люди, не важно, хорошие или плохие, но только чтобы русские.… Но вокруг были только безмолвные и совершенно чужие горные хребты, уныло тянувшиеся по обеим сторонам злополучной реки.

Когда кончились слезы и голосовые связки отказались рыдать, из гортани стал доноситься лишь нечеловеческий хрип, издали походящий на рычание смертельно раненного зверя. Брел Максим неосознанно, постоянно спотыкаясь о прибрежные речные камни и машинально волоча чугунные ноги, видя только сбитые носки своих задубевших от высохшей грязи ботинок.

Солнце тем временем, набрав силу дня, нещадно жгло коротко остриженную голову, волею судьбы заброшенную в пасть чудовища по имени Война. Чтобы не получить солнечный удар, Максим снял с себя тельняшку и, смочив ее водой, повязал на голову, не переставая сипеть свою обреченную музыку.

Но постепенно слезы стали заканчиваться. Нет, рыдать Максим еще не перестал, но плакалось уже больше по инерции, потому что ситуация обязывала. Он никак не мог смириться с тем, что такое могло случиться именно с ним.

Миллионы людей в эту минуту сидят у телевизоров, у горящих каминов, отмечают дни рождения, празднуют новоселье, смеются, любят.… И только Максим Веденеев доживает последние часы своей короткой жизни. Неужели все? Неужели придется умереть? А как это? Темнота? Забвение? Пустота?… От этой мысли все его тело передернулось, словно сквозь него пропустили электрический ток.

«Но почему же все-таки я?»

И в этот момент родившаяся в глубине его души злость мощным валом смыла остатки страха, освобождая пространство для новых ощущений. Он вдруг вспомнил свое бессознательное видение и странный беззвучный голос, говорящий о каком-то долге.

Разгорающийся в груди вопрошающий огонь заставил его остановиться и прислушаться к себе. И в этот самый момент Максим понял, что он не один. С ним кто-то общается. Но не словами, нет, а как-то не по-человечески странно. Ощущение было такое, как будто огромные вертикальные волны ласково окутывали его сверху вниз, пропитывая белым светом и теплом.

Переживая это волнительное состояние, Максим расслабился и, не переставая шагать, растворился в этих перекатах спокойствия и тишины:

«Эй, голос? Ты где? Судьба решила меня добить, а ты безмолвствуешь».

«Не вижу логики. Почему ты решил, что тебя решили добить?»

Услышав это, Максим возмущенно остановился:

«Не видишь логики? Сейчас я покажу тебе «логику». Волею судьбы я попал в Афганистан, хотя мог служить, ну, скажем, в Анапе или Феодосии. Так?»

«Так».

«В Афганистане я попал в одно из самых воюющих соединений. Так?»

«Так».

«В этом воюющем соединении попал в самое беспокойное подразделение, мать его. Караулы, дембеля, колонны, засады…»

«Опустим это. Дальше».

«Дальше? Ты не знаешь, что было дальше? В батальонной колонне было несколько десятков машин, но именно мой несчастный БТР наехал на фугас. И даже здесь мне не дали его проскочить. Под задним колесом рвануло! У меня под колесом. Слышишь? У меня! Почему? Не у Брига и Чайки, а у меня, и именно под задним. Чтобы я еще и помучился перед смертью. Побродил тут один по речному пляжу денек-другой, а потом издох под камешком от голода. Или к «духам» попал на растерзание. Те бы мне сначала яйца отрезали, затем глаза выкололи, шкуру с меня живьем бы спустили, насчет этого они больши-и-е фантазеры. Все это у меня еще впереди. Вот она, логика судьбы моей. Каждый день мне становилось все труднее и труднее жить, и вот я дошел до точки. И ты не видишь логики?» – мучился главным вопросом своей жизни Максим, качаясь на бесконечных волнах абсолютного покоя.

Уже сидя на корточках и глядя на бегущую реку, так возбужденно и даже порой возмущенно заканчивал Максим свой внутренний монолог. Река в этом месте была неглубока и шумна. Большие, облизанные водой валуны торчали из воды, как шляпы огромных грибов, навеки вросших в это холодное дно. Глядя, как река огибает камни и деловито продолжает свой путь, Максим немного успокоился. «Странно, – подумалось ему в этот момент, – вот умри я сейчас, молодой, здоровый, полный жизни и любви, а река эта как бежала, так и будет бежать, и никто вокруг даже не огорчится по этому поводу…». Какая-то заезженная мысль. Тем не менее она подействовала на него успокаивающе. Он умылся и немного расслабился.

«А мне казалось, что судьба тебя всегда хранила».

«Вот это да! Как же это она умудрилась меня так сохранить, что я оказался в пяти шагах от…»

«Да-да, именно хранила! Ведь ты даже представить себе не можешь, что такое СУДЬБА! У людей сложилось довольно странное представление о ней. Большинство представляют ее как неизбежность, заранее кем-то предначертанную и неизменную, и смиренно преклоняются перед ее ударами, принимая их как должное. Но запомни – судьба не рок, это лишь предварительный, вариативный сценарий твоего движения, с которым ты приходишь в этот мир.

Этот мир прост. Он есть постоянное движение и выбор своих дверей. Их бесчисленное множество, и за каждой выбранной дверью оказываются тысячи новых, и если ты ничего не хочешь от жизни, то тогда черновой набросок утвердят, и он ляжет в основу твоей биографии. Двери будут открываться автоматически, и ты, как глупый баран, не думая, будешь в них входить, твердо веря, что других просто нет. Но если ты осознаешь бесконечность своего выбора, то автором своего сценария становишься ты сам. В этом и заключается суть твоей жизни. Единственный раз, когда у тебя нет выбора и двери всего одни, – это твое рождение. Ты приходишь в этот мир через первые свои двери – тело твоей матери, – и сразу попадаешь в страну бесконечного выбора. И с первого твоего вздоха судьба начинает работать, подавая тебе знаки и показывая направления, а вот как ты их расшифруешь – зависит только от тебя».

«Да что же, я сам себя на этот фугас навел, что ли?»

«Нет, конечно, но, согласись, это не самое худшее, что могло с тобой произойти. Гораздо раньше ты мог открыть двери, которые даже не довели бы тебя до этого взрыва. Ты даже представить себе не можешь, сколько раз ты уже мог умереть, но не умер».

«Не может быть!»

«Может!»

«Например?»

«Вспомни свое детство. 1980 год. Лето. Твои друзья зовут тебя на площадку строящегося рядом дома играть в войну. Помнишь?»

«Помню…»

«По телевизору передают Олимпиаду. Финальный турнир боксеров. Ты ждал его два года, с тех пор, как впервые вступил на ринг. Но поиграть с ребятами очень хочется. Что ты выбираешь?»

«Я выбираю бокс».

«Что потом случилось с ребятами на стройке – помнишь?»

«Я не хочу об этом вспоминать».

«Ты прекрасно это помнишь. Впервые в жизни ты был в шаге от дверей, ведущих в смерть. Но выбрал рядом стоящую дверь. Кто тебе в этом помог?»

«Неужели… Но как, каким образом?»

«Чтобы понять это, вспомни 1978 год. Как ты попал в секцию бокса – помнишь?»

«Конечно. Прочитал детскую книгу «Перед выходом на ринг» и заболел боксом».

«Где ты взял эту книгу?»

«Мне Пашка Вьюхин ее подарил на день рождения».

«А сейчас я открою тебе маленький секрет. Пашка Вьюхин хотел подарить тебе совсем не книгу, а альбом для почтовых марок, о котором ты давно мечтал. Когда он приехал в «Филателию», магазин закрылся на обед. Он решил переждать. От нечего делать Пашка купил себе мороженое за двадцать пять копеек, и когда магазин открылся, он с ужасом обнаружил, что именно этих копеек ему и не хватает для покупки альбома. Пришлось ему перейти улицу и зайти в магазин «Книги». Это лишь звенья одной, но очень большой цепи».

«Так что же это получается, Пашка мне жизнь спас?!»

«Скажем, он был инструментом в руках судьбы, которая к тебе всегда была благосклонна. Мама тебе говорила про «рубашку», в которой ты родился? Это не просто слова. Не многим эта самая «рубашка» дается. Всегда об этом помни. Но также помни и о том, что с таких, как ты, людей и спросят больше».

«Кажется, я начинаю понимать: земляк-полковник, горнист, музыкальный взвод, вызов в клуб накануне боевых – тоже не просто так? Меня хотели спасти?»

«Не совсем так. Тебя хотели испытать, проверить твою готовность. А твоя способность к музыке – это запасной инструмент в руках судьбы. Помнишь, как ты попал в ансамбль и научился играть на гитаре? Точно такая же, вроде бы случайная, история. Ты мог сейчас сидеть в тихом клубе и спокойненько репетировать бодрые песни, но на этот раз ты открыл другие двери, ведущие в мир коротких, но опасных дорог. Но даже здесь тебе помогли. Ты сам знаешь, что было бы с тобой, если б мина взорвалась под передним колесом».

«Послушай меня, пожалуйста. Отказавшись от музыкального взвода, я открыл нужные двери?»

«На этот вопрос тебе никто, кроме тебя самого, не ответит. И вот что ты еще должен знать: в эту минуту тысячи людей умирают на операционном столе, оплакивают своих погибших детей, приставляют дуло к виску, гибнут под колесами грузовиков, задыхаются в дыму пожаров, а ты дышишь и имеешь благую возможность смотреть на солнце. Помни об этом…»

Открыв глаза, Максим изумился открывшейся перед ним картине мироздания. Все становилось на свои заранее определенные места. «Неужели, чтобы все это понять, мне надо было подойти к этой опасной черте?»

Точно! Не испив чашу страданий, не получишь сокровенного знания. Только преодолевая испытания, можно научиться читать этот Мир.

– Двери, – твердо сказал себе Максим и, уверенно встав с колен и выпрямив спину, пошел своей дорогой. Где она кончится, он не знал, но родившаяся в нем вера в безупречную справедливость мира высушила его слезы и вселила в него доселе неведомую жажду Жизни. И теперь он знал наверняка, это великое желание возродит его десантный дух, веру в себя и способность бороться за то, что раньше давалось ему просто так, – возможность Жить.

ДВЕРИ

А что в этой жизни дается без борьбы? Или смерть, или победа, третьего не дано.

Юлиан Семенов

Максим Веденеев, лежа на самом верху овальной, покрытой выцветшей сухой травой сопки, влажными глазами, не моргая, глядел на свой родной, искореженный страшным взрывом БТР. День медленно угасал, и потерявшее силу солнце, напоследок облизывая островерхие вершины окрестных гор, неохотно сдавало позиции, унося с собой свет и тепло. Становилось прохладно….

До макавинской дороги Максим добрался уже несколько часов назад. Лежа на господствующей над округой возвышенности, он прекрасно видел грунтовую дорогу, разрезанную поперек серебристой лентой быстрой афганской реки. Видел он и каменистый обрыв, с которого утром свалился в воду. «Утром?! Неужели весь этот кошмар случился со мной сегодня утром?» Ему казалось, что вдоль этой реки он шел вверх по течению всю свою предшествующую этому моменту жизнь. Странная штука время. Порой кажется, что оно бежит, как олимпийский спринтер на дистанции, а иногда оно медленно застывает, давая тебе шанс что-то сделать еще сегодня, потому что завтра может и не наступить…

Его зеленый БТР, металлической остывшей громадой брошенный умирать на обочине этой забытой богом грунтовки, казался ему единственным родным существом в этом диком и чужом краю. Отлетевшее после подрыва заднее колесо черной таблеткой лежало в двух десятках метров от взорванной машины. Глубокая полутораметровая яма, вместилище смертельного фугаса, пустой глазницей зияла по самому центру этой роковой для первой роты дороги. Повсюду были видны следы боя. Наверняка после того, как взорванный БТР на скорости подбросило в воздух, «духи», воспользовавшись внезапностью момента, обрушили шквал огня на растерянных бойцов.

То, что моджахеды обстреливали колонну с его сопки, Максим понял по валявшимся рядом с ним китайским гильзам. Это было самое удобное, тактически грамотно выбранное место для засады. С этой возвышенности пересечение реки и дороги было видно как на ладони. Противоположный берег реки простреливался ими практически в упор, а сама река служила прекрасным естественным заслоном для контратаки шурави.

«Вот суки! Какие хитрые суки!»

Максим вспомнил, как в учебке им, еще не обстрелянным курсантам, рассказывали о характере афганцев, с которыми вскоре придется воевать.

Слава об изощренной коварности этих детей гор со времен Александра Македонского не увядала на Востоке. Многие сильные державы завоевывали Афганистан – по крайней мере им так казалось. Когда военные армады македонцев, персов, англичан пересекали границы этого горного края, оказывалось, что завоевывать здесь нечего и некого. Равнины и поля – это десять процентов всей страны, а поймать в родных горах местного жителя – то же самое, что отыскать черную кошку в темной комнате. Попробуй побегай по этим горкам. Да и нужно ли? Как пел поэт – «зачем идете в горы вы?..» А суть их коварства заключается в том, что афганец никогда не покажется тебе враждебным. Днем ты увидишь в поле спокойного улыбающегося крестьянина, допотопной мотыгой смиренно обрабатывающего свой клочок глинистой земли. Он заверит тебя в вечной братской дружбе, скажет тебе, что «духов» в кишлаке отродясь не было, примет в подарок мешок русской муки, а ночью, выстрелив тебе в спину, с удовольствием сделает зарубку на своем «буре».

По разбросанным по обочине дороги помятым панамам, раздавленным фляжкам и окровавленным перевязочным пакетам Максим понял – батальон попал в жестокий переплет.

Пока он без сознания плыл вниз по реке, здесь была беспощадная рубка. Ребята хлебнули сполна. За все время пребывания Максима в Афганистане в такую засаду он еще ни разу не попадал. Но «духам» тоже досталось. У подножия этой пологой сопки Максим видел петляющие неровной полосой кровавые следы. Видно, отходя восвояси, «духи» тащили с собой смертельно раненных братьев. Своих на поле боя они не бросали. Но не это занимало мысли Максима – куда же ушел батальон? От ответа на этот вопрос зависела его судьба. Варианта было два: или батальон вернулся в бригаду, или, зализав раны, ушел на макавинскую равнину выполнять «барьерную» задачу.

Максим лег на спину и, закрыв глаза, попытался сосредоточиться. До бригады километров пятьдесят, до равнины пятнадцать. Идти обратно придется через Акпай, и только по ночам, а днем маскироваться и отлеживаться. Кругом полно «духовских» кишлаков, еды нет, от воды тоже придется уйти. Больше десяти-пятнадцати километров за ночь не пройти. Минимум четверо суток. Нереально. Если же рискнуть и уйти на макавинскую равнину, то по дороге попадется только один небольшой кишлачок, стоящий в предгорной зеленке, который можно обойти, немного поднявшись в горы. Завтра ночью буду на месте. Но, если батальона там нет, тогда все. Обратно мне уже не дойти.

Отчаяние вновь овладело израненной душой. «Господи, что делать-то? Помоги.… Как мне быть? Подскажи, пожалуйста, всю жизнь рабом твоим буду.… Надо помолиться, – твердо решил комсомолец Веденеев. Он встал на колени, обратил свой взор в сторону заходящего солнца и левой рукой перекрестился справа налево. – Ну почему же меня в школе не научили молиться? Учили географии, литературе, истории партии, еще множеству разных нужных и не очень вещей, но почему же меня не научили разговаривать с Богом? Чувствовать его поддержку и любовь.… Как мне это сейчас необходимо – мне только это сейчас и необходимо. Все знания, накопленные мной ранее, бесполезны сейчас. Нужно что-то другое, более тонкое и невидимое простым глазом, спрятанное глубоко внутри и зовущее, зовущее, зовущее……

Господи! Подскажи мне правильный путь, сделай так, чтобы я не ошибся сегодня, ведь исправить свою ошибку я уже не смогу, расплатой за неправильный выбор будет смерть, а я только начал понимать и ценить жизнь, я начал хотеть жить. Господи, дай мне……»

«Да сколько же можно тебе давать? Почему же ты решил, что основа молитвы – это просьба?»

«А как?»

«Дав тебе жизнь, тебя уже одарили безмерно, что еще можно просить? Все, что ты должен, – это лишь благодарить небо. Семя любой молитвы – благодарность».

И тут Максим понял, вернее сказать, каким-то непостижимым образом услышал:

«Спустившись вниз, ты найдешь ответ…»

Все вдруг стало очевидно и совершенно ясно. Свет пришел откуда-то из неизведанных глубин его сердца. Отчаяние растворилось, и покой вновь вернулся в его душу. Но вместе с покоем пришел и сосущий его тело голод.

Максим впервые за сегодняшний день понял, как сильно он хочет есть. До этого его физическое тело деликатно молчало, видя, какие сильнейшие душевные волнения испытывает его хозяин, но как только Максим окреп духом, желудок тут же стал спазматически сжиматься, требуя хоть чем-нибудь его заполнить. Но еды не было.

Максим, снова мучаясь, но уже от голода, лег на спину, закрыл глаза и решил, дождавшись темноты, спуститься вниз к своему умершему железному товарищу: поплакаться, проститься, а может, что-нибудь и съедобное там найти… А пока он решил немного вздремнуть, успокоиться и набраться сил, ведь всю ночь придется шагать навстречу неизвестности, и кто знает, что там впереди?

Максим перевернулся на правый бок, по-детски свернулся калачиком и закрыл глаза, расслабив свое изможденное тело. Вдруг навалившаяся усталость быстро разобралась с желудком и принесла самую чудесную в мире человеческую сказку под названием сон….

* * *

Он стоял, спрятавшись за огромный, раскидистый и очень старый тополь, растущий прямо напротив школьных дверей, и ждал, когда она выйдет из школы.

Занятия закончились уже давно, но Марина осталась дежурить в классе вместе с Викой Давыдовой. Максим решил во что бы то ни стало ее дождаться.

Что он ей скажет, когда она выйдет? Как себя вести, когда она догадается, что не просто так уже битый час он крутится возле школы? – этого Максим не ведал. Знал только одно: если он ее сегодня больше не увидит – все происходящее в мире потеряет для него всяческий смысл. Объяснить это парализующее мужскую волю состояние влюбленности еще не смог никто. Ужасно то, что красота – это не только страшная сила, но и таинственная. В груди что-то замирает, ноги не ходят, мозги не работают, неизвестно откуда появляется сумасшедшая не контролируемая никем и ничем энергия, требующая немедленного выхода вовне, тем более что известен объект ее приложения. В момент зарождения любви человек перестает существовать как таковой, его уже нет такого, каким он был еще минуту назад. Внутри рождается что-то новое, растворяя все старое и привычное без остатка, и это новорожденное чувство заполняет изнутри привычную телесную оболочку. Хочется улыбаться и петь, но одновременно хочется и рыдать от…… Вот отчего рыдать хочется – это и необъяснимо.

Наверное, от страха. Ведь вместе с любовью приходят и страхи: страшно ощутить безответность, страшно потерять этот родившийся в тебе свет, страшно осознавать в себе свою слабость перед этим непреодолимым чувством, страшно быть недостойным его, страшно быть беспомощным.… И наверное, больше всего вспыхнувшее сердце пугает неизвестность: что теперь со мной будет?

Максим стоял и от волнения грыз ногти, поставив свой «дипломат» между ног. В таком состоянии он мог оставаться еще долгое время, до тех пор пока она не выйдет на улицу. Окружающая его золотая теплая осень всей своей свежестью подбадривала неожиданно влюбившегося парня. Максим же десятки раз прокручивал в голове сцены их первого близкого разговора и не мог найти в голове даже пары необходимых слов. Он вспоминал всевозможные классические фразы, отложившиеся в его голове после просмотра лирических кинолент, вспоминал красивые жесты и выражения лиц любимых артистов.… Хотя знал наверняка: когда он к ней подойдет, все эти «домашние заготовки» немедленно выветрятся из его вмиг опустевшей головы. Но самое страшное заключалось в том, что Максим даже не был уверен, что сможет к ней хотя бы приблизиться сегодня. Но точно знал одно: если он на это не решится, то тогда всю ночь будет стоять под ее окнами и ждать ее мимолетного появления. Узнать бы еще, где она живет….

Как это всегда бывает, Марина появилась неожиданно в тот самый момент, когда Максим впервые за последний час на мгновение оторвал свой взгляд от школьной двери для того, чтобы грозно цыкнуть на расшумевшуюся за его спиной ватагу первоклашек. Когда он вновь повернулся к дверям, то внезапно ощутил электрический разряд, молнией пробежавший по его спине сверху вниз, плавно окутав тело расслабляющим туманом. Максим слился с тополем.

А она как ни в чем не бывало стояла во дворе школы и беззаботно улыбаясь, болтала о каких-то пустяках с конопатой и долговязой Викой. Спрятавшись за деревом, Максим тайно, как партизан, разглядывал ее и наслаждался этим дивным видением. Ее красота была верхом совершенства: очень короткая школьная форма практически полностью обнажала загорелые стройные ноги, до самых колен закрытые белоснежными гольфами. Пышные длинные волосы, спадавшие ниже плеч каштановыми волнистыми прядями, полностью закрывали ее ровную спину, спускаясь до самой поясницы, немного скрывая хрупкий изгиб ее талии. Под тонкой материей Максим отчетливо различал два умопомрачительных бугорка еще не до конца налитой женской груди. Ровные тонкие кисти с очень правильными, словно отлитыми из божественного вещества пальцами грациозно путешествовали в воздухе, сопровождая ее тихий и мягкий голос.

Единственное, что в деталях не рассмотрел в ней Максим, так это ее волшебное лицо. Не хватало у него сил, чтобы открыто посмотреть в это чудное окошко. Он отвернулся и, прислонившись спиной к тополю, закрыл глаза.

Сердце билось изнутри о грудную клетку с такой силой, словно хотело вырваться наружу подышать свежим осенним воздухом. Руки почему-то сжались в кулаки, а ладони вспотели. Было страшно и в то же время невыносимо сладостно стоять невидимкой и ощущать ее близкое присутствие.

Вновь выглянув из-за дерева, Максим увидел, как девчонки, весело распрощавшись, разбежались в разные стороны. Вика направилась к трамвайной остановке, а Марина, грациозно распустив на ветру свои длинные густые волосы, по узкой асфальтированной дорожке пошла в сторону школьного стадиона. Все понятно, значит, она живет в новых «панельках», недавно построенных на пустыре за школьным зданием. Дорога к новым домам была тихой и немноголюдной, это было Максиму на руку, без свидетелей он чувствовал себя гораздо уверенней.

Когда ее легкая фигура скрылась за углом школы, Максим, подхватив свой кожаный «дипломат», быстрой тенью метнулся следом и, пулей добежав до угла, на минуту остановился у края здания. Досчитав до пятидесяти, он нырнул в пустоту.

То, что открылось ему за углом, было совершенно неожиданно. Он практически столкнулся лицом к лицу с той, без которой уже не мог существовать. Ее улыбающийся и слегка подернутый симпатичными веснушками светящийся лик оказался прямо перед его лицом, и он еле-еле успел притормозить, чуть не налетев на нее всем телом. Максим так и застыл в нескольких сантиметрах от ее улыбающихся губ, не в силах отпрянуть назад. Марина тоже не спешила отойти, и они с минуту, не говоря ни слова, разглядывали друг друга. Она не переставала улыбаться, а он, растворяясь от счастья в космосе, не мог оторвать глаз от ее соблазнительной ямочки на правой щеке.

Удивительно, но в течение этой немой сцены Максим почувствовал, как уверенное и теплое спокойствие пропитало все его тело и душу. Волнение исчезло, душа успокоилась, и возникло ощущение присутствия близкого человека, очень близкого и родного, того, кто рядом с тобой находится уже давно, а может быть, находился всегда. Это неземное волшебное тепло мягкой волной заполнило сердце, заставив его биться ровнее и спокойнее.

Они молчали, но сердца их разговаривали друг с другом, и оказалось, что без пустых и избитых фраз легко можно обойтись. Максим впервые в жизни понял, что слова, сказанные без сердца, – это искусственные цветы, в которых нет света и жизни. Бессмысленно их произносить, и совершенно не важна форма общения, если говорит не разум, а душа. Если слово родилось в твоем сердце, его не обязательно произносить губами, твои глаза сами все расскажут.

* * *

Проснулся Максим от ощущения жуткого холода, терзающего его голодное, изможденное, но живое тело. Казалось, что хлад проник в самые сокровенные глубины его туловища и внутри не осталось ни одного органа, сохранявшего спасительное тепло. Веденеев вскочил на ноги и, сумасшедше клацая зубами, стал энергично приседать и размахивать руками, пытаясь высечь хоть маленькую искорку тепла в своем остывшем теле. Но опустошенная материя тепла не рождала. Было жутко от осознания того, что согреть себя нечем.

А в черном и далеком небе взошла огромных размеров полная луна, молчаливо зависшая над холодными безмолвными горами. Она отрешенно смотрела на отчаянно боровшегося с холодом русского парня, изо всех сил пытавшегося выжить в этой чужой ему стране.

Приложив огромные усилия и расходуя последние силы, Максиму все же удалось разогнать по телу застывшую кровь. Победив на время холод, он решил действовать.

Самое неприятное заключалось в том, что его взорванный «духами» БТР находился на другой стороне реки, и, чтобы до него добраться, необходимо было пересечь эту водную преграду. Спустившись вниз к реке, Максим, по-прежнему дико клацая зубами, разделся и перебрался на противоположный берег голышом, неся над головой свою скрученную в тугой жгут одежду и ботинки. Вода, доходившая местами до груди, обжигала тело солдата холодными волнами, стремительно несущимися на юг. Босые ноги осторожно нащупывали на дне реки гладкие валуны, стараясь избежать острых камней. Пораненные ступни сильно усложнили бы Максиму его нелегкий поход в сторону Жизни.

Благополучно перебравшись на противоположный берег, он быстро оделся и почувствовал приятную свежесть, принесенную ему ледяной водой. Сделав несколько глубоких вздохов, Максим с замирающим сердцем направился в сторону темного силуэта своего погибшего железного друга. Непонятное чувство подсказывало, что БТР еще чем-то поможет, даже в таком искореженном и безжизненном состоянии.

