Вячеслав Маркович Верховский

Я и Софи Лорен

«Если вашего Славу любить…»

1961-й

– Всю жизнь страдаю комплексом неполноценности. Я родился в год, когда покончил с собой Эрнест Хемингуэй.

– При чем здесь?

Я вздохнул:

– Неравноценная замена!..

Из личной бизнес-карты

Моя начальная цена – 10 рублей. Столько запросила акушерка.

Из автобиографии

Родился в неблагополучной семье республик-сестер…

Хитрость

Мне пять лет. Мама:

– Слава, сам дорогу не переходи! Ты еще маленький.

Так я стал переводить через дорогу старушек…

В три года

Когда родители впервые в жизни решили оставить меня дома одного, я растерялся:

– А кого мне слушаться?

– Себя.

С тех пор не знаю: я себя слушаюсь? Не слушаюсь?..

Помню…

Первый день я в детском садике. Мама приходит меня забирать. А я ребенок «оторви и выбрось».

Мама, с опаской:

– Ну и как там мой Слава?

Воспитатель:

– Если вашего Славу любить, то хороший…

Рассказ про мое становление

Не разжалобить, не выдавить слезу, а просто факт: в первом классе – я самый чахлый, самый маленький из класса. Помню, на перемене какой-то старшеклассник (о, сколько было этих старшеклас-сников!), воровато озираясь, затолкал меня в безлюдный школьный угол:

– А ну-ка, деньги!

Вру отчаянно, что:

– Нету, нету денег!

Но, кажется, его не проведешь, он старшеклас-сник:

– А ну, попрыгай!

Если мелочь есть – то зазвенит, оно понятно.

Я попрыгал – нет, не зазвенело! Он разочарованно:

– Проваливай!

А я и рад, что все так разрешилось.

Теперь вопрос. У меня монетки были? Разумеется! На коврижку там, на «язычок». Просто каждую копеечку я заворачивал в отдельную бумажку. И у меня ничего там не звенело, нич-че-го!..

Так мало-помалу становился я советским человеком.

Образец

В школе за отличное поведение мне всегда набавляли один балл: по русскому, по геометрии, по химии… Так практически по всем предметам я имел твердую «тройку». И нашим двоечникам меня ставили в пример…

В Москве

Когда маленьким приехал я в Москву, разумеется, с родителями, мы остановились у тети Симы на проспекте Мира. Помню, за обедом я сказал: «Вот завидую я тетечке!» Тетя Сима тут же: «Почему?» – «А ты живешь в Москве, – тетя закивала, мол, живу, и я продолжил: – И можешь ходить в Мавзолей, как к себе домой». Тетя: «Это кто тебе сказал?!» – «Я уже большой, я сам додумался!»

Груши

Честно говоря, уже не помню: а были груши при социализме?

Мама:

– Да ты что, конечно, были! Вспомни, в третьем классе! Мы в гостях у тети Раи, ну?!

Но, если честно, я не помнил груш…

О папе

Когда я был маленький, папа подбрасывал меня в воздух. Но однажды меня папа не поймал. Так я научился летать.

Ученик

Папаша учил меня на своих ошибках. Достойный ученик, уже вскоре ошибался я не хуже…

Как я страшно боялся собак

В детстве я страшно боялся собак. Однажды – кажется, во втором классе, – дедушка вел меня из школы домой. За нами увязалась дворняжка. Нервы сдали. Я вырвался из дедушкиной руки и побежал. За мной собака. А за нами – дедушка…

Когда дедушка меня догнал, мне уже исполнилось пятнадцать…

Характеристика

За десять лет учебы в школе нам выдавали всем характеристику. Я свою открыл – не оторваться! Среди прочих доблестей и черт наша Мила указала и такие: «хитроушлый», «никому никчемный», а также: «узкоспецифический». Но главным было все-таки другое: «склонен к маразму в старости», каково?!

Всю жизнь я с этой Милой не здоровался, видел – и демонстративно отворачивался… А теперь – оно же совпадает: склонен, склонен я к маразму на закате! Вот только как она смогла его предвидеть?!

Я теперь ей: «Здрасьте, Мила Павловна!»

Да жаль, она меня уже не узнаёт…

«Kinder-210»

Детское воспоминание недетской сложности…

Это сейчас все магазины, и не только, в Донецке поменяли ориентацию. Так, в туалете № 3 – элитный бар «Нектар», а в детской комнате милиции – магазин «Интим», для повзрослевших. Вместо сквериков и парков – парковки и торгово-развлекательные центры. А где стояло «Похоронное бюро» – еще один «Секс-шоп». Плюс публичные дома, не без того. И это, «казино на казине»…

Да чего там, хорошеет наш Донецк!

А еще у нас была «Живая рыба». Но живой там, если честно, и не пахло. Пахло чем. Если даже и в святая их святых, в их рыбный день, по четвергам… Гвоздь программы… Хек глубокой заморозки? Не смешите! Салат пикантный из морской капусты! И из рыбы – больше ничего!

Вот такой был магазин «Живая рыба». На Первой линии, в конце семидесятых. Мы же проживали на Двенадцатой.

А, еще забыл упомянуть: где когда-то отпускали молоко, – там «Мормышка», сауна для взрослых.

И вот однажды… Я тогда был школьник, а официально – ученик начальных классов, в дом вбежала бабка. Моя, моя родная. Но поначалу… Я с трудом ее узнал, она такая. Вся взъерошенная.

– Слава, там такое! Может, слухи? Нет, это правда, люди говорят…

На всякий случай я заплакал:

– Что, война?

– Ты сам война! – она умела успокаивать. И опять: – Скорей, пока не поздно! – она как будто малость не в себе. – Когда такое было? Никогда!

А я ж нетерпеливый:

– Говори!

– Нет, не могу! Ну хорошо, уже могу! В «Живую рыбу» – завезли живую рыбу! – и буквально не находит себе места.

Этот день был – даже не четверг! Оказалось, она по дому просто ищет кошелек.

Бабка вывернула кошелечек наизнанку и выгребла дрожащею рукой все, что из денег было на хозяйстве. А это, я умру, но не забуду никогда: два рубля и тридцать шесть копеек!

– Купи на все! – и улыбнулась как-то так, стеснительно: – Так рыбки хочется! Иди уже давай!

И я опять подумал, что ослышался. Так, еще вчера – мне доверяли только как ребенку: на городскую булку шесть копеек. Или тринадцать, чтоб для литра молока. А тут мне поручают, представляете?! Не просто рыбу. Да еще живую. А на сумму два и тридцать шесть!

Это было сумасшедшее доверие!

Я понял сразу: рыба – еще есть! Начиная с самого хвоста. Не рыбьего, естественно, а очереди. Хвост натурально выпадал уже наружу. И его все задевали, пешеходы, это ж центр, там место оживленное. Хвост дрожал, и извивался, и топорщился, и уходил то влево, то куда. Я пристроился, как будто бы прижился. И сразу же недетская забота: чтобы мне хватило, вот и все! Я должен оправдать, какой я взрослый!

Когда прошло там… Сколько, я не знаю, я оглянулся: сладостное чувство! За мной позанимало уже столько, что ладно, мне не хватит. Предположим. Но – чтоб целому хвосту?! А я-то раньше! В общем, в очереди мне скучать не приходилось.

Мы хвостом немножко повиляли, пока нас не втянуло в магазин. Так дрейфовал я в сторону прилавка…

Я выстоял! Я подошел к нему!

Вот, продавец! В клеенчатом переднике, в воде. В белом колпаке, на нем креветка.

Между мной и продавцом – большой аквариум. А в нем, завороженный, наблюдаю: сама она, моя живая рыба! Она купается, скользит – и не кончается!

Не скрою: то был исторический момент! Сжимая в кулачке все деньги в доме… Меня от счастья – просто распирает: вот сейчас! Вот сейчас я наконец-то стану взрослым!..

– Мальчик! – я очнулся. – Что тебе?

Казалось, что мне? Если мы стояли за одним. Конечно, рыбу! Но у них еще ассортимент, вполне широкий: рыба карп и рыба толстолобик. Ассортимент резвился под водой.

– Ты что, глухой?

А кулачок мой накрепко зажат, чтоб, не дай бог, не выпала копеечка. И я благоговейно:

– Мне живой… А все равно какой! Но только чтоб на два и тридцать шесть!

Она:

– Ага!

На глаз словила, уложила на весы – а по деньгам выходит рубль десять. Сразу две, на глаз, – ого, пятерка! Может, эту? А там же рыба разная, как люди. Опять на глаз – четыре сорок шесть! Ну что сказать? В этот день глаз был не на ее стороне!

На весы метнула пятую, десятую. Ловила, заморилась, вся в воде. В колпаке с креветкой, в этом фартуке. Меня всего трясло от возбуждения! Она ловила их практически вручную. Переполошила весь аквариум. Но той, что бабка мне велела, – все никак! И где-то через рыб не помню сколько, перегнувшись через водоем, так доверительно:

– Мальчик, мальчик, ты не прав!

Почти что шепотом.

А я же… Хоть я и был немножечко отсталый, ну чуть-чуть, в своем развитии, но по слогам читать уже умел. И вот, как оказалось, не напрасно! Углядев табличку на стене, я эту тетку тут же вразумил:

– «По-ку-па-тель всег-да прав!»

– Ыххх! – она выдала в сердцах. Но крыть ей нечем: я же покупатель! И рукой нырнула в свой аквариум. Мощно заявляя о себе, рыба колотилась, как в припадке… – Три пятнадцать! – бросив на весы. Смахнув обратно. Судя по всему, ей было плохо. Тут ее лицо пришло в движение, и она едва ли не взмолилась: – Давай я дам, какую уже дам!

Очередь мной стала тяготиться, вздыхать, переминаться с ноги на ногу…

А я ж послушный, в общем, несгибаемый. И чтоб ослушаться мне бабку – я и в мыслях! «Вот тебе два тридцать шесть – купи на все!»

Продавщица искушала как могла:

– Ой, подумаешь, сказала ему бабушка!

Но я за компромиссы не цеплялся. И тогда она берет меня в советчики:

– Ну тебе уже какую, я не знаю! Может, эту? – как партнеру по сотрудничеству.

– Лучше эту! – и я тыкал в проплывающую.

Она швыряла на весы. Нет, не она!

Не эта.

И не та.

Она так растерялась, по-серьезному: в ее жизни я присутствовал впервые! И вот тут ей, продавщице, на подмогу… А знаете, в очередях СССР были «наблюдающие очередь». Из активисток, склочного пошиба. Они сами шли, с хвоста. Чтобы пасти. Чтоб со стороны никто не сунулся. Наблюдают-наблюдают и… Пристраиваются. Чтоб себе вне очереди – хвать! И отвалить. А свежий наблюдатель тут как тут…

Она со всех сторон меня обгавкала. И, чтобы продавщице подыграть:

– Мальчик, часом, ты того, не идиот?!

Но я с блеском отпарировал:

– Ни часом, ни минутой, ни секундой! «Покупатель всегда прав!» – уже на память…

Очередь нагуливает ярость. Но пока насупленно молчит. Тут продавщица натурально извелась и, блуждая взглядом, вопрошает:

– Товарищи! – товарищи прислушались. – Чей это ребенок, не дай бог?! – но во мне никто не признавался. – Я щас кончусь раньше этой рыбы!

И вот тут ее прорвало, эту очередь, как дамбу, как плотину. И она уже, по полной озверев… Хотя прошло… Каких-то полчаса. Но напор стихии я держу:

– Мне чтоб рыбу… Чтоб на два и тридцать шесть!

Стоял я насмерть!..

Она перешерстила весь аквариум.

Неужели я ни с чем вернусь домой?!

Я же так хотел быть взрослым! Обломилось…

Мои раздумья прерывает крик:

– Есть! Мальчик! Два и тридцать шесть! – она вопит. – Очнись, ты слышишь?!

Очередь вздохнула облегченно.

Бабка знала: есть такая рыба!

И я при всех разжал свой кулачок.

Но я ж не знал, чем это обернется…

Домой я возвратился уже взрослым: живая рыба – это вам не булка.

А скажу, что я, когда родился, моим родителям… Вот, первая несправедливость в моей жизни: родился я, а подарили им. На день рождения. Детские весы, такие маленькие. Для новорожденных, выгнутым совком. Германия, а значит, точный вес. И назывались «Kinder-210».

Поначалу вешали меня. Потом смекнули, что я в весе набираю и без «Kinder» а и… Переключились на продукты. Страна была охвачена обвесом – но бабка спуску не давала никому. Ей говорили:

– Бетя, что вы ходите? Себе дороже, Бетя, для чего?!

– Дело принципа… – вздыхала моя бабка. – А дело принципа – живет и побеждает!..

Ну и вот. Бабка, наловчившись перевешивать, уложила рыбу вдоль… А не хватает. Не хватает ровно двести граммов! На тоже ровно двадцать шесть копеек! Уложила поперек – не может быть! И по головке гладит толстолобика, и так, и перетак – а недовес! Мы, затаив дыханье, наблюдали. Нацепила в доме все очки, сосредоточилась. Но толстолобик показаний не менял! А это ж «Kinder», немцы, точный вес…

Бабка тут же, боевая:

– Ахтунг, ахтунг! – в честь весов, что родом из Германии. – Нашего ребенка обманули!

И мы привычно стали собираться…

Вся семья, уже мы в полном сборе: значит, бабка, мама с папой, я и рыба – мы выдвинулись в сторону «Живой». Качать права!

Бабка всю дорогу нас подбадривала:

– Ох, я представляю, что щас будет!

Так я никогда не трепетал!

Народ опять торчал хвостом из магазина.

Продавщица как увидела меня… Узнала? А еще бы не узнать! Очередную рыбу выронив в аквариум. С ней сделалось… Вот тут уже загадка! Чтоб глубокий обморок – переживали на ногах? И сознания при этом не теряя?! Окаменела, выпучив глаза…

Человек, он на поверку очень слаб. И каждый ищет легкого пути. Она ахнула, вполне непроизвольно. И первым делом, чтоб уйти ей от ответственности, она тут же захотела утопиться. В этой рыбе! Прямо с головой!

Она хотела легкого пути!

И вот тут уже ввинтилась моя бабка.

Бабка разгадала этот трюк и:

– Ну уж нет! Утопиться вы успеете всегда! Двадцать шесть копеек за обвес! А потом, – великодушно разрешила, – уже можете топиться, на здоровье!

И мама эхом:

– Двадцать шесть копеек!

А папа у нас тихий, отстраненный. Но, больно дернув папу за рукав, бабка возвратила его к жизни. Запинаясь и бледнея, он:

– Да-да! Двадцать шесть копеек, извиняюсь…

Я и рыба, мы уже смолчали.

Продавщица толстолобиков и карпов помертвела, все как полагается. И лицом ушла в такую бледность, что…

И вот тут случилось непредвиденное. Продавщица, на одних губах:

– Вот вам рубль – и сдачи мне не надо!

– И не надо! – бабка резюмировала.

Тут уже включилась моя рыба. Глубоко заглатывая воздух, как будто тоже что-то силилась сказать.

Продавщица, не мигая мне в лицо, прошептала:

– Только уходите!

А мы здесь и не собирались ночевать!

Я оглянулся. Оглушенная, она… Даже, кажется, забыла утопиться…

Мое пришествие, второе, завершалось.

Бабка видит: что такое? Я в смятении. «Ах бабка, рвач она такая!» – я подумал.

Бабка даже растерялась, встав как вкопанная:

– Может, кто-то думает: я рвач?

Я даже вздрогнул и, опустив глаза, ей прошептал:

– Она ошиблась… – в смысле, продавщица.

– И это говорит мой внук? Какой позор! Не, ты правда ничего не понял?! – я не понял! – Как же? Как же объяснить тебе доступно?..

Вдруг бабка снова резко тормознула. Он сидел. Он оказался очень даже кстати. Этот нищий, на обочине дороги. С кепкой, вывернутой в небо. И пустой. Мол, бог подаст. Но бог не торопился…

И тут бабка, наклонившись грациозно, мне показалось, даже не раздумывая, с легкостью рассталась с тем рублем. Я, что называется, отпал. Ну и нищий, натурально, охренел. Бабка:

– Да, так на чем мы там остановились? Ах, тот рубль, что нам вернула продавщица! – я кивнул. – Это… Запомни, Слава, раз и навсегда, – компенсация морального ущерба! Компенсация…

– …морального ущерба!

Мы пошли, уже не останавливаясь.

И этот день был – даже не четверг!..

Как я чуть не стал мужчиной

Был я пацаном, учился в школе. Ну, как учился? Так я и учился.

Года я не помню, врать не буду, но в канун 8 Марта, это точно, ехал я домой. Тогда только-только вышли на маршрут автобусы «Икарусы» гармошкой, составные. Цвета очень крупного лимона.

Сижу я у окошка впереди, припав к окну. Простор– ное окно, ну как витрина, а в витрине выставлен пейзаж. Кругом грязюка, мутные ручьи. Все непролазно, все как полагается, но – весна, спасибо и на том. И настроение вполне себе прекрасное. И дышится, что главное, легко…

Вдруг «Икарус» нервно так тряхнуло, как будто он на кочку наскочил. А это рядом кто-то рухнул на сиденье, а точнее, просто обвалился. Габаритами припер меня к окну. И перекрыл пейзаж, как кислород. «Ого! – подумал я. – Кто это тут?»

Я оторвался от окна – и отшатнулся. Матерь Божья! Оказалось, он – это она!

Значит так: глаза. Эти губы шиворот-навыворот. Нос приплюснут, уточкой такой, как из батискафа, но снаружи! А сама… Знаю, это неполиткорректно, но мы здесь все свои, а потому… Ну просто негритянка негритянкой!

Мне уже не до окна и за окном. А эта… Она дышит так натужно, а еще бы! Она, может, за автобусом бежала. И так плавно опустилась на сиденье…

Вообще-то я не делаю различий, негритянка там, не негритянка. Я же родом из советской школы, я же в духе интернационализма. Нас учили Африку жалеть. Учили поднимать ее с колен, хотя бы в школе! Расизм, апартеид и все такое, грубо говоря – но пасаран!

И тут я к ней проникся… Ну не знаю, что ли, состраданием. Ах, эта негритянка африканская! Здесь она одна, в чужой стране…

А в руках моих большой букет мимозы, ну огромный. Когда я нес, меня все останавливали:

– Ой, какой красивый, где вы брали?

– Где я брал! – я отвечал загадочно. И настроение заметно улучшалось…

И вот букет везу к себе домой. То-то же обрадуется мама!

Но негритянка вносит коррективы. Человек активного сочувствия, дай я ей дам хоть маленькую веточку, хоть что. От мамы не убудет, это точно, а негритянка уже будет не одна. А с веточкой мимозы в этот день. Все же женщина, хотя и угнетенная…

Мне остается остановок где-то пять. Ну, думаю, вручу я ей в конце. Вручу – и деликатно улетучусь. Она мне не успеет и «спасибо» и, скорей, меня не разглядит. Пацан-пацан, а понимал уже тогда: благотворительность – должна быть анонимной!

В общем, трепещу я, как впервые: до нее – у меня же негритянок вроде не было. А эта Африка сидит себе с губами и о моих терзаньях ни бум-бум. Я еду и терзаюсь, что, а вдруг… Эту ветку не смогу я обломать, или дверь передняя заклинит, или что. И пока я думал, что, а вдруг – я как-то незаметно, вдруг, доехал…

Все случилось лучше не придумаешь: обломилось и открылось, дело сделано! Я запомнил эти изумленные глаза!

Правда, мне неловко вспоминать, обломилось больше, чем хотелось. Ну да ладно! Главное, теперь она вдвоем!

Поднимаюсь я по улице, домой. И своим поступком упиваюсь, что вот, у них расизм, апартеид – а тут и я, великий гуманист.

Интуитивно оглянулся – стало дурно! Она! Идет за мною! По пятам! Эти фирменные губы, все такое. И что-то в воздухе мне чертит этой веткой…

Ну, я внешне так спокойно: Слава, так… Я же Слава, кто не уловил… Так, а ну спокойно! Это просто совпадение, не больше: я сошел, она сошла – и движется в таком же направлении.

Оглянулся, а она не отстает. И чертит снова, очень энергично.

Я ускорил – и она ускорила.

Нервы сдали, нервов больше нет! Я свернул, куда не надо, во дворы, – и она за мной, куда не надо, во дворы. Тут я понял, что она за мной!

Я конституции пугливой, впечатлительной, у меня сердце все колотится в груди – и я ударился в паническое бегство!

Озираюсь, значит, на бегу… А она за мной, вы представляете?! И что-то там гортанно выдает, мол, остановись, а не то, мол, сам же виноват. И машет недоделанным букетом, эта Африка, ну, в смысле, угнетенная.

Так, – задыхаясь на бегу, анализирую, – что же сделал я не так, от всей души?! Может, здесь она у нас мимоза, эта ветка, а там ее не принято дарить? Может, жабу им сподручней или что? В Международный женский день. Но не цветочки! Это им смертельная обида! И она за мной метется, значит, чтоб… Обида-то – смертельная.

Или, что по существу еще страшней: видимо, у них такой обычай… Что если там цветочек подарил, то нужно обязательно жениться! Но какое! Она девочка в годах, ей лет под сорок, я же ученик 8-А! Буква «р», с которой не в ладах, круглые очочки, недомерок… В общем, я ее последний шанс, выходит так.

Шансом быть мне не хотелось ни за что! И я драпал, как фашисты под Полтавой, вдоль по лужам, по ручьям и по потокам.

Я лечу, она летит – и все шарахаются. Во-первых, негритянка колоритная, губы шиворот-навыворот, глаза. И, главное ж, зеваки понимают, что у нее букет я просто выдрал, а при ней осталась только веточка. И она, размахивая ею, взывает: люди, мол, смотрите, как же так?!

А те же и глазеют с упоением, бесплатный цирк случается нечасто.

Со стороны, конечно, им видней, что я грабитель, в честь 8 Марта. Да, я умею вляпаться в позор!..

Я от нее бежал как сумасшедший. Петлял дворами. Чуть под машину дважды не попал. И она за мной – преследует, и это, и бежит. Думаю: догонит. А догонит ведь!..

Все, я спекся! Вроде настигает. Как настигает нас чума или холера…

Припав к стене, я быстро сполз на корточки, тут же голову прикрыв одной рукой. Для подстраховки. Чтоб, если будет бить… А эта будет! Я почему-то в ней не сомневался… Главное, чтоб не по голове. Другой рукой – мимозу приобняв. Чтоб для мамы, в честь 8 Марта. Но, конечно, если доживу…

И точно, бьет! Она как шандарахнет по плечу… Уже потом я с синяком боролся где-то с месяц, и пока сам он не сошел – не выводился он практически ничем. Она лупит по плечу своей ручищей:

– Ты забил!

Отчаянно мотая головой, я – нет, я – никого не забивал!

Она гортанно:

– Не-ет, забил, забил!

И вот тут она – следите за рукой! – куда-то лезет, внутрь себя самой, и, как Игорь Кио, извлекает… Мама, а ведь точно я забил! На сиденье того самого «Икаруса» эту книжку я действительно забыл. Томик «Мертвых душ», писатель Гоголь. А я и сам как помертвевшая душа, тут мы совпали.

Пока, весь трепеща, я ей вручал – оно и выпало. А я и не заметил, впопыхах. Я ведь думал только о мимозе. Чтоб только Африку поднять с колен! Но пасаран!..

И вот она за мной летела. Чтоб вернуть. Этой веткой что есть силы тормозя. Все три квартала. Даже все четыре! Хорошо хоть вовремя догнала…

Тяну я к Гоголю трясущуюся руку, а там грязюка, мутные ручьи, в общем, все довольно непролазно. И вот тут… Опять следите за рукой! Мой букет внезапно хлоп! – и вниз лицом. Короче, мне уже везло по всем фронтам…

Он рассыпается в грязи, последним веером. И все, мимоза больше не букет!

Холодея организмом в подворотне, я сокрушенно вскрикнул:

– Мама, мамочки!

Негритянка «маму» подхватила:

– Да, для мами!

Как она узнала? Интуиция! И, не раздумывая, возвращает мне… Мою мимозочку, метелочку мою. Она все видела, она все понимает. Она дает, я с жаром отрекаюсь:

– Это ж вам!

Нависает:

– Нет, для мами! Я сказала! – и, чтоб я не испугался, улыбнулась. Ободряюще, по-человечески тепло: – Бери, бери!..

Я, уже потом, себя казнил: ну почему я ей так скудно обломил?! Больше дашь – и больше возвратится…

Улыбнулась.

Когда открылась мне ее улыбка. Нос и губы отошли на задний план. И показались эти ослепительные зубы… Да она ж красавица у них! Африканская мадонна, как их там? Негритянская Джоконда, Мона их!..

Я как глянул непредвзято снизу вверх… Кажется, я даже прослезился. Ах, какая женщина, какая женщина, мне б – такую! Так, впервые в жизни, во мне проснулся основной инстинкт! Я мечтательно прикрыл глаза, ну на секунду. И это я, сопляк, мальчишка, ученик 8-А?! А открыл – ни негритянки, только я. Она права! Преподав урок благотворительности, мадонна деликатно испарилась…

И больше с ней я… Больше никогда.

Слегка прибитый, а точней пришибленный, я явился с хилой веточкой домой, чтоб для мамы, в честь 8 Марта.

– Что-то ты, сынок, недоговариваешь!

И тогда я ей договорил…

Столько лет прошло – не унимается, каждый год в канун 8 Марта хоть на время убегай из дому… В общем, мама попрекает до сих пор:

– Вот какой ты непутевый! – выговаривает. – Ну и что, что негритянка, ну и что?! – и, вздыхая, повторяет в сотый раз: – А женился – был бы человеком!

Судьба барабанщика-2

Выпрямляйся, барабанщик!

Встань и не гнись! Пришла пора!..

Аркадий Гайдар

Да, многого не знают люди, которые живут и горя не знают. Но я не такой.

1

Это случилось двадцать лет назад. Я учился в Макеевском инженерно-строительном институте. Кто хотел скрыть, что это в Макеевке, говорил просто: «в МИСИ». И люди сразу: «О, Москва!» Нет, Макеевка – это не Москва, при всем желании.

Итак, МИСИ. Сейчас это «о, академия!». Но, между нами, – а толку? И с гордостью я могу заявить: мы академиев не кончали, и слава богу! Потому что их сегодняшние академии…

2

Известно: предметы бывают настолько разные, что это даже не предмет для обсуждения.

История КПСС стояла особняком. Тот особняк мы посещали поневоле.

Как я ни учил его, предмет история КПСС мне не давался; почему – не знаю, но не давался. Он из рук выпадал, в голове не задерживался, в общем, не давался, ну никак. Короче, все предметы как предметы, а этот был у нас такой особенный.

И когда назначили экзамен, я не знал, за что хвататься, я схватился за голову – я не знал ничего.

3

А и кафедра была у нас особая. Потому что… Нет, недаром от них веяло холодом. Они как на подбор, клянусь, не вру, смотрите сами: завкафедрой профессор Зимоглядов, его правая рука профессор Холоденин, ассистенты два брата Морозовы и замыкал Иван Иванович Тулуп, как аспирант. И как Тулупом ты ни прикрывайся, даже летом, все говорили: ну, зима! Вот такая это была кафедра, вот такой был среднесписочный состав.

4

Лекции по истории этой самой КПСС у нас читал профессор Холоденин. Я посещал их и могу сигнализировать: как лектор он… Плохого не скажу. Просто он и его мозги – по разные стороны баррикад. Ленин, Ленин и еще раз Ленин – Холоденин от него был без ума…

О профессоре Холоденине ходили легенды. Знающие люди утверждали, что как старик он очень даже выгодный. На экзаменах за ним подмечали такое: профессор исторических наук, вначале он внимает досконально. А кто идет вначале? Вот, отличники! Холоденин слушает их напряженно, вдумчиво, придирается к словам. И даже не спит. Потом он, толстый, обрюзгший, постепенно устает, внимание его ослабевает – он потягивается, зевает, а то и погружается в нирвану. И вот тут – спустя час или там три – отвечать ему самое время. И если отвечаешь бойко и уверенно, Холоденин тебя не беспокоит, он на тебя всецело полагается. И что бы ты в ответе ни буровил – он утвердительно кивает головой.

А если отвечаешь неуверенно, если начинаешь лепетать. Мнешься нерешительно и жмешься, если, не дай бог, ты еще и робок, то Холоденин сразу настораживается, начинает в тебя вслушиваться, бдить, а то и просыпаться окончательно: «А? Что?» И тогда, не ровен час, – наверняка он заподозрит, что ты плаваешь, и захочет тут же утопить. Так что познакомьтесь: Холоденин.

А если барабанишь ты уверенно – он в тебя уже особо не вдается. Он в ответе любит барабанщиков. И при тебе он будет благосклонно спать, не вникая в существо вопроса.

Короче, если он не засыпает, он студента засыпает, – я понятен?

5

С горем пополам прошел учебный год. Год прошел, а горе – вот оно: экзамен. И экзамен – который только начинается! Я, конечно, выждал: пусть старика Холоденина на отличниках хорошенько разморит – а я уже явлюсь на все готовое.

Холоденин был долгоиграющий – его экзамены тянулись допоздна. Когда экзамен разменял свой третий час – пробил и мой. А в двери у нас стеклянные окошки. Я заглянул и вижу: он уже расслабился, поплыл, – ну, думаю, пора уже и мне…

– Можно?

Он даже не ответил. Значит, можно.

Я демонстративно кашлянул. Холоденин вздрогнул и очнулся, заморгал белесыми глазами:

– Тяните ваш, мнэ, мнэ, билет.

«Мнэ», – это он так жевал губу.

Где он, мой билет. Пусть будет этот. Заглянул в него и… Всё, конец! Я так и знал – не знаю ничего, да и откуда? Ни на первый вопрос, ни на один. Но тосковать мне было уже некогда – и я решаю быть уверенным и бойким…

6

– Можно отвечать без подготовки?

А почему без подготовки? Отвечаю.

Там был еще спасительный обычай. Если взял билет – и отвечаешь сразу – тебе идут навстречу в виде балла. Если отвечаешь, допустим, на тройку, без подготовки – и на тройку, – тебе ставят четыре; а если на четыре – ты по истории круглый молодец с оценкой пять. Это в виде поощрения за смелость. По итогам многолетних наблюдений – это факт.

Быть круглым мне, конечно, не светило…

Для подстраховки – вдруг старик не пожелает отключаться… Я, прикинув, что если к двум прибавить балл – так это тройка… И вызвался идти без подготовки.