Едва дыша, он подошел к машине и, испытывая чувство сострадательной благодарности, прикоснулся ладонью к холодной броне. Он закрыл глаза, и в его человеческой памяти встала картина последней минуты перед взрывом: он опять словно со стороны увидел едущую за ними машину и сидящих на ней ребят, вот он развернулся назад, махнул им рукой, те помахали ему в ответ…. Задирающийся борт, ужасный металлический удар… и темнота. Затем резкое включение сознания, стремительно надвигающаяся на него и стонущая от боли машина… Обрыв…… Холодная река… Все.

Максим содрогнулся от этих выданных памятью картин. Весь день он боролся с собой и тяжелыми обстоятельствами, в которых оказался волею судьбы. В его истерзанном сознании впервые этот жуткий эпизод всплыл так ярко. Не дай вам бог, друзья, такое пережить.

Обойдя бронетранспортер по кругу, Максим остановился у заднего правого колеса, вернее сказать, у того места, где это огромное колесо было еще сегодня утром. Там зияла черная немая дыра, обрамленная по окружности рваным металлом. Присев на корточки, Максим четко разглядел в лунном свете, что сплющенный мощным взрывом задний мост безмолвно лежал на земле.

Схватившись за приваренные к бортам скобы, он привычно забрался на броню и, гулко топая ботинками по остывшему железу, подошел к башне, открыл люк. Внутри машины было темно и безжизненно, холодные мурашки непонятного ужаса пробежали по его спине. Он стоял и с трепетом смотрел в эту мертвую дыру, не в силах оторвать прикованного к ней взгляда. Максим не мог себе объяснить, почему, но лезть внутрь ему было страшно. «Да чего же я так испугался? Чего там такое может быть страшное?» Он легонько топнул по броне каблуком, и гулкий металл предостерегающим железным эхом отозвался из открытого люка.

Постояв в нерешительной задумчивости несколько минут, он спрыгнул на землю и сразу почувствовал облегчение. «Ну и ладно, все равно там пусто», – успокоившись, сказал он себе и решил обшарить окрестности на предмет отыскать что-нибудь нужное для своего нелегкого похода. Любая мелочь могла ему пригодиться, но сначала он подошел к вывороченной фугасом приличной воронке, своей черной зловещей дырой напоминавшей о страшном взрыве.

Остановившись на краю этого принесшего смерть кратера, Максим вдохнул полной грудью прохладный ночной воздух и на минуту замер, пытаясь представить, как страшной волной вспучилась земля, выпуская наверх гибельную, рожденную страшной детонацией взрывную волну. Немного постояв на краю, он спрыгнул на дно этой скорбной ямы.

Край воронки находился на уровне его груди, диаметром она была около двух метров и имела конусообразную форму с небольшим пятаком на дне. «Неслабый фугас…. Жив ли Гарбуль?» – мелькнула в голове неожиданная мысль. Впервые за сегодняшний день Максим с состраданием подумал о ком-то, кроме себя. Он представил измученное бессонницей лицо друга, вспомнил теперь уже ставшие почти родными интонации его голоса, захватывающие рассказы о его доармейской жизни.… Неожиданно всплыло лицо «железного» Кирилла, мощные скулы Демы, обтянутый кожей грозный лик Фана, Чайка, «птаха пернатая», Бриг……

«Господи! Как тошно-то на душе моей одинокой! Где же сейчас мои ребята? До чего же вы все стали мне родными и близкими. Увижу ли я вас когда-нибудь еще?»

Эти риторические вопросы мучительно терзали душу Максима, жестоко напоминая ему о том, теперь уже сказочном мире, где есть люди, простые русские люди. И в этот момент он понял одну очень важную истину – плохих русских просто не бывает. Русские люди могут быть только хорошими. Да! Да! Только такими!

Этого никогда не поймешь, живя в сердце большого города, ежедневно сталкиваясь с тысячами напряженных цивилизацией соотечественников, спешащих успеть до конца жизни решить все свои материальные проблемы. Но стоит тебе потерять этот город и оказаться в местах, где нет ни одного родного человечка, да и привычного тебе с детства мира тоже нет, то в этих краях родными ты ощущаешь всех тех, кто говорит с тобой на одном языке. Тут ты начинаешь искренне любить всех до единого людей, делящих с тобой одну Родину. И любишь ты их всем своим одиноким и страдающим сердцем, отчетливо осознавая призрачность своих шансов хотя бы еще только раз в этой жизни увидеть кого-нибудь из них….

Но неожиданно в голове Максима пронеслось темное облако: «А кто-нибудь из них сейчас думает обо мне? Ну хоть кто-нибудь вспоминает в эту секунду фамилию Веденеев»? А из темных глубин сознания проклюнулись опасные ростки злости.

От этой убивающей волю мысли к горлу подкатила мутная тошнота, а глаза наполнились горькими слезами, отражающими чувства страшного вселенского одиночества, обреченности и ненужности. Невозможно передать словами уродливые по своей сути приступы этих трех заклятых человеческих недругов.

Они парализуют волю и могут сделать беспомощным ребенком любого, самого отважного воина. Но самое страшное – это все-таки чувство ненужности.

Смысл человеческого бытия заключается в постоянной заботе об окружающих тебя людях. Великое счастье человеческое – постоянно ощущать себя кому-то нужным, и ты всегда должен быть в распоряжении тех людей, которые в тебе нуждаются. «А кто сейчас нуждается во мне? – кусая растрескавшиеся губы, терзал себя горестным вопросом опустошенный Максим. – Кому я могу быть нужным, находясь в этой не совместимой с жизнью ситуации? Нуждаются в тех, кто может отдать окружающим частицу себя, своей энергии, своей жизни и любви.… А что я могу отдать, находясь здесь, в полном одиночестве? Имея один шанс из тысячи на то, чтобы сохранить, выцарапать из плена обстоятельств свою жизнь?»

Внутренний теплый Свет, весь день питавший Максима Жизнью, неожиданно погас под резким натиском холодного ветра и пустоты ночи. В образовавшийся вакуум вновь ворвалось предательское уныние.

«Ну, что, дурачок юный? Понял наконец-то, что ты один на свете? Списали тебя уже давно твои товарищи, на боевые потери списали, и правильно ты мыслишь – никому ты уже не нужен и никто не собирается тебя искать. Каждый человек живет сам по себе, и выжить в вашем мире можно, думая только о себе самом. Вот смотри: ты живешь в огромной стране, многомиллионный народ, самая мощная в мире армия… И что толку? Сможет тебе сейчас помочь это огромное могущество твоей Родины? Сможет, если захочет. Допустим, завтра комбриг твой доложит министру обороны: «Так, мол, и так, товарищ маршал, в вверенной мне бригаде ЧП, в бою под Макавой пропал без вести гвардии рядовой Веденеев, отличник боевой и политической подготовки. Разрешите провести армейскую операцию и найти пропавшего…»

«Конечно, – ответит ему министр, – действуйте. В вашем распоряжении вся армия страны, любой ценой найдите мне Веденеева…»

Но весь фокус заключается в том, что никогда в жизни не узнает министр твоей фамилии, и не будет твое государство о тебе беспокоиться, ему гораздо проще про тебя забыть и вычеркнуть из списков своих граждан. Пропал и пропал. Таких, как ты, – миллионы. Одним больше, одним меньше… Так что, дорогой Максим, кроме как себе самому, ты в этом мире никому не нужен, и это факт.

Говорил тебе, сдайся «духам»… Сидел бы сейчас за глиняным дувалом и чаек горяченький прихлебывал с лепешечкой свеженькой. Спокойненько ждал бы, когда тебя обменяют на пленного моджахеда. А не обменяют, так можно ислам принять и жить у них остаться, тоже вариант… Нет, ты предпочел всякие байки слушать про двери разные и задачу свою главную… А сейчас чего тебе светит? Неужели ты и вправду думаешь, что у тебя хватит сил куда-нибудь дойти? Ты сейчас уже пустой, а ночной холод съест последние твои силы. Завтра к вечеру у тебя начнутся голодные обмороки и галлюцинации. Ну, если повезет, еще одну ночь ты протянешь; а потом точно конец. Эх, дурашка ты, дурашка… Ну, ладно, даю тебе последний шанс. Вернешься обратно к тем большим камням, где тебя выбросило на берег. Там у «духов» тропа и брод через реку. Завтра они точно по нему пройдут. Спокойно выйдешь и скажешь, как я тебя раньше научил. Если сделаешь, как я говорю, увидишь и маму, и Маринку свою красавицу. Будешь упрямиться – сгниешь тут вскоре. Недолго тебе осталось мучиться. Выбирай. Либо высохшие на солнце и обглоданные шакалами косточки твои, либо почетное возвращение домой и грудь в крестах. Давай, давай, решайся. Еще есть время. Утром будет уже поздно.

Не много у тебя дверей, как оказалось…»

Максим стоял на дне воронки и, облокотившись локтями о ее край, стеклянными глазами смотрел на запад – туда, где находилась его бригада, где были его товарищи и где его никто не ждал. Слезы высохли, жалость к себе притупилась, а из темных глубин сознания проклюнулись опасные ростки безысходной и необоснованной злости. На благодатной почве всеобщего забвения взошло слепое, испепеляющее нутро ожесточение.

Выскочив из воронки и иступленно плюнув в сторону бригады, Максим решительно направился к реке. «Ну и хрен с вами. Раз я вам не нужен, то обойдусь и без вас. Пойду к «духам» и сдамся. Правильно. Нет им никакого резона меня убивать, если я сам к ним приду. Не в бою ведь они меня взяли. По крайней мере, это шанс…».

Перевернутое от безысходности и изломанное испытаниями сознание Максима, неожиданно пропитавшись яростной злостью, погнало его в черную дыру бесславного конца. Разум этого восемнадцатилетнего парня в одно мгновение помутился, не выдержав непомерных нагрузок, свалившихся на его несчастную голову.

Злость – страшная и разрушительная вещь, прочно застилающая разум непроницаемым туманом, отрицающим Свет.

Ожесточенно стиснув кулаки, Максим, как запрограммированный черными силами зомби, уверенно шел навстречу своей гибели. Казалось, что все лучи Света закрыла от него непробиваемая Тьма, а слабый, нераспустившийся бутон его души, все это время тянувший мальчишку к Жизни, накрыли черным колпаком.

В таких ситуациях, когда исчерпаны все человеческие резервы и кажется, что все, ты погиб окончательно, спасти тебя может только Звезда. Твоя Звезда, которая даст тебе еле заметный знак, указывающий единственно верный путь в бесконечном лабиринте земных дорог. И это будет исключительно твой путь, который начертан судьбой только для тебя. Не факт, что он окажется легким и безоблачным. Но за вселенское счастье не на словах, а на деле Быть Живым всегда приходится бороться. И сложность человеческого бытия заключается в том, что свою Звезду надо еще заслужить.

К потерянной жизни нас иногда возвращают мелкие пустяки, связывающие с ушедшим, казалось бы, навсегда миром невидимой нитью ассоциаций.

Максим сначала не понял, что заставило его остановиться. Набравшая небывалые обороты машина вселившейся в него злобы неожиданно забуксовала и остановилась. Он повернул голову и бросил беглый взгляд на блеснувшее в лунном свете, спокойно лежащее на земле нечто, до боли родное и знакомое. Встав на колени, он попытался разглядеть остановивший его предмет.

– Господи! Не может быть! Неужели это она?!

Это действительно была она. Казалась бы, забытая навсегда, навеки оставшаяся в потерянном им мире любимая Максимом вещь – отлитая в металле полуобнаженная красавица-рабыня! Не решаясь до нее дотронуться, несчастный юноша стоял на коленях и смотрел на эту безделушку.

Всего лишь ложка. Просто кусочек металла, в повседневной жизни совершенно ничего не значащий, но в данной ситуации остановивший несущегося в холодную пустоту человека.

Все ли так просто и понятно нам в этом материальном мире? Мы все можем объяснить и использовать по назначению? Тогда скажите, что же это такое – вещь? С точки зрения науки это объект материального мира, который можно увидеть, услышать, потрогать, понюхать и лизнуть. Все, казалось бы, просто и понятно. Тебе нечем есть суп, ты идешь в магазин и покупаешь себе ложку, на которую долгое время не обращаешь особого внимания, но используешь по назначению. Затем ты ее выбрасываешь и покупаешь себе новую, более красивую и удобную. Все довольно примитивно и как-то механически. Все? Нет, не все. Не все так просто, ведь каждый из нас испытывает волнующий трепет, когда, возвращаясь в родной дом после многолетнего отсутствия, неожиданно находит в захламленных кладовках и пыльных чердаках оставленные в детстве вещи. Сколько забытых чувств и затертых картинок прошлого являют на свет божий эти сломанные машинки, куклы и транзисторы, ничего не значащие для других, не посвященных в их тайны, людей. И тут мы неожиданно начинаем осознавать, что наши вещи – это «наши» вещи. И любим мы их не за то, что их можно использовать, а за то, что они дают нам невидимый ключ от дверей, ведущих в забытые и потерянные нами миры. И мы осознаем, что в этих ничего не стоящих штуковинах поселились и до сих пор живут наши детские мысли и эмоции, наши ребячьи радости и горести, в них живет частица нашей бессмертной души.

Бережно взяв в руки свою ложку, словно живую и очень дорогую сердцу женщину, Максим нежно ее поцеловал. Затем прислонил ко лбу холодный металл и закрыл глаза. Удивительное дело: еще совсем недавно крепко сковывавший его сознание прочный лед ожесточенности и злобы неожиданно быстро растаял, уступая место светлому, возрождающему к жизни умилению этой милой безделицей, дающей иллюзорную путевку в оставленную тобой жизнь.

В этот момент Максим готов был поклясться, что искренне любил свою рабыню, обожал ее всей искренностью своего истерзанного и одинокого сердца.

Вдруг неожиданная догадка стремительной молнией сверкнула в его голове: «Не просто так здесь лежит моя красавица, не просто так».… Быстро спрятав ложку в карман, Максим судорожными, нетерпеливыми руками, срывая ногти и царапая пальцы, стал разгребать землю. Верхний слой почвы оказался на удивление податливым. Ощущение было такое, что кто-то здесь прошелся саперной лопатой.

Вскоре ободранные руки уперлись в мягкую брезентовую ткань. Сверху угадывался перетянутый крепкой веревкой узел, потянув за который Максим извлек из вырытой им ямы свернутую мешком плащ-палатку. Сердце впервые за прошедшие сутки радостно забилось, предчувствуя таящийся в этом неуклюжем мешке подарок небес. Крепко перетянутый узел не поддавался дрожащим пальцам ослабевшего парня. Схватив узел зубами, Максим, ожесточенно рыча и пуская слюну, практически перегрыз крепкую веревку. То, что он увидел, раскрыв брезент, казалось спустившимся с небес божественным дивом, хотя это был всего лишь обычный, сильно потрепанный, видавший многие виды и во многих местах заштопанный грубой иглой, чем-то набитый под завязку десантный рюкзак. Под верхним клапаном торчал кусок помятой тетрадной бумаги. Выхватив его и развернув к лунному свету, Максим жадно прочитал написанные крупными русскими буквами два слова: «МАКАВА. ГАРБУЛЬ».…

Прижав бумагу к лицу, он тихо заплакал. Крупные слезы молча капали на суровую брезентовую ткань, и это были уже совсем другие слезы. Это были слезы небывалого, безмерного вселенского счастья и благодарности. Сложив руки ладошками перед собой, Максим поднял свое лицо к бездонному, окружавшему весь его мир ночному небу и обращаясь ко всем звездам сразу, не переставая плакать, быстро зашептал:

– Господи! Господь Бог мой! Отец мой небесный! Я слышу и вижу тебя, я чувствую тебя и люблю! Я дышу благодаря тебе и радуюсь! Только ты искренне меня любишь и можешь помочь в любой беде. Ты всегда был рядом, теперь я это понимаю. Только благодаря тебе я смог вынести все эти муки. Я благодарю тебя за помощь и великую науку жизни! Я благодарю тебя за мою спасенную жизнь и за твою Любовь! Я благодарю тебя за свое второе рождение! Я твой, а ты мой, до самого конца! Слава тебе!»

ТУПИК

Знает тонущий корабль: жизнь – река, и надо плыть, надо Солнцу гимны петь и о доме позабыть….

Э. Шклярский

– Ты почему замолчал?

Марина смотрела на него снизу вверх и, вопросительно подняв брови, ждала ответа. Максим, до этого тараторивший без умолку, неожиданно для самого себя запнулся на полуслове.

Весь вечер они провели вместе: сначала сходили в кино, посмотрели веселую французскую комедию, затем зашли в кафе-мороженое и, наевшись там пирожных и шоколада, отправились гулять по вечернему городу. Прошедший недавно дождь, оставив на асфальте мокрые лужи, унес с собой дневную суету и напряжение, подарив гуляющим по вечернему городу влюбленным парочкам спокойный тихий вечер.

Максим совершенно неожиданно для самого себя разошелся, он явно был в ударе. Обычно рядом с Мариной застенчивый и скромный, сегодня он был совершенно раскованным, веселым и очень обходительным кавалером. У него получалось все: веселые шутки и необычайно смешные приличные анекдоты, удивительные рассказы из его героической, можно сказать, легендарной жизни, фантастическая стойка на руках, пятьдесят очков из пятидесяти возможных в тире, эффектные фокусы с исчезающим в кулаке носовым платком.… Но кульминацией вечера стали три купленные в киоске гвоздики, красиво преподнесенные Марине на вытянутых руках, стоя на одном колене.

– Спасибо, Максим, – тихо сказала она, – мне никогда еще парни не дарили цветов. Оказывается, это очень приятно.

Он понял, что попал в самую точку. Максим до этого тоже никому не дарил цветов, кроме мамы и сестры, и ему также было приятно сделать это для нее, девушки, в которую он был влюблен уже целый месяц, практически вечность. Наградой стало ее прикосновение, и это было божественно!

Они шли по безлюдной вечерней аллее городского парка. Неожиданно Марина взяла его за руку, и вот тут-то Максим и «проглотил» свой язык. Когда ее пальцы коснулись его бицепса, он инстинктивно согнул руку в локте и, неимоверно напрягаясь, изо всех сил надул свою мышцу в приличных размеров шар, почему-то затаив при этом дыхание.

– Ого! Какие у тебя мускулы! – восхищенно сказала Марина, слегка сжав своими нежными пальцами Максимов бицепс, – вот это да! Ты настоящий мужчина, Максим, с тобой как-то спокойно.… Ты чего замолчал-то?

Максим выпустил воздух из легких и неуверенно произнес:

– Я не знаю, что говорить.

– Почему?

Марина остановилась, решительно развернула Максима к себе и, глядя на него снизу вверх, повторила свой вопрос:

– Почему?

По еле заметным искоркам в ее красивых глазах Максим понял, что она догадывается, почему. Надо либо отвечать, либо действовать. Более подходящего момента сегодня может уже и не быть, а оставлять это до следующего раза было выше его сил. На тенистой, укрытой огромными тополями аллее, кроме них, не было ни души. «Ну, давай, давай же! Ну!!!»

– Марина.…

– Что?

«Сказать или действовать?» Неимоверно стучащее сердце разрывало грудь….

– Что, Максим? – В ее голосе чувствовались подбадривающие ноты, он, вдохнув побольше воздуха, затаил дыхание и шагнул в открытый Космос:

– Марина, ты знаешь……

На выходе получилось не очень-то уверенно, и Максим вновь запнулся. Космос не спешил его принимать. Он был на грани отчаяния, но тут случилось то, что не снилось ему даже в самом радужном сне: Марина своими прелестными, не выпускающими цветов руками обвила его шею и, словно балерина, приподнявшись на кончиках пальцев ног, решительно притянула к себе его ошеломленную голову и нежно поцеловала прямо в губы, потом еще раз и еще….

* * *

Максим медленно и тяжело просыпался. Он лежал на спине лицом к восходящему солнцу, с горечью осознавая, что явь безжалостно уносит его красивый сон, оставляя в нем его любимую девушку одиноко стоять на тенистой аллее, прижимая к груди подаренные им цветы. Не открывая глаз, он вновь попытался представить ее лицо, но у него ничего не получилось. В совершеннейшем отчаянии он еще крепче сжал покрытые пылью веки, изо всех сил стараясь представить любимый образ, но вместо лица видел какой-то размытый туман, неясной пеленой скрывающий от него милые сердцу черты.

Из уголков крепко сомкнутых век на свет Божий пробились две крупные слезы и, подчинившись неумолимому земному притяжению, медленно покатились вниз, по пути разделившись на несколько проток по свежим морщинам, безжалостно изрезавшим молодое лицо.

«Не буду открывать глаза, буду просто лежать и не двигаться».

Максим неожиданно вспомнил, как в детстве он твердо верил в то, что если утром он не откроет глаза, то новый день ни за что не начнется и никто не будет его собирать, умывать, одевать в бесконечные теплые вещи и по темным морозным улицам вести в ненавистный детский сад.

А еще он самозабвенно верил в существование чудесного Деда Мороза, который был самым добрым дедушкой на свете, который очень любит детей и любимейшее занятие которого – дарить малышам подарки.

Образ Деда Мороза всегда ассоциировался у Максима с образом его рано погибшего отца, потому что подарки Дед Мороз всегда почему-то передавал через него.

Весь нескончаемо длинный год маленький Максим терпеливо ждал тридцать первое декабря, чтобы в очередной раз попытаться увидеть этого таинственного и очень доброго Дедушку.

То, что он существует, в этом сомнения не было, только вот увидеть его никак не удавалось: то он появится глубокой ночью и, оставив подарок под новогодней елкой, поспешит к другими ребятам; то неожиданно позвонит в дверь, когда маленький Максим, прождав его целый вечер, задремлет на диване; то неожиданно заявится ранним новогодним утром и, устроив в коридоре невообразимый шум, исчезнет ровно за минуту до того, как Максимка успеет вскочить с кровати, одеться, умыться и причесаться. Лишь только один раз ребенку почти удалось его увидеть – это было в последний год жизни его отца.

В тот год отец и мать Максима решили отпраздновать новогодние праздники в деревне у бабушки Авдотьи: подышать свежим воздухом, покататься на лыжах, молочка попить настоящего, в общем, спокойно, по-семейному отдохнуть от суетливой городской жизни. Маленький Максим, в общем-то, был не против деревни. Там у него была его любимая серая кошка Муся, огромный и очень лохматый пес Чингиз, служивший паровозом для его больших самодельных санок, а в соседней избе жил его деревенский друг Сашка, с которым Максимка очень любил гулять по деревне и рассказывать ему разные городские небылицы, в которые наивный Сашка охотно верил. Но самое главное, в деревне был очень большой и таинственный дедушкин сарай, в котором находилось огромное количество потрясающих, не всегда понятных маленькому Максиму инструментов.

Единственный вопрос, который смущал ребенка, – сможет ли найти его в деревне Дед Мороз? Но папа заверил: «Не переживай, сынок, там он тебя найдет еще быстрее!» При этом папа как-то загадочно улыбнулся. Маленький Максим понял: это его шанс!

В то новогоднее, по-настоящему морозное деревенское утро Максимка проснулся раньше всех. Быстренько натянув на себя все положенные ему шерстяные вещи, заплатанные на пятке валенки и перекроенный специально для него маленький овчинный полушубок, он тихонько, чтобы не разбудить спящих за занавеской родителей, выскочил в сени, а затем тихонько прошмыгнул в крытое подворье. Там к нему, цокая когтями по деревянному полу, тут же подскочил радостно размахивавший пушистым хвостом огромный Чингиз, стараясь лизнуть маленького Максима в теплый нос. Откупившись от собаки приличным куском колбасы, Максим по лестнице залез на сеновал, обложился ароматным сеном и, не сводя глаз с деревянных ворот, принялся ждать чудесного появления Деда Мороза.

На сей раз он решил, что Деда Мороза увидит точно, сколько бы ни пришлось ему просидеть на холоде, потому как вопросов к нему накопилось очень много. «Как это ты, Дедушка, успеваешь за один день навестить такое большое количество ребят? На чем ты ездишь – на санях, запряженных лошадками или оленями? Где ты берешь для нас подарки? А что ты делаешь летом? Почему у тебя нет дочки, а есть внучка? Почему ты не приносишь подарки взрослым? И как это ты успеваешь прочитать все наши письма? Можно ли приехать к тебе в гости? Настоящая ли у тебя борода? Сколько тебе лет, ты старый? Кто у тебя жена? А почему мама говорит, что ты любишь только послушных детей? Правда, что ты еще и волшебник? А это как? Можно я буду помогать тебе развозить подарки? А ты можешь, Дедушка, помочь мне побыстрее вырасти? Скажи, пожалуйста, почему папа не хочет взять в город Мусю? Ты можешь сделать так, чтобы в детском садике наступили каникулы, как в школе? Почему по телевизору так мало показывают мультиков? А Пашке Вьюхину ты что подарил? Можно на следующий год попросить у тебя велосипед? А почему?…»

Стараясь не забыть ни одного важного вопроса, маленький Максим начал загибать внутри варежки свои теплые пальчики, а когда они кончились, он закрыл глаза и в уме стал раскладывать вопросы по значительности их содержания. Так он и уснул в теплом и очень ароматном сене, мечтая о чудесной встрече.

Максимка уже не слышал, как забегали по двору взволнованные отсутствием ребенка взрослые, беспокойно заглядывая во все сараи и закутки их большого двора. Ему снился добрый Дедушка Мороз, который посадил Максимку на свои мягкие колени и долго-долго, время от времени поглаживая свою седую бороду, неторопливо отвечал ему на все его важнейшие вопросы, а затем он залез в свой огромный красный мешок и достал оттуда давно ожидаемый подарок – великолепную железную дорогу на квадратных батарейках с черным паровозом и тремя зелеными вагонами!

Предал маленького Максима огромный Чингиз, который встал передними лапами на лестницу и, высунув свой лопатообразный язык, долго и упорно лаял, махая своей большой головой снизу вверх, всем своим возбужденным видом сообщая: «Там он, наверху, я видел, как он туда залез!»

Маленький Максим спал так крепко, что даже и не почувствовал, как сильные папины руки сняли его с сеновала и отнесли в жарко натопленную избу. Там его бережно раздели и осторожно, чтобы не разбудить, уложили в маленькую деревянную кроватку.

Проснулся Максимка оттого, что в окно, выходящее на улицу, кто-то громко постучал. Он открыл сонные глаза и, не понимая, как оказался в избе, сел на кровати, свесив свои ножки на пол. Через некоторое время в окно вновь постучали, и неожиданная догадка молнией прошила его тело. «Да ведь это же Он! Он! Это же Дедушка Мороз стучит, почему ему не открывают дверь?!» Как ошпаренный вскочил Максимка с кровати и подбежал к замершему окну. Пока он спал, на улице уже стемнело, и все, что мог разглядеть маленький Максим сквозь заиндевелое стекло, – это был силуэт человека с большим мешком за спиной, спокойно идущего по сугробам в сторону леса. «Дедушка! Дедушка Мороз! Вернись! Это я, Максимка Веденеев! Я тебя целый год ждал, мне так много нужно у тебя спросить!» – со слезами на глазах кричал маленький Максим, барабаня своими ладошками по стеклу. Но вскоре силуэт растаял в темноте. Видимо, Дедушка так и не услышал отчаянных призывов малыша. Максимку душили слезы: «Ну как же так! Почему он меня не разбудил, почему не подождал меня, ведь мне так нужно было с ним поговорить, а он даже не оглянулся, когда я стучал ему в окно». Рыдая, он бросился на свою кроватку и уткнулся лицом в подушку.

А вскоре в избу зашел раскрасневшийся от мороза отец и, улыбаясь, протянул рыдающему Максиму большую плоскую коробку с игрушечной железной дорогой внутри.

– Представляешь, Максимка! – посадив сына на колени, возбужденно сказал отец. – Иду я от соседей, глядь, а у окна нашего кто-то стоит, в халате и с бородой! «Вам кого?» – говорю я ему. Тут он поворачивается, смотрю, а это сам Дед Мороз! – «Здравствуйте! – говорит. – Здесь находится Максимка Веденеев?» – «Здесь, здесь! – отвечаю я ему. – Давно уже Вас поджидает, проходите, пожалуйста!» – «Не могу, – говорит. – У меня еще очень много важных дел сегодня, а вы ему передайте, пожалуйста, мои поздравления с Новым годом и этот подарок от меня!» Достал он из мешка вот эту коробку, передал мне и ушел в сторону леса, там его, наверное, сани запряженные ждут. Вот такие, брат, дела.

До самого Нового года шмыгал носом маленький Максимка, забравшись с подаренной ему железной дорогой на печь: «Ну конечно, некогда ему со мной разговаривать, вон сколько еще детей ему надо обойти. Ничего, может быть, в следующем году…».

Воспоминания о таком счастливом и далеком теперь уже детстве лавиной пронеслись сквозь висящее между сном и реальностью сознание Веденеева, растворяя его мужество и ослабляя волю. Но он ничего не мог с этим поделать.

Максим не в силах был распахнуть свои веки, потому что там, в детстве, было легко, светло и спокойно – там было безопасно. А открыв глаза, он мгновенно попадал в жестокий и беспощадный взрослый мир, где ничто и никому не гарантировано, где с ним могли сделать все что угодно, даже разрезать на куски, так и не узнав его мыслей.

А кому они нужны? Кому вообще нужен внутренний человеческий мир, наполненный страданиями и болью, кровоточащий, изнывающий от вечной вселенской тоски, ищущий правды и доброты, жаждущий Света и Любви, но не находящий их.

Почему в детстве, в обычном нормальном детстве, мы просто купаемся в безмерной любви окружающих нас взрослых и практически не замечаем ту благость, которая нас обступает. Мы тяготимся этой непритворной любовью и заботой, которой пропитывают нас наши родные, и в определенный кем-то период мы начинаем бунтовать и отказываться от их искренней Любви. Нам становятся не нужными их бескорыстные заботы и ласки, нам кажется, что этим они ограничивают нашу свободу и лишают нас возможности вырасти и самим дарить Любовь.

И вот наступает день, когда мы говорим: хватит! Нам не нужно больше вашей Любви, она ничего не стоит, потому что дается за просто так, а полученное бесплатно оценить невозможно. Мы хотим заслужить ее тяжелой работой, потом и кровью, поэтому мы отказываемся от детства…. В этот момент происходит Большой взрыв и мы попадаем в безжалостные жернова Взрослого мира.

А здесь нас уже ждут. Здесь, как всегда, крутятся шестерни и лязгают ножи. Здесь нуждаются в пушечном мясе человеческих душ – это основа Взрослого мира. Мясорубка заржавеет, если в нее не подкидывать свежие и сочные куски молодой телятины, исчезнет ее суть – перемалывать души, подгоняя их под свои стандарты и сваливая в одну большую кастрюлю.

И только здесь, в жерле, услышав, как под чудовищным давлением ледяного металла затрещали наши кости, мы начинаем понимать, что детство, которое мы безвозвратно потеряли, оказывается, было настоящим счастьем.

Опомнившись, мы отчаянно пытаемся развернуться и без оглядки мчаться назад к бескорыстной Любви и Свету, к теплоте добрых маминых рук, которых еще недавно стеснялись, но дверь уже захлопнулась, она закрылась навсегда, и навстречу неумолимо надвигаются холодные ножи.

А вокруг тебя уже слышны стоны и плач тысяч таких же истерзанных и раздавленных душ, и ты пытаешься молить о помощи, но глаза их стеклянны, они не видят тебя, а страдание их безмерно.

В этот момент ты понимаешь, что остался один на один с собой. Твою боль некому разделить и утешить, а кости продолжают чудовищно трещать под натиском холодной темноты, и уже близка кончина, и вот давление достигает критической точки, и, чтобы не сойти с ума, ты издаешь последний дикий вопль и умираешь, через миг родившись в другом, неизведанном мире.

Максим открыл глаза и неуверенно приподнялся на локтях.

Утро было на удивление тихим и ясным. На синем и очень далеком небе мирно таяло одинокое облако, радуясь наступающему на мир дивному Свету.

Достаточно набравшее силу солнце ласково светило Максиму прямо в почерневшее от пыли лицо, всей своей сутью настраивая измученного нечеловеческими испытаниями парня на последний, неимоверно опасный рывок в сторону Жизни. Обратной дороги у Максима уже не было. Повзрослевший за последние сутки на целую жизнь, он четко, уже без всяких ненужных эмоций осознавал опасность этого последнего броска.

За остаток прошедшей ночи, окрыленный неожиданной находкой, он прошел километров пять, от силы шесть, пока, обессиленный, не свалился замертво в какой-то лощине, подложив под голову рюкзак и завернувшись в плащ-палатку, заботливо оставленную ему друзьями. Идти оставалось около десяти-двенадцати километров. Немного, если шагать по ровной лесной дороге где-нибудь в Подмосковье. Но здесь, в чужой, враждебной тебе стране, вдоль и поперек изрезанной «духовскими» тропами, где каждый твой шаг может оказаться последним, это расстояние было космическим.

Стряхнув с себя остатки сна, Максим решил поесть, а заодно обдумать свой опасный путь.

Вытащив из рюкзака сухое горючее и «охотничьи» спички, он развел маленький огонь и, наполнив высокую железную банку из-под рисово-яблочного компота водой из пластмассовой фляги, вскипятил себе чай. Сделав пару приятно обжигающих нутро глотков, он поставил банку на землю и, порывшись в РД, достал запаянный в целлофановый пакет белый батон. Разорвав почерневшими, растрескавшимися от грязи пальцами полиэтилен, он достал влажный хлеб и приложил его к лицу. В нос ударил резкий спиртовой запах. Максим поморщился и положил батон на солнце подсушиться. Затем, достав из бокового кармана рюкзака маленькую баночку печеночного паштета и консервный нож, он положил все это рядом с «выдыхающимся» батоном и, взяв банку с чаем, вновь отхлебнул ароматной, согревающей кровь жидкости.

«До ночи можно просидеть здесь, а как только сядет солнце, двину по сопкам в предгорье, в сторону кишлака. Не доходя до него пару километров, поднимусь в горы и обойду селение. Затем пойду по сопкам вдоль дороги и с Божьей помощью к утру выйду к нашим».

Максим на мгновение представил, как будет плакать от радости, когда его начнут обнимать друзья и командиры. Отогнав от себя эту расслабляющую волю мысль, он вновь сосредоточился: «Минусы…. Ночью можно сбиться с пути, любой, самый незначительный звук в темное время суток разносится на километры, и самое опасное,… ночь – это «духовское» время, все душманские дозоры и караваны вылезают только по ночам».

Максим прихлебнул чаю, машинально открыл банку с паштетом, отломил кусок батона, ложкой-красавицей намазал паштет на хлеб, откусил и продолжил раздумья: «А что, если осторожно пойти днем? Не поднимаясь на вершины сопок, огибая их по низине, осторожненько, не торопясь.… Минусы: обходя очередную сопку, можно легко нарваться на пастуха, «мирно» пасущего трех-четырех овец, который, осыпав меня лучезарными, удивленными улыбками (Одинокий шурави? Вот это удача!), угостит чарсом и услужливо будет махать рукой в сторону Макавы, жестами показывая: «Там твои друзья, родной, иди туда, ничего не бойся, они тебя ждут». А затем…… В лучшем случае более короткими, известными только местным жителям тропами бросится мне наперерез, по дороге собрав вооруженную ватагу головорезов, или, в худшем, откопает зарытый где-нибудь неподалеку «бур» и шмальнет мне в спину, хотя еще неизвестно, какой из этих случаев лучший. Если у него не будет оружия и он побежит собирать ватагу, то тогда меня вряд ли убьют, живой я им буду интересней».

С этой мыслью Максим, проглотив очередной кусок, отложил еду и, нащупав в рюкзаке холодный, ребристый и достаточно увесистый шар, вытащил его наружу и положил рядом с собой, не выпуская из руки. Мягко катая ладонью по земле прохладный металл, Максим почувствовал дополнительную уверенность.

Это была «эфка», единственное оружие, оставленное ему командирами. Он прекрасно понимал, почему ему не оставили автомат. За каждую единицу огнестрельного оружия офицеры отвечали головой, и никто не рискнул бы подарить автомат «духам», а гранату оставили с определенной целью….

«Все правильно; если что, живым я им не дамся», – уверенно подумал Максим. И это была правда.

Он уже не боялся смерти, еще вчера утром он и представить себе не мог, что ее можно не бояться, а сегодня он уже точно знал, что в этом мире есть вещи и пострашнее.

Крепко сжав гранату правой рукой, левой Максим осторожно разогнул металлические усики и медленно, с застывшей ухмылкой на растрескавшихся губах, хладнокровно потянул за кольцо. Чека послушно вышла из запала.

«Вот она – смерть! Разожму руку, четыре секунды, и… все. Темнота. Покой. Блаженство. И уже никуда не надо идти, не надо бороться с обстоятельствами, не надо мучиться, страдать…. Ну, дойду я до наших. А что дальше? Опять война, страдание, неизвестность? Впереди еще больше года службы в Афганистане, где каждый день – это пытка и испытание на прочность. Ради чего? Ах, да! Задачу мне какую-то надо решить. Главную! Скажите, пожалуйста! А если я не хочу ее решать? Ну, вот не хочу – и все. Кто меня может заставить? Никто. Вот она, соль жизни человеческой: хочу – решаю, не хочу – не решаю, и никто, слышишь, надо мной не властен. Эй, где ты там? Никто меня не заставит, это мое святое право, это единственная моя человеческая привилегия – выбор!»

«Вот как? Выбор? Ну так разожми ладонь, и покончим с тобой! Ты думал, тебя кто-то будет отговаривать? Ты не стоишь этого. Да, конечно, вот прямо сейчас и разожми, чаек на том свете допьешь…»

Максим помертвел. Опять этот невидимый собеседник.… Это его внутренний голос, что ли? Или голос свыше? А может, у него началось раздвоение личности? Это был дурной знак. «Наверное, я сошел с ума», – подумалось ему в тот момент.

Надо было за что-то зацепиться внутри, но там было пусто. Он оцепенел. Правая рука стала затекать и слабеть, а левая предательски задрожала, когда он пытался вставить игольчатую чеку в малюсенькую дырочку. Ничего не получалось, и Максим начал паниковать.

«Может, выбросить ее за сопку? – мелькнула шальная мысль. – Но тогда конец будет еще хуже: тогда меня тотчас обнаружат «духи», а убиться будет уже нечем. Доигрался, твою мать! Господи, да помоги же!»

Он встал на колени и весом тела прижал онемевший, слившийся с гранатой кулак к земле. Контролировать ситуацию стало легче. Теперь надо успокоить левую руку. Боже, да как же она дрожит!

«Ну давай, успокойся, ты делал это уже десятки раз, сосредоточься и вставь чеку на место!»

Рука задрожала еще сильнее. Максим был на грани отчаяния. Это же надо быть таким идиотом! Пережить вчерашний, полный невероятных кошмаров день и в безобиднейшей ситуации довести себя до черты. Воистину говорят, что внутри человека живет бес. Веденеев понимал, что у него осталось совсем немного времени, совсем немного….

А дальше произошло то, что никто и никогда не мог истолковать, объяснить с точки зрения человеческой. Внутрь Максима неожиданно вползла ледяная, охлаждающая все человеческие чувства равнодушная пустота. Этот холодный, безразличный ко всему живому внутри человека вакуум заполнил его сущность, моментально вытеснив из сердца все присущие людям качества. Опустошив душу, вакуум спокойно заполнил мозг, заморозив все застрявшие там мысли и затем сильной, непонятно кем управляемой волной подчинил себе волю и разум Максима. Безвольное, равнодушное сознание молодого парня спокойно, безо всякого интереса наблюдало за капитулировавшим перед этой мощной ледяной волной телом, которое уже не было своим, им управляла пустота….

Максим, не имея мыслей, разума и чувств, испытал некое новое, ранее неведомое ему состояние спокойного равнодушия. Теперь он уже знал – все, что сейчас произойдет, не имеет к нему совершенно никакого отношения, более того, с исчезновением ума и чувств он осознал отсутствие боли и предчувствия смерти как таковой. В нем исчезла двигающая человеком грубая энергия, вместо которой пришла тонкая и невероятно безмятежная бесконечность.

Его неподвижные глаза спокойно, безо всяких оценок смотрели, как затекшая рука медленно вытянулась вперед, повернулась вдоль своей оси ладонью вверх и разжала онемевшие пальцы. Граната слегка дернулась, и безучастные ко всему происходящему уши пронзил характерный хлопок, вместе с которым в сторону солнца улетел освобожденный спусковой рычаг. Частично оживший мозг выдал механическую информацию: «Сработала боевая пружина, ударник привел в действие капсюль-воспламенитель, осталось четыре секунды».

И тут на небосводе неожиданно появился большой белый экран, на котором, словно в кино, Максим увидел молодую женщину, пеленавшую грудного ребенка. Ребенок явно не хотел заворачиваться в ненавистные ему байковые пеленки и изо всех сил дрыгал своими сморщенными ручками и ножками, отчаянно борясь за свободу, совершенно не понимая, почему его мучают. Но силы оказались явно не равны, и скоро коконообразный малыш в голубом чепчике и с утешительной пустышкой во рту был уложен в деревянную кроватку, наполненную всевозможными погремушками. Женщина, немного покачав кроватку, медленно повернулась лицом к зрителям, и Максим увидел до боли знакомое лицо. Внимательно посмотрев на него, женщина одними губами прошептала:

– Не искушай.

– Мама?!

ЧАЙКА

Аз есмь….

Нельзя сказать, что профессия моториста давалась Егору легко, но и особых затруднений с освоением этой специальности он не испытывал. Первое время, правда, пришлось выполнять самую грязную на судне работу: драить палубу, мыть огромные алюминиевые кастрюли, сортировать пойманную рыбу, нести ночные вахты – в общем, выполнять любые неизбежные в море задания.

Несмотря на тяжелую, непривычную окружающую обстановку, выполнял свою работу Егор на совесть, как учил его отец. Вскоре старания Егора были замечены руководством рыбколхоза, и его направили учеником к самому опытному механику предприятия, учиться у которого почиталось за честь у любого мальчишки в поселке. Звали ветерана по-простому, но уважительно – дедушка Степан. Это был высокий, жилистый старик с густой копной совершенно белых волос и такой же седой бородой, аккуратно подстриженной чуть ниже подбородка. Его длинные, черные, задубевшие от солнца, соли и машинного масла руки заканчивались удивительно узловатыми пальцами, похожими на сучковатые сухие ветки. Несмотря на свой солидный возраст, – а сколько ему лет, в поселке не знал никто, но старше в округе точно никого не было, дедушка Степан находился в отличной физической форме. Каждое утро на рассвете он делал какую-то невообразимую зарядку, стоя лицом к восходящему солнцу, поднимая вверх свои длиннющие руки и бормоча никому не понятные слова.

Поговаривали, что в лихие революционные годы дед, не приняв новой власти, пошел воевать в ряды войска барона Врангеля, после бегства которого был схвачен красногвардейцами и вместе с другими такими же, как и он, бедолагами попросту поставлен к стенке. Что его спасло, не знал никто и спрашивать не решался, но легенда гласила, что в последний момент, решив сэкономить патроны, красноармейцы погрузили врангелевцев на баркас, привязали к ногам каждого по огромному камню, вывезли в море и утопили. Но, видимо, утонули не все.…

Будучи на редкость отзывчивым, хотя и строгим стариком, дедушка Степан помогал, чем мог, каждому, кто когда-либо обращался к нему за помощью.

Казалось, не было на свете работы, которую он не смог бы сделать: разобрать и отремонтировать лодочный мотор – пожалуйста; мотоцикл починить – не вопрос; электричество в поселковый клуб провести – дедушка Степан; виноградник разбить – и это к нему. Особенно любили деда местные девчата, которым он с удовольствием чинил туфли и сапожки. Все мог легендарный дедушка Степан, только вот был он очень одиноким, поэтому и на пенсию не уходил. «Буду работать до гробовой доски», – поговаривал частенько старик, загадочно улыбаясь.

– Ну что, хлопчик, будем учиться моторам? – улыбнувшись в бороду, спросил у Егора дед, когда тот в первый раз по железному трапу спустился в машинное отделение стоявшего на ремонте сейнера.

– Будем, дедушка Степан, – ответил Егор, разглядывая большой, разобранный на части дизель.

– Вот это называется шатун, – указал дедушка Степан на покрытую черным маслом деталь, – а это поршень. Знаешь, для чего нужен двигателю поршень?

– Нет, – откровенно пожал плечами Егор.

– Поршень – очень важная составляющая часть мотора……

Не прошло и месяца, как Егор уже знал всю теоретическую часть своей будущей работы. Дедушка Степан явно обладал уникальным педагогическим дарованием. Совершенно далекий от техники Егор, открыв рот, слушал увлекательный рассказ деда о том, как топливный насос высокого давления очень точно и дозированно подает соляру в камеру сгорания двигателя, где топливо, не выдерживая сумасшедшего давления, производимого поршнем, воспламеняется, высвобождая мощную энергию, толкающую поршень обратно….

Рассказывал об этих железяках дедушка Степан с такой душевной увлеченностью, что, слушая его, Егор забывал о существовании времени как такового. В машинном отделении малого рыболовного сейнера, где они вдвоем проводили дни и недели, всегда был полумрак, который обеспечивала засиженная мухами двенадцативольтная лампочка, уныло болтавшаяся на ржавом железном потолке.

Тишина в этой металлической каморке была, что называется, гробовая. Егор с дедом были полностью отрезаны от внешнего мира толстыми стальными листами. Разговаривали они очень тихо, потому что громкие звуки, отражаясь от железных стен трюма, долго вибрировали в замкнутом пространстве небольшого по размерам машинного отделения, сильно напрягая барабанные перепонки. Все это создавало между дедушкой Степаном и Егором какую-то невидимую связь, делая их с каждым днем все ближе и ближе. Как-то по-родственному привязывались они друг к другу. Время от времени сами того не замечая, увлекшись работой, они надолго замолкали, не переставая при этом общаться каким-то непонятным обычным людям способом.

– Ты молодец, Егорка, быстро соображаешь, – сказал однажды дедушка Степан, когда, закончив работу, они вылезли из трюма на свет божий, – но все равно видно, что не твое это дело – в моторах ковыряться не твое.

Дед, сев на железную тумбу, стоявшую у самого края причала, свесил вдоль тела свои длинные жилистые руки, закрыл седые веки и, развернувшись лицом к уходящему на покой солнцу, затих.

Егор, пристроившись рядом на сваленных в кучу толстенных канатах, тихонько спросил:

– А что значит «не мое», дедушка Степан?

– Не для этого ты, значит, родился, сынок, – спокойно ответил дед, не поворачивая седой головы и не открывая глаз. Егор внутренне сжался от этих слов, и вдруг ему показалось, что всю свою недолгую жизнь он именно их и ждал.

– А для чего, дедушка? Для чего я родился? – осторожно спросил Егор.

Дедушка Степан слегка улыбнулся в свою густую бороду и ответил вопросом на вопрос:

– А ты сам-то как думаешь?

– Я?

– Да, ты.

Егор, озадаченно почесав голову, ответил:

– Да я об этом даже никогда и не думал.

– Напрасно, Егор, – сказал дед и, немного помолчав, добавил: – А это самый главный вопрос в жизни любого человека. Пока ты на него не ответишь, счастья в жизни не будет у тебя, не поселится оно в твоем сердце, сынок, стороной обойдет.

– Да как же мне на него отвечать, – удивленно спросил озадаченный нелегким, а главное, неожиданным вопросом, Егор, – сам у себя спрашиваю и сам себе отвечаю? Это как же?

– А вот именно так, как ты и сказал: сам у себя и спрашивай, – все так же спокойно продолжал дедушка Степан странный разговор. – И запомни: никто, кроме тебя, на него не ответит, никто.

«Ну, дед и дает! Вот озадачил, так озадачил. Сам у себя спрашивай.… Чудно как-то».

Но Егор знал, как и все жители его поселка, что дедушка Степан просто так ничего и никогда ни говорил. Слишком мудрым был этот седой старик, а главное – загадочным.

Остаток вечера Егор провел в раздумьях. Нельзя сказать, что услышанное от дедушки Степана заставляло его мучиться, но зацепило точно. Какая-то молчавшая доныне струна зазвенела в нем, разливаясь по всему телу своим томным серебряным звуком. Как-то сладко и трепетно было даже думать над этим вопросом, а задавать его себе он пока и не решался, предвкушая невероятные внутренние открытия, которые последуют за ним.

– Какой-то ты сегодня странный, Егор, – спросил за ужином отец, глядя, как сын рассеянно ковыряет вилкой давно остывшую жареную камбалу. – У тебя на работе все в порядке?

– Да, все хорошо, папа.

– Дед Степан тебя хвалит, говорит, что справляешься ты с работой. Вот двигатель освоишь досконально, семнадцать стукнет тебе, тогда и в море по-настоящему пойдешь, на промысел. Там и работа поинтересней будет, и заработки получше, а это немаловажно для жизни….

– А можно тебя спросить, папа, – перебил отца Егор, – вот как ты думаешь, для чего на свет люди рождаются?

Отец вновь посмотрел на сына, выдержал небольшую паузу, размышляя над ответом, и осторожно сказал:

– Ну, это несложный вопрос, сын. Люди рождаются, чтобы… – он замялся, – ну, чтобы жить, работать….

– Деньги зарабатывать, – улыбнулся Егор.

– Конечно, а без денег-то как жить?

– Да, согласен, никак, но не для этого ведь природа человека придумала. Когда тысячи лет назад никаких денег и в помине не было, люди для чего-то ведь жили.

– Да как они жили-то? В шкурах по лесу бегали да о жратве насущной думали. Это разве жизнь? – понемногу «заводился» отец, но отступать явно не собирался, слишком принципиальным был для него разговор.

Первые его детские воспоминания были связаны с послевоенной полуголодной жизнью. Любой мальчишка его поколения мечтал есть вдоволь каждый день, а на вопрос – зачем жить, уверенно отвечал: «Надо нам коммунизм построить, а там каждому по потребности». И все были уверены, что вот-вот построят, а там зашел в забитый битком магазин и набрал чего хошь и сколько хошь….

– По лесу, говоришь, бегали за едой, – Егор сделал небольшую паузу и вдруг спросил: – А для чего они тогда дольмены и пирамиды строили?

– Чего строили? – округлил глаза отец.

– Дольмены, папа, дольмены. Я в школьной библиотеке книжку брал читать. – Егор решительно отодвинул тарелку и пошел в наступление: – Интересная книга, называется «У бесконечности в плену»; ну так вот, дольмены – это такие каменные сооружения, составленные из огромных плит, весят которые по нескольку тонн. Строили их примерно шесть или семь тысяч лет назад, а может быть, и намного раньше, в общем, в те самые времена, когда, как ты говоришь, люди в шкурах по лесу бегали и ни о чем, кроме как поесть, не думали.

– Ну и для чего же они их строили? Это дома были? – озадаченно спросил отец.

– Нет, конечно, не дома, для жизни эти сооружения не подходят совершенно, строили их с другой целью, папа, – глаза Егора светились, а руки машинально скручивали в трубочку лежащую на столе газетную салфетку. – По одной из научных версий, это были звездные обсерватории, люди к звездам стремились, понимаешь, папа? К звездам!

– Какие, к черту, звезды в то время? – громко возмутился отец, наливая себе из стоящего на столе графина полный стакан красного домашнего вина. – Какие еще звезды? – повторил он и, опрокинув в себя стакан, тяжело посмотрел на сына. – Ты чего опять мелешь? К звездам люди совсем недавно стремиться стали, про Гагарина разве не слыхал? Как можно стремиться к звездам, не имея космических кораблей? Это тысячи лет назад-то….

– Вполне, – спокойно ответил Егор. – Я тебе, папа, больше скажу: уже в то время люди знали, что Земля круглая, что она крутится вокруг Солнца, вокруг собственной оси, и, мало того, ось Земли тоже делает круг в пределах двух тысяч лет, это называется Эра.