– Можно?

– Что, без подготовки, мнэ, мнэ, мнэ?

Я кивнул, что да, без подготовки.

А ничего ж не знаю, ничегошеньки!

– Ну, давайте, – Холоденин мне. – Пожалуйста.

Вслух прочитал я из билета три вопроса. Очень бодро, очень энергично. Он удовлетворенно закивал: мол, продолжайте в том же духе, хорошо.

Вопрос первый повторил я с выражением:

– Ну, работа Ленина «Уроки московского восстания», 1906 год.

И все.

Он утвердительно кивает:

– Продолжайте.

А что? А как?

Холоденин благосклонно:

– Ну, пожалуйста!

7

И вдруг как озаренье: мой ответ! Он ведь заключен в самом вопросе! Как в хорошей загадке – разгадка! Я воспрял и, полный ноль, начинаю барабанить Холоденину:

– Так, Ленин! Владимир Ильич! (Бодро? А еще бы! Я барабанщик? Просто экстра-люкс!) Работа Ленина «Уроки московского восстания» (очень уверенно, очень!) вождем мирового пролетариата была написана по итогам московского восстания – о его же уроках (Господи, спаси!)…

Холоденин:

– Ага, угу… – кивает, – продолжайте, – потому что отвечаю я уверенно.

Голова его склонилась как-то вбок, из уголочка рта пошла слюна. Ну, как младенец, даром что профессор.

– …в 1906 году. Сам Ленин родился тогда-то, а умер тогда-то… Итак, московское восстание, оно случилось в России. И не где-нибудь в Саратове или Ростове, нет, конечно! Или в Туле, или…

Холоденин одобрительно:

– Ага…

– Ну и вот…или во Пскове. Тоже нет! Московское – оно могло случиться лишь в Москве. И оно случилось именно там!

Молчать – нельзя! Ни на секунду не смолкать! Так, что дальше, быстро… А, Москва!

– Москва! Как много в этом звуке для сердца русского…

Холоденин заворочался:

– Стоп, стоп! – и, распахнув глаза, в меня как вперился. – Какое сердце?! – и заерзал в своем кресле.

– А, сердце, так… (Я судорожно… Вот!) Всем сердцем народ, отсталый и забитый царским самодержавием…

Холоденин успокоился:

– Забитый. Ну, продолжайте, очень хорошо. И в каком же это месяце всем сердцем?

Тут чья-то добрая душа мне отсуфлировала сердобольно: «В декабре!» Год я помнил, кажется, и сам: 905-й. А, декабрь, ну слава тебе, Господи!

– Декабрьское восстание случилось в декабре. (Теперь могу я развернуть уже подробно.) Так, декабрь. (Мне важно не молчать.) Декабрь – первый месяц зимы, но последний – года, – констатировал я и вдруг отчего-то ввернул: – Мои года – мое богатство.

Вот те на! Даже сам я удивился: что со мной? Холоденин очнулся:

– Какое богатство?

О, какое?! Так, так, так, а ну, не тормозить!

– Богатство богатых в России и бедность бедных – вот в чем причина московского восстания!

Я взглянул на Холоденина. Закрыв глаза, он безмятежно ободряюще кивал. Опасность миновала. И я понял: можно продолжать.

Так, я о чем? А, во, первый месяц зимы! – и я:

– Зима! Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь…

Холоденин дернулся, как от электрошока:

– Что за путь?! – и распахнул глаза.

– Путь, который преодолела партия Ленина. Мне можно продолжать?

– Продолжайте, – умиротворенно, – про декабрьское восста…

И отключился. Холоденин спал сном младенца преклонного возраста.

Я продолжил, по его указке… И при этом думаю: ну что же я мелю?! Но если не молоть – то будет хуже!

Так, «восста…». Я перевел дыхание. Ну что еще там в декабре, ну, я не знаю… Логика! Логика, она была всегда моим самым сильным местом в организме, и я зову ее на помощь: так, зима… А, значит, это птицы! И я:

– Птицы! Они давно улетели на юг!

– Ага, ага… – подтвердил спросонья, благосклонный.

И тогда я взял еще бодрее…

Двери в нашем классе приоткрыты. В тех дверях – стеклянные окошки. А за ними, за дверями, в коридоре… Там творится что-то несусветное: студенты, которые еще не сдали, в ожидании, они сгрудились у дверей. И уже даже не смеялись – просто корчились. Я имел у них такой успех!

– Птицы – улетели! – подытожил.

Так, что дальше? Главное, не медлить, не молчать. Во!

– Ночи все длиннее! Дни – короче…

– Стоп! Что – «короче»?

Холоденин это слово выловил, «короче», встрепенулся. И, разлепив свой левый глаз, на меня непонимающе уставился.

Я чуть не кончился, но виду не подал:

– Короче, без борьбы пролетариат себя уже не мыслил!

Я был красноречивым на язык.

– Молодец! – воскликнул Холоденин.

Кто молодец – я понял без подсказки. И хотя к нему сидел я ближе некуда, пролетариат ему был все же ближе.

– Ну, продолжайте! – вновь погружаясь в спячку.

Что при такой жаре немудрено.

А эти, за дверями, умирали. Что меня, конечно же, подстегивало. Подбивая на все новые свершения. Кажется, еще секунда – я прысну сам, и Холоденин разгадает; но нет, он отдыхает безмятежно. Я такое плел – он:

– Да, да, да…

Чтобы так мне околпачить старика, это было… Ну, невероятно! Как заправский этот самый… Ну, который… Я втирал ему еще минут пятнадцать. Сам процесс, такой опасный и в то же время сладострастно-увлекательный, меня втянул, и от тех «Уроков» получал я просто наслаждение! Я отвечал – и сам же упивался: о, какой я остроумный! О, и ловкий!

Что я плел, что я буровил?! И вдруг почувствовал: я начинаю иссякать. Но молчать нельзя, определенно: Холоденин молчунов у нас не любит. Оглянулся… нет, я все же молодчина! По стенам в кабинете вкругаля висят плакаты с изречениями классиков. Основоположников марксизма и т. д. Вот какой я наблюдательный попался! Вот такой чертовски я находчивый! И по кругу мне остается только их озвучить: «Партия – ум, честь и совесть…», «Пролетарии всех стран…», «Учиться, – и так далее, – учиться…» – цитатами я сыпал очень щедро.

Так же хорошо, в смысле уверенно, я дал ответ и на второй вопрос. Мой экзаменатор Холоденин:

– Так, и третий…

Я и на третий отвечал бог знает что. Но бодро и уверенно. Словом, отбарабанил и на третий. Я был королем словоблудия. Так становятся кумирами толпы.

Казалось, Холоденин мирно спал. Я кашлянул – он своевременно очнулся:

– А на третий?

– Только что! – ну, в смысле, что уже.

И он одобрил:

– Хорошо ответили на третий!

И тут он открывает правый глаз, я помню как сейчас, и говорит:

– А знаете ли что? – и потянулся.

Я с тревогой:

– Что?

– Вы сегодня молодец, студент…

– Верховский!

А ведь обычно я успехов не выказывал.

– Ну что же, – подытожил он, – отлично! – На три вопроса вы ответили отлично. И я вам ставлю… То же самое: «отлично». Молодец!

Ему в лицо я чуть не рассмеялся. А пока он ставил мне «отлично», я смотрел сквозь дверь – а там веселье: во как я уделал старика!

8

Я вышел как во сне, а эти тут же облепили, как героя:

– Ну что, ну как? Что, неужели пять?! – они своим ушам еще не веря. – Да ну, не может!.. Может, хоть четверка? – уговаривают. – Ты такое нес! Ну, ахинею! Холоденин – полный идиот!.. А ну, покажь!

Зачетку показать.

И действительно, поверить в это трудно!

Даю зачетку, лишний раз блеснуть – не жалко мне! И тишина – как будто я оглох. Тишина такая, что куда же делось оживление? А после – хохот дикий, запредельный. Что такое? Я выхватываю – мама! В зачетке вместо оговоренной пятерки он – не погнушался единицей! Он – цифрой – выписал мне кол, такой кошмар! Но и это еще не было пределом. Чтоб, не дай бог, я кол не переправил на четверку, рядом в скобках Холоденин уточнил, что кол осиновый, в чем и расписался, так размашисто.

Боже! Пусть и с закрытыми глазами… он! ВСЕ!! СЛЫШАЛ!!! С его стороны это был высший пилотаж. Если хотите, мертвая петля. Затянутая на моей несчастной шее…

Я чуть не повредился: «кол осиновый»! Эх, старик, да не такой ты Холоденин, как мы думали!

А экзамен я пересдавал четыре раза…

Шуба из Детройта

По легкомыслию беды не ждет никто.

Вот так и мы.

Хотя у нас звонок вполне исправный, к нам в дверь – загрохотали кулаком!

Бабка:

– Кто там?

– Открывайте, это почта!

Бабка почтальоншу не узнала. В смысле то, что это Тоня, – это да. Антонина, милая такая, доставляла бабке пенсию домой, бабка ее чаем угощала. Здесь же Тоню будто подменили. Ни «здрасьте!», ничего, а очень сухо протянула, как повестку в суд:

– Распишитесь, за уведомление!

Бабка черканула свой каракуль.

Тоня попыталась выйти молча, но не сдержалась, поделившись накипевшим:

– Нет вам веры! – и что-то: – Вот на что вы променяли нашу Родину! – а напоследок, окатив нас всех презрением, дверью хлопнула – ну просто оглушительно!

Мама побледнела:

– Началось, – в смысле, что и нас не миновало. – Вот и к нам пришла Америка, домой!

Щас эта помощь – как гуманитарная. И тех, кто от нее бы отказался… Как раз напротив, все: давай-давай!

Но у советских собственная гордость: в 70-е, когда из-за границы людям шли посылки, где в основном была одежда, а у нас в продаже было пусто… Так они метались, как затравленные, между «взять» или «опомниться», и в результате – с гневом отвергали. И еще давали интервью, мол, просим оградить от провокаций. Мол, охмуряют нас, коварные враги!

Хотя, казалось: ну не хочешь – не бери! Порви уведомление… Так нет же, они еще публично отрекались! Выпираясь на экраны телевизоров, на потеху обывателю Донецка. Такие по-домашнему нелепые и такие жалкие, ну просто! С глазами, полными недетского кошмара, на своих трясущихся ногах. Опять же, запинаясь и бледнея, с просьбой защитить их от посылки, они бросали присланные вещи к подножию студийных телекамер, как фашистские штандарты – к Мавзолею, мол, мы выше этих западных подачек, нас не купишь!

И ни в чем не виноватые посылки… В прямом эфире их топтали, крупным планом…

Я это помню хорошо, по телевизору. В передаче «Родину не выбирают» люди каялись. Клялись, что делу Ленина и партии верны. Это было, это не сотрешь. Многих моя бабка знала лично: Лейкиных, Морокиных, Шапиро… Но, наивная, крутила у виска:

– Вот же глупость несусветная! Сами ходят с голой ж… А им выслали такую вещь… Нет, «провокация»!..

И вот на этом фоне, в общем, благостном, и нас достала мировая закулиса. Мама побледнела:

– Началось!

Но началось с семейного совета. Где мы сразу от посылки не отказываемся, а здраво рассуждаем: надо брать! Кто не рискует, тот не носит… А вот что? Что не носит? Ну ведь интересно: что же там, в посылке из Америки?

В общем, для начала поглядим. А если там, в посылке, чепуха или вещи нам не подойдут, вот тогда мы и заявим куда надо: мол, просим оградить от провокаций!

Бабка даже раскраснелась: так придумать!

Не откладывая, мы отправились на почту.

На нас взглянули очень неприязненно. Но выдали: из, точно, США, а точней, из штата Массачусетс.

Когда мы вскрыли этот Массачусетс, прямо там – там лежала шубка. Мальчикового размера, очень детская. Помню, я еще разволновался, побледнел: это ж я у них в семье один ребенок!

Папа, прямо там:

– А ну примерь! – но меня просить не надо. – Красота! А поворотись-ка, сынку! Как влитая!

Вот чего мне в жизни не хватало!

Нам казалось: все на нас глядят…

Но как они прознали мой размер? Может, их разведка? Я не знаю.

И на бирке там стоял еще «Детройт».

Шуба состояла из мутона. Переливчатая, с крашеными пятнышками. Подкладка – саржа. Роговые пуговицы. Для утепления использован ватин. И еще у шубы поясок. Бобровый воротник… Она Америка!

А о сказочном фасоне я молчу.

Я даже не хотел ее снимать. Как прикипел. И, хотя стояло лето, – ни в какую!

А люди будто чуяли нутром: на почтамте – нас брезгливо обходили. Чтобы Родину на шубу променять!..

Я зимы дождался еле-еле. А потом еще одной зимы…

В этой шубке я переходил из класса в класс: третий класс, четвертый… Вот, шестой…

И хотя наружности я мелкой, я ж расту, а шубка не растет.

Приспосабливая к нуждам организма, бабка мне ее перешивала. И не раз. Дотачивала рукава, а также низ. Вставляла клинья. По борту, там, где вытирался мех особо, где застежки, пришивала мне полосочки из кожи. Переставляла пуговки на край. Перелицовывала. И еще меняла мне подкладку…

Расстаться с шубкой я уже не мог: она была мое второе «я»…

Кто-то скажет… Кто-то не поверит… И не надо! Но носил я эту шубу много лет и даже, между прочим, в институте.

Бабка начинала кипятиться – сколько можно?!

– Вот зачем вы ее брали?! – на родителей. – Нужно было отказаться. Не послушались! – хотя она ж ее и присоветовала.

Шубу снова подгоняли под меня: дошивали, ушивали, все такое…

В общем, шуба оказалась рекордсменкой. На меня весь город:

– Вон, пошел!

Люди выворачивали шеи.

Скорее, узнавая не в лицо. Я на «шубу» даже откликался.

Так я становился знаменитостью.

Хотя, по правде, эта шуба из себя…

Уже родители прозрачно намекали:

– Это ж просто ужас на подкладке! Может, купим что-то новое, сынок? – и при этом постоянно добавляли: – Столько лет носить – довольно дико! Даже если шуба из Америки…

Искушали, как могли они, склоняли. Но – не отрекаются любя! Она ж как талисман и все такое…

В общем, шубе я не изменил!

Нет, если бы купили мне такую же! Но где?! Не в Массачусетс же лететь!..

И вот однажды… Утром я хватился – шубы нет. Нас обокрали! Под покровом ночи. А за окном – серьезная зима.

Я, конечно, заметался…

А мама с папой:

– Не переживай! Мы щас вызовем такси и что-то купим!

Я в слезах:

– А что еще?!

Мол, что еще у нас украли? Из квартиры.

И мама с папой:

– Больше ничего.

Выходило, взяли только шубу?

Мне это показалось очень странным. Как же так?

И тут я задохнулся – понял все:

– Что же вы наделали?! Зачем?!

Под покровом ночи, уничтожить! Как в той сказке, лягушачью шкурку…

Отводя глаза, опять твердят:

– Вот, обокрали…

Уходя в глухую несознанку.

Тут к нам в дверь несмело заскреблись. На пороге два бомжа. Глазам не верю – держат мою шубу! И робко, деликатно извиняясь:

– А не вы ее на свалке обронили?

Меня весь город в эту шубу знал! И даже лучше, между прочим, чем в лицо.

Бабка поспешила:

– Нет, не наша! Заберите эту гадость поскорей!

И незаметно их подталкивает к выходу.

Но я успел!

Я выхватил пропажу, всю обнял…

Те даже прослезились:

– Это ваша! Они нашли друг друга, поглядите!

Бабка сразу их погнала, тех бомжей. И им не обломилось ничего, чтоб опохмелиться, это ж утро. На что они надеялись, в душе…

Так, у родителей их заговор сорвался!

Нас – уже ничто не разлучит!

И продолжал ее носить где только можно…

А от нас неподалеку жили родственники. Город Жданов (бывший Мариуполь), а теперь он Мариуполь (бывший Жданов) где-то в сотне километров от Донецка. В общем, позвонили, задыхаясь. Не семья, а чередующиеся гласные – Моня, Маня и, конечно, Миня. Позвонили. И, захлебываясь в собственных словах:

– Тут такое, тут у нас такое!

– Что такое?!

– Тут у нас… – срывающимся голосом. – В общем, сдали тут у нас…

– Господи, кого?! – бабка ела, бабка поперхнулась.

Те, задыхаясь в трубку и хрипя:

– Тут! У нас! В комиссионку! Сдали шубу! Как у Славы, только взрослого размера! И только… В общем, отложили вам на час!

Про мою шубу они были уже в курсе.

Наша бабка:

– Вы хоть не ошиблись?

– Не дай бог!

И описали: по приметам все совпало! Крашеные пятнышки, подкладка…

– А хоть Детройт?

– Еще какой Детройт!

– А хоть новая?

– Практически не деванная!

Видно, кто-то получил себе в посылке и от греха подальше тихо сдал.

Не медля, мы помчались в город Жданов, потому что отложили нам на час. Машина, допотопный «Запорожец», казалось, выходила из себя.

Мы домчались меньше, чем за час.

Когда вломились мы в комиссионку с Моней-Маней-Миней во главе, продавцы подумали: захват! И чуть не сдались…

Я, едва ее увидел, обомлел! Она – моя! Шуба состояла из мутона. Переливчатая, с крашеными пятнышками. Подкладка – саржа, роговые пуговицы. И, главное, бобровый воротник!

Мне не терпелось поскорей ее надеть. Папа:

– А поворотись-ка, сынку! Как влитая!

И на бирке там еще «Детройт». Моня-Маня-Миня – не ошиблись!

А бабка жала руку продавщице и рыдала на ее плече. Та же думала: бывает, ненормальная!

В новой шубе возвратились мы домой.

Я учился… Так, чтоб не соврать, уже на пятом курсе института.

И мне родители:

– Все, в этой шубе, ты ж хотел, уже не стыдно побывать в Москве…

Они дают отмашку: можно ехать!

И в новой шубе я поехал покорять.

Я ехал в поезде, ухаживал за ней. Она висела, тихо любовался.

Так мы с ней добрались до Москвы.

Возле станции метро «Речной вокзал», этаж двенадцатый, проживала моя тетка. А она… Ну представьте: рост огромный, метр девяносто, косая сажень – это про нее. У нее я и остановился…

Имя тетки я не знаю до сих пор. Моя мама называла ее Боня.

Боня сразу:

– Ах, какая шуба! Тебе успех в ней точно обеспечен!..

А она словами не разбрасывалась.

Мне казалось, все на меня смотрят, в этой шубе, все оглядываются. И, скорее, так оно и было. Взять один бобровый воротник…

Так я покорял собой Москву. Я ходил, показывал себя, собирал восторженные взгляды. Элегантная такая, вся мутоновая. Переливчатая, с крашеными пятнышками.

– Ах, какая шуба!

– Да, такая!

Подкладка – саржа, роговые пуговицы. И еще у шубы поясок.

И оглядывались, свинчивая шеи…

А когда я посетил их Мавзолей, мне показалось, что гвоздем программы был – не Ленин!

В общем, произвел фурор и там…

День отъезда. Скоро на вокзал.

Вдруг у Бони соображенье, напоследок:

– Ты же ошивался всюду здесь, Москва большая! Взял бы шубу, вышел на балкон. Чтоб выбить пыль. У вас своей хватает потому что!

Тетка дело говорит, она умна…

Вышел на балкон, с душой тряхнул. Раз, другой. Пыль действительно скопилась в ней, дай боже! В третий раз, когда я энергично… Не потому что я не удержал, а просто вырвалась. Шуба вырвалась из рук и – улетела. Прямо вниз. Практически отвесно.

Я окаменел – не передать! А потом глазами вниз – и чуть не выпал. Там три собаки, маленькими точками. Внизу. Уже встречали шубу дружным лаем. Я крикнул им отчаянно:

– Не сметь!

Но они под козырек, увы, не взяли. Кто я им?! Двенадцатый этаж!

Я на лифт надеяться не мог: с моим счастьем – я застряну навсегда.

Так я еще не бегал никогда: через пять ступенек на восьмую!

Я успел – все только начиналось! Две собаки раздирали мою шубу. С наслаждением. Видно, думали: упал какой-то зверь. Буквально с неба. И захотели с ним подискутировать…

Шекспировские страсти отдыхали!

Собаки разыгрались, увлеклись.

Мою шубу попытался я отбить, отчаянно, как никогда ни до, ни даже после. Я схватился было за рукав, но он ожил: из рукава явилась третья, просто выпрыгнула, вроде не собака – собачонка! Но, оказалось, самая задиристая, и, оскалясь, – прямо на меня!

Шуба уходила на глазах.

Я отпрянул, ничего не оставалось.

Так они загрызли, мою шубу…

Убитый горем, я только выхватить успел клочок клочка. Его оплакать, к сердцу приложить…

Меня собаки провожали дружным лаем.

Сам не свой, я возвратился на этаж. Боня сразу:

– Шуба, где она?!

– Я… Ее… Трусил… – опустошенно.

И, показав клочок клочка, я тихо всхлипнул.

Боня в шоке, Боня – просто в ужасе:

– Ты был же украшеньем Мавзолея!

А нужно уже ехать. Что надеть? На улице зима без послаблений, полновесный минус двадцать пять. И она – дает свое пальто:

– Быстро надевай – и не раздумывай!

(У нее их было несколько, пальто.)

А она же роста – ого-го! Ну просто гренадерского размаха! И на формы Бог не поскупился: бюст – такой, и бедра… Всё такое! Я мог трижды завернуться в то пальто. А характер добрый и отзывчивый. Вот взяла дала свое пальто. И еще зеленое в придачу! А что женское, так тетка ж – не мужчина…

И еще по полу волочилось! Но укоротить…

Она вздохнула, Боня незабвенная:

– Чтоб не опоздать, иди такой!..

Тогда в Москве терактов еще не было. Но каждый встречный милиционер тормознуть меня считал едва не доблестью:

– Так, а что у вас за пазухой? – шмонали. – Так, а здесь что? Ну-ка, раздевайтесь!

У меня кругом же оттопырено. Пальто помнило все формы наизусть: где у тетки бюст, что по бокам. А обо мне не думало совсем. И к тому же волочилось по земле. Зеленое, почти что ядовитое…

Я выворачивал себя им наизнанку…

Я путался в пальто и трижды падал. На меня все снова оборачивались.

Я едва успел на поезд, за минуту…

Столичной штучкой прибыл я в Донецк. Дома я, едва переступил, все отшатнулись:

– В чем ты, Слава? Ты совсем сдурел? А шуба где?!

Я им рассказал, что не сдурел. И даже предъявил клочок клочка.

Бабка:

– Не уйти нам от судьбы! – и засморкалась.

Мама ей составила компанию:

– Кажется, от шубы и подавно!

И со вздохом извлекла из шифоньера ту, испытанную временем, мою, которую я начинал еще со школы:

– Твоя взяла, носи ее, сынок!

Я надел – и тут же вышел в люди!..

А потом, в апреле 83-го, я был призван в армию, в советскую. Взять шубу в армию мне не позволили по уставу. Но тяготы армейской службы я переносил с достоинством и честью.

Когда я возвратился, отслужив, шубы в доме не было нигде.

Но и меня здесь больше не было, того: я вернулся взрослым человеком…

Клочья

* * *

Не верьте предсказаниям: Богу самому интересно, чем всё это кончится.

* * *

Прочел надпись: «Срок годности не ограничен». Запахло вечностью.

* * *

Не родись красивым: вырастешь – не узнают…

* * *

Всё терзаюсь вопросом: улитки! Не спешат или не могут?

* * *

Культурный человек, я кашлял в пепельницу. Потом я ползал под столом, сгребая пепел…

* * *

Казалось, что мы знали цену каждому.

Но, Боже, откуда эти бешеные скидки?!

* * *

Мужчина мучил ящерицу. Я на него крикнул так, что ящерица оглохла. Если вы где-нибудь встретите глухую ящерицу, – скажите мне спасибо.

* * *

Перед удачливыми открыты все двери, перед неудачливыми – все окна.

* * *

Происхождение человека: заработал денег – стал человеком.

* * *

В эпоху религиозных войн Бог – на стороне атеистов.

* * *

А меня совесть любит: она меня не мучает!

* * *

Если людей подслушивать, они окажутся такими подлыми!

* * *

Борюсь с косыми взглядами – ловлю их на себе…

* * *

В военкомате: «Среди вас глухие есть?» Признались двое, остальные сделали вид, что не расслышали…

* * *

Весеннее наступление трудящихся. На одни и те же грабли.

* * *

В моей смерти прошу никого не хвалить.

* * *

В результате пластической операции женщина была красивая с натяжкой…

* * *

Где ангелы? Ау!.. Все, нету ангелов!

Вот и еще один миф рассеялся – о пресловутом ангельском терпении…

* * *

Дедушке доложили о моих успехах. «Много, – сказал дедушка. – Нужно быть скромней…»

* * *

Думайте обо мне, что хотите, но к людям с веснушками у меня особое доверие…

* * *

Из аннотации: «Действие сказки разворачивается в германском городе Вуппертале осенью 1834 года»…

* * *

Как часто свет в конце тоннеля – это озарение, что нам туда не надо.

* * *

Казалось, ничего не предвещало – но Бог миловал…

* * *

Из монолога эстета:

– Вместо «укола в задницу» следует говорить «укол в изголовье ноги».

* * *

Камень за пазухой не держу – работаю с колес.

* * *

Люди честные, пока им доверяешь.

* * *

На его месте я б не занимал чужое.

* * *

Написал работу «Влияние алкоголя на трезвость», где доказал обратное.

* * *

Покойник – это человек, но в переносном смысле.

* * *

Опасения – это надежды на худшее.

* * *

Обнаружен дневник первого гринписовца: «Участвовал в куликовской битве – на стороне куликов…»

* * *

Предчувствие конца нет-нет да и обманет…

* * *

Самый безопасный секс – это любовь.

Искусство и его жертвы

Пела Алла Пугачева

Соседка экономила на всем. Была скупая до изнеможения. Так, глядя телевизор, экономила на звуке, даже так.

Я у нее. И слышно еле-еле. Как всегда. На экране Алла Пугачева. Я сижу и напряженно вслушиваюсь.

Она заметила и… Даже устыдилась:

– Вам сделать хоть немножечко погромче?

Чтоб не травмировать больного человека, я развеял все ее волнения:

– Что вы, нет! Я понимаю по губам!

Афиша недели

К нам в газету звонят из драмтеатра и диктуют афишу недели. Слышимость ни к черту.

– «Три сестры»! – кричат из театра. – «Три сестры»!

– Записала!

– Чехов! Чехов! А Пэ!

– Как?

– Инициалы!

– Повторите!

– А Пэ!

– Я не слышу!

– Ну, Александр Петрович, например!..

Домнич и «Хованщина»

В Донецке есть один фотограф-репортер. Сказать о нем, что полный идиот, – это значит, просто похвалить. Но, как ни странно, фотограф Петя Домнич – неплохой. Даже на выставках каких-то брал призы. И хотя в годах, он очень прыткий.

Однажды в донецкой филармонии арии из опер пела народная артистка СССР Ирина Архипова, действительно великая певица. И вот, когда, воздев руки, она исполняла что-то из «Хованщины», стоя буквально на ободке авансцены, этот кретин, пригнувшись, как лазутчик, пробежал перед первым рядом и, нацелив на Архипову свой «Никон»…

А она – по роли – заламывала руки и страдала, ну, «Хованщина», народная трагедия. И вот тут. Этот Петя придушенно ей снизу зашептал:

– Улыбочку!

Солистка вздрогнула. Но продолжала петь.

– Улыбочку! – повторно выдал Домнич, так настойчиво…

Я где-то слышал, что певцам умным быть совсем не обязательно, но Архипова, народная певица, не выходя из образа, на весь зал ему пропела:

– Пошел во-о-он!

– Браво, бис! – аплодисменты, хохот. Наши люди!..

К «Хованщине» она не возвратилась.

Ну и Донецк уже не навещала…

Записка

Однажды, когда я ходил в младшую группу детского сада «Василек» № 7, воспитательница Мила Ивановна передала через меня домой срочную записку: «Срочная записка. Уважаемые товарищи родители вашего сына Славы Верховского! Сегодня во время мертвого часа уписалась девочка Людочка Атарова. Прошу принять незамедлительные меры!»

Родители долго ломали голову. Если, извините, казус случился с Людочкой Атаровой, то это, естественно, не к ним. Но как же «естественно», если Мила Ивановна срочную записку адресовала именно им, родителям Славы Верховского?

Они долго ломали голову, родители. И в результате обратились к воспитательнице Миле Ивановне напрямую. И что же оказалось? Оказалось: Мила Ивановна, увы, не ошиблась. Оказалось – во время мертвого часа Люде Атаровой, отдыхавшей на соседней раскладушке, рассказал я смешную историю.

Отзывчивая Люда не сдержалась.

Виртуозы Донецка

Сквозняк – и с пюпитров посыпались ноты. Нужно срочно поднять! Но как их поднять?! Когда нужно же играть: идет аллегро! Но как играть, когда все ноты на полу?!

Они нашлись, артисты из оркестра! Кое-как расправили ногой, склонились в три погибели, сыграли.

И после этого – они не виртуозы?!

Интервью

Я, сотрудничая с местной «Комсомолкой», брал интервью у одного эстрадного певца… Даже вот не знаю: он певец ли? Но поет. Вот такой уверенный в себе! А когда-то танцевал, но то когда-то. Зато поговорили хорошо. Я ухожу. А певец он, не певец, но окликает так обиженно:

– Все автограф просят. Вы особенный?

Мне ничего не оставалось, как:

– Прошу!

«Жилаю вам…»

Я говорю:

– А почему «жилаю»?

– А надо как?

– А надо, чтобы «же…».

– Предупреждать вас не учили?! – он вспылил…

Для интервью – чудесная концовка! Могла быть.

Да жаль, что оказался я приличным.

Вера Большакова

В донецкой филармонии выступал знаменитый Наум Штаркман.

В антракте я подошел к ветерану сцены – угловатой Большаковой, поделиться: она же вся в искусстве, не от мира сего. Кто-кто, а она уж разбирается…

Я ждал, что Большакова скажет: гений он! И я тут же соглашусь: конечно, гений! И так мы по душам поговорим…

– Ну и как вам Штаркман, Вера Львовна?

– Старичок, приятный на мордашку!

Так я впервые в ней увидел женщину.

Небрежно

Донецкий балет известен далеко за пределами цивилизованного мира. В кассе театра, куда повадились нувориши, один из них небрежно:

– Мне на «Спящую…»!

– Сколько?

– Два.

– Вам какие?

– Женский и мужской…

Василина

Быль

Читали у миллионерши Василины (это имя). Во-первых, я. Затем поэт и декламатор Горобец. Кто-то там еще, из вундеркиндов. Рассказы, басни, кто что написал. Одна девочка для Василины танцевала. Подпрыгивала, падала на коврик, оригинальным жанром выгибалась…

Василина покровительствует творческим. В ее доме – два камина и собаки, а по стенам рембрандты и рубенсы. И кто бы ни читал и ни подпрыгивал, миллионерша: «Супер!» или «Вау!» – незамедлительно, по факту, тут же вскрикивает. Современная такая, в смысле, Эллочка. Хотя по документам Василина…

А в доме роскошь, бьющая наотмашь. Мне даже стало как-то неуютно. Эти подвесные потолки. Эта ванна, где можно трижды утопиться. Плазменные телевизоры, штук десять. Умопомрачительные рыбки из аквариумов…

И вдруг я встрепенулся: неужели?! Неужели я элементарно позавидовал? Досадно. Вот так себя не знаешь – узнаёшь…

Но тут в себе я, слава богу, разобрался! Нет, не обзавидовался я! Просто везде у этой дамы зеркала, и в нескольких я постоянно отражался. Что, конечно, отвлекало, раздражало… В общем, жуткий дискомфорт и все такое.

И я брякнул этой Василине:

– Василина, как мне хочется побыть у вас вампиром!

Она, так живо:

– Вау, почему?!

– А чтоб не отражаться в зеркалах!

Она недоуменно:

– А чего же раньше ты молчал, ну ты даешь!

Надавила на какой-то пульт и… Мое изображение исчезло!

Я вскрикнул:

– Вау! – сам не зная почему.

Она так неприятно поразилась и… И даже урезонила меня:

– Нет, не вау, а всего лишь супер! И на кого вас только учат, тех писателей?!

Сергей Рахманинов

До начала филармонического концерта остается несколько минут. Вдруг старичок, сидящий через кресло, ни к кому не обращаясь, восклицает:

– Господи, такой концерт испортить!

Я:

– Что такое? Что случилось?!

– Забыл бинокль! – в сердцах. – Такой концерт!..

Чуть не плача, он поднялся и… Ушел.

Ростропович в Донецке

Человек не бедный, на концерт Мстислава Ростроповича я купил входной билет, то есть без места.

Мне сказали:

– Слава, ты ж не бедный!

– Разумеется!

– А чего ж ты?!

– Перед Ростроповичем сидеть?!

Штраус

В донецкой филармонии состоялся вечер полек и вальсов Штрауса. Закрывая концерт, ведущая – с чувством – подытожила:

– Оказывается, хорошо знакомые мелодии можно сделать неузнаваемыми, если подойти к делу с творческим огоньком…

Зверькова и Папанов

В конце восьмидесятых у меня была стажерка-репортерка Таня Зверькова. Сейчас она пошла на повышение: говорят, что обретается в Москве…

Таня путала абсолютно всё. Ее рассеянность была феноменальной. К тому же дура, это не отнять. Однажды, еще в городе Донецке, ее «бросили» на Михаила Козакова. Кажется, в драмтеатре Козаков читал Самойлова и Бродского. Зверькова решила интервью с Козаковым не откладывать и попыталась к нему прорваться прямо в антракте:

– Расступитесь, интервью!

Таню испугались – и впустили. В жуткой шапке, в перекошенной тужурке, с каким-то допотопным диктофоном она набросилась на Михаила Козакова:

– Представьтесь, пожалуйста!

Козаков тут же смекнул, кто перед ним, и представился:

– Анатолий Папанов!

– Так, Анатолий, – начала Зверькова. – В общем, так…

Михаил Михайлович нахмурился:

– Что за фамильярность?! Я Анатолий Дмитриевич!

Зачастила:

– Анатолий Дмитрич, Анатолий!.. Извините, а скажите…

Так она проговорила с Козаковым, как с Папановым, до самого до третьего звонка. О чем они там говорили, я не знаю. К слову, интервью так и не вышло: на радостях Зверькова где-то потеряла диктофон…

Дура дурой, а уже в Москве, ответсек гламурного журнала. Так, извините, кто из нас умней?

Успех

Выступаю перед старичками со своими текстами. Старички такие правильные, всё у них по рубрикам разбито. Я иду у них под рубрикой «Веселая шутка для зрителя».

Сидели с каменными лицами. Я даже:

– Извините, все из нас живые? – уточнил.

Вроде да. Я им уже и так, и этак – лица каменные! Где-то через час один вдруг засмеялся. Наконец-то! Я к нему развернулся всем корпусом: мой зритель, мой! Оказалось, он просто закашлялся. В конце мне очень вежливо похлопали. А потом ведущий произнес:

– Ну а теперь настало время нам и посмеяться. И встряхнуть нас сможет только Иосиф Жеребкер!

Жеребкер запел. Я встряхнулся.

Как приходит слава

Новое прочтение класики: Ромео – в очках минус пятнадцать. Так в либретто. Как он может танцевать близорукость? Только невпопад. Вот он и свалился в оркестровую. В зале, разумеется, волнение. На авансцену выбегает режиссер-новатор:

– Не волнуйтесь, это так в либретто, вот смотрите!

Бьет ладонью по либретто. Все, кто видит, тут же проникаются.

Из ямы – крик, переходящий в вой: у Ромео сломана нога. Он на носилках. С ним бегут на сцену. Ему протягивают смету спектакля. Превозмогая боль, он подслеповато щурится. В смете отдельной строкой… Нет, не может быть! Сломанная нога!..

Гениальное предвидение режиссера выводит его в культовые фигуры украинской сцены.

Так

приходит

мировая слава…

Аккомпаниатор

В клуб – не скажу какой интеллигенции… ну хорошо, еврейской – я пригласил одного почтенного аккомпаниатора, на творческую встречу. Но аккомпаниатор – бабушка, блиставшая на сцене еще в тридцатые, – не явилась. Я знал: старушка педантична – и занервничал. Наконец, к ней дозвонился. Хоть живая!

– Вы не пришли…

– А потому что не смогла!

Я еще подумал, что ослышался.

– Но вы же обещали!

– У меня причина. Уважительная.

– И какая?

Бабушка срывается:

– Что такое?! Я могла забыть?!

Сюрприз

Пошел я в нашу филармонию, донецкую, на концерт московского пианиста Д. И встретил там журналистку Ирину Ч. Перед концертом. Она какая-то уставшая, подавленная. А дай ей сделаю приятное! – решил. Схожу-ка я в антракте к пианисту и возьму автограф. Для нее. Чтоб вручить ей в качестве сюрприза.

В антракте захожу я к пианисту:

– А можно взять автограф?

– Да, конечно! – и такой простой, ну по-хорошему. Не чинится, и сразу: – Что вам?

В смысле, надписать. Ну, на программке.

Я и отвечаю:

– Напишите: «На добрую память Ирине!»

А он так смотрит на меня во все глаза, как онемел, и лишь затем, косясь на дверь, как заговорщик:

– Знаете что, Ира, – я тут же обомлел и не нашелся. А он пишет, ну и параллельно говорит: – После концерта – вы ко мне зайдите!

И я красный выскочил, как этот…

Хамство

Одна донецкая певица, примадонна, вся из себя колоратурное сопрано, на пресс-конференции вдруг обратила на меня особое внимание:

– Послушайте, – так тревожно глядя мне в лицо, – а вы не спали на моем концерте?

Вот те здрасьте!

– Что вы! Ни за что!..

Я ей не соврал: какое спать! Где-то на пятой минуте выступления этой вышеназванной певицы я зевнул так, что у меня заклинило рот. Конечно, я бы встал и выбежал из зрительного зала. Но бежать с открытым ртом навстречу публике… Так и сидел, как на приеме у дантиста, но в партере, во втором ряду. Певица, глядя в мой бездонный рот, пару раз – на пустяках – сбивалась…

И после этого я спал?! Какое хамство!

Ноу-хау из Донецка

Большое эстетическое наслаждение получили оркестранты на творческом вечере донецкого композитора Альберта Мукосеева. Исполнение его нового сочинения (ор. № 232/5) музыканты органично совместили с прослушиванием – через наушники – любимых Глинки, Брамса и Бетховена.

Быль

В филармонии – Второй концерт для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. В Донецк приехал выдающийся пианист, народный артист России профессор Михаил Воскресенский. Все было замечательно.

А через день в «Донбассе» напечатали. Но что?! Как водится, похвалили Рахманинова, отметили высокий уровень оркестра. И, наконец, о Воскресенском: «Оркестру подыграл…»

Донецкие поэты

Заметил донецкого поэта Ревякова. Хотел перейти на безопасную сторону – поздно!

Ваня Ревяков:

– О, Слава!

И я понял: это все. Пришлось остановиться. Он был не один…

Ревяков читал мне минут сорок. Друг проявлял нетерпение. Я все понял:

– Ты тоже что-то пишешь?

– Не пишу.

Я не сдержался и воскликнул:

– Мне везет!

Но Ваня оказался нескончаем…

Успех

В конце 70-х одна разговорница А. отправлялась на гастроли только со своей собачкой. И те, кто приглашал, те полагали: ну, причуда, – и с собачкой соглашались. Выяснилось – никакая не причуда.

Выступала А. довольно средненько. А в эстрадном выступлении трудней всего дается завершение. И вот в финале, как говорится, посредине слова, на сцену выскакивала ее любимица, собачка, хватала испуганную хозяйку за подол и волокла со сцены. Чтица А. картинно отбивалась:

– Милиция! Милиция! На помощь!

И был ошеломляющий успех.

Баллада о критике

В литературной студии выступала Нина Барсукова. Нина – начинающий писатель. Она на публике читала свой рассказ.

Я не то чтоб тяготился… Впрочем, да. Публика же слушала внимательно. И даже, показалось мне, сочувственно. Но Барсукова завершила, негодуя:

– Послушайте, я что-то не пойму. Я не могла писать, душили слезы. Меня! Саму! Особенно в конце! – и с брезгливостью. – А вы не плакали совсем! Вы что, сдурели? Ну ладно, Кораблев, профессор он. Он, понятно, слушал отстраненно. Верховский – этот слушает поверхностно, и вообще он скользкий человек. Но, Маша, ты?! Как ты могла не плакать?! Ты ж подруга! Я писала – просто обрыдалась! Это сговор?!.

Она скомкала рукопись и выбежала.

А я ж хотел ее, на всякий случай, похвалить!

Маша тут же зарыдала. Опоздала…

Встреча завершилась потасовкой.

Умелец

Умел читать на бис без крика «бис».

Конверт

По просьбе старейшей донецкой писательницы Зинаиды Сергеевны Рудиной я купил ей на почте конверт. Она мне сразу:

– Сколько с меня, Славочка?

Я отмахнулся. Он стоил гривну, в общем, это мелочь.

Нет и нет! Она хочет непременно рассчитаться:

– Я так не могу, скажите сколько!

– Хотите меня обидеть – дайте гривну, а не хотите, – я нашелся, – дайте десять…

Кажется, я правильно нашелся: о деньгах она уже не вспомнила…

Мои встречи с прекрасным

То березка…

Когда я был маленький, а это было в детстве, к нам в нашу школу № 18 приехал композитор Дмитрий Дмитриевич Кабалевский. Нет! Дмитрий Дмитриевич – это Шостакович. Но приехал все же Кабалевский. Целый час он сам нам пел и сам играл. «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой…» Дети ерзали, музыку не понимали. И даже тяготились на чем свет. Но Кабалевский был неумолим. Если честно, я осоловел. И вот во время очередной его «То березки, то рябины…» я почему-то подошел к нему и дернул за рукав. Он играть остановился:

– Мальчик, что такое?

– А сегодня можно в туалет?

– А почему «сегодня»?

– А что, завтра?

– Ну иди!

…то рябина

Это может показаться неправдоподобным, даже диким, но с Кабалевским я встречался еще раз. И по тому же, надо же, вопросу! Я и мама, мы на Кавказе набирались в Пятигорске сил. И вот однажды…

Мы увидели афишу: «Впервые – Дмитрий Кабалевский». Помню, я еще подумал, что если впервые, значит, это Кабалевский, но другой. Ну и для начала, чтоб сравнить, я маму потянул за руку:

– О, давай!

Со мною связываться… Ну купили мы билет. Вошли, уселись…

Всё, сидим. Первый ряд, первее быть не может. Прямо перед нами Кабалевский (а это оказался он, тот самый). Афиша нам соврала, так всегда. Но первый ряд, куда нам отступать? А он по новой заряжает «то рябину»: «То березка, то рябина… Край родной, навек любимый», – что я уже, простите, наизусть…

И вдруг мне страшно захотелось в туалет, ну просто страшно! А в детстве ж оно хочется сильней. Ногами я приплясывал на месте. И, очевидно, Кабалевский, композитор, боковым зреньем это как-то разглядел. А я уже кончаюсь и шепчу: «Ма, я больше не могу, давай пойдем!» Но выводить меня она не торопилась: «Ну неудобно, первый ряд и Кабалевский как-никак, сиди».

Едва дослушали. Рванули. Донесли…

Нас разыскал сам Дмитрий Кабалевский:

– Женщина, у вас очень музыкальный мальчик! Как он чувствует ритм! То березку, то рябину, это что-то!

Я зарделся.

Но меня он так и не узнал.

Роман с контрабасом

Не знаю, случалось ли подобное в природе? Я не знаю. Чтоб сначала влюбиться в фамилию, а потом – в самого человека.

Я присутствовал на камерном концерте. Играли и играли. Бахом – ну кого щас удивишь?! Но это Бахом. А когда стали представлять – то объявили:

– Контрабас – Мэри Пиджакова!

И я безоговорочно влюбился. Не столько в Мэри, как в ее фамилию. Она свела меня с ума как Пиджакова! Я быстро нашарил очки. Мэри Пиджакова была маленькой, с бледным личиком, огромными глазами. Люблю! Люблю! Во мне все трепетало!

И я решил не упустить такое счастье. Подсторожил на выходе. И, охваченный восторгом:

– Извиняюсь, Пиджакова – это вы?

Когда я «Пиджакову» произнес, у меня аж закружилась голова.

Чтоб оставаться честным до конца, в первую голову я объяснился ей в любви как Пиджаковой. Затем как Мэри. А уж потом, конечно, и как девушке.

Она сказала:

– Извините, но я замужем.

Но кого же это остановит?! Для поддержанья разговора я заметил:

– А у вас волшебная фамилия, – что правда.

Мэри засмеялась:

– Пиджакова – я ведь только по фамилии.

– А в жизни?

– А в жизни… Урожденная я Бляхман (о ужас: она Бляхман! Тут уже и Мэри не спасет). А Пиджакова – это я по мужу…

К Пиджаковой я, конечно же, потух. Сама крошечная, лицо бледное такое, не иначе как она больная.

Любить ее мужа Пиджакова – в мои планы уже не входило.

Страшно будет обязательно

Один старичок отправился в кино. Фильм был такой страшный, что своим тонким голоском старичок несколько раз пискнул:

– Мама! – но достаточно слышно.

Кто-то зароптал – и вспыхнул свет. Дежурная по залу громко выдала:

– Выведите ребенка из зала!

Но вместо ребенка сидел сконфуженный старичок, у которого мамы давно уже не было. Народу в зале было немного, человек десять, и дежурная его легко расшифровала. Тут бы: мол, пожалуйста, на выход. Но она почему-то смутилась, а потом, преодолев волнение, сказала:

– Вы извините. И можете даже остаться. А если что – кричите, хорошо?

– Значит, будет еще страшно? – осведомился тревожно старичок.

– Будет, – сказала дежурная по залу. – Страшно будет обязательно. Даже еще страшнее, мы-то знаем. Но вы не бойтесь, я же сяду рядом…

С Лениным в мешке

Кто не мечтает, чтоб их дети были счастливы! Чтоб если сын – так наконец женился. Мои же мама с папой – спят и видят. Чтоб женился. А не спят – так сразу начинают. Узнав, что отправляюсь по России, уцепились:

– Привези уже кого ты хочешь, но только чтоб один не возвращался!

И видит Бог – что я вернулся не один.

А было так.

Я ездил и смотрел, смотрел и ездил, по самую глубинку зарываясь… И однажды, загуляв… Случилось вот что.

Электричка Кинешма – Москва. Ну то, что в российских электричках стихами-песнями обслуживают публику, – известно. Стихи и песни – это еще ладно! В каждой электричке – есть еще и штатный сумасшедший.

Едем – непривычно что-то тихо, что-то я давно не видел психов, целый час! Вдруг из тамбура разносится:

– Ой, убили! Ой, уби-ли! – женщина кричит, стенает, воет. (Вздрогнул я – и, оказалось, не напрасно: эта женщина уже вошла в вагон.) – Ой, уби-ги-ли! Ой же и уби-ги-ли! Ручки оборвали, ножки… – в глазах ее кошмар. – Все тело порубили-порубили, посекли! В землю закопали! – тут ее лицо преобразилось, просветлело, и она продолжила, ликуя: – А сам живо-ой! А сам живехонький! – и тут же спохватилась: – Вы о нем не слышали? Ну что вы! Александр Капралович Матятин! Перламутровые ушки, глазки домиком…

И идет по направлению ко мне. Уже я Бога умолял: пускай пройдет. Пускай не останавливаясь – мимо… Потом я понял: точно остановится. И точно:

– А можно рядом с вами отдохнуть?

Я, обреченно:

– Ну уже садитесь…

У нас в Донецке столько сумасшедших – глаза разбегаются. Но Россия обскакала нас и в этом. И два часа она мне в эксклюзивном исполнении:

– Вы еще не слышали? Что Матятина убили? – доверительно. – Ручки-ножки…

– Оборвали.

– В землю…

– Закопали!

– Это факт! А сам…

– А сам живой, а сам живехонький!

Диалог выписывался чудный: все сходилось. Она видит, неформально ненормальная, рядом с ней – ее единомышленник:

– Послушайте! – схватив меня за руку. – Как же с вами интересно, ну вообще! – и про «убили» повторила раза три. Вдруг спохватилась: – Извините, выхожу!

Бог послал мне этой дамы остановку…

Тут вижу – по проходу движется мужик. И щедро сыплет мимикой лица. Жара, но шапка зимняя, с ушами, а на лбу – очки электросварщика. Все ясно. История болезни – на лице. А за его спиной – большой мешок. Согбенный, он идет и приговаривает (а там все окают, Поволжье там кругом, там без этого нельзя, чтоб не поокать):

– Отдам бюст Ленина в хорошие руки! Отдам бюст Ленина…

И ему же веришь: он отдаст, да так, что ты попробуй не возьми!

Думаю: минуй нас пуще всех напастей… Приближается:

– Отдам… Отдам бюст Ленина в хорошие… – бубнит.

Чую, он сейчас притормозит. Ох, притормозит, я это чую! Я потупился – тупее быть не может! Я уткнулся в книжку вверх ногами. Я старался лишне не дышать. Чтобы быть как можно незаметней. И Бога опять, как с дамой, озадачиваю: чтоб мужик… Чтоб прошел он уже мимо наконец! Бог прошел – мужик остановился. Надо мной. Опустил мешок. Но есть еще последняя надежда: он передохнёт (мешок тяжелый) – ну и пойдет себе опять, палимый солнцем. Я притаился из последних сил…

– А ну покажь мне свои руки.

Это мне!

Я дернулся и замер. Все пропало!

Обреченный, я протягиваю руки. Он одобрил:

– Хор-рошие, – обязательно окая, – руки!

От такого комплимента я затрясся и заблеял сразу о мешке:

– Что там, что там?!

– Ох, та я ж вам говорю, всему составу! Отдам бюст Ленина в хорошие… И ваши – в самый раз! (Я зарыдал.) Та вы ой! Что он без ног, вы это… не волнуйтесь! – снова окая. – Это бюстом называется в народе!

Я, жалобно:

– Не-не-не, спасибо за доверие, но… Я его пока что не достоин!

– Вот! А вы еще и скромный! Значит, вы достоин в самый раз! – поощрил, на всю катушку окая.

Я, со всхлипом:

– Вот спасибо!..

Чертова воспитанность! Почему он выделил меня?!

Я раскрыл мешок и аж отпрянул: навстречу мне блеснула эта лысина! Это он, бюст Ленина, пудом живого гипса! Я содрогнулся – и его немедленно закрыл…

До чего-то там доехал. Разгрузился и, конечно же, смекнул: ладно, где-нибудь забуду.

Вот наивный!

За мной всегда бежали: «Ваш мешок! Вы забыли свой мешок! Алё!» – Россия бдит, она напугана тер-актами.

Взять метро (вернулся я в Москву). Уж полночь близится, и станция пустая. Я так бережно мешочек забываю – и тихонечко на цыпочках бегу. Вдруг свист и крики: «А ну, товарищ! – гулко, на всю станцию. – Немедленно вернитесь! Ваши документы! Что в мешке?» Я думаю: откуда, ну откуда?! А там же камеры наружного обзора!

Мешок меня преследовал повсюду. Впрочем, сюжет уже не нов в литературе: так за Евгением у Пушкина гонялся Петр Первый. Хотя… Нет, все же есть одно серьезное отличие: вождь в мешке не только не на лошади, но и практически без ног. Хотя… А толку? Я от него бежал, а он за мной. Он – за моей спиной – не отставал…

Моя тетечка, живущая в Москве, – верный ленинец не в первом поколении. Значит, вот кому я и всучу! Типа, в знак глубокого почтения… Но и она дала ему отвод: «Свят, свят!» Далеко зашла в своем развитии! Так у нас меняются кумиры…

И опять, гуляя по Москве, я его пытался подзабыть – то здесь, то там. Но окаянного вождя мне возвращали:

– Вы забыли, – подозрительно, – мешочек!

– Ах да, спасибо!.. А хотите? – я, чистосердечно. – Насовсем! Причем совсем бесплатно!

Но местные:

– Не, не надо… – вяло отбояривались.

А поскольку местные встречались повсеместно, мне сбагрить им вождя не удалось. Я понял, что в мешке – моя судьба! И с мешком тащился по России. Этот Ленин, извините, захребетный, меня преследовал повсюду, где я был, неоднократно нарываясь на скандал. Все попытки от него избавиться упирались в терроризм. Международный.

Кто придумал этих гипсовых вождей?!

Делать нечего, везу его в Донецк (кто не помнит, я оттуда родом). На таможне:

– Что у вас в мешочке?

Я, вымученно:

– Господи, Ильич! Собственной персоной, но без ног.

– Ладно шутки! – взяли в оборот. – Мы серьезно: что у вас в мешке? – но я от Ленина не отступаюсь ни на шаг. – Предъявите!

Блеснула лысина. В мешке стоял Ильич.

Они переглянулись с недоверием. Конечно! В советские года его б одобрили! Да тогда и не было таможни. Но сейчас – они увидели подвох: просто так, согласитесь, Ленина не возят.

– А ну, зачем вам Ленин, отвечайте!

Я, конечно, распинаюсь краснобаем:

– Ехал в электричке… – и повторяю досконально свой сюжет: – Шапка и очки электросварщика, «Отдам бюст Ленина…» – и далее по тексту. – Вот какие руки у меня!

Переглянулись с видом: заливает! Моим словам не верят ни единому:

– В общем, ясно: вы темните. Не темните! А лучше признавайтесь нам подробно.

Начинают бдительно простукивать, полагая: что-то там вмуровано. Поезд дернуло (ему пора в дорогу) – и Ленин головою рухнул вниз. В тот же миг оно и откололось. Это гипсовое ухо Ильича!

Женщина, сидящая напротив, – кто бы мог подумать (мне везет) – тоже оказалась с набекренью. И запричитала, застенала:

– Ой, какая срамотища, Боже мой! Голова без уха! Это ж вождь! – и срывая с головы своей косыночку: – А ну перевяжите ему ухо!

Сердобольная!

И мне уже не оставалось ничего. Как ту косыночку в горошек завязать. На голове вождя с отбитым ухом. Прикрывая то, чего там нет. И вдруг мелькнуло: я подобное встречал. Вот только где? Господи, так это же Ван Гог! Автопортрет, где перевязанное ухо! Когда бы вождь еще и стоил столько же, ему бы точно не было цены! Сумасшедшие, я доложу вам, деньги. Как, допустим, сумасшедший тот же Гог…

И вот я наконец уже в Донецке. Мама в радостном неведении:

– Ой, что в мешке, подарочков привез?

– Подарочков, а как же! – и стараясь маму подготовить: – А кстати, мне везет на сумасшедших!

Мама, пропуская это мимо:

– Ладно, пусть они живут, а что привез?

Ей, как всякой женщине, не терпится. У мешочка ниспадает покрывало. Мелькает мне приевшаяся лысина. И Ленин – с ухом, перевязанным в горошек…

Немая сцена. Входит папа с хмурым утром на своем лице:

– Теперь я понимаю, почему! Почему к тебе так липнут сумасшедшие! Да потому, что, Слава, ты такой же!

Сказал – отрезал. Вышел с тем же утром. Я так и опустился рядом с Лениным…

Достали. Ополчились. Довели. И – огульные, язвительно-насмешливые – учинили форменный допрос:

– Что ты, преданный идеям ленинизма?!

А я ж не комсомолец никогда, не говоря уже о пионере…

И я решился, и с запекшейся обидой:

– Так, спасибо вам за все – и до свидания!

Взвалил я на себя, привычно сгорбился. И войдя в трамвай ближайшей марки, мешочник, я надсадно пробубнил:

– Бюст Ленина отдам! Отдам в хорошие…

Я был приятно удивлен: видит Бог, так легко и вдохновенно в жизни окать мне еще не приходилось!

Только жаль, что мне опять не до женитьбы…

О Нижнем

Нижегородцев просим не беспокоиться.

Автор

Казачья Лопань

История такая. Я же был в Москве, у близких родственников. Ну, Москва – Москву описывать не буду. Открой любой путеводитель – и пожалуйста.

Туда я ехал безо всяких происшествий. А обратно…

Отсек в плацкартном, он мне сразу не понравился. Во-первых, первый. Дальше – больше: пара-тройка человек детей. Дети двоились-троились в глазах у меня под ногами. Сновали, копошились эти дети, болезненно резвясь. Они прыгали по полкам. Они вели себя как дети, даже хуже. Они втягивали в прятки. А куда от них? В рундук? Как попутчики – они мне не пришлись. Жара, отсек. К тому же эти дети, представляете?! Уронили содержимое стола едою вниз.

А еще соседка по отсеку, их родительница. С виду вроде бы нормальная она, если не считать дефекта речи. Например. На меня «мушчына» говорила. И не просто там «мушчына», если бы! Она требовала действий, от меня. И недвусмысленно:

– Мушчына, опрокиньте з верхотуры мне матрасик. А мушчына, мне подушку?! Подавать – так подавайте уже сразу! – и что-то там: – Сымите мне опять! – и к тому же: – Прыглядите за дитём (когда их пять)!

Я при ней как гувернант на побегушках…

В общем, кажется, к тому оно и шло: цель моей жизни стала ясной мне до боли: хотя бы на ближайших полчаса – уже не слышать этого «мушчыну» ни за что. Надеюсь, он насточертел уже и вам. Не тут-то было!

– Мушчына!

– Что еще?!

– Мушчына, детка, если вам не трудно, – а шо здесь трудного? Лягте на вторую полочку сюда. Потому шо с нижней, извиняюсь… Падать будет мне – куда сподручней!

Ну, мушчына, то есть я, – я, конечно же, улегся на вторую.

Она мне:

– Дай вам бох!

И тишина!

Я рано радовался…

Ночь. Я сплю себе на верхней полке, тут слышу за окном: Казачья Лопань, это остановка.

Полвторого или где-то рядом. Крик в ночи. Кто? Женщина, которая «мушчына»! Кричит она – меня:

– Мушчына! – заполошно и придушенно.

Я очнулся. Что еще такое?! Днем исправно отработал я мушчыной, так хоть ночью дай побыть мне… Умоляю! Не мушчыной – просто человеком!

Нет, как заведенная – «мушчына»!

Господи, ну что тебе еще?! Опять какую-то услугу оказать? А никакую!

Она кричит:

– Мушчына!

И не спокойно так кричит. А истерически!

А повторюсь: я отдыхаю на второй. И только я хотел открыть свой рот – она сама:

– Не лезьте ко мне у трусы!!!

О! Только этого мне ночью не хватало! Сон слетел, ему немного надо. Я поднес свои руки к глазам, чтоб удостовериться на месте: ручки-то, как говорится, – вот они! Ну дела: «не лезьте у трусы!»

И ее ж никак не прошибешь. Хотя с виду вроде бы нормальная:

– Мушчы-и-и… – возня, сопенье, потасовка, колотнэча…

Скосил глаза, насколько позволяли, вижу: там внизу… Я сразу понял, что не я один мушчына. И точно! То однозначно был уже не я. И на ее: «Муш… Муш… чына! Ах! Не надо!..» – какой-то голос, в правоте уверен на все сто, увещевает буднично устало:

– Это мой долг, ну что ж вы это самое…

Вот так поворот сибирских рек в одном отсеке! Глаза привыкли к темноте – и что я вижу?! Другой мужчина, незнакомый мне заранее, у попутчицы чего-то домогается:

– Это мой долг!

А она забилась, заметалась, затрепетала вся, сердечная. Но силы оказались не равны, и он цепко зафиксировал ее.

– Какой долг, мушчына, вы чего?!

– Профессиональный, не мешайте.

– А-а-а…

Гинеколог, что ли? Нет, конечно! Здесь Казачья Лопань. Здесь таможня! И так спокойно, с достоинством, но и с не меньшим рвением он таки ей туда, ну, в эти самые… А она уже хрипит:

– Мушчы-ы-ы! – и тишина.

По вагону ходят храпы: «Хр-б-б!..»

Он на хрип ее не реагирует, она уже сказала свое слово. Тут я вижу (с темнотой мои глаза уже на «ты»): он оттуда извлекает вот такую упругую пачку – он так пальцем пробежал-прошелестел – и громогласно объявляет ей диагноз, как будто в назидание потомству:

– Так, одной пачкой 10 (десять) 000 (тысяч) долларов валюты!

Глаз наметан, и, скорее, не ошибся. Я обмер: это ж надо?! Чтоб так вычислить!

И тут все, кто делал вид, что они спят, враз очнулись – весь плацкартный № 8 – как будто только этого и ждали и так слаженно и изумленно выдохнули:

– Ах!

Еще б не «ах!»: одной пачкой целых десять тысяч!