– Во дает! – округлив глаза, усмехнулся отец. – Да каждый школьник знает, что Джордано Бруно доказал округлость Земли лишь в шестнадцатом веке, за что его церковники и порешили.… Что-то ты мне сегодня не нравишься, сынок. Не заболел ли ты часом? Вон, посмотри, как у тебя глаза горят, просто сверкают.

– Нет, папа, – сказал Егор, вставая из-за стола и убирая стоящую по центру сковородку с остатками рыбы, – со здоровьем у меня все в порядке. Другое меня сейчас заботит….

– С дизелями не разберешься никак? – смягчив тон, участливо спросил у Егора отец, с любовью наблюдая за сыном, аккуратно сметающим со стола хлебные крошки. «Парень-то какой послушный и хозяйственный вырос, жаль, мать не дожила, порадовалась бы.… Уйдет в армию, совсем один ведь останусь…. Вернулся бы только», – пронзила отца темная, невесть откуда взявшаяся мысль.

– Ты не стесняйся, спрашивай все у деда Степана, он тебя всему научит, – украдкой смахнув навернувшуюся на глаз каплю, дрогнувшим голосом сказал отец. Неожиданная беспричинная тревога за судьбу сына сжала его одинокое отцовское сердце металлическими холодными тисками. «Да что это со мной? И с чего, непонятно…».

– Да я, папа, у него все спрашиваю, не волнуйся, – вкладывая совершенно иной смысл в эту фразу, ответил отцу Егор, – я только хотел сказать…… Папа! Что с тобой?

Егор бросился к неожиданно побелевшему отцу и, взяв его за плечи, тревожно посмотрел в глаза.

– Все нормально, сынок,… все хорошо…, не волнуйся…, что-то сердце сжалось неожиданно, никогда со мной такого не было, – прерывисто хватая ртом воздух, ответил не на шутку взволнованному Егору отец. – Там,… под кроватью, у меня аптечка лежит,… принеси ее.…

Егор молнией метнулся в отцовскую спальню, где под старой панцирной кроватью нашел белую пластмассовую коробку с красным крестиком на крышке. Схватив ее, он так же быстро вернулся в кухню, застав отца в том же положении.

– Вот, папа, я принес…, – сильно волнуясь, Егор стоял возле отца в совершенной растерянности.

– Достань валидол и дай мне пару таблеток, – болезненно зажмурив глаза, сказал отец, прижимая левую руку к груди.

Выполнив просьбу, Егор с глубоким состраданием смотрел, как его всегда сильный и уверенный в себе батя был накрепко схвачен физической болью, в один миг превратившей его в беспомощного старика.

Положив под язык таблетки, отец, не открывая глаз, полушепотом спросил:

– Так что же все-таки тебя волнует, Егор?

– Не надо сейчас об этом. Тебе полегче?

– Да, отпустило. Вот уж совсем хорошо, – облегченно вздохнув, ответил Егору отец и открыл глаза, – сейчас вот посплю, а завтра буду как огурец. Не переживай, сынок, прорвемся, – попытался улыбнуться он посиневшими губами.

Уложив отца и дождавшись, когда тот уснет, Егор, тихонько ступая, вышел во двор. Теплый осенний вечер в один миг окутал удрученного парня чарующим ароматом созревшей изабеллы и свежестью успокоившегося к вечеру моря.

Егор сел на скамейку и, глядя на огромного паука, деловито переползающего по замысловатому узору своей паутины, задумался: «Это я виноват, что у отца прихватило сердце. Ну, чего я к нему полез с этими дольменами? Всю жизнь он пашет как раб, чтобы меня вырастить и в жизнь взрослую вывести, а я ему все переворачиваю с ног на голову, вот он и волнуется за меня сильно, не понимая, что со мной происходит. Все. Больше я при нем об этом ни слова, только о дизелях и сейнерах; надо мне его беречь. Что он в жизни-то видел? Море, шторма, запутавшиеся рыбацкие сети, сгнившие причалы и пропитанные солью швартовочные канаты. Смерть мамы его сильно подкосила, любил он ее очень, так ни на кого больше и не посмотрел, все ее вспоминает. Постоянно на кладбище ходит и сидит там один у ее могилы и рыдает, я сам видел. Не может он ее забыть, да и не хочет. Вся жизнь его сейчас заключается во мне, больше и смысла у него никакого нет жить….

Неужели и правда в жизни нет другого смысла? Неужели вся жизнь – это работа, зарплата, дом, дети и печаль об ушедших временах? …А дольмены тогда зачем? Пирамиды? Зачем люди ночью на звезды смотрят? Зачем дедушка Степан рассвет встречает каждый день, а на закате замолкает, повернувшись лицом к солнцу? Ведь у него тоже никого нет, хотя, по слухам, было у него две жены и двенадцать детей. А сейчас он один, всех растерял в лихолетье, но никто не может сказать, что живет он бессмысленно. Он всегда какой-то живой весь, наполненный, а отец всегда задумчивый и угрюмый. Ведь он не старый совсем, а огня в глазах нет. Как же помочь ему? Все мои разговоры он отвергает, еще мрачнее только становится. Уйду в армию, как он тут один-то?»

Перебирая свои беспокойные мысли, Егор и не заметил, как на усеянном «светлячками» черном небе деловито взошел молодой месяц и понимающе тихо повис прямо над ним, всем своим видом пытаясь подбодрить и утешить, словно говоря ему: «Не грусти, правильно ты мыслишь, есть в жизни вашей человеческой другой смысл, настоящий, который сверху вам дан. И есть предназначение, но у каждого свое, а вместе вы делаете одно большое дело. Ищи себя, а пока не найдешь, будешь мучиться и терзаться, не будет Тишины в твоем сердце, а Тишина и есть цель всего человечества. Но каждый должен дойти до нее сам, своим собственным путем, выполнив свое предназначение.

Все просто и в то же время сложно. Давай, Егор, ищи, исследуй себя, а на видимый мир не обращай особого внимания, он лишь инструмент в твоих руках, пользуйся им, и с его помощью ты найдешь себя».

Лишь только в окне Егоровой комнаты забрезжил рассвет нового дня, он открыл глаза и понял, спать больше не хочется. Оторвав голову от подушки, Егор глянул на стоявший на тумбочке круглый, в металлическом корпусе будильник, который показывал шесть часов тридцать минут. Ого! Рань-то какая!

Он сел на кровати и прислушался; в соседней комнате раздавался тихий, едва слышный храп отца. На миг вспомнив вчерашний его приступ, Егор нахмурился и, несколько раз тряхнув светлой головой, отогнал от себя ненужные мысли.

Тихонько встав со скрипящей старыми пружинами койки, он быстро оделся и вышмыгнул на улицу.

Прелесть набиравшего силу дня остановила его на пороге дома и вынудила, закрыв глаза, наслаждаться чарующей красотой восходящего из-за сопок солнца. «Вот силища-то! – восхитился Егор проникающей сквозь закрытые веки волшебной теплотой далекой звезды. – Находится от нас невесть где, а сколько жизни и света нам дает и ничего взамен не просит!»

Неожиданно Егор вспомнил о дедушке Степане, ежедневно встречающем рассвет и бормочущем при этом какие-то странные слова. «А что, если мне пойти на берег к дому деда да и подслушать, что он там бубнит?» Неожиданная, наполненная юношеским энтузиазмом мысль наполнила Егора своей свежей энергией, заставившей пытливого парня босиком выскочить на песчаный берег и направиться к Генеральской бухте, где у самого подножия Военной сопки стоял одинокий глинобитный домик.

Еще издали он увидел одиноко стоящую на берегу моря фигуру с поднятыми вверх руками. Дедушка Степан, развернувшись лицом к восходящей звезде, совершал свой ежедневный загадочный ритуал. Егор, осторожно ступая босыми пятками по остывшему за ночь песку, подошел совсем близко к деду и, усевшись на берег прямо за его спиной, затих, превратившись в одно большое ухо.

Мелкая волна, несмело накатывая на берег свои кучерявые барашки, умиротворяюще действовала на парня, органично дополняя окружающий бухту пустынный ландшафт. Над морем изящно парили чайки, высматривая в синих водах зазевавшуюся рыбку.

– О, Ярило, Жизнь и Свет дающее, Слава тебе и земной поклон мой человеческий, – расслышал Егор первые слова загадочного монолога. «Так это он молится, что ли?» – мелькнула в его голове догадка.

– Благодарю тебя, – ровным тихим голосом продолжил дедушка Степан, – за то, что имею возможность дышать и видеть тебя, за то, что сердце мое бьется в груди, а из глаз моих льют слезы радости во славу твою! Ты есть суть и первопричина человеческая, ты – единственное успокоение наше и покровитель. Избавь весь род людской от земных страданий и привязанностей, покажи всем путь иной, небесный, возвысь мысль нашу до высот своих чистых, истреби в нас животную страсть, научи любить всех и каждого, освободи от гордыни собственной, от желаний низменных, от слов пустых и лжи очерняющей, освободи от рутины и усталости, избавь от бесчувственности к чужой боли. О, Ярило! Дай нам всем возможность отдавать силы свои на благо других и не желать ничего для себя, не тратить зря свет, который ты нам даешь. Помоги роду людскому превзойти смерть, осознать бесконечность жизни, тобой данной. Сделай жизнь нашу дорогой к тебе, озари светом своим все дела наши земные. Слава тебе! Великая Слава тебе! Великая Слава тебе! Великая Слава!

Закончив, дедушка Степан опустил свои руки и продолжал молча стоять, вдохновенно устремившись лицом к уже достаточно набравшему силу солнцу.

Егор, открыв от изумления рот, пытался «переварить» услышанное, устремив немигающий взгляд на ровную спину деда. В ушах настойчиво звенели два слова – «превзойти смерть». «Неужели ее действительно можно превзойти? Значит, мои полеты не простая иллюзия? Неужели дедушка Степан…?»

– Я думаю, что ты гораздо ближе к пониманию бессмертия, Егор, чем все вместе взятые жители нашего поселка.

Немного ошеломленный парень молча смотрел на заслоняющую солнце высокую фигуру старика. Мощные и теплые лучи, огибая его силуэт, образовали вокруг него сияющее поле, создав дивное впечатление светящегося изнутри человека.

Вот так в жизнь приходят чудеса. «Откуда он знал, о чем я сейчас думаю?» Ощущение причастности к чему-то возвышенному пробежало по спине Егора мелкими мурашками. Значит, превзойти смерть можно? Значит, мама не умерла? Но как это? Закрыв глаза, он увидел, как рассвет новой зари забрезжил на горизонте его духовных просторов. Но свет был слабым, и как ни пытался Егор поймать его, у него ничего не получалось.

– Никто не умирает, Егор, – услышал он знакомый голос. Открыв глаза, Егор увидел покрытое седой бородой и глубокими морщинами доброе лицо дедушки Степана, который, сидя на корточках, внимательно смотрел на него.

– Почему? – тихо спросил он.

– Потому что никто не рождается.

– А я, ты, все люди,… – Егор запнулся, сильно волнуясь, не в силах сформулировать вопрос. – Мы что?.. Мы кто?.. Мы… где?

Дедушка улыбнулся и, положив теплую руку Егору на плечо, сказал:

– Ты задал много вопросов, но мне кажется, тебе сначала нужно разобраться с задающим их. Кто меня сейчас спрашивал?

– Как кто? Я, – недоуменно пожал плечами Егор.

– Кто этот «Я»? – задал странный вопрос дедушка Степан и очень внимательно посмотрел на парня.

– Да как кто? – изумился тот. – Я – это Егор Чайка.

– Кто считает, что он Егор Чайка?

Егор хотел очень быстро ответить на этот пустяковый вопрос, уже открыл было рот, но неожиданно для себя понял, что ответа у него нет. Во дела! В голове творилась полная неразбериха. Кто такой Егор Чайка? Вот вопрос. А действительно, кто это такой? Егор внимательно оглядел себя. «Вот они, мои руки», – и он покрутил своими кистями, разглядывая их со всех сторон. Руки как руки. Затем он посмотрел на зарытые наполовину в береговой песок босые ступни своих загорелых ног, пошевелил пальцами. Ноги как ноги. «Что он хочет от меня услышать? Все просто: Егор Чайка – это руки, ноги, голова…… Ну и все остальное мое тело. Нечего здесь думать. Вот он, Егор Чайка, сидит на песке и слушает крик голодных чаек».

– Не торопись, – все так же тихо сказал дедушка Степан. – Прислушайся к себе. Ты только что подумал – мое тело. Так?

– Да, – уверенно сказал Егор, уже не удивляясь тому, что дедушка Степан читает его мысли.

– Значит, есть тот, у кого это тело есть? Кто это?

– Это я, – выпалил Егор и услышал в голове донесшийся сверху вопрос: «Кто – Я?»

Его внутренний рассвет неожиданно начал набирать силу, и Егор стал осознавать, что к его телу этот свет не имеет никакого отношения. Это другое, совсем другое. Так вот, значит, что дедушка Степан имел в виду! Совершенно неожиданно для себя Чайка увидел свое туловище как бы со стороны, не отождествляя себя с ним. Он увидел свои руки, свои ноги, потрогал свое лицо, выгоревшие на солнце волосы, все это было тем же, но оно уже не было им. Оно принадлежало ему, но кому? Кто этот невидимый глазу владелец тела, управляющий им? Кто тот свидетель, наблюдающий за этой фигурой и не только за ней? Егор поднял глаза к небу и увидел совсем другие облака, совсем других птиц, и, самое главное, он увидел совсем другое солнце….

– На работу сегодня не ходи, – поднимаясь, как ни в чем не бывало сказал дедушка Степан, – дизель мы с тобой закончили, имеем право отдохнуть. Побудь сегодня с отцом, ему очень нужна твоя поддержка. Рядом с ним будь просто сыном. Завтра на рассвете я буду ждать тебя на причале, – уже направляясь в сторону своего одинокого дома, обронил дедушка Степан.

Егор еще долго сидел на берегу Генеральской бухты, ощущая совершенно новые вибрации души, неожиданно проникшие в него. Теперь он четко осознавал свое тело лишь универсальным инструментом, данным ему для выполнения определенных целей. Но от этого вопросов меньше не стало. Каких целей? Кем данным? И самое главное – кто тот, который всем этим пытается управлять? Он вновь посмотрел на свои ладони, сжал их в кулак, окинул взглядом ноги. Что-то не то. Егор понял – сейчас занервничает, психанет от того, что никак не мог постичь не сложные, в общем-то, вещи, о которых ему толковал дедушка Степан. Быстро поднявшись на ноги, он отряхнулся от песка и быстро зашагал в сторону дома. Стараясь переключить свои мысли, он заставил себя думать только об отце.

Лишь только в маленьком окне его комнатушки забрезжил рассвет, Егор подскочил с кровати и, быстро одевшись, выбежал, как и вчера, на берег. Утро казалось прохладным. С моря дул бодрящий ветерок, уверенно оживляя растущие вдоль береговой линии дикие маслины.

Сладко потянувшись, Егор направился в сторону рыбколхозного причала. Бодро шагая по самой кромке моря, он вспомнил вчерашний разговор с дедом и вновь изумился услышанному. Можно сказать, эта беседа стала водоразделом всей его недолгой человеческой жизни.

Уже сейчас, уверенно шагая по песку, Егор четко осознавал, что он не есть тело и даже не есть мысли, он есть нечто совершенно другое, свободно присматривающее за этими объектами и безраздельно владеющее ими.

«Так все же, кто я такой? – пытался продолжить Егор начатое вчера самоисследование. – Если не тело и не ум, так что же тогда остается? Может быть, чувства? Нет-нет, не так. Ведь чувства тоже мои, значит, они есть у меня. У кого?»

Этот последний вопрос вновь завел его в непонятный тупик. Егор интуитивно осознавал, что, решив эту задачу, он поймет многое – может быть, тогда все и поймет. Вот только ответа пока не было, ответом была тишина.

«А может, – искрой мелькнула в голове догадка, – тишина и есть ответ? Тогда есть кто-то, кто эту тишину наблюдает.… Опять кто-то. Да кто же тогда этот невидимый наблюдатель? Нет, здесь без дедушки Степана не разобраться».

Еще на подходе к причалу он увидел одинокую фигуру деда, сидящего на железной швартовочной тумбе лицом к восходящему солнцу. «Ну, все как обычно», – улыбнулся про себя Егор. Подойдя к старику, он молча сел на сваленные в кучу, пахнущие прелостью и гниющими водорослями толстые канаты. Море хлюпало под причалом, сердито ударяясь волнами о ржавые сваи, а Егор ждал, предчувствуя, что сегодня он услышит от дедушки Степана нечто необычное. Но то, что он услышал, превзошло все его ожидания.

– Ну что, Егор, нашел ты свое «Я»? – как ни в чем не бывало спросил дедушка Степан, поворачиваясь к нему лицом.

– А кто тот, кто должен его искать? – неожиданно для самого себя ответил вопросом на вопрос Егор.

– Хороший ответ, – все так же спокойно ответил дед. – А ты сам как думаешь?

– Если честно, – ответил Егор, – то я не знаю. Я запутался, дедушка Степан. Я понимаю, что «Я» не есть тело, не есть мысли и чувства. «Я» наблюдает за всем этим, но живет отдельно, каким-то образом воздействуя… Нет, неправильно.… Каким-то образом пытаясь проявиться, что ли, достучаться до меня….

– До кого достучаться, Егор? – перебил его дедушка Степан. – Кто тот, до кого твое «Я» пытается достучаться? И может ли «Я» наблюдать? Или есть еще кто-то, кто это «Я» прикрыл собой, не давая ему светить?

Егор чуть не заплакал от бессилия. Второй день он бился над этим вопросом, но ответа не находил. Только, казалось бы, он начинал нащупывать это таинственное «Я», как оно, вильнув своим загадочным хвостиком, мгновенно исчезало в нескончаемых лабиринтах его души. А может, это вовсе и не «Я»?

– Не отчаивайся, – тихо сказал дедушка Степан, – люди жизни проживают, даже не ставя перед собой подобных вопросов. Ищи, исследуй себя, забудь про тело, мысли и чувства, которые лишь инструменты на твоем пути к истине, не более того. Если осознаешь это, тогда появится шанс в кромешной тьме своего сознания увидеть луч настоящего Света. И тогда ты найдешь ответ на свой главный вопрос, а ответом будет состояние души.

– Какое состояние? – оживился Егор.

– Это не подвластно слову, это надо пережить… А теперь слушай, внимательно слушай то, что я сейчас тебе скажу.

Дедушка Степан сделал глубокий вдох, закрыл глаза, приложил свои ладони к сердцу и начал говорить. После первых его слов Егору показалось, что внутри старика включили магнитофон с записью этого непрерывного потустороннего монолога. Говорил он монотонно, не меняя тембра и высоты своего голоса:

– Для начала обрати внимание на восприятие, исследуй его и пойми – это безличностный процесс. Пока тебе кажется, что есть видящий, видимое и процесс видения. Видящий – это ты. Видимое – это объекты, которые ты воспринимаешь, пейзажи, звуки, запахи, боль и даже мысли. И сам процесс видения, который и есть, собственно, осознание, без которого, это важно понять, окружающего мира просто не существует. Все, что ты видишь, либо отвергается, либо принимается тобой.

Но в этом привычном тебе факте наличия трех составляющих восприятия есть нечто ложное или искусственно введенное, которое и создает разделение на «меня» и «не меня». Объекты окружающего мира в поиске не нуждаются, они налицо. Процесс восприятия также понятен: ты сейчас занимаешься им, слушая эти слова. Искать нужно воспринимающего то самое «Я». Начинать необходимо с отделения от «Я» всех «не Я». Ты уже знаешь, что ничего из воспринимаемого тобой собственно тобой не является, ты отделяешь это от воспринимающего.

Тело – не «Я». Мысли – не «Я». Чувства – не «Я». Осознав это, ты задашь себе очень важный вопрос, есть ли в видимом мире хоть один атом, который будет «Я»? Ответ будет отрицательный, так как этот «атом» тоже воспринимается тобой. После этого заключения ты придешь к выводу, что тебя объективного нет. Здесь наступит момент истины, потому что, осознав свое отсутствие, можно сломаться, и дальше последствия будут непредсказуемые. Помощью будет четко заданный внутрь вопрос: «Кто боится потерять этот видимый мир?» Ответом будет «я», но это еще не «Я». Дальше ты спросишь: «Кто я?!» Ответом будет тишина, заполненная восприятием, восприятием без никого. Ложное «я» не выдерживает этого прямого вопроса, оно исчезает.

Дальше ты утвердишься в осознании, что тело, мысли и чувства – это наблюдаемые феноменальные объекты, а наблюдающего просто не существует. Это будет означать, что ты обнаружил отсутствие материального «Я». Его нет, куда ни обратишь ты свой взор, везде лишь объекты восприятия при полном отсутствии воспринимающего. После этого ничего делать больше не надо, только наблюдай. Тебя нет, видение есть, но нет точки, откуда смотрят.

До этого момента ты всегда имел точку отсчета от своего тела и думал, что окружающий мир воспринимается им, поэтому «Я» ты приписывал ему. Но тело – это только принятая тобой идея.

Не отчаивайся, если осознание твоего отсутствия в этом проявленном мире появится не надолго. Главное, что ты увидишь путь к осознанности, ты поймешь, что видящего не существует, что тело – это твое тело, ты не находишься в нем, ты – это процесс, вечное движение сознания, как волны в океане.

Ты есть без всего, ничего нет, а ты есть, иначе смерть будет равносильна небытию, которого боятся все живые существа. Вся деятельность живых существ направлена на удержание этого чувства бытия, все хотят «быть». На этом строятся все системы знаний, но твое истинное «Я» находится за пределами всех догм и представлений, оно за пределами бытия и даже небытия. Поэтому тебе важно испытать состояние себя отсутствующего…

Дедушка Степан сделал паузу, было похоже, что он даже и не дышал, произнося все эти слова. Его лоб был совершенно мокрым, а лицо настолько бледным, что казалось, будто оно одного цвета с его седой бородой.

– И еще, – немного отдышавшись, продолжил он, – твое ложное чувство «себя» – это твоя первая иллюзия, отраженная от истинного Света. Ты никогда в жизни не увидишь свое лицо, ты способен узреть лишь его зеркальное отражение, которое будет обманывать тебя всю твою жизнь, пока ты не перестанешь себя с ним отождествлять. Выход лишь один: не принимать свое отражение за себя, а быть собой. П р о с т о  б ы т ь  с о б о й…

РЕШЕНИЕ

Есть упоение в бою….

А.С. Пушкин

– Ты чего, братка, во сне бормотал? – спросил у задремавшего на броне Егора сидевший рядом с ним дембель Бриг. Егор открыл глаза и огляделся – Акпай, впереди крутой подъем, за ним спуск и разрезающая дорогу быстрая река. По окружавшей его тишине понял – колонна стоит. Егор машинально нащупал лежавший рядом с ним «АКС».

– Дедушка приснился, – неохотно ответил он башкиру и поднялся на броне, разминая затекшее тело. На остановившейся впереди машине мирно болтали двое молодых – Гарбуль и Веденеев, их приглушенные голоса немного оживляли повисшую над колонной мертвую тишь. Что-то было не так, окружившее батальон прозрачное безмолвие было наполнено тревогой, пропитавшей проснувшийся ум Егора Чайки.

Уже год Егор воевал в Афганистане, бывал в разных переделках, но такого опустошающего нутро состояния еще не испытывал никогда. Что-то должно было произойти. «В любом случае, – настраивал себя Егор на нужную его сознанию волну, – мне здесь терять нечего. Ребят вот только надо предупредить».

– У меня тоже есть дедушка, – безмятежно сказал Бриг, подставив скуластое лицо яркому афганскому солнцу. Он сидел на броне рядом с Егором, скрестив по-турецки обутые в потрепанные кроссовки ноги и подстелив под себя сложенный вдвое бронежилет. – Салаватом его зовут, только он мне почему-то не снится. Печник он у меня, братка, лучший на весь район. Побаивался я его в детстве, больно строгий, однако….

– Знаешь, Бриг, – твердым голосом перебил башкира Егор, – мне кажется, огребем мы сегодня.… Хватит говорить, проверь-ка лучше оружие.

– Ай-яй! Зачем ты, братка, каркаешь? – недовольно нахмурив свои черные густые брови, сказал присевшему рядом с ним на корточки «ветерану» башкир. – Знаешь ведь, плохая это примета.

– Проверь оружие, – повторил строгим голосом Егор, и озадаченный дембель послушно подтянул к себе свой автомат. «Чего это с ним? – подумал Бриг, удивленно посматривая на Чайку, пристально вцепившегося взглядом в горизонт. – Со шнуров за ним наблюдаю. Всегда какой-то он был странноватый, вечно замкнутый, особо ни с кем и не дружит, говоришь с ним, словно с мумией, ничего глаза не отражают, а посмотрит на тебя, так мурашки по телу и побегут».

Бриг отсоединил стандартный магазин и, вытащив из «лифчика» «сорокапятку»[1], привычным движением пристегнул ее к автомату. Смачно щелкнув затвором, он вновь взглянул на Чайку, окаменевшее лицо которого, словно живой радар, выуживало из пространства непонятные сигналы. «Вот, бляха, накаркает ведь беду. Неужели и правда что-то чувствует?» – не на шутку забеспокоился башкир и отстегнул от РД «Муху».

Для него, бывалого воина, практически уже отдавшего свой «интернациональный долг братскому народу», эта операция была последней. В солдатской каптерке Брига уже поджидала отутюженная по всем неуставным правилам «парадка», отбитый голубой берет и блестящие зеркальные сапоги со шнуровкой. Шесть месяцев ночи напролет колдовал башкир над своей дембельской формой. Уж очень хотелось Бригу произвести максимальный эффект на всех своих односельчан, никогда не видавших такого обмундирования. Еще никто из мужской половины его небольшого башкирского села не служил в воздушно-десантных войсках и не прыгал с парашютом. Он был первым! И это первенство должно было быть обставлено по высшему разряду.