Она, конечно, тут же сникла, что попалась. И он не преминул:

– Пройдемте в тамбур! – пригласил ее на выход. Но поначалу та никак не приглашалась:

– Никуда идти я не пройду!

Но силой закона… Нет, не волок, но очень настоятельно. А эти все опять храпели, как один, или притворялись, что храпели – наши люди, что еще сказать? Поплелась за ним, как обреченная. Кто еще не знает: выводят в тамбур, чтобы дожимать.

Что они там выясняли, – мне неведомо. Вероятнее всего, контрабанду ту они по-братски… То есть, она все ему, как брату, отдала. Вернулась убитой, вся опухшая от слез. На вялых и безжизненных ногах. Упала, опустошенная в прямом и переносном, на рундук. Слезы кончились. Сидит, и ни «мушчына», ничего уже, а только, доходя, так тихонько подвывает: «И-и-и…» – осиротевши на большую сумму денег.

Хотел я было успокоить:

– Ну, не плачьте!

Я хотел. А потом подумал: плачь не плачь…

Такая бедная!

Какая бедная, она еще не знала…

И вот тут… Теперь, прошу: внимание!

И тут к нам входит! Настоящая!! Таможня!!!

Не мальчиком, но мужем

Лет до пятнадцати я находился под домашним арестом. Таких, как я, лицемеры с умиленьем называют «домашний ребенок». Но чего нам это стоило, домашним! Нет, из дома я, конечно, выходил. Обычно в школу. Но не один, а с папой, и обязательно за ручку – да, вот так. И так, представьте, до восьмого класса.

Я это помню, как сейчас. Идем мы в школу. Вот-вот она уже за поворотом. Я молю:

– Ну папа, отпусти! – неловко мне.

Некоторые в классе уже любят друг друга, и не только с помощью записок, а он меня за ручку – стыдно, да? Все потешаются.

И представьте, я вырвал руку из его ладони! То была неслыханная дерзость. Мой папа неприятно изумился:

– Слава, я не понял.

– А чего не понимать? Уже не маленький…

А на море! Это ж были экзекуции: «Слава, ну-ка, быстро из воды! А ну, не загорай! Не пригорай! Слава, от детей подальше! Выплюнь косточку! А я сказала: выплюнь! Вот зараза!» – это ужас! Прощай, свободная стихия, – здесь родители!

И я решил порвать с такой обыденностью. Я не животное – меня пасти не надо. Сколько жизни той: я хочу – один – увидеть мир! И в десятом классе взбунтовался:

– Всё, я больше не могу, долой «за ручку»! Дети, убегая из домов, совершают в мире кругосветки. Я не хочу из дома убегать, я хочу уехать – и вернуться. Но, чтоб вернуться – я хочу уехать, вам понятно? Короче: я свободный человек, мне по свету нужно разъезжать!

Те – ни в какую:

– Сам?! Ну, ты совсем! Ты погибнешь, Слава! Ни за что!

Сколько слез, истерик, причитаний! Но я же, кто не знает, я упертый! Мои буря и натиск оказались таковы, что они дрогнули:

– Езжай, куда ты хочешь…

Я хотел!

Я хотел на Соловки – и посетил. Сам, а не за ручку, между прочим! В Одессу – и она открылась мне. Как и Москва, и Ленинград, и Шувеляны…

«Родители берут реванш карманами», – я написал и сразу оценил: вот как быстро я до главного добрался!

Когда из дому я впервые уезжал… Боже, и чего я не наслушался! Особенно запомнилось одно: «Слава, ты домашний же ребенок, ты такой наивный и доверчивый, что тебя сочтут за честь обворовать, так позволь…» – и предлагают вшить мне под одежду несколько карманов. Этих «несколько», как оказалось, где-то тридцать. Я был подшитым с ног до головы.

– Зачем?!

– Вот! Если деньги украдут из одного, – а ты такой: у тебя же украдут наверняка, – так есть другой, а если из другого, для чего же третий и так далее?! А на остаток ты продержишься достойно. И еще: как ни крути, кругом же люди, – не уставай свои карманы инспектировать…

Идею я, конечно же, приветствовал. Что, вез я много денег? Та какое?! На карман – ну, рубль, ну два, от силы, пять…

И вот Одесса, Ленинград, Москва… Я хотел увидеть мир, какой он в жизни.

Предположим, еду в Шувеляны. В отсеке – приличные люди… И тут я вспоминаю наставленье: «Проверяй! Не ровен час, все мы люди, все мы одинаковы!» И я, по маме, начинаю бдить. Так, ведем беседу, интеллектуальную: что почем да где и как? Как вдруг меняюсь я в лице и начинаю судорожно шарить с ног до головы по всем без исключения карманам. А вдруг меня уже?! Глаза блуждают против часовой, от напряженья вылезают из орбит, пошла испарина…

Всё, отбой, с деньгами всё в порядке, и я:

– Да, так на чем мы тут остановились?..

Но останавливаться им уже не хочется. Люди – они же все живые, они же с непривычки все пугаются. Полагают: то ли я чесоточный какой, то ли, что не лучше, я припадочный, и у меня случилось обострение. Тут уже совсем не до бесед. Они пугаются, морально отгораживаются. А то и вовсе умоляют проводницу: мол, отсадите, что-то с ним не то. И проводница им, конечно, шла навстречу…

«Не то» со мной случалось, в общем, часто. В нашем фирменном… И по дороге на Белосарайку. На Обаянь, на Питер, на Херсон… – со мной случалось дружное «не то».

И вот как-то возвращаюсь я созревший:

– Ма, ну сколько уже можно?! – и так далее. – Со мной общаются приличные же люди, – о попутчиках, – предлагают мне на брудершафт, что Бог послал. Окорочком последним просят не побрезговать. Но тут я вспоминаю: а карманчики? В общем, у попутчиков дилемма: то ли я чесоточный, то ли, что не лучше, я припадочный.

Мама:

– Что ты говоришь?!

А то не ясно!

– Поверь! – я убежденно и с мольбой. – Я дорос до одного карманчика! В укромном месте будет мне достаточно. Где? В месте, недоступном для воров. А точней? Ну, разумеется, в трусах.

Мама тут, конечно же, расчувствовалась:

– Да, я вижу, ты уже достоин! – с уважением. – Это речь не мальчика, но мужа! Ты заслужил у нас один карманчик!

Прослезилась и благословила с легким сердцем. Я был собой приятно удивлен: чесотка и припадок отступили…

И вот еду я… Не мальчиком, но мужем в город Ригу. Карман в трусах, голова на плечах. Такие люди! Вроде бы. В отсеке. Такая атмосфера! Высокие материи и прочее. Меня угощают, я в ответ рассыпаюсь «спасибо». Разговорились, – а они попались разговорчивые… Я вообще забыл, что есть карманчик, такие люди оказались интересные. Пьем. Кстати, я впервые выпил водки. Хорошо! Ничего они мне вроде не подмешивали. И кто бы мог подумать? Мог – но позже…

Расстались. Если и не братьями – друзьями. И пока улыбка не остыла, я еще долго улыбался про себя. Зато потом…

Вы уже наверно догадались: ни денег, ни карманчика и близко. Нет, недаром мама: «Слава, бди!..»

Сразу я подумал: позвоню! Но что я мог услышать от родителей? «Идиот! Ты никакой не муж, а вечный мальчик! Возвращайся! И чтоб больше никуда уже не рыпался!..»

День сидел я на подножном корме. Милостыня? Спасибо внешности, таким не подают. Спасибо лету, спал я на газоне. Спасибо людям, я разочаровался в человечестве. И свободе, кстати, тоже гран мерси: никто мне не препятствовал поплакать…

Это тянет на счастливую концовку. Хоть и поздно, всё же обнаружилось: я трусы одел карманчиком назад!

Но родителям – я так и не признался!..

Сурепка и Гринпис

Об этом помню только я один. Но если буду ошибаться, вы поправите.

Раньше ко мне народу забредало – это что-то! Всем известный Лимаренко. Китаец Дзю. Колоратурное сопрано Мышагонова… А вспоминается один лишь только Петя, вот ведь как историю заносит. Вспоминать я буду Петю и сегодня: ко мне он заходил читать стихи…

А еще, смешно сказать, к его портрету: по сравнению с ростом – такой огромный двухметровый украинец – Петя носил не по росту абсолютно детскую фамилию: Петр Павлович Сурепка. Но Сурепку называли все по имени.

Он заходил ко мне читать стихи. Моя бабка Пети не боялась. От китайца умирала, это правда. Даже пряталась. А от Пети не скрывалась никогда. Он рассуждал на темы философии. Он читал свои стихи на украинском. Тихо, мирно, он не дрался никогда. И все бы хорошо: ну, почитал… Но вот когда просил очередные сколько там копеек… Конечно, в долг, а кто бы сомневался? Который никогда не отдавал. Моя бабка выходила из себя:

– Нет! И не проси! Я зареклась!

Но отходчивая, «под последний раз» ему давала. И так всегда. А потому что не боялась. И не пряталась…

Чтоб не соврать, это длилось… Да, довольно долго, а потом я понял, что довольно! И, конечно, я ему отказывал, как мог:

– Петя, всё! Какие деньги? Всё!..

Чтобы бабку – даже не тревожил.

Я недавно подсчитал, хронологически: это было ровно двадцать лет назад. Помню, позвонил:

– Верховский, ты?

Я кричу свое решительное:

– Нет! – потому что знаю: не отдаст. – Говорю тебе на бис, что денег – всё!

– Что, Слава, «всё»?! Всё только начинается! – и денег он не просит ничего – как раз напротив! – У меня большой сегодня праздник! Ты же друг! Хочу, чтоб ты со мною это счастье… В смысле радость… В общем, разделил!

А я ж люблю, когда со мною делятся:

– Валяй!

– Знаешь, где гостиница «Донбасс»? – еще б не знать! Идти здесь… В общем, рядом. – Там еще сбоку есть комиссионный магазинчик. Ну и вот. Я прикупил себе шикарную кровать, чтоб наконец-то!..

Я уже представил ту кровать!

А тогда она была еще жива, гостиница «Донбасс», в старом довоенном исполнении. Там и вправду был комиссионный, и назывался, помню, он «Виола». Есть еще такой ансамбль, у нас, в Донецке, но я не про ансамбль – про магазин.

Так вот, звонит мне, значит, Петя, вдохновенный. День был хороший, многообещающий… Правда, я не знал еще, чего… Чего он, в смысле, обещает, этот день. И опять, на всякий случай:

– Денег нет!

– Вот, заладил: денег нет! А мне не надо! Я уже купил! Но на кровать я выложился полностью. И до дома не хватает, понимаешь… – А проживал он то ли на Буденновке, то ли вообще в своем Мандрыкино, в общем, однозначно черт-те где. А «Донбасс», гостиница которая, – от меня совсем недалеко. И Петя просит… Нет, совсем не денег, а:

– А можно, чтобы?.. Моя кровать переночует у тебя? А завтра утром на рассвете я за ней заеду и самовывозом я сам ее и вывезу с утра?

Мне даже показалось: Петя выпил. Как всегда. А здесь еще на радостях. И так витиевато изъясняется.

Я говорю:

– Петь, – я говорю: – Ну что ты, Петь?! Ну, с комиссионки! – говорю. Брезгливый я. Мне еще его кровать не улыбалась! И такие нехорошие предчувствия! Тут и бабка просекла:

– Еще чего! Ни за что и никогда! Вот так! Нам ни к чему чужие тараканы!

Мама уточнила:

– И клопы!

Бабка:

– Во! И, разумеется, клопы! – и брезгливо так: – Комиссионка! Через мой труп ему у нас кровать!

– Слава, только ты, ты настоящий! – в смысле друг, взмолился Петя.

Но я в трубку лишь руками развожу.

Тут Петя в голове своей решился:

– А ну-ка дай-ка трубку своей бабушке! – и что-то произнес, как заклинание. Вижу – та меняется в лице:

– Ой, ну что же вы молчали?! – на Сурепку. – Ой, ну тогда ж совсем другое дело! – раскраснелась. – Это ж надо! – потрясенная, и нам: – Господи! Оказывается! Этот Петя зять, вы представляете?! Самого профессора Куперника! О, Куперник! – и уже к Сурепке, снисходя к его кровати секонд-хенд: – Пусть тогда у нас переночует! – и тут же спохватилась: – Но только на одну! – чтоб только ночь. – Ох же, Слава, что же ты молчал?! – и снова Пете, так учтиво: – Ждем вас видеть!..

Куперник для нее – это святое! Бабка обожала передачи, где их автор Михаил Овсеевич Куперник на донецком телевидении, сам, – рассуждал о протопопе Аввакуме, о насущном хлебе, о барабашке, о болезни СПИД… Куперник был энциклопедически подкован. А от такого наша бабка – просто млела…

И Сурепка – тонкий он психолог – эту слабину у телезрительниц, особенно у пожилых, конечно, знал.

В общем, бабку Петя уболтал. А что же дальше?

Я:

– Ну, завози! Куперника одобрили! «Ждем вас видеть», всякое такое…

Но Петя… Как-то странно он себя:

– Та ты знаешь, Слава… – мнется-жмется.

Что опять не так?! Уже достал!

А Петя голову скребет так энергично, он не понимает: в трубке слышно же! И:

– Слава, ты же рядом, подбеги! И мы с тобой ее играючи, вручную. К тебе… Недалеко… Перенесем. А завтра утром, – заканючил, – самовывозом… – И слышу: в трубке он почесывает плешь.

Я сорвался:

– Петя, ты сдурел!

– Да, я сдурел.

И этим он меня обезоружил.

Я, как неумный, выскочил из дома. Как не совсем здоровый, побежал… Я ж Петин «друг»! Чтобы стоя у подножия Сурепки, ощутить себя уже кретином окончательным.

Петю из комиссионки уже выперли. И даже дали на дверях «Переучет», чтобы Петя больше к ним не сунулся. Он же просто всех заколебал. Своим Кантом и Ортеги-и-Гассетом. Он втирал им про экст… экс… Спасибо, точно! Эк-зис-тен-ци-а… Вот, я даже не могу произнести. А он умел! И еще читал свои стихи. А, и, возвращаясь к философии, доказывал примат чего-то там над чем-то: Петя был подкован, как никто! И так же пил…

В общем, чтобы долго не томить: от Сурепки очумели и в «Виоле»..

Петина кровать уже на улице, перегораживая тротуар с людским потоком. И люди, там же место оживленное, огибают Петину кровать со всех сторон, постоянно спотыкаясь об нее же. И под большим вопросом смотрят на Петра, на чем свет лаская теплым взором.

Как говорится, жизнь прекрасна! И это мы всего еще не знаем!

А кровать громоздкая, на совесть.

Даже, помню, я ему панически:

– Петя, ну какая же огромная!

– Так ведь и я не мальчик, – забухтел, – под метра два, – несмотря что он по паспорту Сурепка.

Я:

– Ну что, подняли?

И он ответил, за слова цепляясь языком:

– Совершенно вот именно, Слава!

Так как я же знаю, где живу, я и возглавляю ту кровать. А Петя уцепился за корму. И мы отправились. За мною шел… Так, чтоб не соврать, мыслитель, глыба. Но как грузчик Петя грузчик был неважный, чтоб не сказать… К тому же выпил. Петю телепало… Это песня! А точнее, басня! По улицам кровать носили, как видно напоказ. Известно: дуракам… – ну и так далее. Сурепка! Он по ходу разглагольствовал, витийствуя.

Не хочу сказать, что Донецк какой-то город не такой. Конечно, нет! Но Кьеркегора здесь… Он почему-то не прижился. В головах. А Петя сыпал этим Кьеркегором, я до сих пор не знаю, кто такой. Читал стихи. И – то языком цеплял прохожих, то кроватью – Петя ж замыкающий у нас, – вызывая их на откровенность. Он умудрялся с кем-то дискутировать…

Я:

– Петя, силы береги, уже молчи!

Чтоб не транжирил. Чтоб дойти нам до конца…

Два квартала мы покрыли в полчаса. А устали, как за час, а то и больше. Выносит нас на площадь, самую центральную в Донецке площадь Ленина. Как говорится, ничего еще не предвещает. И тут мне Петя глухо так, придушенно, как раз под этим памятником Ленину:

– Ты устал? – я кивнул уныло, обессиленно. За что и был отмечен теплым словом: – Ты молодец, что ты устал! И я устал! Так давай передохнем!

И я кивнул.

Опустили мы кровать на эту площадь. Вот он Ленин. Вот она под ним. А вот и мы. Минуту постояли, как в почетном карауле, по бокам.

И тут Петя… Вот чего я от него не ожидал, так вот такого! Он как-то мне загадочно мигнул, нервно дернулся и произнес:

– Момент!

И не успел я осознать его «момент», он тут же приземлился на кровать, забросил ноги в неразутых башмаках. В общем, опрокинулся в кровать – и в момент (здесь Петя не соврал) под этим Лениным он тут же на боку и отключился!

Я с тоской подумал: это ж надо?! Еще подумают, что политический демарш.

А это ж самый центр, толпа народу. Ленин стоит, Петя лежит, ну и спит себе напропалую. Я его бужу, а он никак. Тормошу – а он не тормошится. Будоражу Петю по щеке…

Ломая руки, я, как безутешная вдова, мол, проснись ты, пробудись, мой ненаглядный! – хлопочу я. А этот ненаглядный, чтоб он сдох!

Я:

– Петя! – я уже: – Петруша! Посмотри, какое небо голубое! Ой, а люди! Петя, пробудись, какие люди!

И эти люди, здесь – случайные прохожие, нас, как по заказу, обступили, искренне мне выражая любопытство:

– Кто в кровати? Что случилось?

А что случилось? Петя и случился!

Ленин стоит, Петя лежит на боку. Я, что называется, страдаю. А, главное, что делать? Ну, тупик! Хоть валетом с ним ложись и подыхай!

Чувствую: сейчас придет милиция, я этим самым местом просто чую. Когда она нужна, когда нас грабят-убивают, – нет ее. «Спасите, помогите!» Нет ее! А когда здоровый крепкий сон, и без них спокойно можно обойтись – они как здрасьте!

Вот, я так и знал! Они идут! Два блюстителя порядка:

– Расступись!

И что же они видят?! Это ж песня! Ленин стоит, вот как его поставили, с тех пор… Ну и Петя отдыхает на кровати. Здесь же, вот, с ногами в башмаках.

– Так, а что здесь происходит? – чтоб разжиться.

Не знаю, чем от Пети пахло, это ж лето, но деньгами там не пахло, это факт!

– Так, повторяем, что здесь происходит? – любознательные.

И Петя отвечает. Бурным храпом. А он недаром по фамилии Сурепка, он растение. Там же не с кем говорить, к тому же спящим!

Те – ко мне. Ну, что мне им сказать, что Петя пьяный?! Петю загребут. И куда я с этой долбаной кроватью?!

И ничего умнее не найдя, я использую вовсю свою смекалку:

– Шел я через Ленина…

– Ну, шел…

– Тут я вижу: человек лежит на площади, человеку плохо, на асфальте. И чтоб он еще не простудился тут у нас, сбегал я домой, а я тут рядом, ну, и приволок ему кровать. Не верите? Мне нечего скрывать, смотрите сами: вот она кровать, вот лежащий – это он, а вот он я! – все сходилось! – Зато теперь он точно не простудится!

Сурепка в этом пекле весь взопрел. Но, спящий, отчего-то просветленный! Нам так не спать! А может, что-то снилось…

Они видят – правда, я не вру: в наличии кровать, Сурепка, я. Они встряхнули головами, будто отгоняя наваждение. Жара дикая, но и милиция – она же не домашняя:

– Вы что, оба-два больные-нездоровые? – поинтересовались без затей.

А милиции у нас нельзя перечить, ну, никак, и я милиции ответил положительно:

– Мы – да!

Авторитетно так ее заверил.

И они брезгливо отошли. Толпа сама собою рассосалась. Ленин стоит, прямо под этим Лениным с рукой стоит кровать, а на ней без задних ног лежит калачиком… Ну и удружил ты мне, Сурепка!

Я вдовой при нем работаю вовсю. Уже качаю ту кровать, а он никак. И тут я понял: я же Петю – убаюкиваю!

Ситуация – врагу не пожелаешь!

Вдруг я вижу, вот оно! Семенит оно, мое спасение! Мой друг, с которым мы учились в прошлом времени, а друзья познаются в беде. Но о беде он… Нет, пока что не догадывается. Я, что есть мочи:

– Зеликсон! – кричу. – Сюда!

А он хороший чем? Он всем хороший. Вот только он своей фамилии стесняется, он своей фамилии робеет, потому что он у нас такой… Судите сами: Донецк, шахтерская столица, Зеликсон…

Я:

– Зеликсон! – я: – Зеликсо-оон!

А кроме шантажа мне ничего уже не оставалось!

Побледнел и прибежал, чтоб только тихо. Оглянулся и сконфузился. Он уже на все готовый, только чтобы я его не «Зеликсон». Я понял: этот – у меня уже в кармане…

Итак, мы, кажется, уже сгруппировались: Ленин, Петя, я и Зеликсон. Как невольник собственной фамилии. И Зеликсон интересуется Сурепкой:

– А это что за человек лежит в кровати?

– Так, он уже не человек, не отвлекайся! – говорю. – А теперь подняли! – вместе с Петей.

– С НИМ?!

– Нет, – отшутился я, – с тобой! – А он такой по росту коротышка, Зеликсон, ну а Петя – это просто глыба…

– Та как же мы его… Мы же от земли не отдерем!

Я:

– ЗЕЛИКСОН! – форсируя по звуку. Чтобы стало достоянием народа…

Ох, он сразу оказался расторопный! Мы впряглись в кровать через секунду. Оторвали от земли. Не сговариваясь, ахнули. Жилы вздулись, будто реки перед паводком, весной. Мы тут же постарели – и пошли. Я, как всегда, стараюсь впереди. А Зеликсон, он сзади убивается…

Как говорится, жизнь прекрасна, невзирая. А взирая, – это просто ужас! И Зеликсон тому живой пример. Такого наш Донецк еще не видел!..

Метров триста мы освоили за час. Зеликсон, он как-то сразу быстро выдохся. На светофор мы попытались пробежать, чтоб успеть. Рысью на последнем издыхании. Пружины под Сурепкою спружинили, и, подброшенный, он выпал на дорогу.

Господи, за что?! А сам не знаю! На дороге сразу пробка, все обросло машинами в момент. Начали Сурепку мы укладывать. Я ноги Пети, предположим, уложил, а вот голова Петра Сурепки… Из худосочных ручек Зеликсона она все время выпадала, не укладывалась.

Наконец, с трудом, мы погрузили. И при этом груз наш – не проснулся!

Путь ко мне казался бесконечным…

Вот он, наконец, и мой подъезд. Но злоключенья наши не кончаются. Кровать – в подъезд, мы так ее, мы сяк – она никак. У нее непроходимость, в общем, полная. От Зеликсона на лице одни глаза. Ой, куда ж его втравили?! Это ж надо?!

Я из последних сил ему скомандовал:

– Так, ставим на попа! А ну, немедленно!

Сурепка съехал самосъездом, будто с горки: оп! – он потягусеньки и, надо же, проснулся! На Зеликсона лучше было не смотреть. Я и не глянул. И он тут же испарился. Ну и друг!..

И мы уже с Петром, изрядно отдохнувшим, поперли на восьмой этаж (у нас без лифта: лифт у нас украли).

Еще на подступах к квартире, поднимаю голову – и вижу: поджидают! Нарисовались в лестничном проеме мои предки. Они готовы были ко всему, но не к такой кровати. Не к такой же! Что превышала все разумные пределы…

Кровать загромоздила всю прихожую, плюс беспардонно въехав спинкой в мою комнату…

Казалось, все уже, иди! Но Петр стоит и что-то не торопится.

Бабка тут же перешла к нему на «вы». А когда на «вы» – добра не жди:

– Ну все уже, идите-уходите! И так уже кровать! Но до утра…

А Петя жмется, будто хочет в туалет, и с такими, обостренными слезой, виноватыми собачьими глазами:

– А можно это самое?

Бабка не любила недомолвок:

– Что «а это самое», Сурепка?!

– Ну, чтоб это, мне опохмелиться тут сегодня… – лебезит. Бабка не любила эти нежности. И вырвала недоцелованную руку. – Умоляю! – и уже готов упасть ей в ноги. Еще чуть-чуть – и он заплачет, великан. У него синдром похмельно-абстинентный. Но бабка безучастна, как майская ночь в Рождество:

– Еще этого мне больше не хватало!

Конечно, Петя перебрал в своих запросах. И тут он так взглянул на нашу бабку, что его лицо преобразилось, и к ней вдруг Петя обратился официально…

А кстати! Это здесь немаловажно! У нашей бабки – это же фамилия! Есть разные фамилии на свете: скажем, Рабинович, Раппопорт, есть Айбиндер, а она у нас такая… Знаете, какая? Она носила гениальную фамилию – Розалина Аароновна Гринпис!

Ну и вот. Незаурядная догадка Петино лицо преобразила. Еще немного – и он стал бы привлекательным. И нашей бабке Петя заявляет:

– Мадам Гринпис! – я вижу: он дрожит. – Мадам Гринпис!

Бабка:

– Ну же, говорите, Петр Сурепка, я скоро как всю жизнь мадам Гринпис!

– Мадам Гринпис! – сейчас случится что-то. И точно! – У меня идея!

Бабка так высокомерно, неприязненно:

– Ну что еще?!

Чтоб общение скорее закруглить.

– Слушайте, а все равно она уже у вас! С доставкой на дом!

– Ну так что же? – бабка не въезжает.

– Так купите у меня! – как крик души. – Вот эту чертову кровать, уже купите! И с концами!

Бабка онемела. На секунду. Придя в себя, естественно, вскипела:

– Да она и даром нам! И даром! – и тут же глядь, как будто машинально, а матрасик неплохой, неплохой матрасик, не убитый. Да и кровать, серьезно, неплохая: ножки крепенькие, она еще нас всех переживет. – Она и даром! К слову, а за сколько? – и рукою ту кроватку приласкала.

Я и мама – мы оторопели. Но Сурепка, ему уже пора опохмеляться в самый раз:

– А сколько вам не жалко? – и сам аж трусится-дрожит, ему неймется.

– Ох! – бабка делано смутилась. – Я даже и не знаю, – она знала! Потому что тут же: – Петр Павлович Сурепка, в общем, так! Трех рублей, надеюсь, вам довольно?

То был не сон. И Петр, еще не веря:

– С удовольствием!

Бабка тут же щедро протянула три рубля, хваткая, как тысяча чертей.

А Сурепка – он купюру просто выхватил и, чтоб Гринпис еще не передумала, испарился по ступенькам быстро вниз, еще не веря в это счастье – три рубля. А, и напоследок преисполненный:

– И пусть кровать вам эта будет пухом!

Петя ж, он такой интеллигент!

Все разыгралось так скоропалительно, что народ – я, мама, та же бабка и, само собой, кровать, – под впечатлением молниеносной сделки все безмолвствуют. И все же я молчание прервал:

– Бабушка, да как же ты могла?! – я в упор смотрел на меркантильную. – Да мы ж его обворовали, Петю! – едва скрывая подлинные чувства.

Отпиралась:

– А он нам добровольно, он же сам! Я ж за кровать Сурепку не тянула! Я ж, напротив, не хотела и пускать…

– Ладно, обманула ты Сурепку, не он, как говорится, будет первым! – и тут ввернул свой самый веский аргумент: – Ты же говорила нам сама: нам чужие тараканы – ни к чему!

А у Гринпис такие тапки, оглушительные: она топала – закладывало уши. Мы проживаем на восьмом же этаже. Она так топнула, что ниже, на седьмом, с потолка осыпались обои:

– Успокойся, Слава, успокойся! Теперь эти тараканы – уже наши!

Кровать.

Сокрушенно.

Молчала.

Спасение буквы

Два старичка на прогулке

– Давай, сверим наши часы. На моих полтретьего.

– А на моих четыре.

– Ты смотри, как мои отстают! Значит, четыре?

– Значит, четыре!

Первый вздохнул и поставил часы на четыре.

Отныне и у одного, и у другого часы всегда показывали ровно четыре.

Человек

Присутствовал в Одессе. Видел сам: к Жоре, который на Привозе чистит рыбу, подходит старушка. Бедная, скорей всего, несчастная. И так тихо:

– Жора, детка, трудоустрой моих карасиков!

В смысле: чтоб помог он их продать. А караси, поверьте, никакие. Жора – старушке:

– Без проблем, мамаша, получайте!

– Что, так сразу деньги за карасиков?!

– Я, мамаша, в них уверен, как в себе!

Старушка, пересчитывая:

– Ого! – поражена. – Такие деньги!

Она ушла – он бросил кошке.

О наваждении

В новогоднюю ночь я подвергся массированному террору. Мне позвонило сто двадцать пять человек и вроде бы из лучших побуждений пожелало мне большого счастья. Я понимаю, раз, ну, два, ну, десять… Может, хватит?! Нет, сто двадцать пять, я всё считал! И это ж не враги! Друзья, знакомые… Если б вы знали, как это ужасно! Меня уже от «счастья» воротило, меня трясло, подпрыгнуло давление…

А я и сам такой, ничуть не лучше. И у меня дежурный список, чтоб отметиться. Чтоб позвонить и тут же вычеркнуть, забыть…

Короче, эта ночь была отравлена. Ничего себе начало! – я подумал.

Но когда у сто двадцать шестого с языка сорвалось: «Чтоб ты сдох!» (судя по всему, непроизвольно), это было так свежо, что я воспрял. И пожелал ему от всей души большого счастья! В трубке зарыдали. Я очнулся…

Дружба народов

В Европе ни таможен, ничего, зато у нас!..

Возвращаюсь из Москвы в Донецк, в полвторого ночи, город Белгород. Российская таможня тут как тут, весь мой багаж перевернула вверх тормашками! Я переупаковывал его вплоть до таможни украинской, город Харьков. Только я все уложил – они идут:

– Ваш багаж? Откройте, что у вас?

– Час назад меня же проверяли! Российская таможня, город Белгород!

– А мы российскую таможню вызываем на соревнование, выкладывайте!

И опять перешерстили весь багаж. Все те же книги, ни наркотиков, ни бомб…

Я, едва ли не срываясь:

– Ну и что?!

Они, спокойно:

– Победила дружба!

Слава

Умру на сцене или в собственной кровати – я не знаю, но родился я определенно в нашем театре. Прямо на спектакле, в третьем действии. Из-за меня спектакль, конечно же, скомкали…

Роды принимала примадонна, которая ради меня прервала свое пение (к слову, певица начинала акушеркой) и помчалась на галерку, где моя мама находилась по билету. С галерки раздался крик. Это был я.

– Ну и кто там? – прозвучало из партера в нетерпении.

Примадонна в детях разбиралась:

– Так, минуточку… Ага! – она зарделась. – Мальчик! – обратилась она вниз. – Это мальчик, товарищи зрители!

Раздался гром аплодисментов. Я заплакал.

– А как его назовут? – не унимался все тот же любознательный партер.

– Если гром аплодисментов, – огласила примадонна, – тут двух мнений быть не может: это Слава!

В логике она была безукоризненна – и моя мама благодарно улыбнулась.

Стенька Разин

Согласен: все евреи родственники. Бедные. И вот тому еще один пример…

Еду я в трамвае. Я на площадке задней, а какой-то дядька, весь из патриотов, – он на передней, но, зоркий, все же высмотрел меня. Продирается сквозь всех. Ему не терпится вступить со мной в дискуссию. Еще не веря в это счастье, благоговея, тычет в меня пальцем:

– Во, жид!

Я уточняю:

– Еврей.

Ну, он на минуту задумался: что же ляпнуть дальше. Во, придумал!

– А жиды, а жиды… Хуже смерти!

Я:

– Лучше.

Он думает: так, ну что ж еще ему такого отмочить? А все ж молчат, как водится у нас, их активная жизненная позиция – молчание, и с интересом наблюдают: что же будет?

И, этот дядька, поощряемый молчанием толпы:

– А жиды… А жиды – распяли нашего Христа!

Я не сдержался:

– А вы… А вы… А вы нашего казнили Стеньку Разина!

И трамвай сочувственно заржал.

Чайная церемония

Работая в макеевской газете «Час», имел я дело с неорганизованными авторами. Среди тех, кто с улицы что-то там приносит напечатать, чего греха таить, встречаются и не совсем здоровые. Психически. Встречаются довольно-таки часто. И кажется, что даже больше, чем писать, для них поговорить… Им только дай! Тем, кто работает в газетах, эта ситуация знакома.

Ну и вот: некой графоманше, слишком назойливой даме, я, не сдержавшись, тихо намекнул, что, дескать – мы же только «Час», что час проговорили – ну и хватит. Мол, пора и честь… А еще – что я не психиатр.

На «психиатре» – что тут началось! Оказалось, она жаждет моей крови. Но вот что интересно – как повел себя главред. Он пригласил ее в редакционный кабинет, на чай с печеньями и булками с изюмом. Мне же бросил: «Ну и вы зайдите!..

С тем, что я такой-сякой, он, конечно, тут же согласился. Если честно, я стоял там как потерянный…

– Но с ним же что-то нужно делать?! – взвилась ненормальная, представляя дело так, что это продиктовано исключительно заботой о газете.

И тут главный – оказался не дурак:

– А мы его накажем! А вы пейте… Вам какой: зеленый, черный байховый? По всей строгости редакционного закона!

Та, устроившись уютно и прихлебывая:

– И как же вы его накажете?

– Как? Как? Во! Мы переведем его на месяц в младшие Верховские! Пусть знает!

Я не поверил собственным ушам. А главред:

– Ну, вы согласны?

Разомлевшая, она сказала:

– Да! – и, осклабившись: – А можно еще булочку?

Спасение буквы

Расставил все точки над «i». Сижу, отдыхаю. Звонит мой друг:

– Слава, ты сдурел! А ну, опомнись! Какие точки над «i»?! Ведь мы же русские!

Я тупо повторяю:

– Мы – конечно!

– Какие «i»?! – все больше распаляется. – Нам нужно срочно спасать родную плоть от плоти букву «ё»! Население от буквы – отвернулось! «Ё» третируют! Над «ё» открыто потешаются враги!

Я вздохнул и расставил все точки над «е». Пришли родитёли, но я ужё успёл…

Раритет

Быль

Старейший из донецких краеведов мудрый Михаил Савельевич Ледняк водил меня экскурсией по городу. Он показывал – и город открывался.

До чего же я не знал родной Донецк!

– Слава, поглядите на балкончик! Где? Да вон же он, свисает!

Ага, увидел! Что ж, балкончик был ничем не примечательный.

– Верно, – он заметил, – неказистый, зато в декабре семнадцатого года с этого балкона к рабочим обращался сам Ильич!

– Ленин был в Донецке?!

– Никогда!

– Так как же мог он?.. – до меня не доходило.

Все оказалось очень даже просто: в Ленинграде было обнаружено по меньшей мере сорок семь балконов, с которых Ленин выступал перед рабочими.

Их объявили достоянием истории.

Их поставили на исторический учет.

В тридцать пятом, по просьбе наших местных коммунистов, что обратились к коммунистам ленинградским, один из тех балконов Ильича очень бережно доставили в Донецк (впрочем, тогда он назывался город Сталино) и прикрепили к одному из зданий.

Но балкон не очень-то прижился, рухнул, придавив собой двоих. Старый краевед достал платочек:

– Это тоже жертвы революции! А потом балкон восстановили. Собрали по кусочкам. Раритет! Но он опять упал, примяв троих. Это было… Так, в восьмидесятом.

– И это тоже жертвы революции?!

– Они!

И вновь его глаза на мокром месте…

А я смотрел на старенький балкон, над головой:

– Так это что, выходит, он опять?!

– Конечно, он, тот самый. Раритет! Любовно воссоздали! Сам Ильич!..

Втянувши голову, я отбежал на безопасное.

Не в силах сдерживаться, краевед расхохотался…

Коварство и любовь

На работе мой начальник Петр Илларионович Овечкин угостил меня молодильным яблочком. Я такого вкусного – не ел!

Возвращаюсь домой, стучу в дверь (до звонка уже не достаю).

Выходит моя дочка:

– Мальчик, ты кто?

– Ты что, сдурела, Люся?! Я твой папа!

Люся в комнаты:

– Мама, мама, тут один мальчик, он дурачится!

Выходит моя жена, подозрительно смотрит:

– Мальчик, что ты хочешь, наконец?

– Полина, ты сдурела, я твой муж!

И Полина горько зарыдала.

Она же знала: развода ей не дам, а хоть ты тресни…

Слышал, к ней захаживает Петр. Мой начальник, Петр Илларионович Овечкин. Так говорят.

Но как его подловишь? А никак!

Целый день – я в детском садике, как проклятый…

Запорожье-2003

Поезд ехал так медленно, как будто вышел на прогулку. За окном – лента бесконечного пейзажа. И вот что характерно: ни одно дерево в лицо не узнаю – чужое все.

Выдали постельное белье. Одеяло – жуткое такое. Распадается в руках на лоскуты. Я еще подумал: ну и ну! А после – я уже не думал ничего: свалился спать…

Вдруг в купе вломились с барабаном. Бешено колотят в барабан. Что за праздник?! Я продрал глаза.

– О, вам крупно повезло! Вы тысячный, кто укрылся этим одеялом! Вот вам приз!

И дали стопку водки.

Я подумал: я сошел с ума. Сошли они!

Но все же выпил: водка отдавала…

Своих вещей я, в общем, не нашел.

Так я въехал в город Запорожье!

В первый раз

Говорят, что в моде позитив.

Так вот вам самый свежий позитив: не раньше, чем вчера, стихи одной донецкой поэтессы обсуждали не коллеги и не критики, а консилиум врачей. Оказалось, автор их – вполне нормален. Более того: весь консилиум – ее горячие поклонники. Так они ей и сообщили напоследок.

И в первый раз за много дней она уснула…

Доброе утро

Василию Шимбереву

Мой сосед по номеру гостиницы (пятизвездочная, называется «Бомбей») мне пожелал спокойной ночи и:

– Да, совсем забыл: если ночью буду я храпеть… Вас…

– Вячеслав я!

– Вот, я очень попрошу вас, Вячеслав… Пристрелите меня к чертовой матери и не мучайтесь! Здоровый сон – залог всего хорошего… – И на прикроватную тумбочку он выложил свой боевой наган: – Стрелять умеете?..

Я отчего-то сильно побледнел. Между тем мой визави продолжил:

– Да, без жалости, берете и стреляете. Чтоб наверняка – сюда, в висок! – И он непринужденно улыбнулся. – Но если вы… Если вы решитесь здесь храпеть – уж не обессудьте! С вами будет, извините, то же самое…

В общем, выходило: кто кого. Бледный, я посунулся к дверям. Но двери номера отчего-то оказались закрыты. Я сполз по стенке, размазня, там и уснул. Сквозь сон мне раздавался чей-то храп. Но мне, казалось, было все равно. Потом исчез и храп, и все кругом…

Светило солнце. Мой визави лежал в луже крови – уже без храпа. Кто его убил? Я и стрелять-то толком не умею. А это снайперское попадание в висок… Я как можно хладнокровней застегнулся и, шатаясь… Двери были отчего-то не заперты. И шатаясь… Вышел в нижний холл. Ко мне бесшумно подошли и повязали. Опустошенный, я не трепыхался. И вот тут из-за кулис выходит он:

– С добрым утром! Первое апреля!..

Моя бабушка

Сергей Прокофьев

На концерте бабушка так кричала «Браво!», что в зале началась паника.

Молоко

Детство. Дает большую кружку молока и:

– Слава, пей!

Я протестую:

– Это же мне много!

– А ты пей – и будет меньше, вот увидишь!

Она всегда умела убеждать…

Мудрость

Взял интервью у одного местного деятеля. Возвратился домой. Бабушка:

– Ну и какой он человек? А ну скажи!

– Ужасный. Он ужасный человек!

Бабушка внезапно заступилась:

– Зачем же человека обижать?! А может, Слава, он такой и есть!..

Предусмотрительность

Однажды к бабке в гости явился ее знакомый Павел Ермолаевич, который… Такие еще есть! Не знают меры! Вот как пришли, так все – пиши пропало! Эти каменные гости нам известны…

Ну, бабка сразу ему тапки у порога. А тапки – что в них можно утонуть.

Он:

– А зачем такие мне большие?

Бабка тут же:

– Это вам на вырост!

Комплимент

Старики на лавочке рассуждали о нашей эстраде. Один старичок не сдержался и, смущаясь, выдал бабке комплимент:

– Вы, Циля, самая красивая из звезд, которые пока еще не пели…

Вздох

Узнала, что в Приморье замерзают люди, а власти не реагируют никак.

– Да, – вздохнула бабушка, – эта страна еще долго будет Россией…

Мы и Чехов

А, и вот еще, из жизни: мы так любили Чехова, что самое дорогое – свою бабушку – называли Каштанкой…

Интерес

Бабушка интересуется, где я собираюсь провести отпуск. Отвечаю:

– Хочу в Москву.

В восторге:

– Наполеоновские планы!

Просьба

Бабушка отдыхала в пансионате под Киевом. Как-то попросила, чтоб ее пораньше разбудили. Утром приходят, а на дверях записка: «Просьба не будить. Ушла на речку»…

Сентенция

Как говорила наша бабушка:

– Ну и страна! Кто богат, а кто и беден…

Соль

У бабушки на званом обеде стол сервирован изысканно. Такие блюда! А в солонке – каменная соль крупного помола.

– Интересно, почему такая крупная?

Простодушно:

– А мелкую я вижу очень плохо…

Как-то сказала

– Люди думают, что вечные они. Но мы-то знаем: далеко не каждый!..

Утро

Каждое утро, просыпаясь в шесть утра, бабка восклицала:

– Только шесть утра! Какая прелесть!

Чай

Наша бабушка была очень экономной. Так, чай она уже давно не заваривала, а жила былыми заслугами: в размокшие листья все доливала и доливала воду, добиваясь удивительной чистоты и прозрачности. В семье этот чай за глаза так и прозвали – «Белые ночи».

Однажды дедушка не выдержал: «Довольно!» – и заварил нам чая свежего, пахучего. «Что ты сделал?! – бабка негодуя: – И как же это называется, по-твоему?!» – «Это называется, – ответил дедушка, – «Прощание с Петербургом»…»

Например

Почему в последние годы на земле сделано так мало открытий, моя бабушка пояснила на собственном примере:

– Сижу я в комнате, мне жарко, и я мужу говорю: «Боря, открой окно!» Открывает. «Боря, мне по-прежнему жарко». Открывает другое. «Боря, мне жарко все равно!» – «Но что же мне делать, Циленька, в нашем доме больше нечего открыть!»

Вот так и в науке.

Возмущение

Моя бабка рассказывала, что в городе Козельске жил известный архитектор Болховитинов, в 30-е годы по ложному доносу его посадили, а в 60-е – на одном из козельских домов установили мемориальную доску, что надолго выбило мою бабку из колеи: «Жилой дом начала XX в. Архитектор Виктор Болховитинов. Охраняется государством».

– Какая брехня, – возмущалась моя бабка, – его уже давно как отпустили!

Деликатность

Моя бабка была человеком предельно деликатным. Однажды она встретила в городе своего бывшего соседа Льва Петровича, фамилию не помню, и они разговорились.

Потом бабка внезапно разговор прервала и спросила:

– Лева, вы не обидитесь, если я назову вас идиотом?

– Ничего себе! Конечно, я обижусь!

Бабка смутилась:

– Ну, тогда не буду.

Беседа продолжалась, как ни в чем…

День рождения Лизы

На дне рождения нашей соседки старухи Елизаветы, сидящей в окружении любящих, очень заботливых внуков-правнуков, моя растроганная бабушка воскликнула:

– Боже, Лиза, в какой хорошей семье ты родилась!

Вздохнула

Уныло глядя на свой тощий кошелек:

– Да, деньги не пухнут…

О ком-то восторженно

– Он был такой красивый, что ему можно было даже и не мыться…

Юмор

Наша бабка очень остроумная. Вот она упала, растянулась – и содрала кожу на руке. Вечером интересуюсь:

– Как рука?

Весело:

– Заживает как на собаке. Прямо перед людьми неудобно!..

Обращение

К соседям по коммуналке бабка обращалась так: «Коллеги!»

Я:

– Коллеги?

– А что, друзья?!

Об одном чиновнике

– Патриотизма – никакого! Взятки берет – только в долларах!

Звонок

Утром позвонил я своей бабке, чтобы справиться о самочувствии ее. Но бабка извиняющимся голосом:

– Что ты утром мне звонишь?! У меня утром головокруженье, и я падаю!

– Головокруженье от успехов?

– А представь! Я проснулась – успех!

Женщина

Бабушка оставалась женщиной до самого конца.

– Ба, тебя нужно немедленно показать доктору!

Подкрасила губки:

– Ты думаешь, я буду иметь успех?..

Свет в конце тоннеля

Двустишия

В диетстоловой

Здесь не описка – автор прав,

Что написал: «Отрав из трав».

Слепая рифма

Настроенье нулевое?

Не грусти, я наливаю!

Вездесущие

Известно: даже в пальцев отпечатки

Нет-нет, да и вкрадутся опечатки.

Вечером у телевизора

Меня опять

Будили спать.

Догадка

На самом деле он не Дон Кихот,

На самом деле – это тонкий ход…

Вечный вопрос

Когда отплатит мне добром

Красавица с моим ребром?

Догадался

Луна и солнце круглые затем,

Чтоб по€ небу катиться без проблем.

Исповедь паука

Я с детства не любил овал,

Я с детства угол обживал…

Люди

Ну как же это в нашем стиле:

Поймали кайф – и отпустили!..

Еще раз о лечебном голодании

Опять на небе полная луна.

Диету, что ли, не блюдет она?

Оптимизм

А холодно мне никогда не бывает:

Есть в мире Канары – и это меня согревает…

Открытие

Впервые книгу взяв, узрел:

Не чех был Чапек, а карел.

Проблема выбора

Когда есть выбор, мне не спится:

С какой повинной мне явиться?

Самоэпитафия

А патриоты как-то раз

Мне заглянули за анфас. Всё…

Секрет фирмы

На что подбил Левша блоху,

Блоха об этом – ни гу-гу.

Вопрос из чемодана

Зачем провоцируют янки

Меня на «Прощанье славянки»?

Универсал

Нет, точно человек венец творения:

Всю жизнь животное, а под конец растение!..

Басня о сыре

Вороне – Бог,

А мне не смог…

Из дошкольного

Наш повар в детском садике готовит – не краснеет.

Я пасочки в песочнице леплю куда вкуснее…

Вообразите

Видел свет в конце тоннеля!

Жаль, что первого апреля…

* * *

Уж сколько раз касались этой темы,

А размножаемся – по-прежнему не с теми…

* * *

Крутой пиджак

Диктует шаг.

* * *

Я б на рожу пенять не стал

В королевстве кривых зеркал!

* * *

А ежики неуязвимы:

Чуть что – скрываются в туман…

Собака Цуцик: Париж – Америка – транзит

Если кому-нибудь взбредет написать мировую антологию человеческих счастий и несчастий, то эта история претендует на то, чтобы войти туда всенепременно. Ее главного героя по фамилии Белкин в Донецке уже нет. Отъехал в Америку. А вскоре к нему отправляется его родная сестра, тоже Белкина. Она мне со всеми подробностями и поведала…

Собаку Цуцика донецкий инженер-системотехник Мирон Осипович Белкин нашел у ворот, в бачке с пищевыми отходами. Забытый посреди вселенной неизвестно кем, Цуцик лежал в кожуре и лушпайках и тихо плакал. Близорукий Мирон Осипович удивился несказанно: когда это было, чтобы пищевые отходы рыдали, но приглядевшись, увидел Цуцика. Живого, маленького, дрожащего, с человечьими глазами. Белкин протянул руку. Собака подняла голову и доверчиво потерлась о рукав. И тут Мирон Осипович понял, что в его жизни для полного счастья этого Цуцика как раз и не хватало. Домой они возвращались вдвоем…

Белкин и его жена Людмила Ивановна Мишанич (здесь и далее фамилии все подлинные) жили как все – так себе, а если честно, то не приведи Господь. И когда Белкин, инженер-системотехник, да еще и с высшим экономическим, подсчитал, что в нашей стране оставаться в живых – уже экономически невыгодно, и решил наложить на себя руки, на горизонте вдруг замаячила эта вожделенная Америка. Там, в Америке, объявилась родная тетя его троюродного дяди по непрямой линии его двоюродной мачехи. Родство, прямо скажем, неблизкое, малоубедительное, а значит, и безнадежное. Впрочем, как сказал мне по секрету сам Белкин: «Нет таких крепостей, которых не могли бы взять…». Ну и т. д. По секрету, ха! О большевиках я знал и без него!

Короче, вызов на постоянное место жительства в США он получил в том же 97-м. Его жена и дети хотели в Америку – аж пищали. И вот…

Бросить Цуцика – у Мирона Осиповича и Людмилы Ивановны такого не было и в мыслях. По размерам Цуцика заказали специальную клетку, обшили ее пледом, чтобы в самолетном багажнике ему было тепло и уютно. Терпеливо учили входить в клетку. Свободный пес, поначалу он сопротивлялся. А потом, умница, все понял, согласился…

А следом началась канитель, к которой Цуцик был уже непричастен: продажа квартиры, иностранные паспорта, нотариальные бумаги, инвентарбюро, квартирная справка… Выписаться, открыть визу… Нервы становились ни к черту, и, находясь в общественных местах, Белкин уже не стесняясь насвистывал и даже напевал известный хит прошлых лет: «И родина щедро доила меня…» Этот навязчивый мотивчик не шел из головы, когда вымогатели всех мастей требовали за шуточные справки нешуточных денег, когда…

Цуцик семье Белкиных-Мишанич… Он тоже обошелся им в копеечку. В одной кинологической экспертизе потребовали денег за племенную ценность породы.

– Извиняюсь, – извинился Мирон Осипович, – а разве вам не видно: это ж цуцик?!

– Внешность бывает обманчива…

После долгих мытарств наконец определили собакину национальность, плавно переходящую в партийность: б/п – беспородная или беспартийная. За таможенный сертификат на право вывоза Цуцика взяли деньги. Затем пошли справки об эпидокружении, о прививках против а) бешенства, б) чумы, в) гепатита, г) энтерита… Взяли б деньги, но вот закавыка. Собакам до шести месяцев от роду прививки делать запрещается. Цуцику до шести месяцев еще расти и расти. А без прививки он поехать не сумеет никуда. Ход мыслей улавливаете? Правильно, взяли деньги. Потом долго советовали, как Цуцика усыплять на период полета. Предлагали транквилизатор байпамун, «вколоть аминазина, димедрола…» Взяли деньги…

Самое веселое началось на таможне. Поначалу бдительные таможенники думали, что хитрый Белкин вывозит дворнягу Цуцика неспроста. Они светили Цуцику «взад и вперед», они просили Цуцика открыть рот, но бриллиантов, икон и старинных канделябров в маленьком Цуцике обнаружено не было: донецкий инженер-системотехник Мирон Осипович Белкин любил своего Цуцика совершенно бескорыстно.

А потом вдруг оказалось, что клетка собаки Цуцика «не соответствует стандартам».

– Тц! – выдавили они сквозь зубы. – Эта клетка не катит.

– Что значит «не катит»?! – Мирон Белкин глянул на часы и обмер. До посадки оставалось полчаса. – Да мы же по инструкции, да я же…

Флегматично:

– Не тот поддон. Поддон обязан быть… – И не спеша, на непонятном для них самих украинском стали зачитывать требования, предъявляемые к собачьему поддону.

Белкин упорно не соглашался…

Ну то, что клетка снабжается поилкой, надеюсь, вам общеизвестно. Чтобы собака, когда будет в воздухе лететь, из поилки потребляла воду. Приклепались «до поилки»:

– Так, ладно, э-э-э… Нам не нравится ваша поилка.

– Не нравится – не пейте! – Белкин осмелел настолько, что от своей смелости ему стало просто жутко…

А время поджимало – не то слово. Еще через пять минут клиент М. О. Белкин созрел и с дрожью в голосе задал им извечный русский вопрос:

– Мама, что же делать?!

Для виду они растерялись, а потом «вдруг» вспомнили:

– У нас есть клетка специально для вас!

– Клетка?! Для меня?!

– Не для вас – для собаки, но какая разница! У нашего таможенника, сегодня он в отгулах, но мы его попробуем найти.

– Шоб вы так жили! – воскликнул догадливый Белкин. – Только, если можно, поскорей!

Клетку того, кто был «в отгулах», разыскали прямо в аэропорту. Белкин хорошо рассчитался.

В самолет, отлетающий в Париж, они поднимались последними…

Во французской столице, где в тот же день была запланирована пересадка уже на американский «Боинг» рейсом Париж – Нью-Йорк, случилось самое страшное. Едва они ступили на землю аэропорта Шарль де Голль, к ним подошли озабоченные французы и на ломаном русском назвали по фамилии:

– Кто здесь такая мадам Мишанич?

Жена отвечает:

– Я.

– Идемте с нами, вышла неувязка.

Она пошла и дочь пошла. Вскоре не вытерпел и Белкин. Как сердце чуяло! Он видит: «Мои обе бабы ревут. Нет Цуцика! Клетка есть, хваленый поддон отстегнут, Цуцика нет!»

Нервы сдали, и то, что выдал об украинской таможне, не стесняясь, прямо здесь, в де Голле, Мирон Белкин, – можно, я об этом вам не буду?..

Нет, поначалу Мирон Осипович Белкин подозревал совсем других. Оказавшись по-хорошему ушлым, Белкин все допытывался у командира корабля, прилетевшего из Украины, первого пилота Столбухина:

– А случайно… – задыхаясь. – Нашим рейсом… Извиняюсь… В общем, не летели ли корейцы?

– Вы нормальный?

– Я Белкин, – не понял Белкин.

– Это еще ни о чем не говорит…

Короче, весь международный Шарль де Голль перевернули вверх дном. Обыскались – не нашли.

В Америку они летели в трауре…

Беда не приходит одна: в предотъездной суматохе Мирон Осипович Белкин посеял сертификат – собакин паспорт. В котором находились две фотографии любимого Цуцика: в профиль и фас, а точнее, анфас. И когда уже в Денвере (штат Колорадо) у Белкина затребовали портрет его Цуцика, то безутешный Белкин разве что горько вздохнул. Но в Денвере (опять штат Колорадо) – на волне человеческого участия и доброты – не унимались…

– Особые приметы?

Белкин сосредоточился:

– Щас, щас! Все, пишите: Цуцик очень добрый, ласковый, а чуткий!..

– Так, спасибо!

Тем не менее поисковые бригады Франции и почему-то Германии вместе взятые уже очень скоро получили из этого Денвера фоторобот Цуцика с особыми приметами, которые в точности соответствовали заявленным: на картинке Цуцик был «очень добрый, ласковый, а чуткий!..»

Служба, которая ищет животных, существует в Европе еще с девятнадцатого века. Кошек ищут кэтсфайндмастеры, собак – такие же, но догс. А кто ищет, скажем, крыс, так те санстанция. И с терминами всё.

Собаку Цуцика запустили в Интернет. Каждое утро уже немолодой и грузный Мирон Белкин шел в эмиграционную службу города Денвера как на работу. Он усаживался за пульт в специально отведенной комнате и промокал себя платочком. Ровно в одиннадцать десять по команде «Собаки пошли!» Белкин припадал к экрану компьютера. На экране появлялась первая дворняжка…

Псы шли, как на параде, один за другим, но родного лица Мирон Осипович Белкин не встречал вот уже вторую неделю.

А тем временем сто тридцать два сыщика-догмастера при активной поддержке местных полиций с перерывами на ланч (по-ихнему – еду) прочесывали Францию, Германию и прилегающую территорию. Ими была отловлена и с извинениями отпущена семьсот шестьдесят одна бродячая собака. Но профессионалы не унимались – они шерстили Европу только так и поутру уже докладывались. Рапорты по-прежнему принимал сам Белкин. Уже двенадцатый день усталый старик Мирон Осипович держал руку на пульсе Европы…

И вот случилось!

В один из дней уже на исходе второй недели из студии эмиграционной службы американского города Денвера, начиненной наисовременнейшим оборудованием, раздался страшный крик. Вопил сам Белкин:

– Верните, немедленно верните изображение!

Отвертев десять собак назад, изумленный компьютерщик увидел, что Белкин, потеряв над собой контроль, весь в слезах, лезет к экрану целоваться. Сомнений быть не могло: или он сошел с ума, или…

Да, на экране был именно он, донецкий двортерьер Цуцик, обнаруженный вчерашним днем европейскими файндмастерами по собакам. Его нашли в пригороде Большого Парижа – Булони-Бийанкуре. И, представьте себе, по тем самым приметам: «добрый, ласковый, а чуткий!..»

А надо сказать, что эту душещипательную историю с самого начала денно и нощно отслеживали СМИ, американские. И эти самые средства в тот благословенный день в нью-йоркском аэропорту составляли основную массу встречающих.

Но – передадим слово донецкой сестре Белкина Мирре Осиповне, тоже Белкиной:

– Позвонил. Я сразу даже не узнала его голос. Кричит: «Маруся! Включай, – явно сам не свой, – каналы с 35-го по 49-й, американское НТВ! Сегодня наша семья стала звездами Америки!.. А «Нью-Йорк таймс» еще ты не листала?!»

Мирра Осиповна даже испугалась: «Мирон, что случилось?!»

И тут Мирон Осипович в трубку расплакался: «Маруся, милая, наш Цуцик отыскался!»

– Вот тут уже заплакала и я. И – смешной момент. И очень трогательный. Мирон же всем раструбил, что Цуцик – это как член их семьи. Так вот в то же самое утро прямо в аэропорту ему вручают телеграмму – от кого б ты думал?

Читает: от Клинтона Билла Уильяма Джефферсона!

Я не удержался:

– Это который Билл Клинтон?!

– Ну конечно! А в телеграмме: «Поздравляю воссоединением семьи. Президент Соединенных Штатов…» Ну и т. д. Сам ведь отличный семьянин, Клинтон, ему ли было не понять, что такое эта встреча! Вот и телеграмма! В самый раз…

Вроде все отлично. Но без подлых же нельзя! Одна их желтая нью-йоркская газетка – «Voice of Brighton Beach» («Голос Брайтон-Бич») поместила фотографии, как Белкин и его Цуцик на первой, при встрече, обнимаются и на другой – уже целуются.

С кем не бывает!

Но эти, падкие на дешевую сенсацию, дали скабрезный заголовок типа «Детектива любоф». Ну и далее по тексту. И представили из Мирона, извиняюсь, но едва не зоофила. Это же смешно: уважаемый Белкин – и зоофил. Ладно бы здоровая собака, но Цуцик – он же махонький такой!

Теперь Мирон и его Мишанич собираются судиться. И вчинить этому «Войсу» иск на сумму аж двести тысяч долларов Америки. За ущерб. Конечно же, моральный.

И правда на их стороне. За дело взялись известные всей Америке адвокаты Гопкин и Сол Цукерторт. А если за дело взялись Цукерторт и Гопкин, то им выиграть – плевое дело…

И теперь, когда мне говорят, что двести тысяч на дороге не валяются, я им отвечаю: а разве Цуцика Мирон нашел не на дороге?!

Вот и выходит, что именно столько – двести тысяч и ни центом меньше – стоит собака, подобранная в городе Донецке в мусорке на улице Патриотической…

Сидя на пороге собственного дома, тоже Белкина дрожащей рукой завизировала «Цуцика»: «Все верно!» – и таким же дрожащим голосом спросила: «А нам за это ничего не будет?» На что я убежденно ей ответил: «По-моему, Мирра Осиповна, хуже, чем сейчас, нам просто быть уже не может. Вот не может!»

Мирра Осиповна вздохнула и поплелась собираться в дорогу…

Сад моей бабушки

– Слава, ты гений, ты вообще талант! – как-то позвонил мне Суховерко. – Только ты!

– Что – я? Что – я?

Я даже испугался: что случилось?

– Ты должен выдать материал, как ты умеешь!

Оговорили тему. Писал с азартом, а местами – с упоением. Как и ожидал, статья была одобрена. Мой работодатель Суховерко пригласил меня в кафе «Три толстяка», а в Донецке это – о, это очень дорогое заведение. Я по-всегдашнему отнекивался, мне неловко вроде. А Суховерко – он напорист, молодец:

– Слава, какие разговоры, ты талант! – уговорил. – Ты заработал!

Ну, являюсь.

Он встречает. Весь в бабочке, что выдавало артистичную натуру, весь в духах. А я…

– О, Слава, ты гений, привет! Кушать будешь?

Ну, думаю, а для чего ж ты пригласил меня сюда? Уже вошли… А вслух – ох, моя деликатность! – замялся:

– Ну, не знаю…

А сам хочу – аж умираю, так хочу.