Вместе с «парадкой» в каптерке хранился индийский кожаный «дипломат», доверху набитый невиданными в его деревне трофейными безделушками: часами-авторучками, тайваньской парфюмерией, музыкальными зажигалками, жевательной резинкой, предназначенными как «бакшиш» родным односельчанам. Но самый главный подарок – роскошный женский платок, произведенный из натурального китайского шелка, – конечно, предназначался его первой и единственной возлюбленной, красавице Равиле.

Сотни раз этот простой башкирский парень представлял свое возвращение в родное село. В своих мечтах он постоянно видел широкий длинный стол, накрытый во дворе его родительского дома, а за столом – всю свою многочисленную родню и друзей, внимательно слушавших его героические рассказы о войне. Видел раскосое, изрезанное морщинами лицо своего строгого, но горячо любимого дедушки Салавата, всегда верившего в единственного внука – и, конечно, ее, скромную и чистую, как родник, Равилю, застенчиво улыбающуюся и прячущую от красавца Брига свои огромные круглые глаза.…

– Слышь, братка? – тревожно потрепал башкир Егора за плечо. – Ты, если чего чувствуешь, скажи мне, а то как-то молчишь ты… и мне не по себе. А?

– Будь наготове, Бриг, больше ничего не скажу, и смотри в оба, – не отрывая глаз от рельефного горизонта, произнес Чайка. – Сегодня……

В этот момент, не дав Егору договорить, взревевшая всеми своими моторами длинная железная цепь начала свое движение, вновь бесцеремонно разрезав тишину чужих гор.

Сначала двигались медленно, словно раздумывая: «Не повернуть ли нам обратно?», но вскоре «ниточка» перевалила через хребет, и на спуске машины стали набирать скорость, неумолимо приближаясь к бурлящей реке.

Встречный ветер, чуть было не сорвав с головы Егора выцветшую панаму, окатил его лицо тревожной свежестью. Прижав панаму рукой, он повернул голову в сторону башкира и увидел направленные прямо на него незнакомые, совершенно прозрачные глаза Брига, окаймленные безукоризненной ледяной усмешкой.

Они обреченно летели навстречу кипящему потоку, словно в бездонную пропасть, совершенно не осознавая ее глубин. Этой серебряной ленте, жестоко разрезавшей их путь, суждено было стать роковым водоразделом для многих из них.

«Ну, наконец-то! – с чувством радостного облегчения подумал Егор. – Наконец-то в этой жизни случится что-то настоящее, наконец-то появится шанс понять, ради чего все это крутится.… Может быть, – яркой искрой промелькнула в голове неожиданная догадка, – ради этого дня я здесь и появился?!»

«Кто этот «Я»? Кто появился?» – словно отраженное эхо, услышал Егор голос дедушки Степана. «Ага! Значит, ты здесь? Ты рядом? Вот сегодня я и отвечу на все твои вопросы, дорогой мой дедушка Степан».

Изнутри Егора охватило восхитительное чувство осознания предстоящей схватки. Вся предшествующая этому дню жизнь сжалась в его возбужденном сознании до размеров крохотной, ничего не значащей точки. «Все произойдет сегодня. Если мое тело погибнет, то, значит, цель моей жизни будет достигнута; если тело выживет, значит, останется еще что-то, но немногое, и это немногое будет вскоре завершено. Я больше не хочу быть просто человеком…».

И в это мгновение, совсем немного не доехав до реки, подорвался идущий впереди БТР. Оглушительное эхо мгновенно окатило окрестности своими предсмертными вибрациями.

Несчастная машина на скорости, практически проскочив заложенный в колее контактный фугас, раздавила его задним колесом. Мощный взрыв, вырывая из спящей земли тучи обволакивающей горизонт густой пыли и камней, словно пушинку, оторвал от земли ревущую от боли многотонную броню, которая, пролетев по воздуху с десяток метров, рухнула поперек дороги, перевернувшись несколько раз.

Егор успел заметить, как разлетелись в разные стороны, словно горошины, сидевшие на броне Гарбуль и Веденеев. Его машина, дабы избежать столкновения, резко ушла влево, съезжая с дороги. И тут началось.… Окопавшись на высокой сопке, «духи» открыли кинжальный огонь по расстроившейся колонне. В смертельной густой какофонии «духовских» залпов четко выделялся плотный стук крупнокалиберного «ДШК» и глубокое буханье безоткатного орудия.

«Серьезно подготовились», – успел подумать Егор, молнией слетая с брони. Перекатившись, он вскочил на ноги и, пригнувшись, побежал в сторону погибшей машины. Внутри искореженного бронетранспортера оставались механик-водитель и командир роты….

Ошеломленный неожиданно нанесенным ударом, десантно-штурмовой батальон попытался организовать ответный огонь. Тем временем в колонне горело уже несколько подбитых машин.

Перекрикивая грохот стрельбы, неистово орали раненые. Наводя ужас на молодых бойцов, в неестественных позах лежали убитые, число которых росло с каждой минутой боя. Тяжело был ранен комбат. В рядах бойцов царила паника, а «духовский» огонь все нарастал. В одной из горящих БМП стали взрываться боеприпасы, выворачивая ее, словно консервную банку. Прятавшиеся за ней бойцы попытались перебежать к другой машине, но были разорваны в клочья мощными пулями, выпущенными из крупнокалиберного пулемета.

Место установки фугаса было рассчитано с дьявольской хитростью. Справа от подорванного БТРа располагалась впрессованная в землю гряда огромных валунов. Объехать ее слева – значило войти в убойную зону прямого гранатометного выстрела. Это была «духовская» сторона. Можно было попытаться развернуть колонну и уйти обратно вверх за перевал, но на такой сложный маневр нужна была волевая команда одновременно всем машинам, а это в сложившейся ситуации было уже невозможно. Мало кто пытался отстреливаться, все были подавлены внезапностью и стремительностью нападения, казалось, еще немного – и батальон уже не спасти. Бойцы, пытавшиеся вытаскивать из-под обстрела раненых, сами попадали под снайперский огонь беспощадных моджахедов. Никто не знал, что делать. Еще недавно такая мощная колонна боевых машин превратилась в попавшего в западню, слабо огрызающегося тигра.

«Духи» умело меняли позиции, перенося основную мощь огня с правого фланга на левый, окончательно сбивая с толку пытавшихся отстреливаться солдат. Совершенно неожиданно из-за «духовской» сопки заработал 120-миллиметровый китайский миномет, забрасывая несущие смерть мины за спины укрывшихся за бронемашинами ребят. Наверное, это было похоже на ад, а может быть, и хуже.

Добежав до подорванного на фугасе БТРа, Егор упал за уцелевшее колесо и огляделся. В нескольких шагах от гряды камней он увидел сидящего в низине Гарбуля, который одной рукой закрывал окровавленную голову, а второй безуспешно пытался достать застрявший перевязочный пакет. Похоже, с белорусом все в порядке, но где же второй? Егор помнил, как после взрыва Веденеев улетел в другую сторону. Осторожно выглянув из-за колеса, он увидел Максима, бешено несущегося на четвереньках к берегу реки. Солдат явно был в глубоком шоке. Еще секунда, и он свалился с крутого берега в бурлящую воду. «Если выживешь, считай, что тебе повезло; нет – встретимся на небесах».

Затем Егор глазами нашел Брига, хладнокровно занявшего позицию за одним из валунов и выискивавшего цель на «духовской» сопке. Стреляя короткими очередями, башкир редко промахивался. «Все бы так!» – восхитился выдержкой товарища Егор. Он помахал ему рукой и, перекрикивая пальбу, позвал:

– Бриг! Давай сюда, мне нужна помощь.

Тот махнул головой и, дав длинную очередь в сторону сопки, пригнувшись, подбежал к Егору и прокричал в самое ухо:

– Ну что, братка, накаркал заваруху?

– Помогай! Надо залезть в БТР, там ротный и механ, а десантный люк заклинило, – прокричал в ответ Егор, вытирая суконным рукавом мокрый лоб.

– Может, я сверху залезу? – перекрикивая пальбу, показал Бриг указательным пальцем в небо.

– Нельзя, у «духов» снайпер работает, тебя с брони враз снимут, – ответил Егор.

– Ну-ка, братка, пусти, – отодвигая корпусом Чайку от расположенного между колесами люка, сказал Бриг.

С неимоверным усилием дернув за железную ручку, плечистый башкир удалось приоткрыть дверцу люка на два пальца. Просунув ствол автомата в образовавшуюся щель, он нажал на спусковой крючок. Треснул выстрел, которого почти не было слышно из-за царившей вокруг канонады. Десантный люк медленно распахнулся.

– Я первый, – сказал Егор и, пригнувшись, залез в БТР.

Протиснувшись в средний отсек, разгребая беспорядочно валявшиеся на пути фляжки, рюкзаки, оторванные взрывом от железной стены сиденья для десанта, промасленную робу механика, инструменты, какие-то запчасти, он пробрался в расположенное в носовой части отделение управления БТРом. То, что сидевший за рулем механик-водитель был мертв, сомнений не вызывало. Его разбитая голова, похожая на треснувшее окровавленное яйцо, спокойно лежала на черной баранке. Свесившиеся вдоль тела застывшие длинные руки напоминали безжизненные, уже никому не нужные плети. «Спи, дорогой, скоро твое тело будет дома, и никто не сможет оторвать от цинка гроба твою безутешную, обезумевшую от горя мать. А сильного, вмиг поседевшего отца, военком долго будет уговаривать от безумной идеи вскрыть твой последний металлический дом».

Ротный был жив и даже в сознании, но серьезно ранен. Он лежал в узком проходе между водительским и командирским сиденьями и тихо стонал.

– Товарищ капитан, ты как? – Егор осторожно перевернул командира на спину.

Ротный медленно открыл бледные шторы век и попытался что-то сказать, но из горла, кроме хриплого стона, ничего не выходило. Егор осмотрел его тело и, не увидев следов крови, понял, что капитан сильно контужен.

– Ну как он, жив? – услышал Егор за спиной голос Брига.

– Да, жив, только контужен сильно, надо его вытаскивать.

– Погоди минутку, – сказал Бриг и, опустив подвесное сиденье пулеметчика, залез в стрелковую башню. – Слышь, Чайка, а пулемет-то цел! – услышал Егор доносящийся сверху приглушенный железом голос товарища. – Щас я им вломлю….

От отдачи крупнокалиберного пулемета Владимирова многотонный БТР дрожал, словно от землетрясения.

– А-а!.. Не нравится, суки! А вот вам еще…. Держите, братья мусульмане! – кричал разъяренный Бриг, поливая увесистым свинцом «духовскую» сопку. – Жрите! Это вам за всех! А-а-а……

В ответ по броне застучали пули моджахедов. Егор снизу сильно дернул башкира за пыльную кроссовку. Бриг, высунув из пулеметной башни голову, вопросительно посмотрел на него.

– Уходить надо! Сейчас из «граника» треснут, тогда нам точно конец, – прокричал башкиру Егор.

Тот мотнул головой и, всадив в сопку последнюю очередь, спустился вниз. Вдвоем они осторожно вытащили из бронемашины тело командира и положили его на землю. Обстрел искореженного взрывом бронетранспортера усилился. Просвистев над головами, возле самой реки хлопнула мина, следующая легла уже совсем близко.

– Следующая будет наша, – крикнул Егор башкиру, – надо уходить за камни. Ждать больше нельзя. Как понесем ротного?

– Поможешь взвалить мне его на плечи, а сам прикроешь, пока я добегу до камней, – ответил коренастый Бриг и оторвал тяжелое тело капитана от земли. Выставив вперед ногу, он положил командира себе на бедро лицом вниз, затем приподнял, подставил под его грудь плечо и с помощью Егора медленно разогнул ноги. Секунду постояв, переводя дыхание, прокричал Егору: – Ну-ка, братка, отвлеки их!

Егор, обогнув машину спереди, начал стрелять длинными очередями, не жалея патронов. В это время Бриг отделился от бронетранспортера и быстрыми шагами пошел в сторону каменной гряды, неся за спиной командирское тело. С «духовской» сопки хорошо было видно эту большую сутулую фигуру, несущую на себе безвольное туловище офицера….

Когда Егор отстрелял последний магазин и оглянулся, Брига уже не было видно. «Слава богу! Теперь я». Он вскочил на ноги и, пригнувшись, зигзагами быстро побежал в сторону гряды. Достигнув первого медведеобразного валуна, он перемахнул через него, едва не налетев на лежащее на земле тело капитана. В этот миг шипящая кумулятивная граната вонзилась в и без того истерзанный командирский БТР. Потом еще одна и еще,… Егор посмотрел в узкую щель между камнями:

– Видал, Бриг, в какое решето они превратили БТР? Видно, достал ты их пулеметом.… Бри-и-г?

Башкир, опустив голову между согнутых колен, сидел рядом с телом ротного, привалившись спиной к валуну.

– Бриг?! – почувствовав неладное, тревожно потряс его за плечо Егор.

Башкир медленно поднял серую от пыли голову и посмотрел Егору прямо в лицо. От этого налитого мутной белизной взгляда тот оцепенел.

– Что с тобой, Бриг? Тебя зацепило?

– Нет, – со странным спокойствием ответил башкир, – он… меня спас.

И только тут Егор бросил взгляд на распростертое на земле лицом вниз тело командира.

– О Боже! – одними губами прошептал он.

На спине капитана алели три разорванных пятна. «И ты, ротный, скоро будешь дома, и, кроме родителей, у гроба будет стоять твоя жена и маленькая дочь, которая совсем тебя не помнит…».

– Прощай, капитан, – одними губами сказал Егор и, перевернув мертвое тело, вытащил из нагрудного подсумка командира запасные магазины. Вставив один из них в свой автомат, клацнул затвором.

– У-у-у,… – нечеловеческим голосом завыл как-то вмиг посеревший Бриг, производя руками странные манипуляции в воздухе. Он попеременно сжимал кисти своих темных рук в огромные кувалдообразные и страшно хрустящие кулаки, словно доил какую-то невидимую человеческому взгляду корову. Егору показалось, что это уже не Бриг и даже вовсе не человек, а опустошенное изнутри существо, покинувшее Мир, но оставившее здесь свою уже ненужную оболочку.

– Ты где, Бриг?

– Не знаю.… Но мне нет больше места на Земле, это были мои пули, прощай….

Совершенно неожиданно, подхватив валяющийся на земле автомат, башкир встал во весь рост и уперев приклад в плечо, заскорузлым пальцем нажал на спусковой крючок. Его корпус трясся до тех пор, пока не кончились патроны. Быстро поменяв магазин и передернув затвор, он вновь навел ствол в сторону «духовской» сопки, но стрелять не стал. Не опуская своего оружия, действуя словно запрограммированный киборг, башкир закинул одну ногу за камень и стал подтягивать другую, стараясь перемахнуть через валун. Быстро подскочив к нему сзади, Егор схватил его за ремень и с силой дернул назад, пытаясь втянуть обратно, но тот даже не шелохнулся. Не разворачиваясь, башкир неожиданно резко ударил Егора локтем по лицу, затем еще раз и еще,… пока не ослабла схватившая его за ремень кисть.

Когда Чайка, распластавшись поперек убитого капитана, пришел в себя, башкира за камнем не было. Приподнявшись на локтях, Егор сел. Голова звенела так, словно в ней сработал старый механический будильник. Подобрав автомат, он подвинулся к щели между защищавшими его от пуль камнями: «Господи! Пошли ему легкую смерть…».

Башкир медленно, выпрямившись во весь рост, шел в сторону засевших за сопкой басмачей. Уперев автомат в плечо, он прицельно стрелял, время от времени отбрасывая в сторону пустые магазины. Рядом с ним, вырывая из сухой земли пыльные клочья, плотно впивался в землю «духовский» свинец, а он шел и стрелял, стрелял и шел….

Егор слышал, как бухнула сопка, направляя в сторону подходящего к ней Брига огненную комету. Противотанковая граната попала ему прямо в голову, затем ударилась о землю и, срикошетив, оставляя на своем пути белый хвост, ушла в небо. Обезглавленный Бриг успел сделать еще пару шагов и, не выпуская из рук продолжающего долбить автомата, упал на колени, затем медленно откинулся на спину и затих в этой неестественной позе.

«Все, теперь мой выход…».

Бросив последний взгляд на ротного, Егор, согнувшись пополам, быстро засеменил вдоль каменной гряды к расположенной возле самой реки низине. Там лежал раненный в голову Гарбуль.

Чайка не видел, как в это время «духи» подбили замыкавшую колонну БМП разведвзвода и окончательно заперли железную цепь на спадавшем к реке косогоре. Спасти батальон могло только чудо.

Соскользнув в похожую на большую воронку низину, Егор сразу увидел распластавшегося на земле белоруса. Лежал он на боку, по-детски свернувшись калачиком, обеими руками прижав к залитой кровью голове перевязочный пакет.

– Эй, Гарбуль! – попытался оторвать Егор его прилипшие вместе с кровью к раненой голове руки. Белорус вздрогнул и еще крепче прижал их. – Это я, Чайка. Ты как?

Гарбуль приподнял голову и, не отрывая от нее рук, хриплым испуганным голосом быстро забормотал:

– Вроде жив…. Оно как шарахнет…. В глазах темно, как летел, не помню. Очухался, на земле сижу.… Башку кровью заливает. Жутко стало и тошно как-то в животе. Перевязаться не смог, руки плохо слушаются до сих пор, как будто онемели. Налепил вот пакет и лежу…. Жду, помру или нет.…

– Сознание терял?

– Нет…. Не помню.… Наверное, нет, потому что в голове все время какие-то мультики вижу.…

– Ну-ка, дай гляну. – Егор вновь очень осторожно попытался оторвать обрамленные запекшейся коричневой коркой ладони белоруса от его головы.

Рана оказалась несерьезной. Металлический осколок лишь полоснул вдоль черепа, распоров насыщенную капиллярами кожу. Аккуратно перевязав белоруса и выдохнув напряжение последних минут, Егор внезапно почувствовал телесное изнеможение и желание втянуть внешние щупальца. Сев на землю рядом с немного очухавшимся Гарбулем, он опустил голову между колен и забылся.

«Что дальше? Наверху гибнут ребята, за грядой лежит ротный, у сопки Бриг, в разбитом БТРе механ, Веденеев бог знает где.… Горят машины, «духи» чувствуют нашу слабость и долбят, долбят. …Может, все это кончить разом – выйти, как Бриг, и идти к сопке, пока тебя не скосят? Погибнуть в бою – это хорошая смерть, это лучше, чем в теплой постели. А там будет вечность…. Не будет тела, боли, страданий, только созерцание жизни, растворение в ее сути и осознание.… Полное осознание этого вечного дыхания! Или все-таки есть у меня тут какая-то задача? Ведь зачем-то я здесь оказался? Получил эту чувственную оболочку, этот беспокойный ум, набитый сверлящими Истину мыслями…. На моих глазах сегодня ушли несколько человек; они практически и не жили, даже осознать себя не успели, а уже их и нет.… А где же они есть?

Когда из глубин сознания поднимается этот вопрос, хочется побыстрее умереть и все сразу узнать. Но что-то не дает мне вот так, как Бриг, подняться и загнуться на глазах у товарищей, красиво и героически перейдя в вечность. Наверное – Судьба.

А кстати, какая у Брига была задача? С ротным прозрачнее: рождение, потом детский садик, где его учили кушать и собирать кубики; школа, где десять лет раздували его интеллект, где он любил и понемногу начинал страдать; военное училище, где его учили защищать родную землю…. Он жил ради того, чтобы своим безвольным телом прикрыть от пуль обычного башкира с восьмилетним образованием, который сам вскоре покинул этот мир.…

В этом, наверное, суть. Стоит только вспомнить глаза Брига – смерть ротного просто выбила его из этой жизни. За какой-то миг обычного Брига не стало, но родился человек новый, героический, цельный.… Может быть, небу нужны такие высокие души? И здесь оно их воспитывает, помещая в такие ситуации? Но для чего?! И самое главное: кто меня сейчас терзает этими вопросами? Без дедушки Степана сложно. Но надо самому искать и искать.… Стоп!»

– Гарбуль, – резко пришел в себя Чайка, – у тебя есть гранаты?

– Да, – ответил белорус, протягивая Егору две «эфки».

«Вместе с моими будет четыре.… Хватит».

Проверив автомат и магазины, Егор, не говоря ни слова, стал выбираться из низины в направлении реки.

– Ты куда? – дернулся было за ним белорус, озираясь в поисках оружия.

– Отставить, – не поворачивая головы, жестко бросил ему Егор, – на сегодня с тебя хватит.

Удачно скрытый от «духов» рельефами местности, Егор осторожно пробрался к шипящей афганской реке. Спрыгнув с высокого берега в воду, он погрузился по грудь в освежающую тело ледяную воду и стал медленно спускаться вниз по течению. Река своим неутомимым движением мощно подталкивала его сзади, словно одобряя правильно выбранный путь.

Егор осторожно нащупывал отяжелевшими подошвами покоящиеся на дне скользкие камни, прежде чем перенести вес своего тела на вытянутую вперед ногу. Провалившись в этот бешеный поток, можно было вновь встать на ноги где-то очень далеко, растеряв по дороге автомат и гранаты. Время от времени он останавливался, всматриваясь в изрытый мелкими пещерками берег, и осторожно шел дальше, подняв над головой свой «АКС».

Наконец, присмотрев подходящее укрытие, он выбрался на берег. Река, делая в этом месте зигзаг, резко уходила влево, в сторону оккупированной душманами возвышенности. Образовавшийся на месте поворота небольшой завал из камней и куст дикого шиповника удачно скрывали забившегося в береговой изгиб Егора.

«Ну вот, здесь, наверное, все и закончится».

У каждого человека есть две наиважнейшие точки на этой земле: точка рождения и точка смерти, а жизнь – это совокупность различной длины отрезков, неизбежно ведущих ко второй точке. Но суть загадки под названием жизнь заключается в том, что никто доподлинно не знает, какая точка первая, а какая – вторая. Когда мы все-таки рождаемся, а когда умираем? И кто тот, кто рождается, а кто тот, кто умирает?

А может быть, вся человеческая жизнь – лишь очередной, более продолжительный отрезок другой, всеобъемлющей жизни, нелепо ограниченной двумя датами на могильной плите. Но как бы там ни было, а каждый отрезок имеет свою цель, ведь для чего-то же водит по белому ватману жизни невидимая рука Судьбы свой неумолимый карандаш. И не позавидуешь тому, кто проживет свою жизнь, так и не решив заданной ему задачи.

Разложив на каменистой земле гранаты и сняв с предохранителя автомат, Егор приготовился ждать. Он знал – они скоро появятся. Откуда знал? Просто – знал, и когда из-за берегового излома появились люди, Егор испытал чувство восторга примерного ученика, на «отлично» решившего у доски сложнейшую задачу.

Их было семь человек. Трое несли гранатометы, один, закинув на плечо, – пулемет, остальные тащили боеприпасы. Все это предназначалось для захлебывающегося кровью батальона.

Егора они видеть не могли, так как он оказался за их спинами. «Придется стрелять в них сзади, но другого выхода у меня нет». Притаившись за кустом, он спокойно подождал, когда этот небольшой отряд скроется за береговым заворотом. Положив автомат на землю, Егор взял в каждую руку по гранате и, выдернув зубами кольца, осторожно, почти не таясь, вышел на берег.

Если бы кто-то из афганцев в этот момент оглянулся назад, то ему бы пришлось взглянуть в глаза своей смерти, но «духи» торопились. Задача перед ними стояла серьезная: ударить шурави в спину и закончить такую удачную засаду. «А там вернемся в кишлак, получим бакшиш…». Уже спрятавшись за обрывистый склон, Егор услышал два симметричных хлопка гранатных капсюлей, затем подряд два взрыва, страшные крики, еще два хлопка и два взрыва. Быстро подобрав лежащий в ногах автомат, Егор решительно вылетел из-за укрытия и направил ствол в сторону распластанной на земле копошащейся человеческой массы. Тело лихорадила мелкая дрожь, их разделяло всего несколько метров.

Четверо искромсанных чугунными осколками «духов», сбившись в багровую кучу, громко стонали-молились, пытаясь призвать на помощь небо и уцелевших товарищей, но те, шокированные неожиданной атакой, молча тряслись, стоя на коленях и уткнувшись лысыми головами в каменистый берег.

Держа палец на спусковом крючке, Егор почему-то медлил: «Ну-у?! Чего ты ждешь?» Один из лежавших на берегу афганцев медленно оторвал от земли свое бородатое, искаженное болью и страхом лицо. Его взгляд вонзился в щуплую фигуру молодого шурави. Страшная боль уступила место изумленной досаде: «Неужели нас отправит к Аллаху этот русский щенок? О!.. Бисми-ллахим-Р-рахмани-Р-рахим…».

Закончить молитву он не успел: ствол автомата начал прерывисто дергаться. Сухой щелчок, новый магазин, дуло влево-вправо… Этот вроде еще живой.… Бах-бах.… Все? Нет, этот еще.… Бах…. Почему руки дрожат?! Бах-бах-бах…. Опять магазин пустой.… Бах-бах-бах.… Да сколько же можно в них стрелять?!! Бах-бах.… Не могу остановиться.… Бах…. Вроде все?

«Да, теперь все».

Когда изрешеченные тела перестали дергаться, Егор с отвращением отбросил от себя пустой дымящийся автомат и обессиленный, в полуобморочном состоянии упал на прибрежные камни. В голове бешено пульсировала лихорадочная вереница оборванных мыслей: «Не я это придумал…. Странно, даже не ранен… Неужели еще что-то надо сделать? Неужели еще не все? А я был так уверен, что погибну.… Сил совсем не осталось, а надо встать, оружие собрать…».

Крадущийся шорох приближающихся шагов он не услышал, скорее почувствовал. Все произошло в одно мгновение: Егор открыл глаза и единственное, что он увидел в последний миг живущего в нем сознания, – это летящий в его голову тяжелый деревянный приклад.… Закрывать глаза он уже не стал.

Вовремя подоспевшие на помощь штурмовые вертолеты мощно проутюжили сопку реактивными снарядами. «Духи» дрогнули и стали отходить в горы, пытаясь унести с собой убитых и раненых, но вскоре их количество сравнялось, и многих пришлось бросить. Батальон, на ходу зализывая раны, осатанело полез штурмовать ненавистную сопку, спеша отомстить за погибших товарищей. Десантники жаждали крови, и никто не мог остановить этот звериный порыв, и никто не мог его осудить. В плен не брали никого. На отсутствие Веденеева и Чайки некому было обратить внимание.