– Значит, будешь! – Суховерко. – Официант! – и он эффектно щелкнул пальцами.

Та подходит.

– Так, два «Сада моей бабушки»!

А я как не с того куста. Я от жизни умственно отсталый: что такое этот «Сад» – убей, не знаю. И:

– А что такое этот «Сад»? – ввернул.

– Тихо! – Суховерко зыркнул на меня. – Не позорь меня, деревня, это чай!

Записала, отошла.

– Официант!

Думаю: он вспомнил о еде!

Она вернулась…

Суховерко:

– Так, два «Сада» – и курицу!

– Две?

– Я ж сказал: одну!

Записала, отошла.

Бедный, бедный Суховерко! – я подумал, – ой, какой он! Видно, на две не хватило. Что ж, я с ним, конечно, поделюсь, что, безусловно, только скрепит отношения. Нет, недаром же поется: «Мы хлеба горбушку – и ту пополам»…

– Официант!

Я вздрогнул. Она возвратилась.

Суховерко ей:

– Спасибо!

Вот галантный!

Подают нам два чая и курицу. Когда она салфеткой приподняла… Под куполом крышки паровало человеческое счастье: в позе «Съешь меня!», растопырившись на блюде, лежала волшебная курица.

Суховерко картинным жестом предлагает мне «Сад». Я склоняюсь над чаем. А он…

А он накидывается на курицу, как насильник на жертву. И рвет ее руками на куски, губами и зубами потрошит. Да он маньяк, работодатель Суховерко!

Он пожирал ее с остервенением. Его бабочка съехала набок и уже смотрелась по-иному. Он грыз и между делом приговаривал:

– Слава, ты же гений, ты вообще!..

Я бросил «Сад» на полпути и, загипнотизированный, уже вовсю глядел на Суховерко.

Вдруг, отметая все условные приличия… Мне стало так смешно – невмоготу! И вот – после очередного «гения» – меня прорвало, и я прыснул «Садом» этой чертовой бабушки. Дальше – больше. Начинаю хохотать – и хохотать непозволительно. Я ж к нему не набивался, он же добровольно, он же сам.

А он не понимает, что к чему. И пристально работает над курицей, а я хлебаю чай, причем такой – еще совсем зеленый. Ну и вот.

Суховерко:

– Слава, ты чего? – сквозь курицу. – Чего ты?

– Та, – говорю, – вот вспомнил анекдот.

А, извините, что мне оставалось?

– А, – говорит, – анекдот. Какой, смешной?

Я:

– Да.

– Смешной?!

– Невероятно!

Он:

– Ах-ха-ах-ха-а-ха-хой! – и аж до слез. – Смешной? Смешной? – и ну просто подыхает: – Ах-ха-ха!

Он хохочет, но курицу не забывает, плотоядный. Что меня, конечно, подзадоривает. Я громче – и Суховерко громче и раскатистей. Он уже рыдает…

Всё, отсмеялся, вытер слезы. И обсасывая незамеченную косточку:

– Ой, – говорит, – уморил! Ну ты гений, гений чистой красоты!

А я ж ему ни анекдота, ничего.

А курица… В считаные минуты от нее, кроме горсточки отполированных костей… О блюдо, кто тебя усеял…

– Так, Слава, всё класс!

Дело сделано, и он энергично утерся.

Я запил, что он доел, промокнул салфеткой постный рот:

– Спасибо, было очень вкусно!

– Да не стоит, Слава, ты пиши, ты гений! А анекдот, между прочим, отменный.

Он или забыл? Или слушает только себя? Суховерко…

Я же удалился благодарный: спасибо, хоть за чай с меня ты, Суховерко, не слупил!

Еду в трамвае. Подходит вторично кондуктор. Я:

– Я, кажется, платил.

– Да нет, – смущенно говорит, – я не поэтому. Я вижу, вы всю дорогу так хорошо улыбаетесь. У вас что-то случилось?

– Слава богу, ничего.

– А чего ж тогда вы улыбаетесь?

Неравнодушная такая оказалась.

– Да вот, – делюсь, – меня хотели угостить, а в результате оказалось, только чаем.

Она недоуменно:

– И всё?

– И всё!

– И вот это вы мне всю дорогу улыбаетесь?!

Я вообще-то не ей, а в окно. Но какая разница! Она была права – Суховерко не стоил того.

И вновь я стал привычно озабоченным…

Почтовый рассказ

Я работаю в газете «Наша жизнь». Кто-то говорит: какая жизнь – такая и газета… Я не ввязываюсь.

И у меня начальник, в «Нашей жизни». Чем он отличается от всех. Если Яше, предположим, крикнуть (а он Яша): «Конец света!», он пожмет плечами: «Ну и что, подумаешь, конец. Главное, чтоб не было войны».

Вот такой он, Яша Вирин (а он Вирин)! Он флегматик образцово-показательный!

А недавно прихожу – он сам не свой, точнее, не в себе. Как будто человека подменили. Он возбужден по самый караул! Да, здесь что-то посерьезней конца света! И, как заведенный, приговаривает:

– Это ж надо! Нет, ну это ж надо!

Мечется по кабинету челноком, ерошит лысину.

Я испугался. Почему я испугался? Потому что Яша, он флегматик. И, конечно, бросился к нему:

– Яша, Яша, что у нас случилось?!

– Вот, смотри!

И только тут заметил я, что Яша – сотрясает в воздухе письмом. И паникует – как уже не Яша.

Я, точно, думаю: скорее, анонимка! Или кляуза. Здесь у нас умеют, как нигде.

– На, читай!

И тянет мне письмо. Письмо в конверте. А конверт – еще не вскрыт! Ну, тут теряюсь я уже совсем. Что у нас за ребус этот Яша?! А Яша между тем:

– Читай, читай!

– Что читать, когда оно заклеено?!

– Читай, что видишь! Адрес, например.

И я читаю: «Улица Шекспира, дом 12».

А у нас – Шапиро, дом 12! У редакции. Точнее, улица Подводника Шапиро. Он Герой Советского Союза, легендарная подлодка, чудом выжил. И к тому же он отсюда родом. В боевом походе находясь, преодолевая заграждения, ставил мины на протраленном фарватере. Торпедировал фашистский миноносец. Он потопил… Я специально узнавал, чтоб как-то знать: пустил на дно – аж семнадцать транспортов противника!..

А я подумал было: анонимка!

В общем, адрес настоящий, не придуманный.

Правда, есть в Донецке и Шекспира. Удивительно! Правда, это где-то на задворках…

Но где Шекспира, где Шапиро?! В общем, ясно.

Я начальнику, который Яша Вирин:

– Ну, не стоит так переживать, аж убиваться! Это мелочь. Недоразумение. Вспомни: ты ж у нас флегматик, успокойся!

И даже постарался улыбнуться.

Не внимает:

– Ох, чую, тот Шекспир нам выйдет боком!..

Забегая, я скажу: он не ошибся!

И снова ходит, не находит себе места. Как будто в нервах собственных запутался. Потерянно бормочет:

– С нашей почтой…

– Это правда: точно не соскучишься!

Яша, теребя в руке письмо:

– Снес бы поскорей. А чтоб избавиться!

Я:

– На почту? – легкий на подъем.

– Ты мне надоел, такой тупой! На почту он! А завтра они снова к нам забросят, им же что Шапиро, что Шекспира! Ты им снова! А они опять! И это будет продолжаться до скончания… Сходил бы сам на улицу Шекспира! В твоих же силах разорвать порочный круг! – и сокрушенно: – Ох, чует мое сердце: мы нарвались…

Легко сказать: сходи. А где та улица?

И будто вождь с протянутой рукой Яша указал мне направленье:

– Где-то там! А точней – конкретизируешь на месте…

Я двинулся.

Подошел я к тем краям, а где Шекспира… Я здесь в первый раз.

Закоулки, переулки. Медленным шагом, робким зигзагом, углубляясь в путаницу улиц. Какие-то бараки, халабуды. Никак мне не нащупать этой улицы!

Смутно начинаю понимать: сам себе я почтальон, я заблудился.

Каждый знает: когда люди не нужны, а люди зачастую не нужны, они вокруг клубятся, и зудят, надоедая нам по мере сил. Когда же нужен человек, а хоть один, чтоб спросить хотя бы: как! Пройти! На улицу Шекспира! – ни одной живой души, такое счастье!

Скоро полдень, но куда все подевались?

Вдруг заметил: наконец-то показался. Человек! Идет ровненько, не пьяный, ничего. Но жизнью траченный, оно же видно сразу. И не то чтоб заскорузлый… Впрочем, да. И хотя очочки на носу, по виду – бомж.

Но выбирать уже не приходилось.

Метусь к нему:

– Как пройти мне на Шекспира, вы не знаете?

– Это я не знаю?! Обижаете! Тут буквально рядом… Значит так, Шекспир. Берем Шекспира! – но за локоток берет меня. И цепко так!

Пытаюсь вырваться. Увы. А он откашлялся:

– Кхе-кхе! Ну, значит так, поехали! Уильям Шекспир, выдающийся английский драматург! Родился в одна тысяча пятьсот шестьдесят четвертом! Его отец! Хоть и башмачник! Но, представьте, тоже был Шекспир!..

Я подумал: что-то здесь не то. Затаив дыхание, я на него смотрел, как под гипнозом. Вот же угораздило меня!

– Его мать… – его всего трясло. Его от знаний – просто распирало. Глаза сверкали бешеным огнем. Уже взахлеб: – Его годы, детские и юношеские!..

Пытаюсь втиснуться между его словами:

– Улица? Где улица его?!

– Дайте досказать, ну что за люди?! – неприязненно. – Молодость! – как крикнет, мне в лицо! Я смалодушничал, испуганно подпрыгнул. – Молодость Шекспира! Совпала с его лучшими годами! Ну, потому что молодость, понятно! – я так смотрю: да что за наваждение! А он: – Вы слушайте! Кто вам еще расскажет?! – он как всю жизнь готовился ко встрече. И упустить свой звездный час? Да никогда! – «Лукреция»!.. – напористо и страстно. – «Венера и Адонис»!.. В тридцать лет он переехал, где и написал… – и вдруг, опять же мне в лицо, уже вопит: – Молилась ли ты на ночь, Дездемона?!

Я чуть не опрокинулся. Представьте!

А вокруг же ни одной живой ни души. Души меня, никто и не заступится! От него же можно ждать чего угодно!

На Дездемоне я созрел, что нужно вырваться.

Побежал! А он за мной. Бросает в спину:

– Я еще не все сказал, остановитесь!..

Точно, он как всю жизнь готовился ко встрече, а в случае чего – меня догнать. И случай подвернулся. Он догнал!

Он меня держал, уже не вырваться! И с укоризной:

– Что же вы, на самом интересном?! У него же впереди еще вся жизнь!

Я:

– У кого?

– О ком мы говорим?!

Я смекнул, что, в общем, обречен. А он напротив: весь преобразился. Откашлялся:

– Кхе-кхе! – и зарядил, как заряжает дождь: – «Бесплодные усилия любви»!.. «Юлий Цезарь»!.. А «Двенадцатая ночь»!..

– Вы идиот?! – я почему-то ошалел.

Он отмахнулся:

– Все вопросы после! Вы ж сбиваете! – досадливо поморщился. – Так, о чем я? Ах, «Двенадцатая ночь»!.. – и тут как вызверится: – Быть или не быть?! Вот в чем вопрос!

«Припадочный!» – подумал я еще.

– «Укрощение строптивой»!.. Гений он! А вам бы только вырваться! Антоний!.. Брут!.. А Шейлок, представляете?! – и, облизывая губы, в ажитации: – Значит так, шекспировский канон!..

А кругом же, повторяю, никого.

На каноне я взмолился:

– Отпустите! Мне же на работу!

Чтоб разжалобить.

– Да как же отпустить? – он растерялся. – Когда до смерти – еще целых десять лет!

– До смерти чьей?! – я даже содрогнулся.

– Чем вы слушаете? Мы ж о Шекспире. До его!

– Десять лет?! – и я похолодел, выразив кошмар своим лицом.

От него, конечно, не укрылось:

– Вы торопитесь… – и тягостно вздохнул. – Ладно, уложусь вам в пять минут… – я машинально глянул на часы. А он продолжил: – Его годы, в общем-то, последние…

И речь опять свободно потекла.

Вдруг он мгновенно побледнел, на полуслове. Вскрикнул как подрезанный, забился. И зарыдал, уткнувшись мне в плечо…

Я:

– Что с вами?! – растерялся, просто в шоке.

– Что со мной?! Умер! Умер наш Шекспир! Вот только что!..

Я глянул на часы: все совпадало.

Он:

– Извините, – скорбно руки в стороны развел: – Больше нет у нас Шекспира, – отвернулся.

Снова всхлипнул.

А я и сам – глаза на мокром месте, сострадательный: его боль пронзила и меня.

Я уже не вырывался никуда. Определенно, горе нас сближало.

Пришибленные смертью, только что, я молчу, и он уже молчит.

Мы медленно идем, как провожая…

Я глянул на него – и сжалось сердце. Теперь он снова весь скукожился, несчастный.

Чтоб лишний раз его мне не травмировать:

– И все-таки, где улица… – осекся.

– Мы уже давно по ней идем… Вам дом 12? – он, очевидно, на конверте разглядел. – Смотрите, вот он!..

Я вошел, а там все ждут письма.

Обычно я не преминул бы пошутить, мол, вам письмо, пляшите! Я общительный. Но тут не до плясать, такое горе! Сдержанно сказал им про ошибку.

Развели руками:

– Ну и ну! Где Шекспира, где Шапиро, чтобы спутать! Шапиро же подводник, знают все! Да, с нашей почтой точно не соскучишься!

– Это правда! – согласился я.

В общем, дом 12 меня ждал…

Ждал и он меня, мой проводник, я почему-то в нем не сомневался.

Иду, а он за мной, как на веревочке. И при этом горестно вздыхает. Идем, молчим. Шекспира ж нет по-прежнему.

Что мы будем делать без него?!

А другой – когда еще родится?

Впрочем, жизнь на смерти не кончается. И, превозмогая горе, жить-то надо!

Молчание уже невыносимо.

Чтоб хоть как-то обстановку разрядить, вполне гнетущую. Потому что дальше так нельзя. Он решил сменить пластинку (молодец!). И наигранно беспечно, так участливо:

– А сами вы откуда? Вы нездешний?

Я:

– Как это нездешний? Обижаете! Я и родился здесь, в Донецке, – говорю. – Может, знаете? На улице Челюскинцев.

– А еще бы мне челюскинцев не знать! – и, как-то странно глянув на меня: – А сами вы хоть знаете про них?

Боже, что я натворил?! Теперь конец!

А он напротив, он уже ожил. От горя не осталось и следа. Его всего трясло и распирало. Глаза сверкали бешеным огнем…

Он был снова в форме, и в какой!

Как же ловко он устроил мне ловушку!

Чтобы выпутаться, вру напропалую:

– Ну еще бы! Как же мне не знать!

Про тех челюскинцев.

Он уцепился:

– Ну-ка, сколько было их? Ага, не знаете! – он, казалось, был неотразим. И, весь в экстазе он, дрожа уже по полной: – Запомните – их было сто одиннадцать!

– Сколько-сколько?!.

– Сто одиннадцать! И знаю я – о каждом!!!

Я чуть не рухнул. Спасибо, что он хвать меня (привычка):

– Кхе-кхе! – и, вдохновенно побледнев: – Ну, значит так, челюскинцы. Поехали! Главное – чтоб никого не пропустить.

И поехал. По порядочку. О каждом…

А мой начальник Яша… Он как чувствовал!

На работу я вернулся постаревшим.

Фуршет

Быль

Мы о нем только слышали: и там он, и сям… Наконец он прибыл и в Донецк – этот знаменитый фотовернисаж «Караван историй» из России.

Известные лица в известных полотнах: драматурги, артисты, попса… Например, в картине Репина «Запорожцы… что-то там турецкому султану» запорожец – Якубович Леонид Аркадьевич, в смехе просто аж заходится, казак! Да, султан от Якубовича наплачется…

Конечно, выставка имела резонанс. Меня вызвал главный и повел издалека:

– Слава, а наша газета что – хуже?

– Не дай бог – конечно, лучше!

– Вот! А между прочим, все идут на презентацию…

– Вас понял!

На пресс-конференции, собравшей рекордное число донецких журналистов, всерьез обсуждался вопрос: а оригинальна ли идея? Все говорили: ну конечно, это ноу-хау! Будто забыли: это ноу, извиняюсь, хау мы проходили еще в детстве, на югах! Помните? Ну вот – конечно, помните! Да и как забыть аляповатую фанерку, в отверстие которой ты (он, она) вставляешь свою голову – и всё, ты (он, она) уже не худой заморыш на скрюченных ножках, ты – на лихом коне! И с сабелькой, абрек! Это было? Было! Так что с этим «ноу» вы не очень…

В общем, собираюсь я на «Караван». И тут же мама:

– Сядь! А я сказала: сядь!

Я, по привычке:

– Что опять такое?

– Ох, чует мое сердце недоброе!

– Может, не ходить?

– После того как я скажу, ты же не пойдешь – ты полетишь! Чует сердце – ох, будет там, на презентации, фуршет!

Я:

– Ну и что же? – облизнулся.

Но был одернут:

– Сядь, сынок, и отобедай лучше здесь, чтоб не позорить себя там – ты понимаешь?

Она хотела меня так подстраховать. Сел, поел. Причем довольно плотно – и отправился.

– Так что смотри, – она меня окликнула у выхода, – когда увидишь ты накрытые столы, выказывай, сынок, абсолютное к фуршету безразличие, скрывая свою кровную заинтересованность. Чтобы свой моральный облик сохранить.

– А у меня получится?

– Ты так поел, что, думаю, получится! Теперь – иди, я за тебя спокойна!..

Я понял маму с полуслова. А забыл о ней же с полузапаха. Да, я увидел выставку, но нос!.. Конечно, я не хотел бы умалять тот «Караван», но запахи – они перебивали все. Нам в нос ударило такой едой, что лазутчики, из лучших репортеров, приоткрыли ширму, а за ней…

– Там!.. Там такое!!!

Доложили. Но описать они уже не в силах, потрясенные. Что нас, конечно, подогрело еще больше.

На презентации ведущая рассказывала, провожала от картины и до следующей, стараясь нас хоть чем-нибудь отвлечь, но где там! Все:

– Да-да-да! – но в предвкушенье аж дрожат.

Наконец дают нам установку: все, фотографировать нельзя, кто не успел! А уже затем – дают отмашку: айн, цвай, драй – и долгожданная завеса, она пала!.. Оказаться заживо в раю – согласитесь, что дано не каждому! Но – открылись райские врата. И мы, толпясь, естественно, вломились…

Маленький оркестрик, наяривавший здесь же, перед ширмой, на скрипочках под руководством дирижера Коломойца оду «К радости», увидев свору журналистов – остановился он играть на полуноте, и остановился очень даже правильно: через секунду лично Коломоец совместно с этой «Радостью», а также остальные музыканты, уже лежали на паркете – их СМИли. СМИ рванули так, что я смутился. Я смутился – и хочу вам доложить: человеческий облик, наработанный с годами, мы почему-то растеряли в одночасье.

В пяти залах, из зала в зал перетекая, без зазоров, стояли пять роскошных столов, уставленных – нет, скорей заваленных, – такой едой, как будто бы во сне! Как будто все – в галлюцинациях – мерещится. Назовите блюда мне, закуски, и я скажу – они там были или нет. Они там были! Потому что, я уверен, было все! Языки, балыки, всякие колбасы, селедки, перцы фаршированные, анчоусы, смушки, нарезки такие, нарезки сякие, да мало ли… А поросята! Вот как я, а то и покрупней. Икра ведерками – и красная, и черная. Настоящая симфония еды! Расстегаи, извиняюсь, застегаи…

Силы меня оставили. И я сорвался в эту пропасть – пропасть под названием «фуршет».

Но вначале – я ж совсем забыл! Я узрел… Каждый из пяти столов венчал огромный окунь. И окунь не простой – океанический! Они величественно проплывали предо мной, подгоняемые поворотом головы. Я тут же понял: я любил их с детства! Я сначала даже не поверил. И подумав: «Нет! Не может быть!» – закрыл глаза. Простодушный, я открыл – а их и близко… Их и близко уже не было, товарищи!

Оказалось: за секунду, пока я закрывал и открывал, их уже успели размести! Фаршированные окуни такие! По кусочкам! Я метнулся к нашим:

– Где?!

А наши… Эх! Рты набиты, на меня не смотрят, тихо млеют! Доедают, сволочи, последнее! К слову: как евреев – нас не любят, а как фаршированную рыбу – так ее умяли самой первой!

Всеми силами своей судьбы, вполне несчастной, я бросился, чтоб раздобыть себе кусочек. С оголенным блюдечком стремглав. Подскочил и к поэтессе Воскобойник. Знаете такую? Ну конечно! Она у нас еще в отделе сверки слухов, на полставки. И в отчаянье, едва ли не с мольбой:

– Наталя! А, Наталя! – говорю я. – Ты не встречала тут… океанического окуня?!

Еще немного – я зальюсь слезами. А она стоит индифферентно, как будто в этом вихре не участвует, и вся, высокомерно отстраненная, на эту обжираловку глядит. Но до нее мои слова… Они дошли.

– Значит, окуня?

– Окуня! Его! Океанического!

– Верховский, я хочу тебе сказать, – мне Воскобойник изрекла презрительно, – между нами: как журналист – ты никакой, но интуиция!..

И цепко зырк по сторонам: никто не видит? Вроде – нет, никто. Отворила ридикюль и – мама, да! Оттуда энергично выпирают целых пол океанического окуня! В нарезке! Я замер: нет, не может быть! Но, наученный, своих глаз я больше не смыкал. Она:

– Возьми себе кусочек!.. Эй, один!

– А больше? – я, невменяемый, вцепился в ридикюль.

– Свободен, Славочка!

Она сомкнула ридикюль – я взвыл от боли. Своим замочком так мне палец прищемить!

– Ай, Наталя!

– Отвали! Кому сказала!

Как собаке! Хорошо, Наталя Воскобойник, мы запомним… Зализывая рану, я отполз.

Я ел его украдкой, с наслаждением. Чтоб никто не видел, чтоб не сглазили. Тут навстречу журналистка Одинцова, глазки выпучены. Интеллигентка наша образцовая, но и ее увлек фуршетный вихрь. Заметая юбками, стенает:

– Ой-и, ой-и! – у нее одышка, задыхаясь.

Я:

– Изольда? Кто на вас напал?!

– Славонька, вы окунька не видели? Какого? Ну, которого… такого… – она в воздухе изобразила что-то пальцем. Ее пробило: – Во, океанического!

И, вцепившись мне в рукав своею лапкой, она глазками так жалобно: блым-блым! Моя родная! Видно, тоже захотелось окунька. Как я Одинцову понимал! И – добрая душа, я составил ей протекцию к Натале.

– Где? Да вон она, а окунь – в ридикюле… Что? Да не за что! И вам всего хорошего!

Тут и маститая аналитический обозреватель Хомякова – ей только шастать по фуршетам, в ее годы – вся запыхалась, всклокоченный парик. Культурный человек – и ей того же: оказалось, все мы одинаковы. С Одинцовой будто сговорилась:

– Деточка! – и меня за плечико так робко. – Вы не видели тут окуня? – с надрывом.

Все на нем как будто помешались!

– Какого окуня? – как будто посторонний, а не здесь. – Океанического, что ли?

– Его, да-да! Его!

Для маститой Хомяковой – мне не жалко:

– А-а, это к Воскобойник! Наталя всем сегодня подает!

– Гран мерси!

И Хомякова улетела к поэтессе…

По моей наводке: «К Воскобойник!» – к Натале обратились что-то около десятка журналистов: золотое перо светской интриги Оксана Мостовая под псевдонимом Светлана Беговая, Коваль, Гак, другие наши перья…

На горизонте замаячила Петрович. Знаете, такая Эдя Марковна? Во дела! Ее газету ну никто не приглашал, «Во саду ли в огороде» называется. Между нами: Эдя – это что-то! Подробности оставим на потом. Профессионалка-мародерка, она гребет с промышленным размахом. Человек утробного бесстыдства, от вседозволенности Эдя ошалела. Столы обходит, утрамбовывая в сумки. Даже я оторопел от этой наглости:

– Эдя! Я не понял! Что ты делаешь?!

Она тырит увлеченно, с огоньком. И при этом машинально, как в горячке, приговаривает:

– Да здесь всего так много, что все равно всего никто не съест! А для кого? – и как заученно. – Это все моей собачке, это ей! – и ловко прибирает стол к рукам.

Но не на того напала наша Эдя.

– А что собачка не доест, то будет детям?

У Эди, всем известно, пять детей, причем детей от самых разных браков. Эдя Марковна грести остановилась – и:

– Верховский! Вячеслав! Да как вы смеете?!

Но и здесь я Эде не смолчал:

– Эдя, прекратите! – громогласно. – Я ж, кажется, молчу… что собаки нет у вас в помине! К чему ж дезинформировать общественность?!

Из нее – как выдохнули жизнь. Она заблеяла:

– Молчи, Верховский, я прошу, не будоражь! – и вся обмякла, вся скукожилась, как эта…

Я, удовлетворенно:

– Так-то, Эдя! – и из тарелки ей нагреб немного косточек, чтоб показать: иду на мировую. – Ладно, что ж, собачке так собачке! Передай от нашего стола…

До сих пор мне совестно: зачем?!

Тут внимание Малеваный отвлек, фотокор «Вечернего Донецка». Он весь уже практически багровый: он шпажку не заметил, проглотил – и теперь ее отхаркивает, бедный. Шпажку, на которую накалывают бутербродики. Его все колошматят по спине. И я подпрягся, не стоять же в стороне – и помог ему что было сил. Он еле удержался на ногах. Но его добила Эдя Марковна, нанеся решающий удар. Малеваного тут же унесли (шпажка вроде вышла своим ходом, но с позвонком ушибленным, бедняжка, он намаялся).

А теперь позвольте передышку. О происхождении фуршета, помню, где-то я уже читал. Он происходит от французского a’la fourchette, что буквально – насадить на вилку. Вилка на фуршете – основной прибор. Вилка или шпажка, все равно. И еще, начитанный, я вызнал, что на фуршете не торопится никто, свободно и раскрепощенно говорят и не толкаются. Ненавязчиво так пробуя закуски. То писалось явно не о нас – Воскобойник, той же Эде Марковне. А обо мне – так не писалось и подавно.

С блюдечком, горячечный и прыткий, я энергично рыскал вдоль столов…

Что такое? Что случилось?! Ой, умора! У спецкора «Укринформа» Николайчика (он же – непечатная поэма «Где-то бродят голодные волки») официантка углядела рыбий хвост. Поджаренный, солидного размера. В кармане, выложенном целлофановым кулечком. Она ему:

– Вы что?! – недоуменно.

И пойманный буквально на горячем, Николайчик страшно побледнел. А официантка:

– Вы что?! Не знаете?! К этой рыбе полагается «Росинка»!

«Росинка» – это соус, кто не знает. Николайчик рад: тревога ложная.

Панорама разворачивалась дивная. Эта свора журналистов, как группа захвата, навалилась на стол, и он не выдержал – поблюдно стал сдаваться. Они друг друга оттесняли, громоздились, напускаясь на еду с остервенением. Руки их тряслись, глаза блуждали. Пишущая братия, они и здесь выписывали нечто!

Меня затерли, правда, ненадолго. И вскоре снова выбился я в люди. Подгреб к столу. Вежливая из последних сил официантка протянула мне тарелочку:

– Вам так к лицу съесть эту отбивную!

Я:

– Не-не-не! Мясного я не ем! – намекая: шашлыки из осетрины на желудке лучше отражаются.

– Без вопросов, – предложила пару штук.

Я умял – и снова тут как тут:

– А теперь мне пару отбивных!

– Так вы же, это, мясо не того!..

– Уже «того»! Я снял ограничения!

Очень странно поглядела – и с отбивной я отвалил, забившись в угол…

Подали сладкое. На нервной почве я закусил пирожное огурчиком…

Еда! Я такой тебя еще не видел! Ни на поминках, ни тем более на свадьбах. Теперь жениться мне совсем не обязательно: я как на свадьбе погулял, с такой едой!

Мы размели фуршет по животам.

Какая пошлая еда в конце застолья!..

Ну я и влип! Я даже побледнел. Мне навстречу двигалась Наталя. И так зловеще эта Воскобойник:

– Ну, ты набил свою утробу окуньком?!

– Да, Наталя! – Отбежав на безопасное, я прощально ей махнул рукой: – Привет от никакого журналиста!

Воскобойник тут же отпарировала:

– Я чувствую, мы больше не сработаемся!

– Что ж, – я ей с наигранным сочувствием, – вас нам будет очень не хватать!

Я не вру – свидетелей достаточно…

Я шел с фуршета с головой не все в порядке. Мне казалось, что прохожим все известно. И что они меня с презреньем осуждают. Жертва личного обжорства, навстречу каждому безбожно я икал. Меня пучило, пячило и выпячивало.

Мама как увидела – с порога:

– Фуршет?

– Он самый! – я потупился.

– На тебе лица!..

– Все в животе.

– Ого, как угораздило тебя!

– Ах, мама, если кто-то видел, как я греб?! Что они подумают – ответь!

– Ой, ты не один, таких, как ты – наверняка там были все!.. А я ж тебя предупреждала!.. Что ж ты, Слава?! Ну да ладно, не волнуйся, я уверена: за тобой – никто не наблюдал!

– Вроде – да… – я поначалу было успокоился. Но потом я растревожился по новой. И, возвысив голос, я страдальчески: – Мама, мамочка, а Бог?! Бог-то видел, что я вытворял?!

И мама произносит… Нет, это все же гениальные слова:

– А то Бог тебя не знает?! А то Бог тебя не знает, Славочка?!

И вы знаете – мне сразу полегчало!..

Предложение осталось без ответа

Мое жизненное кредо

Червяк, черепаха, улитка… И что, они куда-то не успели?!

Поэт

Он давал мне свои стихи и беззастенчиво, не мигая, смотрел в лицо.

Слабовольный, всей своей нехитрой мимикой я с отвращением выражал ему свое полное восхищение.

Костлявая рыба

Не наелся, но устал.

О ностальгии

– Человек умер от тоски по Родине.

– Он что, давно ее покинул?