– Когда я умру, дедушка? – Только лишь после того, как родишься.

ОДИН

Окружившая его темнота лишь на первый взгляд казалась мертвой. Ее липкая, пронизывающая все окружающее пространство чернь дышала невидимой жизнью. Все вокруг двигалось и было подчинено единому всепоглощающему замыслу. Здесь сложно было понять: ты часть этой неведомой ночи или ты ее безмолвный свидетель, безо всякой к ней причастности? Еще сложнее было осознавать себя пустотелой бесформенной каплей, напряженно пытающейся увидеть свою индивидуальность при полном ее отсутствии.

Бесформенность и бесконечность темноты почувствовались сразу. Это была глобальная субстанция, мощно подавлявшая все жалкие ментальные остатки, сумевшие перепрыгнуть через барьер. Здесь не было никого. Здесь было только дыхание, и это бесконечное движение «вдох-выдох» бессознательно определяло само себя, неумолимо растворяя в себе всех зашедших за кулисы….

«Интересно, это я где? Это я уже умер? А кто умер и кто этот «Я», что-то у кого-то спрашивающий? Одно очевидно: здесь нет моего туловища и соответственно головы и глаз. Но темноту ведь я вижу? И какие-то мысли, словно искорки, вспыхивают в этом бесконечном мраке. Значит, я еще живой, но где я живу? По крайней мере, мои вопросы отражаются во мне достаточно четко. А может быть, это и есть тот Свет? Во всяком случае, похоже на то. Тела ведь нет, а дыхание жизни кем-то ощущается. И почему я решил, что вокруг темнота? Слишком уж узкая это категория – темнота, сугубо человеческая, а здесь я людей не наблюдаю, но и не могу сказать, что я один.

Кто один? Ну вот, опять.… Наверное, мой ум все-таки жив, и это он судорожно пытается определиться в пустоте, цепляясь за застывшую в том мире память. Это он своей пытливой сущностью не дает мне окунуться в этот мир и раствориться в нем без остатка. Наверное, чтобы почил ум, ему надо время, он живучей тела, которое, по всей видимости, уже не вернуть.… А может, я ошибаюсь? Может, я всего лишь осознал себя в бессознательности? Кто осознал? Нет, я не чувствую себя мертвым, скорее, я жив, чем мертв, слишком много вопросов».

«Да, ты жив».

«Дедушка Степан? Неужели это ты?! Как мне тебя не хватало все это время, мне…»

«Я знаю, что тебе было тяжело, но это была твоя тяжесть, и, кроме тебя, ее никто не мог пронести».

«Но почему я еще жив? Неужели еще что-то осталось незаконченным там?»

«Да».

«Но что? Там я выложился полностью, меня в мире уже нет, я ведь помню последний миг сознания, там для жизни и действия у меня нет никаких шансов!»

«Для действия – нет…»

«Ты хочешь сказать?..»

«Да, и это тоже, легко уйти из жизни тебе не дано».

«Кем не дано?»

«Законом».

«Но кто придумал этот закон?»

«Никто, он был всегда. Это ты поймешь, когда ответишь на свой главный вопрос, других вопросов в видимом мире не существует, другие вопросы – лишь легкая рябь на гладком теле моря».

«И для этого я должен вернуться? Чтобы ответить?»

«Правильно».

«Кому должен?»

«Себе… И есть еще один человек, он там, и ты ему нужен не меньше, чем он тебе… Я не должен был этого говорить. До встречи».

«Какой человек, дедушка? Кто он? Дедушка! Ты слышишь меня? Слышишь?..»

Когда его сознание вернулось в почти безжизненное тело, Егор понял, что лежит спиной на голой и холодной земле. Он попытался открыть зеницы, но открылся только левый глаз. Нос не дышал, его словно не было, при попытке вдохнуть через ноздри в носоглотке неприятно забулькало, а в области носовых пазух резанула острая боль, кинжалом вонзившаяся в глубь мозга. Егор застонал, крепко зажмурив единственный целый глаз. В сознании мелькнул летящий в голову приклад.… «Как же я его не заметил? А впрочем, какая теперь разница, удивительно только, что меня не убили. «…Легко уйти тебе из этой жизни не дано», вот в чем дело, что-то еще придется испытать, мало мне было… О Боже! Дай мне силы!»

Он попытался оглядеться и, повернув голову, увидел кривую, сбитую из неструганых досок дверь, сквозь прорези щелей которой на него падал свет яркого дня. Неожиданно из правого глаза на земляной пол что-то закапало, и Егор почувствовал жжение в глубине глазной орбиты. Он вновь положил голову на затылок, поднял правую руку и указательным пальцем осторожно потрогал правое веко. Не нащупав упругости глазного яблока, он надавил на веко сильнее, и оно, словно легко натянутая тряпочка, не оказав ожидаемого сопротивления, легко провалилось в пустоту глазницы, выдавив на лицо еще одну порцию жидкой слизи. Жжение переросло в нестерпимый огонь. Сморщившись от сильной боли, он переместил палец к центру лица и попытался нащупать свой нос – вернее, то место, где он когда-то был. Но пальцы нащупали лишь какую-то кровавую мешанину. Безвольно бросив руку на земляной пол, Егор вновь потерял сознание, а спустя минуту дощатая дверь со скрипом отворилась, и в это неказистое глинобитное помещение вошли люди.

Когда затуманенное болью сознание вновь стало проясняться, осторожно настраивая слух на внешний мир, первое, что услышал Егор, была пуштунская речь двух человек, о чем-то между собой негромко беседовавших. «Ну вот, я в плену.… Жуткое слово – плен, кажется, что может быть хуже? Тем более в моем положении, когда я не сам к ним пришел, а попал в бою, да еще в каком…. Не резон было им меня убивать там, на берегу. Что ждет меня здесь, одному Богу известно, представить это сложно. Господи, как же мне это выдержать? Когда же ты меня заберешь, неужели я все это заслужил?»

Эти полные безысходности мысли, безжалостно терзавшие израненную душу, выдавили из груди Егора хриплое стенание. Голоса затихли, обозначив вопросительную паузу. Не открывая единственного уцелевшего глаз, он ждал развязки: «Если просто перережут горло, то это будет легкая смерть, могут выколоть глаза, как у Карпенко. … Одного уже и так нет.… Еще могут подвесить вниз головой, сделав надрез кожи вокруг шеи, как у парняги из автобата.… – Живший последние часы мозг судорожно прикидывал известные ему варианты пуштунских экзекуций. – В любом случае главное – побыстрее потерять сознание, а там пусть хоть на куски это тело режут, мне уже будет все равно».

Последняя мысль принесла облегчение всему существу этого так рано истерзанного жизнью парня. Несмотря на сильную волю, данную ему небом, и на полное отсутствие телесного страха, он просто смертельно устал, измаялся ждать все не приходящего конца этой так и не понятой жизни. Никак не мог он увидеть сути своего последнего эпизода, не дававшего ему спокойно уйти.

В этот момент Егору совершенно неожиданно вспомнились его детские полеты на Лысой сопке, когда невесомая душа, легко преодолевая барьеры тела, блаженно взмывала ввысь, оставляя земле все человеческое несовершенство. «Вот бы сейчас так же, как в детстве, взмахнуть в небо да там и остаться, а вы тут, господа душманы, делайте с моим измученным туловищем всё, что захотите, наслаждайтесь сладкой местью моим белым косточкам!»

В этот момент его хлопнули шершавой ладонью по щеке:

– Эй! Шурави! Открой глаз, я знаю, что ты меня слышишь, – на приличном русском языке сказал Егору один из голосов.

Приоткрыв немного веко, Егор увидел склонившуюся над ним голову моджахеда, обрамленную коричневой афганской шапкой. Это был молодой еще мужчина с коротко постриженной бородой и не лишенным интеллектуального отпечатка лицом, немного испорченным некрасивой глубокой вмятиной на лобной кости. Аккуратные очки делали его похожим на доброго афганского учителя курчавых малышей с агитационных плакатов. Его вид не внушал жестокой враждебности и неприязни, и даже наоборот, казалось, что это хороший товарищ склонился над Егором, желая выяснить: все ли у него в порядке. «Бред какой-то, – подумал Егор, – сейчас еще и улыбнется мне». И действительно, изобразив на тонких губах полумесяц, афганец мягким голосом поинтересовался:

– Ну, как ты себя чувствуешь, шурави? Нет ли каких-нибудь просьб или пожеланий? Например, вызвать представителей Красного Креста?

– Чувствую себя хреново, – прохрипел Егор, – дай мне воды.

– Хреново,… хреново,… – сморщил изуродованный лоб моджахед. – А! Вспомнил, хреново – это значит плохо. Так?

– Ты кто? – вопросом на вопрос ответил Егор.

– А ты не видишь, кто я? Я твой враг, твоя смерть, шурави.

– Ну, слава богу, а то я думал, вы меня лечить собираетесь, – издевательски ухмыльнулся «учителю» Егор.

Улыбка медленно сошла с лица сидевшего на корточках душмана. Не вставая, он развернулся в сторону стоявшего за его спиной пуштуна и резко что-то ему сказал. Тот молча достал из потертой кобуры огромный пистолет и протянул его сидевшему. «Неужели все так легко закончится?» – удивился Егор. «Учитель» щелкнул затвором и, быстро взяв правую руку Егора за запястье, поднял ее вверх и выстрелил ему прямо в кисть. Усиленный отражением глиняных стен выстрел резкой волной ударил по барабанным перепонкам. Раскаленный свинец огненной волной пронзил ладонь и мощно ударил в стену, осыпав изуродованное лицо лежавшего на земляном полу Егора колючими крошками. Все произошло так быстро, что его изможденное испытаниями сознание не сразу среагировало на этот выпад сидевшего над ним афганца.

Когда дикая боль кинжальным острием вспорола воспаленный мозг, Егор исступленно закричал, до боли зажмурив единственный глаз: «Боже, как больно!.. Господи!.. Мама…!»

– Теперь ты понял, что я не добрый дядя? – с силой бросив простреленную руку на землю, сказал «учитель». Взяв Егора за перекошенное болью лицо, он резко повернул его к себе: – Открой свой единственный глаз, русский шакал!

Тяжело и хрипло дыша, Егор открыл левый глаз, и против его воли из него потекли мутные слезы нечеловеческого страдания.

– Теперь слушай сюда, мальчик, – ледяным голосом произнес «учитель», поправив круглые очки; лицо его все так же было спокойно, только теперь от него веяло дикой ненавистью. – Ты убил семерых наших братьев, лучших из лучших воинов Аллаха. Они уже в раю, но душа их успокоится только тогда, когда ты умрешь страшной смертью – такой смертью, какой еще не видывали эти горы. Она уже ждет тебя, но самыми страшными для тебя будут последние минуты жизни, это я тебе обещаю. Готовься, ждать конца тебе осталось недолго.

Закончив свой жуткий монолог, он встал и что-то бросив на ходу своему спутнику, быстро вышел из сарая. Тот последовал за ним, через минуту вернулся и поставил возле двери глиняную миску. Когда деревянная дверь закрылась и скрипнул ржавый засов, Егор, преодолевая боль, сначала приподнялся на локтях, а затем потихоньку сел, прислонившись спиной к прохладной стене. Начала кружиться голова, вызывая сильную тошноту. «Сейчас пройдет, – успокаивал себя Егор. – Скоро все пройдет.… По крайней мере, моя cудьба стала яснее.… О Господи! Больно-то как…».

Левой рукой он поднял с земли простреленную кисть и, положив себе на колени, осмотрел. Она была сильно изуродована: пуля, пройдя чуть выше запястья, практически оторвала кисть от остальной руки, и держалась та только на уцелевших сухожилиях и коже. Боль притупилась, или мозг, очумевший от ее обилия, уже отказывался принимать сигналы нервных окончаний. Тонкий красный ручеек медленно стекал вдоль мизинца, образуя на сером сукне его «горняшки» бурое расплывающееся пятно. «Это жизнь из меня уходит», – подумал Егор. Рванув уцелевшей рукой на груди тельняшку, он вытащил из-за пазухи окровавленную материю, перевязал раненую кисть и забылся, но вскоре сознание вновь вернулось к нему.

Совершенно высохший рот заставил его вспомнить о стоявшей у двери плошке. Прижав безжизненную кисть к груди, Егор на коленках подобрался к ней и, схватив левой рукой, жадно принялся глотать прохладную воду. Осушив миску, он перевел дух и, подобравшись к двери, прислонился глазом к щели между досками.

За дверью был тихий осенний день, ярко светило солнце, и в небе величаво парил горный орел, а где-то недалеко слышалось слабое журчание небольшой горной речушки. «Хорошие здесь места, тихие, – впервые за все время службы пришла Егору в голову эта умиротворяющая мысль, – раньше за всей этой нещадной суетой и внимания на эти пейзажи не обращал, а теперь, когда приговор подписан и осталось совсем немного……»

Неожиданно и, наверное, впервые в жизни Егору стало по-настоящему жалко себя. Даже в детстве он не испытывал подобного состояния. Что-то совсем земное и человеческое овладело его сущностью. От невероятной жалости к самому себе он искренне и совсем по-детски разрыдался. Егор смотрел на мир и рыдал, рыдал и смотрел. Он был не в силах оторваться от узкой шершавой щели, отделяющей его существо от этого прекрасного дня, заполненного величавой и неторопливой Жизнью. Мужество, все это время питавшее его истерзанную нечеловеческими страданиями душу, на время оставило его, отдав на растерзание невесть откуда взявшейся жалости. Да-да, именно жалости, потому как страха не было даже сейчас. Он не боялся душманов, не боялся какой бы то ни было извращенной смерти, в этом мире он не боялся ничего, но в данный момент сострадание к самому себе истязало его сильнее любого страха.

«Что я видел за свои девятнадцать лет? Родился в Богом забытом месте, мать умерла, когда совсем пацаном еще был, постоянно работающий и уставший от жизни отец, даже девчонки мимо меня прошли, детства совсем не помню, словно всю жизнь свою живу на этой войне. За что мне все это! За что?!»

Он зажмурил свой единственный уцелевший глаз, прижался лбом к дощатой двери и затих, обессиленный внезапно нахлынувшим чувством. За темнотой зашторенных век неожиданно возник четкий образ дедушки Степана. Его всегда светившиеся глаза внимательно смотрели прямо на Егора: «Тебе осталось сделать полшага, сынок. Смелее!»

И тут перед Егором словно распахнулся тяжелый занавес, и ему открылась необычайная, настоящая красота видимого мира, покоящаяся на Великой вселенской скорби. Егор внезапно осознал весь этот внешний обман, скрывающий от человечества подлинную суть мироздания и Истину, стали понятны невидимые, но неразрывные нити, связывающие каждое живое существо, населяющее нашу Вселенную и играющее свою уникальную роль. Ему стали видны грязные истоки туманной мирской лжи, своим лихим и страстным жаром заслоняющей от людей подлинную суть этого невероятного по своим масштабам движения.

Почему такое ничтожно малое количество людей задумывается над смыслом именно человеческой жизни? Разве это только еда, питье, сон, немного радости и горя, а потом смерть, как у птиц и зверей? Ведь даже небольшого размышления будет достаточно, чтобы увидеть разницу между людьми и всеми остальными существами, населяющими землю. Невозможно получить истинное счастье от обладания материальными вещами этого мира, сколько бы их у тебя ни было. Только разочарования и боль потерь – вот неразлучный спутник мирских утех. Все жизни, прожитые без веры, без попытки осознания себя – это жизни никчемные, это упущенные шансы.

Какой странный поворот событий! Истинно людская духовная основа, источник радости и покоя, превратилась во что-то внешнее и далекое, в чем не нуждаются и чего не ищут. Созданный же нами мир с его мишурой и отвратительной безвкусицей стал для нас близким и родным, необходимым и желанным. Кто может освободить человечество от этого умопомрачения? Только сами люди, обратив свои взгляды внутрь себя и втянув ненасытные щупальца внешних чувств, ищущих исключительно мирских наслаждений.

О Боже! Это открытие переполнило засветившегося изнутри Егора, и он решительно вышел за пределы своего искалеченного тела. Родившийся внутри него свет слился с вечным Вселенским Светом, частью которого он и являлся.

«Ну, слава Богу! Успел, еще при этой жизни успел.… Все оказывается так просто, до смешного просто; неужели надо было довести себя до самого края, чтобы это понять? Неужели нет других, более естественных механизмов? Умирать не страшно, досадно только, что передать это состояние никому не успею, вряд ли братья пуштуны захотят меня слушать. Жалею только об этом, в остальном все свои дела я уже завершил, осталось последнее – достойно умереть. Смерть стоит того, чтобы жить.… Теперь я понимаю, о чем это».

За дверью послышались шаги. Подняв голову и посмотрев в щель, Егор увидел идущих за ним людей. Просто людей….

Когда дверь отворилась и в тесное помещение проник солнечный свет, Егор, пошатываясь, стоял на ногах, прижимая к груди простреленную руку и слегка прищуривая левый глаз. Пустая правая глазница, обрамленная коричневой коркой запекшейся крови, вместе с раздробленным и вбитым внутрь носом не могли скрыть легкую улыбку, отражающую внутреннее состояние Егора.

Он был удивительно спокоен в свой последний час. Даже видавшие много смертей моджахеды поразились выдержке этого русского, совсем еще юного парня.

– Смотри, как держится этот шурави, – переговаривались они между собой, пока Егору связывали за спиной руки, а он лишь морщился от неимоверной боли и молчал, не издавая ни звука.

– Он просто не знает, что его ждет. Посмотрим, как он будет улыбаться, когда его подведут к этим.…

– А может, он сошел с ума?

– Нет, просто это крепкий воин. Жаль, что нам приходится воевать с русскими, удивительные люди…

– Они чем-то похожи на нас….

– Все люди похожи….

Когда Егора ткнули автоматом в спину, он понял: пришла пора сделать последние шаги этой короткой жизни. Пройдя сквозь нестройную орду опоясанных пулеметными лентами бородатых душманов, он в сопровождении «учителя» и еще двух афганцев вышел на извилистую тропу, тонкой змеей петлявшую по укрытому в горных скалах лагерю моджахедов.

На самом выходе из этого укрепленного логова, слева от тропы, находилось гладкое каменное плато, на котором рядком лежали семь искалеченных Егором людских тел. Ни тогда, когда он стрелял в этих людей, ни сейчас, глядя в их застывшие лица, не испытывал Егор совершенно никаких чувств. И не было ему их жаль, но и не было у него удовлетворения воина от удачно выполненной солдатской работы.

Выйдя из лагеря через пробитую в скале метровую арку, замаскированную отодвигаемым снаружи валуном, Егор с тремя своими конвоирами пошел по едва видимой, усеянной мелкими камнями дорожке, вдоль ровной как стена скалы, обрамлявшей глубокое ущелье. Один из шедших за спиной душманов ухватил Егора за связывающую его руки веревку. «Боятся, чтобы я не кинулся вниз, в ущелье, – догадался Егор. – Не бойтесь, тогда это будет не моя судьба, а я хочу закончить свою, только мне написанную».

Когда скала закончилась, тропинка резко пошла вверх и через некоторое время вывела идущих по ней людей на усеянную большими камнями поляну.

Выйдя на ровное место, Егор остановился, почувствовав тошноту и головокружение, вызванные резким подъемом. Единственный глаз застилала мутная пелена. Он остановился, тяжело и хрипло дыша, уткнувшись подбородком себе в грудь. Сзади его резко толкнули. Пытаясь сделать вынужденный шаг, он выкинул вперед ногу, но, запнувшись о торчащий из земли камень, рухнул наземь, потеряв сознание.

Очнулся Егор, лежа на спине в неестественной позе. Связанные сзади в локтях руки изогнули его безвольное тело полуколесом. С усилием оттолкнувшись от земли ногой, он перевернулся на правый бок и увидел висевшего на горизонте уже знакомого ему орла: «Подожди немного, друг, скоро я к тебе…».

– Ну что, шурави, – услышал он за спиной знакомый голос «учителя», – сам дальше пойдешь или тебе помочь? Здесь недалеко.

– Помоги мне встать, сам дойду, – прохрипел Егор.

Двое сопровождавших «учителя» пуштунов поставили Егора на ноги, резко подхватив его с двух сторон за плечи. В искалеченную руку вновь вонзилась утихшая было боль. Егор застонал и, до крови закусив губу, откинул голову назад. «Продержись еще немного, скоро все это кончится», – подбадривал он самого себя.

Опустив подбородок, Чайка, осторожно ступая, двинулся дальше. Вскоре на самом краю заканчивающейся обрывом поляны показалось круглое, обложенное камнями жерло приличных размеров ямы, у самого края которой стояло странное сооружение, с виду напоминающее деревенский «журавль». На торчавшем из земли деревянном столбце покоился прикрепленный к нему длинный, задранный вверх шест, один конец которого зависал над самым центром ямы, а второй был крепко прижат к земле квадратной деревянной кадкой. Сооружение было необычным и с виду безобидным, но чем ближе Егор с конвоирами подходил к этой темной яме, тем сильнее на каком-то тончайшем сверхчеловеческом уровне он ощущал таящиеся в ней муки.

Шедший позади афганец остановил Егора, грубо схватив за плечо в нескольких метрах от этого зловещего кратера. Второй вместе с «учителем» осторожно подошел к краю и заглянул вниз. И тут произошло неожиданное: эта яма, словно повинуясь непонятно кем данной команде, мгновенно ожила, выплюнув из себя странную шипящая возню, перемешанную с противным, царапающим душу повизгиванием. «Господи! Кто там?» – подумал Егор, настороженно взглянув на «учителя». Тот что-то негромко сказал своему спутнику, неестественно улыбаясь, посмотрел на Егора и «дружелюбно» поманил его указательным пальцем:

– Подойди сюда, шурави, посмотри, что мы здесь для тебя приготовили.

Егор стоял, ноги отказывались идти. Он хотел сделать шаг, он готов был его сделать, но измученное тело отказывалось подчиняться – оно не хотело этого видеть, оно не хотело страдать, оно не хотело умирать.

– Давай-давай, шурави, что же ты стоишь? – продолжая ухмыляться, проговорил «учитель». – Неужели ты боишься? Этого не может быть! Такой смелый воин….

– Нет, я не боюсь, – как можно спокойнее проговорил Егор.

Прилагая невероятные усилия, наверное, последние, Егор заставил свое одеревеневшее от страха туловище двинуться к очерченному рядом камней краю ямы. С каждым своим нетвердым шагом, приближающим его к уймищу, Егор все отчетливее различал зловещую возню множества загадочных тел, обитающих в этой адской дыре. Подойдя к самому краю, он сделал вдох и, немного наклонившись, спокойно посмотрел вниз.… Увиденное заставило его отшатнуться. Отступив от края пару шагов, он присел на квадратную, наполненную песком кадку, служившую противовесом для «журавля».

– Ну как? – все так же «весело» спросил «учитель» и, зайдя Егору за спину, достал из-за пояса изогнутый длинный кинжал. – На том свете, шурави, тебя долго будет передергивать от такой смерти, ой как долго!

С этими словами он резко ударил кинжалом по спутывавшим Егору руки веревкам. Острый клинок мгновенно разрезал путы.

– Нечему там передергиваться, рафик, – закрыв глаза, измученно пробормотал Егор, сквозь боль медленно выводя из-за спины затекшие руки. Тело начинало лихорадить. «Только бы не пойти у него на поводу, – подумал Егор о своем многострадальном остове. Он открыл глаза и посмотрел на остатки своей правой кисти. – Господи! Как я изуродован…».

В эти последние на земле минуты Егор попытался представить себя со стороны. Воображение рисовало жуткую картину: тощий, за одни сутки высохший скелет с темно-бурой кровавой дырой вместо одного глаза, раздавленный страшным ударом нос и болтающаяся на сухожилиях безжизненная почерневшая кисть. «Вот и все, что от меня осталось, скоро и этого не будет. – Егор подумал о яме, и тело вновь залихорадило. – Господи! Помоги мне умереть достойно, дай силы…».

– Вставай, шурави, у нас сегодня еще много дел, – услышал Егор за спиной голос «учителя», – а нам хочется не спеша насладиться твоей смертью. Умрешь ты не сразу: сейчас мы подвесим тебя к концу этой палки и после этого я вытащу из этой,… – он пальцем указал на кадку с песком и наморщил лоб, видимо, вспоминая нужное русское слово, – …из этой штуки вот этот…… – Он вновь задумался, указывая на торчащий внизу кадки чопик. – …Вот этот… хрен, и песок начнет медленно высыпаться, а ты будешь тихо-тихо опускаться в яму, а там тебя уже ждут… на обед! Обед будет длинный, потому что кушать тебя будут по частям. Как у вас говорят: первое и второе? Да? Ха-ха-ха!

«Учитель» дико хохотал, радуясь своей изуверской шутке.

– Откуда русский знаешь? – преодолевая дрожь, спросил его Егор.

– Пять лет учебы в Астраханском сельхозинституте, факультет животноводства.

– Я так и думал.… Животноводство, – Егор с усилием отвлекал себя от мыслей о своем конце, пытаясь прийти хоть в какое-то равновесие. – Этому… тебя там научили?

С этими словами Егор мотнул головой в сторону ямы. «Учитель» вновь расхохотался:

– Нет, это я уже здесь придумал, в Астрахани нет афганских крыс. Ваши крысы по сравнению с нашими – просто мышки. Видал, какие экземпляры? Два дня не кормлены, ждут тебя с нетерпением.