– Он ее вообще не покидал! Родина под его ногами была всегда. Но ничем себя не проявляла…

Успех

В нашем ТЮЗе поставили «Вия». Успех был грандиозен: на поклонах Вию пятнадцать раз поднимали веки…

Диалог

– Сколько извилине ни виться…

– Безумие, да ты мне угрожаешь!

Умоляю!

Умоляю: заботьтесь о детях! Те, кто недоиграл игрушками в детстве, в зрелости доигрывает людьми…

Недопонимание

– Я не люблю тебя, Миша!

– Сима, возьми себя в руки!..

Случай

Она подошла и в шутку ударила меня по спине. Меня пронзила боль – я чуть не кончился. Заплакать я не мог, поймите правильно. Еще скажут: я не понял шутки…

Оно

Проходил я мимо женщины с собакой. Меня учуяв, собака дернулась и натянула поводок. Хозяйка той собаке – обо мне:

– Вот оно тебе надо?!

Обижаться на собаку я не стало…

Наблюдение

Замечено, что евреи смеются в самых неподходящих местах. Например, в России.

Старость

– Встану, умоюсь!

– Лежи, не загадывай!

Замена

В магазине экзотических товаров приобрел большую морскую раковину. Приложил к уху – и сквозь шум моря услышал крик о помощи. Продавщица:

– Ох уж мне этот крик о помощи! Достал! Неужели это вся такая партия?! А знаете, купите лучше зонтик, он исправный…

Раскрыл я зонтик, он действительно исправный. И ступил под дождь, исправный тоже…

Но в ушах стоял всё тот же крик.

И я вернулся…

Человек-невидимка

Комары не гудели, они уже кричали: «Где он?!»

Было жутко.

Лженаука

История начинается тогда, когда уже ничего невозможно проверить.

Мечта фотокора Овечкина

Камера встроена в глаз: хлопнул ресницами – снято!

Миссия

– Милейший, это что ж вы в скважину подглядываете?!

– Я их биограф, тихо, не мешайте!

На базаре

– У вас картошка белая внутри?

– Конечно, белая!

Приношу домой – картошка желтая. Мама учит:

– Покупаешь – царапни!

Так не дают!

– Это вам не мебель, чтоб царапать!..

На балу

Не найдя адресата, в воздухе носились чьи-то воздушные поцелуи.

Наблюдательная женщина

Кто меня не осуждает, тот обычно пристает.

Монолог государственного человека

Я был настолько занятой и важный, что даже моя родная мама ко мне на прием стояла в живой очереди, на общих основаниях:

– Сынок, ты проголодался? Кушать хочешь?

– Пока нет! Пригласите следующего!

Входил папа…

Мораль

Благодаря лебедю, раку и щуке – воз не украли. И в этом легко убедиться: воз и ныне там…

Мы и те

Закон всегда на нашей стороне, а к тем он – даже сунуться боится!

Лекарство от гордыни

«Неповторимым вход в Ноев ковчег категорически запрещен!»

Наблюдение

Люди честные, пока им доверяешь.

Карьера

Всегда ходит с диктофоном. На случай оскорбления. Естественно, не успевает. И слезно просит повторить. Судится – до изнеможения. Приглашается на слет городских сумасшедших…

Признание

Женюсь: разнообразие приелось!

Предложение осталось без ответа

– Возьми меня, такого дурака ты не найдешь нигде.

Она ушла. А вдогонку ей неслось:

– …Честного, бесхитростного, верного!..

Праздник

Во МХАТе юбилей: мхатовской паузе – полвека!

Судьба

Однажды в детстве его обсчитали. И тогда он поклялся: ну что ж!

Он вырос и ушел добровольцем в торговлю. Чтобы мстить…

Трагедия

Писем мне не было так долго, что я разучился танцевать.

Суд

– Вот за что побили вы жену?

– А вот за то… – и стал рассказывать, за что. И как побил.

Все посмотрели: э, да он смакует!..

Без названия

Это была страна с уголовным прошлым, выпущенная на свободу раньше времени…

Бухгалтерия счастья

Что такое счастье? Бухгалтерия! Когда количество вопросов и ответов совпадает…

Апокалипсис

Бог сказал: «Вольно!» – и всё, что держалось сцеплением молекул, рассыпалось в прах.

Благодарственное слово

Проходя свой жизненный путь по спирали, сколько же открытий совершил обыкновенный штопор!

Случай

– Что вы за мной ходите целый день? Что вы хотите?!

– Все хочу спросить, который час. Но что-то меня настораживает…

Успокоил

– Где моя книга?

– Дал почитать.

– Я просил же – никому!

– А он никто…

Утешение

Когда в доме мыши, за рукописи можно быть спокойным: не сгорят!..

Эля, я и Обиходов

Всю ночь они занимались любовью, Эля и ее кавалер Обиходов. Я лежал с открытыми глазами и через стенку слышал все. Утром она как ни в чем не бывало:

– Славочка, как ты спал?

– Спал отлично. Даже снился сон!

С неподдельным интересом:

– Ой, какой же?

– А про любовь.

– Везет тебе, – вздохнула Эля и заплакала.

Я что-то не пойму…

…если я небольшой (и даже маленький) поклонник эстрадного исполнителя N, кто должен расти, я или он?

Эпитафия

Съели за милую душу.

Факт

Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Остановилось.

С людьми, держащими руку на пульсе времени, случилась истерика…

Богу на заметку

В этом мире неподдельна только ненависть…

Супруги

Живем отдельно, только спим вместе. И не просто счастливы, а даже есть о чем поговорить.

Прощание

Быль

На Южном кладбище вдова над гробом убивается:

– На кого ты, Ваня, нас покинул?!

Сзади возмущенно раздается:

– А можно громче?! Сзади нам не слышно!

Наша реклама

Чист на руку. На правую. Левша.

Парадоксов друг

Не выходя из дому, пишу диссертацию на соискание ученой степени: «Творческое долголетие домашних тапок». Не выходя же, заметил, что мужчина бреется каждый день, в связи с чем замыслил диссертацию «Плодородие лица».

Проводы

Вдова, заламывая руки, причитала:

– Он нас никогда не огорчал! Даже умер – во время рекламы!

Портрет

Дурь так и пёрла из нее. И я подумал: благодатнейшая почва!

Призрак

Однажды я повстречал взаправдашнего призрака. Зимой. Я ехал на трамвае. Все сидячие места были заняты. А ехали мы долго. Тут один обычный с виду человек подхватился – и на пустынной остановке соскочил. Я тут же сел. Но место – оказалось не нагретым!..

Продавец приносит извинения

В магазине покупаю я морковку. В сторону откладываю кривенькую. Продавец вздыхает, но молчит. Мои требования от морковки к морковке возрастают. Наконец она срывается:

– А эта чем вам не понравилась, мужчина?!

– Я эстет.

Виновато:

– Что ж вы раньше не сказали?! Извините…

Рассказ о современном журналисте

Служить бы рад, прислуживаться – точно!

Прозрение

Если дуракам везет, так что, я умный?!

Происхождение редактора

И создал Бог небо и землю. И посмотрел на плоды рук Своих. И сказал Бог:

– Это хорошо.

Но тут появился Редактор…

Начало дискуссии

– К счастью, я не знаю вашего имени…

Драка.

Занавес.

Неблагодарность

Находясь в «Полете» (дом приезжих), я ошибся дверью. Распахнул – а там целуются взахлеб: он, она… Еще чуть-чуть – и перейдут уже к заветному. Я смутился несказанно:

– Тысяча извинений! – и захлопнул дверь.

Но я ведь тонкий человек, и этого, я понял, недостаточно. И я их снова распахнул:

– Две тысячи!

Теперь уже, казалось, в самый раз! Но они в меня метнули сапогом…

Наблюдение

Из гостей она пришла уже беременной.

Огород

Мой дедушка еще при жизни был святым. Как-то одной даме он подрядился вскопать огород. За пару ботинок. Возвратился ни с чем.

– Что такое? Ты вскопал?

– Вскопал.

– А обувь?

– Огородик маленький, на один ботинок. Я не взял…

Об одном чиновнике Донецка

– У него амбиций – не по взяткам!

Они

Безопасного секса нет. Он и она занимались сексом, казалось, безопасным. Совершенно! И в это время рухнул потолок. У них мелькнуло: «Вот тебе и безопа…»

О себе

Я тупой – мне приходится думать.

Особенный

Когда у людей из рук что-то падает, у меня оно к тому же и закатывается.

Осень

Благодаря косметике женщина не увяла. Она осыпалась.

Спасение

Я с любовью оглядел собственное тело: руки, ноги, живот… Вот оно, мое спасение! – подумал. – Вот она, зона, свободная от зубной боли!..

Новая вежливость

Позвонить в четыре утра. Но можно и раньше. Услышать в трубке испуганное: «Алло!» С неприязнью заметить: «Это что ж вам так не спится?!» Бросить трубку…

Происшествие на Донецком часовом заводе

23 декабря 2007 года в песочных часах обнаружена течь. Течь устранена. Время остановлено.

Ракурс

Деньги – зло?

Не знаю. О деньгах у меня остались лучшие воспоминания.

Профессионал

Художник не любил быть в центре внимания, предпочитая золотое сечение.

Реалисты

– Рано радуетесь!

– Боимся не успеть…

Перед рассветом

Ночь, но человечество не спит. Просто не находят себе места, все в неведенье. Через несколько часов начнется день. День, которого на свете еще не было…

Свидание

– Маша, ты почему опоздала?

– Вот, опоздала…

– Извини, Маша, но кому нужно это свидание: мне или тебе?

Семейная драма

– Почему ты к ней ходил?!

– Так она же одинокая!

– Я тоже, между прочим, одинокая!

– Не гневи Бога, у тебя есть я!

Украинский триллер

Известно, что у нас воруют люки. Повсеместно. А вчера – у нас угнали самолет! В металлолом! Причем военный. К счастью, летчики смогли катапультироваться…

Топография

Свой дом узнал по крику: «Алкоголик!»

Творческий вечер

Автор читал нам из книги. Потом запнулся, видно, растерялся. Я предложил:

– Откройте, где закладка, например!

– Это позже. Для аплодисментов…

Соседка

– После одиннадцати – у вас собачка могла бы гавкать и потише!

Скромность

Скромность – душераздирающая. Являюсь в гости и у порога жалобно:

– Тапочки дадите? Хоть один…

Сон

Конспект

Тайный приезд Людвига Заменгофа на строительство Вавилонской башни. Массовое изучение эсперанто (разумеется, подпольное). Заменгоф спасает Вавилон…

Примета

Не будешь верить в сны – они начнут сбываться.

Тайна кириллицы

А начиналось все с Кирилла. Кирилл вывел букву «А» – и надолго задумался. Мефодий ждал-ждал, но Кирилл по-прежнему молчал. И тогда Мефодий не сдержался:

– Господи! Сказал «А» – скажи уже «Б»!..

Остальное – они дописывали вместе.

Относительность

Ей тридцать лет. Но мы знакомы, кажется, лет сто. Куда делись эти семьдесят – спросите у Эйнштейна…

Первая в жизни рецензия

«Уважаемый Вячеслав! Ваши рассказы никого не оставляют равнодушными. Что в ваших рассказах поражает больше всего – это поразительное незнание жизни…»

Пикник

С костром у нас не вышло ничего: и картошка не пропеклась, и курица была еще живая.

Поклонница поэзии высокой

Пошла муха на базар и исключительно для рифмы купила абсолютно ей не нужный самовар.

Покупателю на заметку

Наши цены – в два раза ниже, чем в Москве и Петербурге вместе взятых!

План работы в новогоднюю ночь

Внезапно вспомнить, что елочные игрушки размножаются боем. С елки аккуратно снять игрушки и разбить. Во дворе вскопать снег. Рассаду елочных игрушек посадить. Всходов ждать до полного отрезвления организма. В конце – по возможности устыдиться…

Особенности национальной торговли

Обвесят так, что мало не покажется.

Подсказка

До того как чашка не разбилась, о счастье как-то мы не размышляли…

Искусство и жизнь

Смятая постель была точным слепком скомканной ночи…

Карьера большого писателя

Уже своей первой книгой он заслужил место на Ваганьковском кладбище. Вторая – и его с распростертыми объятьями ждало Новодевичье. Третья – за него уже боролись лучшие кладбища мира…

Казалось, что ему еще?! Неблагодарный! Он живет – и умирать не собирается.

Слышал…

– Его жена – глупая, как улитка.

– С чего ты взял?

– Тащить на себе весь дом?!..

Иван да Марья

– Я говорю: «Иван Петрович, вы, пожалуйста, повысьте мне зарплату!» Но Иван: «А вы что, стали больше ничего не делать, Марья Львовна?»

Завтра

– Почему ты опоздал?!

– Такие пробки!

– Так ты же шел пешком!

– Не мог протиснуться!..

Женская логика

– Я уверена!

– Но почему?!

– А мне так кажется!

Донос

«…За квартиру не плотит, говорит, нету денег, а музыку включает – веселую!»

Где же справедливость?

Как-то мне поручили встретить одного большого начальника. На улице дождь, слякоть.

Вокзал. Наконец объявляется прибытие поезда. Выходит большой. Я к нему:

– Подождите, сейчас будет оркестр!

– Может, пойдем уже? Холодно, дождь.

– Нет, прошу, меня уволят! Еще немного!

Мы прождали битый час. Меня уволили…

Возраст

– Извините, я чихнул или ослышался?

В гостях

– Я вчера весь вечер у рояля…

– Вы играете?!

– Нет, мне не хватило места за столом…

В дороге

Как часто стук колес из людей выбивает такие признания!

В редакции

Мне рукопись вернули с неприязнью: «Все пишут плохо, а вы что, особенный?»

В загсе

Фотограф их мурыжил очень долго:

– Ну-ка, обнимитесь! Ну-ка, улыбнитесь вот сюда! А теперь прильните, поцелуйтесь! Поиграйте взглядом, друг на дружку…

Невеста терпела, а жених вскочил и…

– Все, хватит, я уже устал быть счастливым!

Вечер поэзии

Общение выдалось непринужденным.

– А кто ваша муза? – спросили из зала.

Старичок поэт не успел раскрыть рта, как в разных точках зрительного зала поднялись одиннадцать смущенных старушек и низко поклонились.

Вероломство

Она меня буквально окрылила – и от нее я тут же упорхнул…

Где эта улица…

Клянется, что во Львове видел улицу Коммунистической заразы…

Выход

В нашем доме мы не убирали очень долго. Но зато теперь как хорошо! Ни скандалов, ничего! Чтоб не поднимать в квартире пыль, мы даже говорили полушепотом…

Гигиена

Наше правительство – в изгнании! Мы изгнали их из наших душ…

Два в одном

– Тест на рассеянность! – объявил он. – Сколько раз в жизни, Вячеслав Верховский, ты надевал задом наперед свои трусы? Вот, смущаешься… Ну что ты, это жизнь! Ах, не помнишь? Заодно проверили и память!..

Зимой

Шли по улице старичок и старушка. Похоже, что муж и жена. Вдруг старушка поскользнулась и упала. Он хотел ее поднять – она стала яростно отбиваться.

Скопились зеваки. И лежа она людям поясняла:

– Что он себе позволяет?! – вся испуганная. – Ему ж нельзя такие тяжести, нельзя!

Злорадство

Одного известного банкира застрелили. В прессе тут же дали все подробности. Но дело даже не в подробностях, не в них! Одно название! «Продырявлен денежный мешок»!..

Идея

А не пора ли в стране, где без образа врага не могут жить, этого врага канонизировать?

Наша реклама

Продается свадебное платье. Передумал.

И снова о правде

Только часы нам правду говорят. Да и то: то спешат они ее сказать, то отстают…

Картинки с выставки

В московском антикварном видел ценники: «Портрет Московского Кремля», «Икона на религиозную тему», «Подлинник копии Шишкина». И еще одну картину: «Герострат, принимающий эстафету олимпийского огня»…

Классики и современники

В репортаже об ограблении цирка я цитировал Пушкина и забыл закрыть кавычки. Так в Донецке никто и не узнал, где кончается Пушкин и начинается Верховский…

Быль

Соседка – маме:

– Женя, можно у вас поживет моя крыска? Пока я буду на курорте загорать… Ну, Женечка! А кстати, где она? – и тут же радостно. – О, вот она у вас уже осталась!

Шахтерские генералы

Угольные терриконы по очертаниям напоминают пирамиды. Но есть одно серьезное отличие: наши фараоны – еще живы!

Сон

Всякий раз, когда представляется возможность, – я улетаю. Подальше, подальше отсюда! Вы удивитесь: «О, а как же притяжение земли?» Ничего не вижу притягательного!..

Клочья

* * *

Под дождем бродил не торопясь. Казалось, он выгуливал свой зонтик…

* * *

Почему я до сих пор не женюсь? Собой, последним – и с кем-то делиться?!

* * *

Приснился свежий взгляд на человека: рожденный ползать, вставший на дыбы.

* * *

Прокрутили назад марш Мендельсона – вылитый Шопен! Не знаю, о чем, но задумался…

* * *

«Пушкин родился не в Донецке и был убит, к сожалению, тоже не у нас. И все же, товарищи, юбилей нас поджимает…» (Из Пушкинской речи городского головы)

* * *

Пушкин поэт до сих пор. Живет он былыми заслугами…

* * *

Пьяный шел, будто ногами заплетая косичку…

* * *

Религиозный мир – это мафия, не поделившая Господа.

* * *

Секс-символ – это секс-бомба, которая не взорвалась.

* * *

Слабость интеллигенции в том, что ее толпа неубедительна.

* * *

С какой ноги ни встать – всегда не та!

* * *

Сон – для тех, кто не знает, для чего ночь…

* * *

Спонсоры – это люди, которые подают милостыню в особо крупных размерах.

* * *

Стоит в человеке разобраться – глядь, а ты к нему уже привык.

* * *

Стоит ли жить на этом свете, если нечем заплатить?

Стоит. Но нечем.

* * *

Я очень смелый: я не боюсь вас огорчить своим присутствием…

* * *

Тишайший старик Первухин. Когда его ударило током, он не скандалил, как другие, а отправился снимать побои.

* * *

Тысячу раз прав мой начальник, когда говорит, что… А какая разница?!

* * *

Стояла такая тишина, что был слышен шорох бегающих по коже мурашек.

* * *

У меня к вам не ненависть, а чистое любопытство. Как к бабочке на ладони. Вот бабочка, думаю я. А что будет, если я оторву ей крыло?..

* * *

У меня отлично развит глазомер: я всегда беру себе больше – и не ошибаюсь никогда.

* * *

У моей памяти садятся батарейки. Конечно, можно перезарядить, но кто напомнит?..

* * *

Предпочитаю ложный стыд здоровому бесстыдству…

* * *

Уникальная возможность заглянуть в будущее: заглянул в лужу – и ты уже на небе!

* * *

У собаки мания величия. Ее назвали в честь планеты: Шарик.

* * *

У стюардессы была фигура высшего пилотажа.

* * *

Человек со странностями: котелок не варит, но в голове такая каша!

* * *

Я уже устал переживать. А что если птичий грипп подкосит ангелов?

* * *

Чиновники ссорятся очень редко: взяток хватает на всех.

* * *

Что такое быть законопослушным в нашей стране? Это идти по трупам только на зеленый сигнал светофора…

* * *

Юмористы – страшно скупые: чтоб не украли их умные мысли, они нам говорят такие глупости!

* * *

Я во всем последний неспроста: всегда запоминается последнее.

* * *

Что-то неспокойно в этом мире. Вот и в ухе у меня уже стреляет…

* * *

«Эта ягода темно-вишневого цвета». И это о кизиле, представляете?! Так, походя, обидели кизил. Не найдя для него его родного, собственного цвета…

* * *

Я хороший только за глаза: когда я есть – я несколько теряю.

* * *

Эпитафия: «Ушел незамеченным».

«Ты хочешь, чтоб на Бетховене я смеялся?..»

Мелочи архиеврейской жизни

Картинка с выставки

Я знал одного торгового работника. Все свое состояние он сделал на воде, еще в те годы. На газированной. Был он тупым и мелкотравчатым, лицом не вышел, вышел животом. Низкорослый и с кривыми ножками. Кстати, писать он так и не умел, а считать если и умел, то лишь обсчитывать…

Спустя год после кончины вдова поставила на его могиле памятник. Недавно проведывал я бабушку на седьмом участке – и увидел. А увидев – просто обомлел! Он – и в полный рост. Выбит на куске гранита. Художник оказался дилетантом: выбивать он начал снизу. А на голову места хватило не очень. И голова оказалась сплющенной. И все же художником он будет! Так уловить черты этого идиота способен не каждый!

Но самое интересное оказалось все-таки не сверху, а внизу. Это была эпитафия: «Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало!» И подпись: «Фира и дети».

Его дети мне и даром не нужны, ну а Фиру я, конечно же, нашел:

– Какой светильник, Фира, между нами, он же был таким идиотом?!

Фира согласилась:

– Не то слово!

– А сердце, Фира?! – я не унимался.

– Оно было каменным, это сердце, – ответила Фира и заплакала.

Я изумился:

– А зачем же вы отгрохали такое?!

И сквозь слезы Фира прошептала:

– Он – при жизни – сделал это сам…

* * *

В синагоге перед стариками и старухами выступает молодой знаток Торы Яков Габричевский. Остроумный… Вот он рассказывает о том, что, согласно Торе, первосвященники или из рода первосвященников не могут брать в жены нееврейку, разведенную или обесчещенную.

Вопрос из зала:

– А кто такая обесчещенная?

Габричевский:

– Показываю в последний раз…

Печальная история

Я зашел в каморку к служителю донецкой синагоги Михаилу Моисеевичу Брукману. Старик Брукман горько плакал:

– Умер! Такой молодой! Всего семьдесят пять!

Я испугался:

– Кто умер?!

– Аранович! Такой молодой! Ловил гуппиков, собирался в Израиль, пел в женском хоре сирот-ветеранов войны. И нет человека! Звонила жена, говорит, что не переживет, – и Брукман снова заплакал.

Каморка Брукмана – на втором этаже, у самой лестницы. Слышим, кто-то по лестнице поднимается, натужно, с остановками. Знакомые шаги. У Брукмана открывается дверь, и входит… Аранович:

– Здравствуй, Миша!

Брукман бледнеет и хватается за сердце:

– Изя, – говорит не своим голосом, – ты еще здесь?!

– А где мне, Миша, быть еще?!

– А только что звонила твоя жена и сообщила, что ты уже всё.

Аранович садится за стол и горько плачет, капает сердечное, понемногу приходит в себя и спрашивает служку Брукмана:

– Как ей удалось сюда дозвониться?

Брукман отвечает:

– Набрала – и дозвонилась, что ж такого?!

Аранович снова заливается слезами:

– Она, Миша, будет первой, кто дозвонился сюда с того света. Уже пять лет, как она умерла, Циля моя, радость моя, люба моя, рыба моя!.. – Аранович обильно сморкается.

Снова телефон, да что ж такое?! Миша с суеверным страхом поднимает трубку. Слышит голос и меняется в лице:

– Это она!

Аранович вырывает трубку и в большом волнении кричит:

– Циленька, это ты?!

В ответ слезы.

– Циля, Циля, отвечай!

Слезы. Потом:

– Я не Циля, а Ревекка Львовна. Мне нужен отпевальщик Цукерман.

– Цукерман больше не практикует, – отвечает Аранович, – он уже как год у нас в психдоме, еврейский патриот, на работе сгорел. А кто вы?

– Я Ревекка Львовна…

– Знаю, дальше.

– Я вдова Суриновича. Умер мой муж, – она рыдает.

Аранович хлопает по рычажкам и сразу в крик:

– Миша, ты оглох! Миша, умер Суринович!

Миша теряется совсем:

– Так Аранович или Суринович?!

– Миша, ты умный или, конечно же, дурак?! Так Аранович – это я!

Они поссорились и тут же разошлись.

* * *

Однажды в порыве нежности Боря воскликнул:

– Дорогая Циля! Я в жизни не знал женщины лучше, чем ты!

А Циля про себя подумала: «Несчастный!..»

Братья

В городе Донецке жили два брата Поташниковы, Зяма и Сема, а потом разъехались: один укатил в Америку, другой – в Израиль.

Американский брат стал музыкантом, израильский – в киоске продает журналы и, между прочим, совсем не жалеет.

И вот однажды продавец журналов Сема Поташников получает новый американский журнал, где на глянцевой обложке фотография его очень печального братца, сидящего за решеткой.

Катастрофа! Светопреставление!

Продавец Сема бросает все дела – и к телефону. В Америке раздается звонок, трубку поднимает сам брат.

– Алло, Зяма, тебя уже выпустили?!

– Откуда?!

– Из тюрьмы!

Пауза.

– А меня туда и не сажали.

– А фотография?!

– А, фотография… Это я играю на арфе, но с той стороны.

– А почему же ты такой тоскливый?!

– Сема, ты меня удивляешь! Ты хочешь, чтоб на Бетховене я смеялся?..

Стимул

Соседский дедушка Григорий уезжает в Америку.

В последние месяцы он изменился до неузнаваемости: раздал все долги, извинился перед всеми, кого обидел, даже ненароком, в библиотеку возвратил некогда украденную книгу…

– Дедушка, что происходит?!

– На свободу – с чистой совестью!

Покупатель из Вапнярки

К двухтысячелетию христианства Израиль ломится от сувениров. Так, везде продаются терновые венцы.

Одна маленькая пожилая еврейка из подкиевской Вапнярки, осоловевшая от жары, вползает в магазинчик и на полках замечает, разумеется, терновые венцы…

Ткнула пальцем:

– А это шо такое, извиняюсь?

– Это – терновый венец, – разъясняют, тут уже привыкли ко всему.

Крутит в руках и, отдуваясь, интересуется:

– А у вас есть все размеры?..

Уехали

Уезжали. С собой взяли, казалось бы, все. Все по описи сверяли не единожды. А уже в Германии хватились: на Родине остался смысл жизни.

Праздник

На центральной площади Донецка проходил еврейский праздник. Было много детей. На что я скупой на похвалу – но было здорово. В самый разгар к одной еврейской бабушке подошел скинхед и в ухо прошептал:

– Аллах акбар!

Бабушка всепонимающе улыбнулась:

– И вас с праздником!..

О святом

Д. Хармсу

Еврейский клуб. Одна интеллигенция. У нас начало ровно в два. Я предводитель. Подгребают одинокие старухи. Мой контингент. А что? Какой уж есть, мы все такие будем…

Слушают внимательно, казалось. Но фокус в том, что… Все они на пенсии. Они же с двух же любят отдыхать, в своих кроватках. Послеобеденное время, мертвый час. Режим – святое! И то одна со стула поплывет, то другая, засыпая, навернется. Третья, вот же, слушала внимательно! Нет, сверзилась…

Иногда за клуб мы с пола собираем до пяти старух и даже больше…

– Вот урожайный клуб! – мной восхищаются.

И с гордостью я отвечаю:

– Мы такие!..

Быль

Еврейские дачники: посадили горох, но забыли где. Пока искали, потоптали помидоры. Соседи предъявили счет: евреи забрели на их участок. Орошали землю слезами, удобряли мыслями. Собрали урожай, для этих мест небывалый. Говорят, чтоб сорняк так уродил, нужно было очень постараться…

Кризис

В Козельске я был приглашен к раввину в гости. Ну, когда я там работал, у него. Говорим о том о сем. И вдруг он:

– Славик! Я забыл тебя спросить: а мировой финансовый кризис по тебе ударил больно?

Я, конечно, тут же намекнул:

– У меня нету таких денег, извиняюсь, чтобы так уж мне страдать!

– Везет тебе! – ответил мне раввин.

Уточнение

Однажды я повстречал на кладбище Сундукера. И, печальный, у него спросил:

– А вы что здесь?

И, отметая всякие подозрения, он воскликнул:

– Нет-нет, я еще живой!..

Голова!

Раввин козельской синагоги разослал потенциальным спонсорам новое обращение, очень деловое и конструктивное. Цитирую дословно: «Дорогой друг! Я не люблю быть должником. Поэтому я предлагаю Вам равноправное и взаимовыгодное сотрудничество. Дайте нам денег – и дай Вам Бог здоровья!»

Друг

Который день мой друг Исаак Шрифтгиссер меня доводит – он думает о жизни после смерти. Я:

– Ты думаешь о жизни после смерти?! Ну, Исаак! У тебя же мания величия! Неужели ты не понимаешь: ну зачем ты Богу еще раз?!

Помощник

– Помощник раввина, – представился я.

Осведомились:

– По каким вопросам?

И я вздохнул им:

– По вопросам без ответов…

Начало восьмого

В синагогу звонок:

– А Верховский есть?

– Нет.

– А он мне назначил на девять.

– А сейчас, женщина, начало восьмого.

– Это что, так принципиально?!

Антиреклама

Евреям в путешествие

совсем не обязательно:

куда б они ни прибыли —

они уже там есть!

* * *

В музей еврейского наследия Донбасса явился дядечка: «Позвольте безвозмездно вам вручить!» И вручает простыню под метра три. Всем оставалось только восхититься. Обстоятельный, свое генеалогическое древо он выписал вплоть до архангела Гавриила. «Вот, – говорит, – у меня здесь, если приглядеться, архангел Гавриил и жена его Маргарита Львовна Закошанская…»

* * *

Мой знакомый, прочитав поучение еврейских мудрецов: «Еврей должен быть радостным!» – сочувственно вздохнул:

– Тяжелая у вас религия!

Бабушка Бетя

Однажды в Никольском соборе я заметил еврейскую душу бабушку Бетю. Бабушка Бетя стояла у алтаря и истово крестилась.

Я изумился:

– Вы?!

Старушка растерялась:

– Я, а что?

– Вы креститесь?!

К ней вернулось самообладание:

– Я крещусь?! Ты что?! Шестиконечусь!..

* * *

Моисей ударил посохом по скале – и… Бедная скала! Чего не бывает с испугу!

* * *

Еврейское погребальное братство Козельска носит имя шести бакинских комиссаров. Нет, это не описка: из двадцати шести только шесть оказались евреями…

* * *

Рабинович слыл мудрецом.

– Рабинович, который час?

– Что вы спрашиваете, в это время у нас всегда полдевятого!

* * *

– Послушайте, Рубинчик, за все ваши дела я бы вас так обматерил, но – не могу подобрать верной интонации. А я ж вас знаю: скажу не так, так вы же и обидитесь!..

* * *

Раввин Соловейчик принимает соплеменников ежедневно с трех до шести. Об этом гласит объявление на его дверях. Где так и написано: «Морочить голову с трех до шести. Раввин Соловейчик».

* * *

Умер чудесный старик Зеликман. Я узнал – и загоревал.