И тут…… Тут Егор взорвался! Думал, что сдержится, умрет спокойно, будет терпеть.… Но невесть откуда взявшаяся простая людская обида выплеснула в лицо этому душману последние остатки его человеческих сил:

– Сука! Сука ты паршивая! Будешь смотреть, как меня станут жрать эти твари и наслаждаться этой мерзостью? Кто ты после этого? Скажи – кто? Ублюдок ты конченый, и все вы ублюдки, не можете достойно казнить вашего врага. А я ведь уважал ваше право лишить меня жизни, до последнего уважал, пока к этой яме не подошел. Разве можно так казнить воинов? Неужели мы, русские, когда-нибудь до такого бы додумались? Да еще,… – от сильного душевного волнения Егор стал задыхаться, – еще на эту гнусность любоваться? Су-у-ки……

Мутные слезы катились по его ободранному и изуродованному лицу. Он не боялся смерти, потому что знал – ее нет, но умереть вот так? «Боже, неужели я должен и это выдержать? Как себя успокоить? Неужели я провалил выпускной экзамен?»

Последняя мысль была самой тяжелой.

– …Да вы хуже этих безмозглых созданий, которые бесятся в этой яме; они хоть не понимают ничего, а вы…… Ты! – неожиданно для самого себя Егор, с большим трудом поднявшись, сильно, как ему показалось, ткнул пальцем в грудь «учителю». – Тебя человеком-то назвать нельзя! Ты…… – не в силах больше выдавить из себя ни слова, Егор хрипло рычал, стоя перед душманом на расстоянии ладони и наблюдая, как принимают форму округлых очков его удивленные глаза. Чайка набрал полный рот слюны и плюнул моджахеду прямо в лицо.

«Господи, будь что будет, только бы быстрее! Сколько можно меня терзать? Люди жизни проживают и не видят столько мук, сколько я за последние сутки. Дедушка Степан, а почему, собственно?!»

Неожиданная и простая мысль вошла в голову Егора: «Чего я жду-то?»

Воспользовавшись замешательством афганцев, он резко повернулся и сделал уверенный шаг в сторону ямы, оставалось еще два.… Пусть жрут, только сразу. Делая второй шаг, Егор почувствовал изумительную свободу; ему казалось, что он не шагает, а просто летит над землей, словно птица, не имея совершенно никакого веса. Это состояние было упоительно. «Вот! Вот она, моя воля, вот мой полет!» – стучало в его висках. Ему казалось, что движения его стремительны и душа вот-вот выпорхнет из искореженной плоти, но это только ему казалось. На самом деле обессиленное, ватное тело двигалось медленно, и бросившемуся наперерез одному из пуштунов ничего не стоило помешать Егору прыгнуть в яму. Тот крепко схватил его за ворот, остановив у самого края бездны. Егор с силой дернулся, пытаясь перенести вес тела к выложенной камнями кромке в надежде на то, что афганец, испугавшись упасть вместе с ним, отпустит, но тот не испугался и вместе с Егором упал на камни. На мгновение застыв, они оба как завороженные смотрели на внезапно ожившее дно.

Возбужденные крысы радостно завизжали, увидев наверху две свесившиеся внутрь ямы, тяжело дышащие человеческие головы. Эта страшная, голодная тьма породила жуткое, леденящее человеческую кровь движение. Одна из тварей размером с хорошую таксу, проворно пробежавшись по спинам и головам своих собратьев, стала быстро карабкаться вверх, цепляясь когтистыми лапками за камни, едва-едва выступающие в стене ямы. Казалось, что она вот-вот доберется до края и вцепится своими адскими зубами в лица этих людей, но, не дотянув до верха совсем немного, крыса отвалилась от стены и тяжело плюхнулась в серую шипящую массу своих сородичей….

Егора за ноги оттянули от края.

– Девона, шурави, хароб, – глядя Егору в лицо, прошипел чуть не свалившийся с ним в яму душман. Вид у него был испуганный, а перед глазами стояли клацающие челюсти страшной твари. «Таких бешеных русских я еще не видел», – вытирая со лба холодный пот, подумал он.

«Не получилось…. Видно, и впрямь от судьбы не уйдешь», – пролетела в голове Егора последняя мысль, оставив его в состоянии полужизни. Теперь ему было уже все равно, что будет дальше. Полное равнодушие к происходящему пропитало своей безвольной дремой все его существо. Он едва видел, скорее лишь ощущал, как трое душманов, связав вместе локти и сняв с него ботинки, хладнокровно подвесили его вялое тело за руки к концу шеста. Затем, медленно развернув этот адский рычаг в направлении зловещего кратера, они прикрепили второй конец к наполненной песком квадратной кадке. «Учитель» – скорее всего, это был он – вынул затычку, и песок, мягко зашуршав, посыпался на землю, отсчитывая последние минуты Егоровой жизни. Чайка, слегка раскачиваясь, висел по самому центру кишащей огромными крысами ямы, безвольно уронив голову себе на грудь. Иногда, открывая свой единственный глаз, сквозь застилавшую его белую пелену Егор смутно различал яростно двигающиеся под ним серые тени, но это не вызывало в нем никаких эмоций. Все чувства его, казалось, погасли, а тело медленно опускалось вниз….

Стоя у самого края, трое афганцев молча глядели на колышущегося над ямой шурави. «Мне не очень хочется на это смотреть, – признался себе их старший, протирая покрывшиеся пылью очки, – этот русский прав, воинов так казнить нельзя, тем более таких, как он. Почему-то я не испытываю к нему ненависти, хотя он и пристрелил, как собак, семерых наших братьев. Он делал свое дело, мы делаем свое.… Зачем я все это придумал?»

А тем временем Егор все ниже и ниже опускался в это кишащее голодными тварями пекло. Почуяв скорую добычу, крысы просто взбесились, наполнив яму жуткими стонами, сливающимися в один протяжный, предсмертный вой. Казалось, что все духи ада поднялись из преисподней для того, чтобы растерзать в клочья изможденное тело этого несчастного солдата.

Некоторые из тварей, самые проворные и сильные, становясь на задние лапы, пытались подпрыгивать вверх, на лету клацая своими конусообразными челюстями и уже совсем немного не доставая до безвольно свисающих над ними босых ступней Егора. И чем ниже он опускался, тем яростнее и выше становились крысиные прыжки, тем сильней и ужасней делался этот подземный многоголосый вой.

Лишь одна, самая большая и сильная крыса, спокойно сидела в стороне от этого серого визжащего клубка, спокойно выверяя свой точный прыжок. Она ждала своего момента. Эта была та самая крыса, которая чуть было не вскарабкалась по отвесной стене вверх, увидев свесившихся в яму людей.

И вот ее час настал. Не церемонясь со своими собратьями, она, вновь разбежавшись по их серым телам, мощно оттолкнулась и, высоко подпрыгнув, яростно ухватилась когтями коротких передних лап за одну из ступней Егора, одновременно впиваясь своими страшными челюстями в большой палец его ноги. В этот момент Егор пришел в себя. Болевой шок током пронзил его безвольное туловище. Мгновенно осознав случившееся, он, дико закричав, бешено задергал окровавленной ногой, пытаясь сбросить вниз вцепившуюся в нее мертвой хваткой крысу. Ничего не получилось. Тогда Егор свободной ногой резко ударил животное по голове, потом еще раз.… Он бил ее до тех пор, пока она не отцепилась. Но слишком много песка уже высыпалось из деревянной кадки, служившей Егору противовесом, и он опустился так низко, что и другие крысы едва-едва не допрыгивали до его ног. Казалось, еще несколько секунд, и все разъяренные до предела, ошалевшие от запаха свежей крови животные гроздьями облепят ослабленное тело, с вожделением вонзая в мягкую плоть свои кинжальные зубы. Напрягая последние из последних силы, Егор подтянул колени к животу и замер. «Боже! Прекрати все это, я больше не могу.… Не могу я… Слышишь?!»

И тут совершенно неожиданно шест медленно пошел вверх. Повернув голову в сторону стоявших у кромки душманов, Егор увидел, как «учитель», поставив ногу поверх кадки, неторопливо прижимает ее к земле, не закрывая при этом пескоструйное отверстие: «Хочет продлить мои муки…». Но Егор ошибался.

– Идите в лагерь, я сам здесь закончу, – властно скомандовал «учитель» своим подчиненным.

Пуштуны, удивленно пожав плечами, не говоря ни слова, ушли, оставив своего командира наедине с русским. Подождав, пока они пересекут поляну и скроются из виду, спустившись на ведущую в лагерь тропу, «учитель», не убирая ноги с деревянной кадки, достал свой пистолет и, взведя курок, медленно направил его в голову висящего над ямой шурави:

– Это, …чтобы ты, рафик, не думал, что я сука.

Егор зажмурился, и… до его слуха донесся характерный глухой удар твердого предмета по чьей-то голове. Раньше ему приходилось слышать подобные звуки, поэтому ошибки быть не могло. Мгновенно открыв свой уцелевший глаз, он увидел, как «учитель», не выпуская из руки пистолета, схватившись руками за голову, медленно заваливается на бок, ослабляя давившую на почти освободившийся от песка противовес ногу.… За его спиной мелькнула человеческая тень. Егор резко пошел вниз, да так резко, что ветер засвистел в его ушах, а дух перехватило.

– А-а-а-а-а! – закричал он и со всего маху шмякнулся прямо в крысиную кучу.

Совершенно не ожидавшие такой нахальной контратаки, ошалевшие твари, испуганно давя друг друга и жалко пища, мгновенно разлетелись по углам.

Егор сидел посреди ямы и, беспомощно вцепившись в шест, озирался по сторонам. Вдруг он почувствовал, как шест, словно рыбацкое удилище, выгнулся дугой и, опасно затрещав, сильно потянул его вверх, а затем вновь ослаб.

– Отталкивайся! Отталкивайся от земли, твою мать! Иначе мне тебя не вытянуть, – услышал Егор доносящуюся сверху русскую, настоящую русскую речь! Причем в исполнении очень знакомого голоса.

Собравшись, он сильно оттолкнулся ногами от земли и, словно вырвавшаяся из шахты баллистическая ракета, взмыл ввысь, окончательно обескуражив своих серых «друзей».

Поднявшись над ямой, Егор на мгновение застыл, затем шест перенесся в сторону и мягко опустил его на землю. Все произошло так стремительно, что настроившийся умереть Егор не сразу осознал свое спасение. Перед его глазами до сих пор стояла пустая дыра ствола, направленная в голову.

В это время подошедший сзади спаситель разрезал веревки, и затекшие руки с разламывающей суставы болью опустились вниз. Левой рукой прижав к груди простреленную правую кисть, Егор хотел что-то сказать, но иссохшее горло выдало лишь хриплые, похожие на карканье звуки. Из-за спины ему протянули фляжку с отвинченной крышкой. Взяв ее, Егор жадно сделал несколько больших глотков и отдал назад. Постепенно он начал приходить в себя. В голове висел один вопрос: «Откуда? Откуда он здесь взялся?»

Дедушка Степан, медленно переставляя обутые в старые сандалии ноги, не спеша шел по самой кромке спокойного прибоя в сторону поселка. В последнее время он редко выходил из дома и на людях практически не появлялся. Взволнованное его отсутствием – все-таки уникальный дед – руководство рыбколхоза частенько наведывалось в его стоящее на отшибе обиталище, дабы справиться: «Здоров ли, деда? Не надо ли чего?» – и всегда получало один и тот же ответ: «Здоров. Мне ничего не нужно». Но сегодня старик нарушил свое затворничество, и на то были у него причины.

Пройдя мимо жидкой рощицы растущих прямо в песке диких маслин, он подошел к сбитой из почерневшего штакетника низкой калитке и остановился.

За калиткой открывался затянутый виноградом небольшой двор, где на деревянной скамейке, вкопанной у самого дома, сидел сутулый, уставшего вида мужчина. Его заостренное, покрытое седоватой щетиной лицо являло собой полное безразличие к окружающему миру. Давно потерявшие блеск жизни полузакрытые глаза не моргая смотрели под ноги, где прямо на земле стояла наполовину опустошенная бутыль с вином. Правой рукой он крепко сжимал наполненный до краев мутный стакан, поставив его себе на колено, а в левой руке был накрепко стиснут тощий вяленый бычок с выпученными глазами и открытым зубастым ртом.

Старик осторожно отворил калитку и, пройдя по выложенной старым кирпичом дорожке, подошел к скамейке.

– Здорово, Егорыч! – бодро поприветствовал он хозяина. Тот медленно поднял голову и, скользнув по фигуре Степана равнодушным взглядом, молча кивнул ему в ответ. Затем он подвинулся к краю скамейки и легонько стукнул по освободившемуся месту рукой, приглашая гостя присесть. Старик сел рядом с хозяином, провел рукой по своей серебряной шевелюре и спросил:

– Стоит колхоз-то?

Хозяин утвердительно мотнул головой, затем неторопливо осушил стакан, вытер ладонью покрасневшие от вина губы и, не выпуская бычка, достал из промасленных штанов мятую пачку «Беломора». Нетвердыми пальцами выудив из нее погнутую папиросу, закурил.

– Солярки нет, – низким и хриплым голосом ответил он старику, – все суда на приколе, а мужики чихирь по дворам глушат.

С этими словами он, усмехнувшись, легонько стукнул ногой по стоявшему на земле бутыльку. Затем, сделав мощную затяжку, закрыл глаза, откинул назад затылок и медленно выпустил из легких густой табачный дым.

Старик, молча наблюдая за ним, каждой молекулой своего тела ощущал бессмысленность жизни этого доброго по своей сути человека. Но самое страшное, дедушка Степан с горечью осознавал, что в его родном поселке так живут все, а правильнее будет сказать, что все не живут. Это бессмысленное существование жизнью назвать никак нельзя. Был вот Егор……

– Слышь, Егорыч, – осторожно вывел хозяина из забытья дедушка Степан, – что сын-то, пишет или нет? Как он там воюет?

Этот нехитрый вопрос заставил вздрогнуть отца Егора, словно электрический разряд прошелся по нему сверху вниз. Совершенно неожиданно и очень страдающе заблестели его глаза.

– Два месяца уж нет от Егорушки ни-че-го, – по слогам произнес отец и, с трудом сдерживая дрогнувший голос, прибавил: – Если с ним чего,… я не знаю тогда, зачем все это……

Старик прекрасно ведал, что подразумевал этот человек под многозначительно сказанным «это». Отец Егора, одинокий и уставший от бессмысленного бытия, еще совсем не старый мужчина, мало что приобрел в этой своей нехитрой жизни, но многое успел уже потерять. Егор был последней ниточкой, связывающей отца с этим миром.

– Мне кажется, Егорыч, тебе надо смотреть на жизнь спокойней и осмысленней, – еще более осторожно начал седой старик, мягко, но властно остановив потянувшуюся было к стоявшему на земле бутыльку нетвердую руку соседа. – Ты ведь совсем не старый человек, а глаза твои совсем потухли, будто век эту землю топчешь. Нельзя так жить, искать нужно тебе смысл какой-то в жизни, цель определить.

– Егор – вот мой смысл, – повинуясь старику, отвел от вина свою руку отец. – Не может быть больше никакого смысла у меня. Вот вернется сын, вздохну спокойнее, буду жить, а если нет……

– А если нет, что тогда? – перебил его старик.

– Тогда буду доживать…. Как-нибудь, – с болью зажмурив глаза, сказал отец и добавил: – Я боюсь об этом думать, каждый день этот кошмар меня съедает. Он ведь мой единственный сын….

– Но у него своя судьба, понимаешь? Свой путь, к которому ни ты, ни кто-либо другой не имеют совершенно никакого отношения. Почему ты должен страдать от того, что человек проходит свой путь, решает свои задачи? У тебя ведь есть свои вопросы, на которые, кроме тебя, никто не ответит.

– Слышь, старик, – нахмурившись, посмотрел на дедушку Степана отец Егора, – ты говори, да не заговаривайся. Что значит «человек»? Этот человек – мой сын, понимаешь? Мой!

С этими словами он крепко схватил старика за запястье обеими руками и, сильно сжав свои кисти, до крови закусил нижнюю губу. Затем внимательно заглянул ему прямо в глаза и, не отпуская его руки, сказал:

– Он часть меня, я его хотел, я его ждал, он моя кровинка, надежда.… Мы связаны с ним невидимой нитью, меня нет без него, а ты говоришь, другой человек……

Видя, как задрожал всем телом этот несчастный мужчина, дедушка Степан уверенно положил свою большую свободную ладонь ему на темя, и отец Егора как-то сразу обмяк и успокоился. Отпустив руку старика, он прислонился спиной к прохладной стене дома и смиренно закрыл глаза.

Не отнимая руки от его головы, дедушка Степан произнес:

– То, что Егор твой сын, это тебе только кажется. Он – сын Жизни, которая сама заботится о своем развитии и продолжении. Он пришел в этот мир через тебя, но не из тебя. Он пуля, но стрелок не ты; ты – лишь ружье, покоящееся в невидимых руках бытия. Поэтому ты должен избавиться от этой изнуряющей тебя привязанности. Но я не говорю, что ты не должен его любить. Любить – это совсем другое. Это не значит терзать свое сердце и не жить, как не живешь ты. Любовь не умирает, даже если гибнет тело, которое все равно когда-нибудь исчезнет с этого Света. Любовь – это суть мира, тебе надо это осознать…. Пока не поздно. Ты должен жить и решать свои задачи независимо от того, вернется Егор или нет. Ты такой же сын вечного бытия, как и он, и у каждого из вас свое предназначение. Мы не самостоятельные единицы – это величайшее заблуждение всего человечества, и в этом корень всех людских страданий, абсолютно всех. Мы здесь на службе, и главная задача каждого человека – понять, в чем ее суть, а постигнув, старательно ее исполнять, пока не кончатся последние силы. Лучше плохо сделанное, но свое дело, чем хорошо выполненная чужая работа. Это и есть секрет счастья! Все просто, пойми это и ищи себя, у тебя еще есть время. А Егором можешь гордиться, в сыновья тебе досталась очень зрелая душа. Тебе выпала большая честь быть его отцом; таких людей, как он, очень мало в наше железное время. Крайне мало……

Уже отворяя жидкую калитку, дедушка Степан на мгновение обернулся, чтобы еще раз взглянуть на Егорова отца. Тот все так же сидел на скамейке, прислонившись спиной к белой стене и закрыв глаза, вот только лицо его стало светлее, и на устах появилась легкая улыбка. «Слава тебе, Господи!» – благодарно посмотрел на Солнце дедушка Степан.

– У меня нет сил радоваться, не обижайся. – Егор безвольно лежал на земле, единственным уцелевшим глазом глядя в безоблачное, ясное небо. – За последние сутки я уже несколько раз умирал и не умер, только не знаю, почему. Когда меня подвесили над ямой с этими тварями, все было понятно: жизнь сделана, все задачи выполнены, оставалось только напоследок не струхнуть перед уходом.… С этим тоже справился, и тут ты.… Не обижайся, но легче мне не стало. Я изуродован и опустошен; зачем я еще тут нужен, непонятно.

– Да-а. Похоже, крыша у тебя точно съехала. Ему жизнь спасли, а он даже и не рад.

– Извини, я не могу тебе всего объяснить, но мне очень плохо.… Во всех отношениях плохо, так худо, что я еле сдерживаюсь, чтобы не попросить тебя застрелить меня.

– Чокнутый!

– Я всегда был таким. Дома меня тоже все так называли, кроме отца и еще одного человека. Казаться «нормальным» всегда стоило мне больших усилий, которых больше нет.

– Ну, и что мне с тобой делать?

– Знаешь, на самом деле все просто. Уходи, побыстрей уходи, а меня оставь. Искать вряд ли будут, потому что никто из них не видел тебя; оставляй мне пистолет и уходи. А я их здесь встречу, все равно я одной ногой уже там…. Умереть в бою – это, пожалуй, единственное, что я еще могу сделать стоящего… – Егор сделал паузу, на мгновение задумавшись. – Да это, видимо, и есть последнее испытание, все остальное пройдено. Не медли, у тебя не так много времени….

– Уходи, уходи…. Вот заладил. Зачем, скажи мне, я тогда рисковал? Отсиделся бы, да и все.… Признаюсь, была такая мысль. Но потом оказалось, что отсидеться я не могу, не имею права. Вся жизнь последующая окажется тогда полной бессмыслицей.

Долго я вон за той скалой прятался и слушал, как ты с этим очкариком душманским разговариваешь. Весь день прошедший в голове пролетел, как кино. Я ведь тоже хлебнул давеча. И умирал, и чудом выживал…. Просто непонятно, каким чудом. – Совершенно седой, изрезанный свежими морщинами Максим сидел рядом с Егором и смотрел на его изуродованное лицо. – А когда тебя увидел, то понял, что все мои страдания по сравнению с твоими – заноза в пальце. И вот какая штука: ведь похожие мысли у меня в голове крутились – насчет задачи, которую выполнять надо. И пока ты с «духами» на этой поляне не появился, я ведь и не понимал, о чем это мне сигналят. И тут как озарение. Вот тебе, браток, задача твоя на блюдечке, давай, мол, разбирайся с ней.

Умирать еще раз, честно тебе скажу, не хотелось нисколько. Но и отсидеться не мог. Дорого мне эти минуты дались, ой как дорого! Ведь без оружия, с одним штыком, сам понимаешь, никаких шансов. И так, и эдак прикидывал: думаю, налечу сзади, кого смогу, в яму эту гадкую с ходу столкну, ну а там как бог даст. А оно смотри как обернулось! Ты как стал на этого очкарика орать, ну, думаю, сейчас тебя пристрелят, а этот, – Максим махнул головой в сторону лежащего невдалеке с пробитой головой «учителя», – возьми да и отправь тех двоих себе на погибель. Ты знаешь, в этот момент я второй раз в жизни перекрестился – правда, не знаю, правильно ли. Ну, а остальное для десантника – дело техники. Сам видел.

Произнося свою короткую исповедь, Максим не отрывал глаз от искаженного болью лица Егора. «Как он терпит? Другой на его месте выл бы не переставая, а этот еще и рассуждает о жизни и смерти.… Вот чудак, точно рехнулся. Хотя……»

Когда Максим закончил, Егору как будто стало легче, он даже немного улыбнулся.

– Знаешь, Макс, твои слова очень многое поставили на свои места в моей голове, я как будто что-то невидимое узрел. Мы должны были встретиться, просто обязаны. И вот мы встретились. Это выше нашей воли, мы здесь пешки, если хочешь, и выбора у нас нет. Весь наш выбор – это идти по правую сторону коридора или по левую. В этом пространстве мы даже думали одинаково, вот сила небесная! – восхитился Егор, и лицо его стало еще светлее.

– И теперь у нас одна задача на двоих?

– Нет, это исключено. Мы просто пересеклись в одной точке, а теперь нам надо расходиться, одного урока на двоих не бывает. Понял?

– Понял, понял, – сказал Максим, взваливая безвольное тело Егора на плечо. Тот, не в силах сопротивляться, слабо запротестовал:

– Не делай этого, Максим. Вдвоем нам не уйти, это будет ошибкой.

– Ага, оставлю я тебя здесь. И не мечтай. До наших отсюда два часа ходу налегке, с тобой на плечах – ну, четыре от силы, так что к вечеру будем у Макавы. Не дрейфь, братишка, прорвемся, – бодро сказал Максим, но встал он с большим трудом, все-таки перипетии прошедших суток выжали и его. «Нет, не прорвемся», – одними губами прошептал Егор.

После тысячи шагов (Веденеев отупело считал их, упорно глядя на сбитые носки своих солдатских ботинок) в глазах у него стало темнеть от недостатка сил; изможденный до предела, он уже несколько раз спотыкался о камни, едва не падая наземь. Все, что происходило с этими парнями, давно уже вышло за пределы обычных человеческих возможностей, и то, что их тела еще каким-то образом шевелились, было заслугой совсем не их, а того не познанного людьми Бытия, которое и задумало всю эту историю.

Вскоре стало ясно, что с Егором на плечах до своих Максиму не дойти, а передвигаться самостоятельно тот уже просто не мог. Периодически Егор выскакивал из сознания и что-то невнятно лопотал, безвольно болтаясь в такт движению у друга за спиной. Максим каким-то непонятным чувством ощущал, как из Егора по капле уходит жизнь, как тот словно становился легче.

«Неужели не донесу? А я был так уверен, что справлюсь, – обливаясь соленым потом, думал Макс. – Зачем тогда все это? Столько отдано сил для того, чтобы нам выжить, – и вот теперь, когда осталось совсем чуть-чуть, я ясно понимаю, что дойти до наших вдвоем мы уже не сможем.… Да, вдвоем не получится».

Максим, тяжело дыша, остановился, осторожно встал на одно колено и бережно, не торопясь, положил безвольное тело друга на землю. Опустив второе колено, он поднял руки к небу, немного постоял в таком положении и обессиленно рухнул, моментально забывшись, рядом с лежащим на земле Егором, который в этот момент пришел в себя.

Перевернувшись на живот, Егор с большим трудом встал на колени и, весь дрожа от прохладного ветра, огляделся. Находились они в небольшой ложбине, на самом гребне огромной, вытянутой в длину сопки. Егор узнал эту гору, между собой солдаты называли ее «Хвост Дракона». «Надо же! – искренне удивился он, – до Макавы ведь совсем рядом.… Неужели?! Неужели я все-таки остаюсь? Неужели дедушка ошибся?»

Эта совершенно неожиданная мысль, оседлавшая приятную и очень мощную волну свежей жизненной энергии, приятно прокатилась по израненному и непонятно за счет чего живущему телу. Ощущение было настолько сильным, что Егор даже улыбнулся. Неожиданно он вспомнил своего отца, он прямо-таки увидел его! Перед его глазами уходил в море старый ржавый причал, по которому ему навстречу, широко, по-матросски переставляя ноги, шел его батя в промасленных брезентовых штанах и старой, в нескольких местах заштопанной тельняшке. Он тоже улыбался, да-да! Егор не поверил своим глазам – его отец у-лы-бал-ся! Этого не случалось ни разу после того, как похоронили маму.

А в окружающем мире тем временем происходило что-то странное: неожиданно громко и по-весеннему (это в октябре-то!) запели птицы, их не было видно, но веселый птичий гомон воодушевлял безмерно! И без того яркое, но не жаркое в это время года солнце вдруг стало светить намного мощней, словно чувствуя, что Егору необходимо его тепло. Радуясь возвращению к жизни, Егор в то же время остро ощутил, как его истерзанное сердце наполнилось бесконечным состраданием к отцу. Раньше он его просто любил, а теперь понял, каждой клеткой своего истерзанного тела прочувствовал всю боль и безысходность немудреной отцовой жизни. Отец! Он ждал его! Он нуждался в единственном сыне, он жил Егором!

«О Боже! Я раньше и не подозревал, что папа ко мне так привязан, – удивился своему открытию Егор, и это осознание своей необходимости близкому человеку проложило еще одну тропинку в сторону Жизни. – Совсем недавно я был совершенно готов уйти из этого мира, а сейчас вижу в нем огромную необходимость, смысл и мотив. Я нужен другому человеку, во мне очень нуждаются, именно во мне, в этой личности под наименованием Егор Чайка, и никто меня не сможет заменить».

Слушая птиц, Егор все больше и больше поражался непознаваемости этого мира, его бесконечной интриге и ограниченности человека. «Мы все здесь как слепые котята, никто не знает, что принесет тебе твой следующий шаг и нужен ли он тебе. Еще совсем недавно я не видел совершенно никакого смысла жить здесь, а сейчас я просто обязан вернуться домой и не ради себя. Наверное, это и есть та самая, так мучительно искомая всеми человеческая задача – жить не собой, а близкими тебе людьми.… Хотя бы только близкими. Пропускать через себя всю их боль и не давать им ни на минуту почувствовать себя одинокими и ненужными. Постоянно окружать их такой человеческой заботой, которая не оставит ни малейшего сомнения в справедливости этого мира и принесет им наконец покой и радость!»

Картина уходящего в море причала оставалась такой же четкой, вот только вместо отца на встречу Егору шел дедушка Степан.… И лицо его было строго-сурово.

«Осторожно высуни голову из ложбины и посмотри вниз, только очень осторожно, – произнес он одними губами. – Теперь ты все понял?» – медленно, очень медленно произнес он.

«Да, понял, дедушка Степан, теперь действительно все».

«Спаси Максима, он нужен… За остальное ты уже не в ответе».

«А как же?..»

«За отца не волнуйся, у него впереди еще много всего, а тебе… Тебе надо собираться, Егор, торопись, это действительно последнее твое дело».

Причал исчез, солнце закрыло большое облако, неизвестно куда подевались птицы, и с севера потянуло холодом.

Почувствовав принесенные этим ветром силы, Егор собрался с духом и легонько похлопал Максима по щеке. Тот встрепенулся и резко приподнялся:

– Что случилось? «Духи»?

– Нет, – соврал Егор, – но находиться здесь мы больше не можем.… Ты не можешь, тебе надо уходить к Макаве.

– Опять за свое? Мы уже это об……

– Заткнись и слушай меня, – резко оборвал Максима Егор.

У него не было времени на уговоры, и каждое свое последующее слово он налил таким тяжелым свинцом, что у Максима не было ни единого шанса возразить другу. Казалось, что Егор просто открывает свой запекшийся рот, а звуки издает некая невидимая, пронизывающая все окружающее пространство Сила, противостоять которой обычный человек не в состоянии.

Максим даже и не понял, не осознал, каким образом Егор смог уговорить оставить его. Уже отойдя от ложбины на приличное расстояние, он словно очнулся от гипноза. «Да как же это я? – оторопело остановился он. – Что же это я? Зачем он попросил оставить ему пистолет? Стоп! Неужели?..» – Смутная догадка молнией пронзила ум, и тут же, словно знаменуя эту мысль, сзади хлопнул одинокий пистолетный выстрел, затем еще один и еще…… В ответ ударили из автоматов. Несколько кинжальных очередей уверенно заглушили сиротливые хлопки, и спустя минуту все стихло.

Все это время, пока вдали шла перестрелка, Максим сидел на земле, опустив голову: «Зачем все это? Зачем все эти усилия? Столько всего пережить, а ради чего? А может быть, это кара? Тогда за что? Я слишком молод, чтобы столько нагрешить. Люди проживают жизни, и с ними ничего подобного не случается. Зачем он так поступил со мной? Ради чего я его спасал? Чтобы потом он спас меня? Смысл? Тупик какой-то.… Боже, как я устал от этих вопросов».

Когда Максим вернулся в ложбину, Егора там уже не было, лишь его истерзанное и обезглавленное тело безвольно лежало в большой бурой луже. Вокруг видны были следы его последних минут. Так умереть не каждому дано, Егор был героем, только кому нужны его подвиги? Кому вообще нужны подвиги? Наверное, самим героям, для того чтобы расти и становиться чище, ведь каждый их поступок – это своего рода ступенька в бесконечную даль под названием Вечность.

Вытащив из ножен штык-нож, Максим встал на колени и с силой вонзил клинок в землю. Войдя в почву совсем немного, штык уперся в гранит. Исковыряв всю ложбину, Максим понял, что похоронить тело Егора ему не удастся. Он бессильно опустился на землю. Немного отдышавшись, он бросил взгляд на то, что еще недавно было Егором Чайкой, и новая мысль оживила начинающий отключаться мозг. Вокруг было много камней, и Максим решил закрыть ими изувеченное тело. Закончив свою скорбную работу, он немного постоял над этой неуклюжей грудой и, резко развернувшись, уверенными шагами зашагал в сторону Макавы.

«Я вернусь к тебе, Егор. Мы вернемся к тебе, ты не останешься здесь. Я тебе это обещаю!»

ЭПИЛОГ

Потрепанный, видавший виды зеленый грузовик с деревянными бортами, поднимая вокруг себя невероятные пыльные облака, медленно полз по петлявшей между выжженными сопками узкой грунтовой дороге. В обшарпанной кабине рядом с водителем, пузатым загорелым дядькой в выцветшей майке и промасленных штанах, сидел парень, возраст которого внешне определить было сложно. «Глаза вроде молодые, – косясь на молчаливого спутника, думал водитель, – но какие-то прозрачные они у него, такие у стариков бывают, да седой вон весь».

Серьезное лицо попутчика сплошь было изрезано густой сеткой преждевременных морщин, а глубокий шрам, наискосок пересекавший высокий лоб, придавал ему вид бывалого и мужественного человека.

Когда из-за сопок показалось море, величаво накатывающее на пустынный песчаный берег свои вспененные барашки, парень заметно оживился.

– Ты шо, первый раз море увидав? – весело подмигнул ему водитель.

– Да, впервые, – коротко ответил Максим, пристально глядя сквозь пыльное лобовое стекло. – Красивое оно, а вы – счастливые люди, каждый день его видите.

– Тю! – искренне удивился водитель. – Та мы же его и не замечаем, шо есть оно, шо его нет. Бывает, лето проходит, а ты еще и не скупался.

– Неужели? – искренне удивился Максим.

– Та когда же нам на него любоваться? Столько дел та забот,… – выдохнул водитель. Его южный говорок приятно ложился на слух.

– Да, наверное, дела, заботы – это, конечно же, важнее, чем море, – усмехнулся половиной лица Максим, собрав вокруг глаза плотную сетку морщин. – Слышь, друг, где у вас тут… кладбище?

Водитель, округлив глаза, осторожно покосился на странноватого парня:

– Тебе-то оно зачем, паря?

– У меня там друг должен быть похоронен, мы служили вместе.

– Это кто ж такой? Я тут всех знаю, – полюбопытствовал водитель.

– Чайка.

– Это Егорка? Та ты шо, с ним вместе служил? От это да! – от удивления присвистнул водитель. – Всем поселком его хоронили, народу было-о – тьма! Из района целая делегация прибыла, сам военком приезжал, такую речь толкнул! Геройски, говорит, погиб ваш земляк, можете им гордиться. А батя Егорки-то, еле его удержали: вскройте, говорит, цинк, хочу на сына в последний раз взглянуть, а военком ему орден Егоркин сует; тот вырвался, схватил орден, да и швырнет его прямо в пустую могилу….

– Как он? – перебил увлекшегося рассказом водителя Максим.

– Кто, военком?

– Нет, отец Егора.

– А-а-а! – протянул водитель. – Егорыч-то? Поначалу тяжко было, чуть было не спился мужик, два раза его дед Степан из петли вынимал, сутками его караулил; думали все, пропал человек, не выдержит горя. А потом словно замолил его кто, как чудо какое-то спустилось. Прислали в наш поселок училку новую, сразу после института, молода-молода, Надеждой зовут, сирота полная, из детдомовских, как оказалось. А у Егорыча как раз совсем худо, дед Степан от него не отходил; ну дак вот, как только она про него узнала, сразу к нему и пришла, будто Ангел с небес спустился. Соседи сказывают, он как ее увидал, сразу в себя пришел, словно душа его вернулась в тело. Говаривают, – понизил голос шофер, – будто Надежда эта один в один лицом на его жену-покойницу схожа. Через годок они и поженились. С тех пор Егорыч словно ожил, да и от вина отошел напрочь. Во дела-то! А еще бабы треплют, – почти зашептал он, – шо это Егорка бате с небес ее прислал. Не от мира он был, ох, не от мира.… Хотя я в это особо не верю.

– А зря не веришь, – вновь перебил водителя Максим. – Таких людей, как Егор, можно жизнь прожить, и не одну, и ни разу не встретить, и даже к ним не приблизиться. Редко, очень редко небо посылает на землю такие души. А то, что он не от мира сего, это правда. Егор не слишком заморачивался внешними картинами, он жил внутри себя, туда мало кто заглянуть способен, он – И Н Т Р О В Е Р Т.

Шофер открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, не найдя нужных слов, лишь удивленно посмотрел на молодого ветерана: «Чудаковатый он какой-то».

А тем временем машина подъехала к покосившемуся и проржавевшему во многих местах дорожному знаку с надписью «пос. РЫБНЫЙ ПУТЬ».

– Останови-ка мне здесь, дружище, пройдусь по берегу, – попросил водителя Максим. – И подскажи пожалуйста, в каком доме жил Егор?

– Тут совсем рядом, – плавно остановив грузовик, сказал водитель, – выйдешь на берег и пойдешь в сторону поселка, пройдешь маслиновую рощицу, и слева будет второй дом, не заблудишься.

– Спасибо тебе. – Максим спрыгнул на землю и вмиг был окутан нагнавшим машину серым облаком. Зажмурившись, он попытался улыбнуться.

– Пожалуйста, – высунув небритое лицо в пассажирское окно, сказал водитель и добавил: – А кладбище за поселком, на горке. Егора там сразу найдешь, он со стороны моря лежит, у обрыва, большой у него памятник, мраморный, таких там больше нет. Через год после похорон кто-то поставил, до сих пор непонятно кто. …Ну, как говорится, бывай здоров, ветеран!

– И тебе не хворать, – сказал Максим и помахал отъезжающей от него машине вслед.

Когда грузовик окончательно растворился вдали, унеся с собой шум мотора и серую пылевую дымку, Максима ласково и очень гостеприимно окружила теплая южная тишина. После трех суток, проведенных в дороге, он наконец расслабился. Вот благодать-то!

Где-то в высохшей траве приятно стрекотали кузнечики, мимо пролетели, сидя друг на друге, две большущие стрекозы, а вдалеке над морем грациозно парили чайки, высматривая в синих глубинах свою зазевавшуюся добычу.

Максим не спеша подошел к покосившемуся знаку и попробовал его поправить. Постояв пару секунд в вертикальном положении, тот вновь завалился набок. Отыскав неподалеку несколько булыжников, Максим вновь выровнял дорожный знак и обложил основание штока камнями. Теперь знак стоял идеально ровно. Так-то будет лучше. Вырвав из растрескавшейся земли пучок сухого ковыля, Максим стер с названия поселка налипшую за долгие годы грязь. Внимательно оглядев приведенную в порядок конструкцию, он улыбнулся: «И даже у рыбы есть свой путь».

Выйдя на безлюдный песчаный берег, Максим разулся. Горячий песок славно приложился к подошвам уставших от дороги ног. Ах, красота! Поджав пальцы ступней, он поглубже зарыл их в песок и, закрыв глаза, наслаждался приятным теплом. Затем, спрятав кроссовки в свою полупустую спортивную сумку с надписью «Динамо», он подогнул джинсы и бодро зашагал в сторону маслиновой рощи.

Войдя в заросли диких деревьев, еще издали Максим увидел сидящих на берегу людей, их было трое: средних лет мужчина, молодая женщина и славный светловолосый малыш, неуклюже топавший босыми ножками по укатанному прибоем мокрому песку.

– Егор! Егорушка! Ну-ка вернись, пострел! – донес до Максима ветер слова заботливой матери, окликнувшей своего карапуза, который смело устремился навстречу морю. Малыш остановился, оглянулся на мать и, весело хохотнув, прямиком рванул в набегающую на берег волну. Молодая женщина, охнув, быстро вскочила и бросилась за своим непослушным дитем, перехватив его у самого края прибоя.

– Ах ты мой непослушный хлопчик! Вот я тебе сейчас задам! – весело оторвав от земли сына, молодая мама шутливо уткнулась лицом в его маленький животик. Малыш смеялся, озорно болтая в воздухе ножками, смеялась мать, и безоблачно улыбался счастливый отец. То, что он был счастлив, Максим почувствовал даже на расстоянии, застыв под тенью старого раскидистого дерева. «Боже! Неужели такое может быть? Егор вернулся!»

Сглотнуть подступивший к горлу ком не удавалось, дыхание остановилось, а в глазах возник Свет, заслонивший все мирские картины. В нахлынувшей ясной Радости, в которой растворились все мысли Максима, он ощутил прилив сильных неземных энергий, ласковой лавиной захлестнувших все его тело. Единственное, что осознавал в эти мгновения Максим, – это то, что такой силы он никогда не имел. С ним вновь, как три года назад, там, в Афганистане, общались и давали Свет и какое-то знание, которое он пока не постигал, но которым пропитывалась вся его сущность. Неизвестно, сколько времени он находился в этом состоянии, но в мир его вернул все тот же женский голос:

– Мальчики! Через пятнадцать минут жду вас обедать, не опаздывайте!

Когда Максим вышел из рощи, на берегу оставались лишь отец и сын. Они молча, по-деловому строили из мокрого песка огромную крепость.

Немного волнуясь, Максим направился в их сторону. Отец Егора, стоя на коленях к Максиму спиной и не видя его, увлеченно достраивал песочный бастион. Малыш сидел на корточках напротив отца и внимательно наблюдал за его занятием.

Мягкий песок и шум прибоя скрали звук шагов, и поэтому Максим, не замеченный отцом, подошел совсем близко и остановился, не зная, что делать дальше. Еще немного постояв, он наконец решил поздороваться. Но едва Максим открыл рот, как неожиданно и очень быстро маленький Егор поднял свою светлую головку и посмотрел ему прямо в глаза. «Не надо, ты не за этим сюда приехал. Удачи тебе!» – совершенно ясно сказали ему эти голубые вежды. Максим, не закрывая рта, послушно кивнул Егору в ответ и, тихо развернувшись, пошел своим путем….

– Вот, Егорушка, сейчас мы ее утрамбуем, и будет у нас фортеция просто класс! Погоди немного, сынок, не спеши, ты мне лучше песочку мокренького подсыпь.… Вот-вот! Молодец! Ладошкой ее, вот так, вот так, ай, умница! Радость ты моя!

Уже отойдя на приличное расстояние, Максим неожиданно для себя обернулся, но на берегу никого не было. «Не привиделось ли мне все это?»

Поселковое кладбище, расположенное на хорошо продуваемой всеми ветрами обрывистой со стороны моря сопке, не имело ограды и какого-нибудь плана, поскольку издавна хоронили здесь людей как бог на душу положит.

Имевшиеся кое-где памятники являли собой небольшие железно-ржавые обелиски с неразборчивыми датами рождения и смерти, пятиконечными звездами и давно иссохшими цветами на расплывшихся холмиках. Но в основном захоронения были давно заброшенными, придавая этому и без того унылому месту еще более безрадостный вид.

Исключением из этого печального ансамбля был один мраморный монумент, установленный у самой кручи и смотревший в направлении чудесной необъятной морской глади. Этот необычный для здешних мест памятник был установлен на идеально забетонированной квадратной площадке, огороженной по периметру черной железной цепью, закрепленной на стоящих по углам небольших якорях. На двухметровом черного мрамора полотне в полный рост был изображен улыбающийся парень в десантной форме с аксельбантом и медалями. В центре площадки размещалась клумба с цветущими в ней необычайно красивыми фиалками, а в самом углу цепной ограды ютилась небольшая, выкрашенная в синий цвет скамейка, на которой неподвижно и ровно сидел седовласый старик и, не моргая, смотрел на улыбающегося в мраморе десантника.

Когда Максим подошел к ограде, этот странный старик даже не шелохнулся; казалось, что он и не дышит вовсе, до того монолитно смотрелась в лучах заходящего солнца эта величавая фигура. Его узловатые длинные пальцы, покоящиеся на бедрах ладонями вверх, были немного раздвинуты в стороны и направлены к Егору, который был изображен с немного выставленной вперед левой ногой. Ощущение охватывало такое, будто отважный десантник вот-вот вырвется из каменного плена и вновь шагнет на Свет Божий творить дела правые, а седой старик ему в этом помогает, своими большими ладонями направляя необходимые для рывка силы.

«Ну и дед! – восхитился, глядя на старика, Максим. – Смотришь на него, а по спине мурашки сверху вниз бегают!»

Немного постояв за спиной у старца, Максим поставил свою сумку на землю и, уверенно перешагнув через ограду, ничего не говоря, сел рядом с ним. Выпрямив спину и направив ладони в сторону Егора, он также застыл, неподвижно глядя в широко открытые глаза друга. Постепенно в голове исчезли все мысли, а тело наполнилось приятным теплом. «Здорово как! Вроде место невеселое, а в душе птицы поют, – восхитился своим внутренним состоянием Максим, – так бы всю жизнь и просидел!»

– Нет, Максим, сидеть без дела тебе не придется, – внезапно невесть откуда прозвучал тихий голос. От неожиданности Максим вздрогнул. Повернув голову в сторону деда, он внимательно посмотрел на него: сухое, обтянутое загорелой кожей лицо было неподвижно, глаза не мигали. «Что за наваждение? – Максим вытащил из кармана джинсов носовой платок и протер мокрый лоб. Ему стало неуютно. – Сколько он тут уже сидит? И все не моргает, – Максим опустил взгляд на неподвижную грудь старика. – Да он и не дышит!»

От этого неожиданного открытия молодого, но уже бывалого ветерана подбросило вверх, словно от разрыва контактной мины. Отскочив в самый угол ограды к одному из якорей, он замер, не в силах оторвать свой взгляд от этого загадочного старца. Его начало колотить, он хотел перешагнуть через черную цепь, но ноги его не слушались. Максим стоял словно вкопанный в землю. «Во дела! Надо собраться, что такого произошло-то? Ну, сидит дед и сидит, я ведь не к нему пришел, а к Егору», – Максим повернул голову в сторону памятника и посмотрел на друга, безмятежное и улыбающееся лицо которого вернуло ему спокойствие.

Бывший десантник облегченно выдохнул и, улыбнувшись своему малодушию, вернулся на скамейку. Усевшись на прежнее место, он громко закашлялся, стараясь таким образом привлечь к себе внимание старика, но тот не реагировал.

– Извините, – громко сказал Максим, – я вам не мешаю?

И тут старик пришел в движение. Ощущение было такое, словно космический корабль, совершивший дальний звездный поход, вернулся на базу. Ноздри его сильно раздулись и с шипением втянули приличную порцию земной атмосферы, надувшую легкие, словно меха, до невероятных размеров. Затаив на несколько секунд восходящее дыхание, старик разомкнул сухие губы и с невероятным шумом выдохнул из себя отработанный воздух. Его подвижные веки быстро-быстро заморгали, выжав из остекленевших глаз пару слабых ручейков, безнадежно затерявшихся в глубоких морщинах. Затем, проведя широкими ладонями по своим седым длинным волосам, он очень тихим голосом сказал:

– Ну, здравствуй, Максим. Долго же ты ехал.

– Дел много было, – виноватым голосом произнес тот, – первое время от службы отходил.… Работу надо было еще найти, освоиться….

«Почему я, собственно, перед ним оправдываюсь?» – удивился Максим сам себе, но в то же время он чувствовал абсолютное психологическое превосходство сидящего рядом с ним человека. Непонятная сила этого седого старца полностью подчинила его волю. Максим чувствовал себя провинившемся школьником.

– Отошел от службы? Нашел работу? – не меняя положения своего тела, спросил старик. Он вновь положил руки на бедра, только теперь глаза его были закрыты.

– Нет, ничего не получается, – опустив голову, признался Максим, – болит у меня все здесь.… Егор во сне приходит постоянно.

С этими словами он прижал свою правую ладонь к груди и закрыл глаза. Совершенно некстати захотелось разрыдаться.

– И что он тебе говорит? – спросил старик.

– Ничего. Только смотрит на меня очень серьезно, словно укоряет в чем-то.

– И все эти годы ты не можешь себе простить, что оставил его там, в ложбине?

Максим медленно поднял голову и, развернувшись всем телом к старику, застыл с округленными глазами и открытым от удивления ртом.

– Этого не может быть, – еле слышно, одними губами прошептал он, – эту историю я не рассказывал никому.

– Эту историю я узнал не от тебя, – все так же спокойно и тихо продолжил старик. – И все же ответь, это важно для тебя.… Ты думаешь, что там, под Макавой, ты поступил неправильно?

– Я не должен был его оставлять, – уверенно сказал Максим, – я не исполнил свой долг.

– Но в любом случае с одним пистолетом на двоих у вас не было никаких шансов выжить. Неужели ты, Максим, полагаешь, что вы оба должны были погибнуть? – задал вопрос старик.

– Да… Конечно, – уже не так уверенно произнес Максим, не смея отвести своего взора от лица этого таинственного деда.

– А теперь послушай меня, только очень внимательно, – старик открыл свои большие вежды и, повернувшись к Максиму, впервые за все время разговора заглянул ему прямо в глаза, – если бы ты и Егор должны были умереть в Афганистане и в этом заключалась бы ваша задача, то, поверь мне, вы бы оба там и остались. Но поскольку ты еще дышишь и страдаешь, значит, дело твое – я не имею в виду работу – тебя еще ждет, и ты к нему никак не готов. И самое печальное, что и не пытаешься это осознать. Об этом Егор тебе во снах и сигналит, только ты его не слышишь, потому как совершенно растворился в своей печали, дурень.

От этого неожиданного и по-отечески произнесенного слова «дурень» Максим словно проснулся от какой-то навязчивой и очень давно приставшей к нему спячки. А старик тем временем продолжал:

– Неужели все те испытания – а это были очень серьезные проверки, которые ты прошел на той войне, – так ничему тебя и не научили? Заруби себе – если дышишь, значит, обязан жить, а не только есть, пить, искать работу и разбираться со своей девчонкой. Жить – это значит находить и решать свои задачи, с которыми ты сюда пришел, а найдя истинные ответы, раствориться в них; другого здесь никому не начертано. Только вот осознать это по-настоящему способны немногие. А у тебя, – тут старик на мгновение задумался, словно решая, говорить или нет дальше, но, немного помолчав, он все же продолжил: – …У тебя, Максим, есть шанс понять свою задачу. Она достаточно серьезная, ты даже не в силах себе представить, насколько. Но понять ее можешь только ты сам, настойчиво над этим работая. И еще открою тебе один секрет – на этом пути заложено осознание нашего земного Счастья! Того самого, для которого люди созданы, как птицы для полета. Егор это понял, потому и ушел спокойно, сейчас у него совсем другие дела. А ты нужен здесь, очень нужен, Максим, и тебе в любом случае будут помогать до последнего… До последнего твоего дыхания! А теперь иди, тебе пора. Все, что ты должен был здесь обрести, ты получил. Я не уверен, что мы когда-нибудь еще увидимся, но никогда не забывай наш разговор и будь очень внимателен к окружающему тебя миру. С сегодняшнего дня он будет более чуток к тебе и поистине станет твоим преданным наставником.

Удачи тебе на пути!

* * *

Ярко-оранжевый диск легко коснулся далекой морской кромки, символизируя завершение этого чудесного теплого дня. Все отшумевшее за день суетливое насекомое царство, послушно повинуясь неумолимым ритмам природы, лениво расползлось по своим уютным, надежно замаскированным сухой травой норкам. Сытые и довольные удачной рыбалкой морские чайки важно расселись по прибрежным скалам, деловито устраиваясь на очередной ночлег. И даже неугомонные обитатели морского дна смиренно замерли в прохладных глубинах, покорно встречая надвигающуюся ночь. Только две черные худые цапли, одноного торчавшие весь день посреди полуиссохшего, покрытого соленой коркой болота, не изменили своей неподвижности.

Жизнь умолкала, но только на время, чтобы завтра с первыми лучами животворящего неутомимого Солнца своим могучим и радостным порывом вновь оживить притихшие окрестности, наливая землю, воздух и море своей вечной созидательной силой.

Уже спустившись с холма, Максим остановился, чтобы обернуться и в последний раз взглянуть на этого вещего и таинственного деда, прямой и неподвижный силуэт которого гармонично сливался с темнеющим пейзажем. «Вот это человек! Можно сказать, что это уже и не человек; он что-то более тонкое и совершенное, чем мы все, обычные и ежеминутно суетящиеся. Сложно даже представить, какие задачи в этой жизни ему пришлось решать, но безусловно, непростые, ох, непростые! Глядя на его духовную мощь, все наши бессмысленные, но кажущиеся столь важными мирские дела просто растворяются, как предрассветный туман в горячих лучах восходящего Солнца.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать таким, как этот старик или Егор Чайка, но жить, захлебываясь обыденностью, я уже точно не смогу. Уж лучше искать свою задачу – по крайней мере, в этом есть смысл. Ведь не может быть, чтоб такой человек мог ошибаться, как не могут ошибаться Солнце и Луна, Ветер и Море, Звезды и Ночь…. Во всяком случае, я это проверю».

Примечания

1

Магазин от ручного пулемета Калашникова на 45 патронов. – Прим. авт.

Content

Валерий Шкода
Был у меня друг

ПРОЛОГ

ВОЙНА И МУЗЫКА

ПЛАТА

ЧАЙКА

УРОК

ДВЕРИ

ТУПИК

ЧАЙКА

РЕШЕНИЕ

ОДИН

ЭПИЛОГ

Примечания