Заглядывает служка синагоги:

– Ты пойдешь на похороны, Слава?

И я ему ответил:

– С удовольствием!

* * *

Человек, который гордится своей национальностью, не уважает Бога, который, кажется, придумал и другие…

* * *

– У меня появился новый друг, – сказала мне соседка, – по фамилии Рабинович.

– Молодой или старый? – спросил я.

И соседка ответила:

– Молодых Рабиновичей уже не бывает…

Рыбный день

Когда я издал свою первую книжку «Архипелаг гуляк», я посвятил ее «всем тем, кто меня любит: маме и папе».

Я себя сглазил: теперь меня любит и Лиля.

Каждое утро под своей дверью я нахожу букетик. Раньше я думал: Лиля тягает их с кладбища. Теперь я спокоен: она приносит их из мусорного бака.

Если это не любовь, то извините…

Ее любви я по наивности бежал. Я трижды топился и дважды тонул, не говоря уже про вешался. Не помогло. Я снова с вами.

Я работаю в еврейской общине Донецка. В моей трудовой так и записано: «Помощник раввина Вышецкого по внешним сношениям…»

Каждое утро она приходит в синагогу. Ко мне.

– О, сегодня в синагоге рыбный день, – говорит главный раввин Донбасса Пинхас Вышецкий.

И как всегда он прав: Лилина фамилия – Карасик.

Ее письма нельзя читать без слез. А где слезы – там, наверное, и смех…

Славонька, так и передайте себе, когда будете трезвый: вы хороший!

В нашей синагоге очень много верующих хорошо покушать.

Славонька, вы правы, что вернули мне мой желтенький букетик. Теперь я понимаю и сама: почему желтый – цвет разлуки? Потому что зеленый цвет успокаивает, а желтый – успокаивает навеки…

Водитель ехал так быстро, что деревья в испуге шарахались.

Славонька, нужно чай пить тихо, чтоб не побеспокоить чаинки, спящие на дне. Вот так нужно и жить, тихо и не рыпаясь, а не так, как вы, Славонька Верховский.

Зачем делать тайну из мелочи? Родиться – проще простого: нужно вовремя попасть под размножение…

Славонька, я в вас вижу очень умного человека, но постоянно приходится разговаривать с каким-то идиотом, что тоже вы…

Пыль, Славонька, это никакая не пыль, а семена, из которых вырастает запустение…

А начальник нашей синагоги Юдочка Келерман то кричит, а то болеет; в нормальном состоянии в живых его еще никто у нас не видел.

Цыганок я, Славонька, не перевариваю. Однажды нагадали мне не то. С тех пор я по нагаданному и живу…

Я пеку такие торты, как никто и как никак.

Мне, Славонька, повезло, мне жара не страшна. Я могу отдыхать в тени собственного носа. Я знаю, вам смешно. Но мой нос рассчитан не на это…

У нас в синагоге шизофреник на шизофренике. Согласитесь, Славонька, но ведь это же разврат!..

Вы думаете, Славонька, что я плачу по поводу несправедливости. Нет, Славонька, как раз по поводу справедливости: я ее оплакиваю…

А вчера меня оскорбили. «А у вас кривые ноги!» Но я, Славонька, не заплакала, а не растерялась: «Таким ногам, между прочим, я училась у вас!»

Славонька, не хотела, но сигнализирую: вы дарования такого среднего, что не про вас будет сказано…

О, теперь я знаю, что такое справедливость! Так, вчера меня обворовали. И тогда, Славонька, я подумала: ну что ж, побеждает сильнейший…

Ах, Славонька, иногда вы произносите такое!

Согласитесь, Славонька, что язык, завязанный на бантик, это не только красиво, но и молча…

Представьте, Фимка время знает наизусть! Я: Фимочка, который час? Отвечает: семь. Проверяю. Это ж надо: ровно!

Ну надо же, привидится такое! Если не будете вы думать о плохом, оно придет к вам тоже не раздумывая…

Вчера Фимке запретили ругать матом прихожан. Но природа берет свое. Уже сегодня слышала сама: вы не поверите, но он их матом хвалит. Мягко говоря, он не дурак…

У вас в кабинете, Славонька, такой бардак, что тараканы должны вам ноги целовать! А я такая чистюха, что забыла их и видеть…

А однажды зимой у меня вдруг запотели очочки, я протерла, глянула на зиму – а это лето…

Почему я, Славонька, хожу по похоронам? Если с покойником не попрощаешься, значит, скоро с ним увидишься опять.

Я страшно переживала, что эта Дуся ходит в синагогу. Она же русская по папе и по маме! Как узнаю: раввин ее простил. Тогда конечно. Лучшая подруга!

А другая прихожанка говорила: «В Кировоградском музучилище я училась с Игорем Крутым, но прошу вас – только никому!» И тут я, каюсь, Славонька, сдержаться не смогла: «Скажите честно, вы хотите, чтоб я проболталась?!»

Славонька, негров неграми называть нельзя, это расизм. А нужно просто и доходчиво: темные люди они…

Раньше, Славонька, я не знала, что я нефотогеничная. Уродка и уродка. А теперь я знаю, меня Фимка научил: нефотогеничная – это когда птичка вылетает – и, пугаясь, залетает обратно…

Злые люди интересуются про вас и про меня: а какая разница в возрасте? А действительно, Славонька, какая нам разница?!

В синагогу позвонила одна старушка, чтоб поторговаться: «А если, между прочим, я умру, то сколько это будет стоить, а?» Глухая, а туда же – умирать. Похоронщик в трубку ей кричит: «Бесплатно, вам бесплатно!», но выхватывает Фимка: «Вы не верьте, если б хоронили забесплатно, в Донецке не осталось бы евреев!»

Знаете, Славонька, что о вас говорят? Только сядьте, а не то взлетите. Ангел вы!

– Славонька, оставьте ваш автограф!

На что я ей крепко пожал руку.

– А автограф?!

– Рукопожатие, Лиля, это тот же автограф. Но как воздушный поцелуй.

– А не проще ли, Славонька, поцеловать, как в жизни, чем расписываться в собственном бессилии?..

Хватит плакать!

Автора!

Я не поверил в сон впервые в жизни: все, что делал я во сне, – на меня ну совершенно не похоже. Кто автор сна, пришедшего мне в голову?!

Золотая осень

Когда первый лист упал на землю, ох, и стыда же было, и позора: «Как же так?! Оторваться от родного коллектива!» А оказалось, он возглавил коллектив. Но коллективу уже было не до этого…

Рассказ обо мне

– Хочешь? – спросили меня.

– Я подумаю.

Ушел. Прибегаю:

– А что, сказать «хочу» еще не поздно?

– Нет! Пока еще не поздно, говори.

– Ах, не поздно… Ну тогда я еще подумаю…

Архимед

Дайте мне точку опоры! Честное слово, я ничего не буду переворачивать, а только прислонюсь и постою…

Эстет

«Он не представлял художественной ценности – и я его убил».

Эпитафия

Надорвался миллионами ворочать.

Я и девушка

Вечером:

– Лиза, тебя проводить?

– Нет, я буду бояться сама…

Эволюция

Я так чихнул, что потерял равновесие и упал на четвереньки. Так миллионы лет ушли насмарку…

Мудреное имя

У соседей появилась собака. Псу дали такое мудреное имя, что их бабке, которой сразу же поручили пса выгуливать, всякий раз приходилось лезть в карман и звать домой… ну как его там… Сартра – по бумажке.

Ремесло

Задумал гениальный рассказ. Начал писать – и не могу. Боюсь испортить.

Краеведу на заметку

По желанию трудящихся Донецка и в связи со 160-летием со дня рождения Петра Ильича Чайковского проспект Ильича, названный в честь В. И. Ленина, решено не переименовывать. Но уже в честь П. И. Чайковского.

Вопросы есть?

По городу едет троллейбус, с табличкой на боку «Учебный». Ну а в нем – пассажиры. Так какой же он «Учебный»? Ну и ну!

Подъезжает к остановке. Я хотел было войти, а мне:

– Куда вы прете?! Это же «Учебный»!

Я в оторопи:

– Вот же, пассажиры!

– А это не пассажиры. Это ученики пассажиров. Вопросы есть?

Вопросов больше не было…

Встреча

– Как жизнь?

– Никак.

– Тебе везет!..

Дарвин и немножечко нервно

Люди стали настолько другими, что, по-моему, это уже и не люди…

В поезде

Мне уже за сорок. И недавно…

Ночью проводница будит:

– Вам вставать!

Я спросонья:

– Ма, еще минутку, ну пожалуйста!..

Красавица Полина

Глядя на Полину, я снимаю по два урожая эстетического удовольствия в год. Мог и больше, но она молчала только дважды…

Красота

Сидят, балагурят. И тут вошла она. Все затихают: о, это серьезно!..

Кризис

Уже три дня себе не нравлюсь. Это ж надо! Неужели разлюбил себя? Куда ж я дену отшлифованный годами эгоизм?!

Культура

Музы – пушкам:

– Молчать!

Левитан

Был я у нее – чуть не свихнулся. Потому что я увидел. У нее на стенке. Левитана!

Едва не подлинник!

Я бы спер с невероятной легкостью, серьезно! Но я же благородный человек. И, по сути, это было единственным, что меня сдерживало…

Рецензия

«Это такой юмор, что смехом его можно только осквернить…»

Мужчины в ее жизни

Как-то у Мессалины спросили, почему она так часто меняет мужчин.

– Весело тому, кто слышит анекдот впервые, – ответила Мессалина.

Характеристика

Любил людей по мере надобности.

Хватит плакать!

1 апреля 2010 года в Одессе видели смеющуюся икону.

Уважительная причина

Он бы, может, и поумнел, но у него не было по сравнению с кем.

Уловка

Быль

– Ирочка, можно вас поцеловать?

– Да пожалста, мне-то что!

И целовать тотчас же расхотелось.

Стихотворение номера

– У тебя лучшее стихотворение номера! – сказал мне редактор. – Запомни: лучшее!

Я прошептал, еще не веря:

– Это счастье. Боже, какое это счастье! – прошептал.

– И это говорит не кто-нибудь – моя жена! – сказал редактор.

И все померкло…

Страна N

В этом государстве с утра до вечера заливаются соловьи. К столу они так и подаются – заливными соловьями.

Тимофей

Я коллекционирую первые знакомства будущих супругов. Меня волнует, меня буквально распирает: где? При каких обстоятельствах? И, знаете, бывает много интересного.

Всех переплюнул мой знакомый Тимофей. Тимофей меня практически сразил:

– А мы с Люсей познакомились в роддоме.

– ?

– Да, в роддоме, – и добавил, весь сияя: – Моя Люся! Меня!! Принимала!!!

Случай

Напечатано было так мелко, что я потерял, где читал, и уже никогда не нашел.

Строки

Навек я полюбил ее за профиль, но за анфас ей дважды изменил.

Сувенир

На память о зиме – гербарий из снежинок.

Фашизм

Кто мог подумать, что все повторяется? Никто не мог – оно и повторилось.

У входа

Вышибала – посетителю:

– Говорю последний раз: будьте здоровы!

Черное море

– Посмотрите! По правому борту! Нет, не эта, а вон та волна! Скорей, скорей! Ее с натуры рисовал сам Айвазовский!..

Фамилия

Журналистка по просьбе главного героя очерка его фамилию изменила, но герой тем не менее обратился в суд. Судья удивился:

– Какие у вас претензии к автору? Фамилию она изменила?

– Изменила.

– Так чего ж вы хотели еще?

– Чтоб на равноценную…

Филармония

«Просьба на время концерта отключить мобильные телефоны».

И вдруг! Во время Бетховена! В зале раздался мобильный!

Дирижер:

– Ну просил же!.. У меня сейчас концерт, перезвоните!

Цветы

По улице спешила девушка с букетом.

– Ты куда?

– На свидание.

– С букетом?!

– Для подстраховки.

Драма

Она была глухой. Но я ее любил. Хотя мне и приходилось кричать. На любви к ней я сорвал голос. За что она меня, представьте, разлюбила…

Жизнь

У одного честного человека в кармане обнаружили наркотики. Наркотики были его.

– Мне их подбросили! – воскликнул человек.

Милиция:

– Что ты врешь?! И кто тебе подбросил?

Тихо:

– Жизнь…

Женщина

Ей под сорок.

Восхитительно красива.

Я:

– Красивая вы! Будто двадцать вам! – и почему-то ляпнул: – С половиной.

– А не подколоть вы, половиной, не могли?!

Загадка

Сам себе дирижер?

(Канатоходец)

Зима

Жена вернулась с улицы. Я с порога:

– Ну и как там?

– Замечательно! Если тепло одеться. И не выходить…

Донос

Зажрались. И заняли целый этаж. И лифт у них ходит – из комнаты в комнату…

Угрызения

Ночью. В темном переулке. Ко мне подгреб один и сразу:

– Деньги!

– Нету денег!

Он сам стал шарить по моим карманам. Ничего! На прощанье тихо процедил:

– Эх вы!..

И испарился.

Угрызения меня не оставляют до сих пор…

Детали

Заметил вывеску: «Сопричастность» – негосударственный пенсионный фонд» – и, не скрою, даже умилился. Все пронизано заботой о человеке, ну буквально! Правда, слегка тревожит, что «Сопри…» – но это «…частность».

Демократия

Если дураков большинство – значит, они правы.

Дети

– Хотел тебе подарить канарейку…

– Ой, канарейку!

– Потом подумал: вдруг ты согласишься!..

Есть речи – значенье…

В нецензурной русской речи появились первые высотки, оставляя далеко позади старый добрый четырехэтажный…

О чувствах

Господи, чтоб так не чувствовать людей! Объясните: как можно угощать человека чаем, когда в квартире так пахнет котлетами?!

Быль

Политический труп. Вскрытие показало… Но показания из Дела все исчезли. И он снова на трибуне, разглагольствует.

Бухгалтерия счастья

Удовольствие получил? Распишись.

Бескорыстие

Мне от тебя не нужно ничего, я люблю тебя просто так, в свое удовольствие.

В дороге

Мы ехали со скоростью, вселяющей надежды на опасения…

Аннотация

Целомудренный перевод делает наш порнофильм доступным даже самым маленьким.

Клочья

* * *

Я от женщин в постоянном восторге: либо они этого заслуживают, либо требуют…

* * *

Гулящего мужа она терпела, пока тот не нагулялся. Тогда и выгнала…

* * *

Ах, не тому мы учимся у птиц! Сбиваясь в стаю, мы сбиваемся с пути…

* * *

Я бы на его месте не занимал чужое.

* * *

Да пошел он, этот сервис! Продавщица так благодарила за покупку, что, если честно, я уже стал нервничать…

* * *

Что отличает праведных от грешных?

Процент успешных!

* * *

В классе я был последним учеником: все остальные учиться уже давно не хотели…

* * *

Двойная мораль? Ой, не льстите! Мне кажется, что вообще ни одной…

* * *

Оставаться человеком – много ума не надо. Но если все-таки подумать…

* * *

Памятник – это человек, сложенный из камня и вычтенный из жизни.

* * *

Он поцеловал ее на скорую руку. Но она включила неблагодарную память – и запомнила навсегда…

* * *

Ночь – звездные часы человечества, только жаль, что в это время оно спит…

* * *

Он так часто бывал прав, что его за это уже били.

* * *

Рукопожатва.

* * *

Спешите делать добро, пока не опередили конкуренты!

* * *

С блеском пишу о грустном. Но сам не грущу. Всецело полагаясь на читателя.

* * *

Свободу невольникам чести!

* * *

Придумав рай, кто-то хорошенько погрел руки на нашей мечте…

* * *

Пьяных понимаешь поневоле: если на любовь смотреть трезво – ее нет.

* * *

Страна, где Бог проходит только по бумагам…

* * *

Ток-шоу: что вы хотите спросить, но не знаете о чем?

* * *

У жизни версий нет: все, что не так, – это жизнь.

* * *

Хотя бы раз в жизни мужчины должны краситься, а женщины не должны. И мы еще увидим, кто красивей!

* * *

Увидел знакомую, кинулся, обнял, расцеловал…

Уже потом анализировал: это ж насколько я ее забыл, чтоб так обрадоваться…

* * *

Назвали Завет Ветхим, и сразу устарели эти все: «не убий», «не укради»… ну и т. д.

* * *

«Любовные утехи: я не могу, а жена утешает».

* * *

Дворники заметали листву против часовой, обязательно против.

Но лета им уже не возвратить…

* * *

С таким народом – Божий промысел убыточен!

* * *

Высокая культура обслуживания – это когда даже соль и сахар даются на пробу.

* * *

Как найти свое место в шоу-бизнесе? Ориентироваться по звездам.

* * *

Честный человек – это тот, кто увидев, что где-то что-то плохо лежит, подходит и укладывает это что-то хорошо.

* * *

Живуч как никто: когда жизнь потеряла смысл, увлекся абсурдом…

* * *

Древние пыхтя добывали огонь, веками не догадываясь, что куда эффективней неосторожно брошенный окурок.

* * *

Евреи хитрые: как пить – так они русские!

* * *

Сужу по себе: безысходности – нет!

Зашел в тупик.

А там тепло и тихо.

* * *

Баловень трагической судьбы.

* * *

Бог все видит. Он и меня видит, надев очки.

Мелочь, а приятно.

* * *

– За пятьдесят лет жизни мы с ней так притерлись, что я мог еще ничего не сказать – а она уже обижалась…

* * *

Иногда с человеком имеют дело только для того, чтобы с ним не связываться.

* * *

Раньше за тридцать сребреников можно было и постараться. А сейчас это уже и не деньги. Боже, куда же мы катимся?!

* * *

Сейчас не на кого глаз положить, а раньше на женщинах – оставляли все зрение!

* * *

Иногда думаешь: чья это вещь, чья?

А потом понимаешь: кто украдет – того и его…

* * *

В мире есть вещи, за которые мне стыдно. А возвращать жалко.

* * *

Для писателя главное – выходить из моды победителем.

* * *

Известно, что лягушки квакают в болоте только при появлении человека. При желании можно разобрать, что сводный хор лягушек исполняет кантату «Славься, Боже вседержащий!», в которой славит Господа, родившего их все-таки лягушками, а не этими, ну как их там, людьми…

* * *

Раскрытую книгу, оставленную на лавочке, ветер листал остервенело. Он страницы книги просто рвал. А потом внезапно стих. Казалось, он не стих, а зачитался.

* * *

Человек наступил на жука.

На похоронах жука его родные и близкие:

– Нет, мы еще не научились предсказывать стихийные бедствия!..

* * *

Всем лучшим, что в ней есть, эта книга обязана мне!

* * *

В Донецке открыли первый в мире Клуб идиотов. Вначале все боялись, что никто не придет. Валом! Вот в чем их сила! Кстати, первыми явились журналисты…

* * *

Искренних людей нет. За исключением тех, кто на этом делает карьеру.

* * *

Чем мне нравятся наши люди? На Западе люди принимают жизнь, какая она есть, а у нас – какой ее нет…

* * *

А Бог-то, оказывается, есть!

Даже как-то не верится…

* * *

Чем отличается Елена Камбурова от попсовой певицы?

На концертах Камбуровой в антрактах сумочку с деньгами на своем сиденье можно оставлять безбоязненно.

* * *

Шут глупость сморозил.

Но смехом своим

мы ее отогрели…

* * *

Это ложь, мы Родину не покидали – мы просто отбежали на безопасное расстояние.

* * *

Если жизнь пошла прахом, значит, кто-то вскрыл твою урну.

Кондауров и другие

Про Лешу Авсюкова

Он сидел у меня в гостях шесть часов! Я намекал, как мог. Лёша не догадывался. Чтобы он скорей ушел, я начал биться головой о стенку. Так этот идиот вместо того, чтобы встать и, наконец, уйти… Он вызвал «Скорую». А потом сидел со мною до утра…

* * *

Больше всего на свете он любил приходить в гости внезапно и смотреть, как люди притворяются.

* * *

Что за человек?! Невероятный! Ключ от квартиры – прячет он в носок. Так и это же еще не все! Его спросили: «Зачем ты прячешь ключ в носок?!» И он ответил: «Чтоб не проглотить!»

Про Аню

У одинокой Ани увидел незнакомого котика:

– Это ваш котик?

– Наполовину.

– А это как?

– Он думает: он мой…

* * *

Одолжил я Ане двадцать гривен. И она вдруг перестала мне звонить. Молодец! О долге, значит, помнит!

* * *

В гостях у Ани. Аня угощает:

– Хочешь кофе? И какой ты хочешь кофе?

– Так у тебя ж всего один! – я изумился.

– Нет, не один! А одноложечный и двух!..

Кондауров

Наш сосед старик Кондауров хвастался:

– А между прочим, Славочка, на войну меня забрали добровольцем!..

Глядя в упор на телефонный аппарат, одним усилием воли он может вызвать телефонный звонок. Не верим. Сидим, ждем.

Не может быть! Звонок!

Он срывает трубку…

– Алло, это банк?

– Набирайте правильно! – орет. – Вы ошиблись! Это – Кондауров!

Раздраженный, он бросает трубку. И, потрясенные, мы хлопаем в ладоши…

Приходил в гости и выключал радио: не терпел конкурентов…

Врач на обходе – стонущему Кондаурову:

– Больной, вы мне сегодня нравитесь! Вы и стонете сегодня с оптимизмом!..

У Кондаурова – день рождения. Его соседка:

– Поздравляю вас с круглой датой! Как-никак – девяносто три!

– А что, девяносто три – это уже круглая?

– А что, не пора закругляться?!

Старика Кондаурова спросили:

– Хотите быть счастливым?

– А мне все равно.

– А как такое может быть, что все равно?!

– Счастьем больше – счастьем меньше.

Кондауров!..

Анна Львовна Немировская

Быль

Кто бы к ней в гости ни пришел, услышав дверной звонок, Анна Львовна подходит к двери и кричит:

– Пошли вон!

И люди тут же испаряются.

Оказывается, когда она идет отворять, за ней увязываются три ее кота. И командой «Пошли вон!» она их просто отгоняет от двери. Они домашние, а значит, чтоб не выскользнули…

Недавно она мне позвонила – стала плакаться:

– Почему у меня нет друзей кроме тебя, ну почему?!

И я ответил:

– Потому что я не гордый!

О, вам крупно повезло!

Ночной кошмар

Вроде мирно, безо всяких, разговаривали. И тут художница Забара встрепенулась и объявила мне свое решение:

– Теперь сюрприз! – ударила в ладоши. – А ну, пройдемте! Я хочу вам подарить!

Казалось бы!

Но тут с гостями что-то странное случилось, за столом: с изменившимися лицами, они стали подавать мне знаки жестами и отчаянно шептать:

– Что б она тебе – ты не бери! Все ее картины, хоть пейзаж невинный, хоть ты что, – с негативно отрицательной энергией! Пусть там даже будет миру мир – не обольщайся! В лучшем случае – с тобой случится худшее…

Нашептали, а я мнительный такой!

Но в оборот она меня уже взяла и с укоризной:

– Ну, уже идемте, я вас жду!

И я поплелся, будто на веревочке.

Когда мы оказались тет-а-тет… А картин так много в мастерской, что они стоят все штабелями. Забара предложила: мол, ну что вам? И обвела рукой – мол, угощаю.

А мне уже ну что? Мне бы выбраться отсюда – вот и все: стол со мною явно не шутил, что от Забары мне не нужно ни картинки!

– Я недостоин! – промямлил я вполне неубедительно.

– Ай, бросьте, недостоин он! Расскажите это вашей бабушке. Я знакома с вашими стихами. О, это такое наслаждение! Вас Слава?

– Прозаик я! – обрадовался я. Кажется, впервые в жизни – что прозаик. Вот сейчас и увильну. Не тут-то было!

– О, рассказы?! Я знакома… Ну, тем более! Если вы к тому же и прозаик. Вячеслав?

И я понял: мне не отвертеться.

А Забара стала так неспешно вдоль этих штабелей передвигаться.

– Может, эта? – я молчу. – А может, эта? Ладно, ваша скромность… Я сама!

Отвернет картину, пристально посмотрит. Нет, не эта…

Мне бы ни одной, а только выйти. Чтобы поскорей из этой комнаты. Наконец она остановилась на одной:

– Пожалуй, эта! О, вам крупно повезло! Портрет с натуры…

И на секунду развернула ко мне… Ах! Едва взглянув, практически мельком… Я чуть не грохнулся. Забара развернула ко мне чертом! Боже, черт! И недаром же с натуры – натуральный! С зелеными глазами! И рога!!! А я же мнительный такой – ну, тонкий человек, оно понятно – мне показалось, черт мне подмигнул… Нет, определенно, мне везло! А Забара нагнетает еще больше:

– Он вас глазами – просто пожирал!

Хотя длилось это… Полсекунды. Потому что стала упаковывать. В бумагу, для дождя непроницаемую.

Вернулись к людям. А мне уже с гостями – без гостей: мне уже невмоготу скорей уйти. Чтобы сдыхаться от черта поскорее. В дороге я его и потеряю. Или забуду где придется – все равно. Но, ей-богу, не нести ж к себе домой!

Озадаченный, с Забарой распрощался.

Вот только нужно отойти куда подальше. А то еще чего… Наступит утро, Забара выползет из дома и напорется. Или соседи к ней с доставкой, чтобы выслужиться:

– А не вы ли потеряли? Почерк ваш!

И Забара с полным правом оскорбится: как-никак она от всей души.

Ладно, отсчитаю два квартала. Ускорил шаг, чтобы идти скорее…

Два квартала по ночному городу я отмерил в небывалом напряжении. Потому что в голове оно ж свербит: вот сейчас я прислоню к тому вон дому… Или нет, скорее, к парапету, как будто посторонний ни при чем.

А не успел!

Я понимал, что черта брать – нельзя! Но если мне уже всучили, как не брать?!

В жизни на бандитов мне везло: ни разу не убили, не ограбили… А тут из темени выходит, ну, громила! И прет не мимо – прямо на меня! Вот чем Забарина картина обернулась! «О, вам крупно повезло!» Ну не собака?!

Стоп! А может, этот вор, практически грабитель, у меня картину отберет? Чтоб насовсем! Да, пусть ее отнимет! Собственно, а для чего ж тогда бандиты?! Как говорится, грабьте, грабьте, люди добрые, меня!

– Деньги! – приказал он. – Быстро деньги!

Деньги у меня имелись. И нешуточные. Но чтоб вот так вот – и отдать?!

А этот:

– Деньги!!!

Кто мной руководил? Кто надоумил?! То ли свыше, то ли я не знаю сам:

– А на картину не желаете взглянуть?

И не успел он что-то вякнуть мне в ответ, я рванул бумагу от дождя и навел на мужика свою картину. Он вскрикнул. Черт ли подмигнул ему, не знаю. Вскрикнул он. И на глазах скукожился:

– Шо ты на меня наводишь порчу!

Представляете?! Так жалобно, что, в общем, безнадежно.

Но я же мнительный такой: на всякий случай я отводить картину не спешил. От напряжения в руках она дрожала. Дрожал и черт с зелеными глазами! Боже, как же он вопил, как извивался! Как подрезанный! Да не черт, а этот дядька, тот грабитель! Ему уже как будто не до денег…

– Нет, не-ет! – уже он прошептал.

– Да, – выкрикивал я, – да! – в каком-то раже.

Он затих. И кажется, что сгинул…

Ах, Забара, Клеопатра Гарнизоновна! «О, вам крупно повезло!» Еще и как! С зелеными глазами и рогами! И в голове моей уже переиграло: стоп, мне рано избавляться от него! И к тому же я не меценат, кому ни попадя раздаривать шедевры! А это будет грозное оружие! Вот только взглядом на него б не напороться! Мне самому, законному владельцу. И, убрав его в бумагу от дождя и ничего уже не опасаясь, я уверенно пошел к себе домой.

Занималось утро новой жизни…

Почему ко мне никто не ходит?!

Сестра таланта

Жила у нас в Донецке одна женщина. Вообще-то женщин здесь, в Донецке, куда больше, но такой… Она была одна. И звали ее Лиза. Это другие – кто во что горазд, а она творила афоризмы. Каждый день из-под ее пера, как пыль из-под копыт, вылетали десятки мудрых мыслей и сентенций…

Странность придумывать короткие фразы, словечки и всякие такие обороты стал я замечать и за собой. Причем давно. Так, шевельнется – грех не записать. А грешить я понапрасну не любил.

Однажды я гулял и никого не трогал. Она меня увидела сама и, кротко улыбнувшись:

– Я о вас слышала много хорошего. Вы Верховский?

Ну как после такого не признаться!

– А я мастер меткого словечка Лиза Соркина, – отрекомендовалась просто и бесхитростно.

И еще ни о чем не догадываясь, я улыбнулся ей:

– Очень приятно!

А она:

– Идемте-пройдемте!

И доверительно меня взяла под локоток.

– Нам нужно встречаться! – заявила Лиза мне ответственно.

– А зачем?

– Как это зачем?! Чтоб делиться творческими мыслями! Мы же оба пишем, вы и я. Я, например, афоризмы. И между прочим, я желаю вам добра.

В дальнейшем отношения с видной донецкой афоризматичкой только укрепились. С Лизой мы рассуждали о природе смеха. Помнится, я поделился наблюдением: нечистая сила боится улыбки, которая (улыбка) равносильна крику петуха. Лиза была умной. Она умела тут же соглашаться.

На правах мэтра Лиза приоткрывала тайны мастерства: она учила, как с редакторами мне сотрудничать. Она и тут была настоящим профессионалом: «Редакторов, Славочка, бери измором, это помогает напечататься». И учила не ради красного словца, а на собственном примере.

Так, главред одной из местных газеток, которому Лиза поставляла свой афористический товар, спасаясь от нее же, выпрыгнул в открытое окно и при падении со второго этажа сломал себе оба замка на портфеле. Но уже на следующее утро Лиза – сфинксом – восседала у него в приемной. Увидав Лизу, редактор бурно зарыдал и сдался без боя: Лиза вышла в свет на развороте. А замки на том портфеле редакция оплатила сама.

Перед Лизой робели и другие газетчики. Они знали: от ее таланта – не укрыться…

И все же, робея, в редакциях Лизу не ценили.

– Это все глубокомизмы! – говорили ей скептически.

– И очень хорошо, – реагировала Лиза незлобиво.

– Но это никакие не афоризмы! – внушали Лизе. – Вот когда ваши мелочи уйдут в народ и приживутся, – торжествуйте, Лиза, а пока…

Однако Лиза была непреклонна: цену себе – она знала!

Как-то на моих глазах Лиза отловила одного журналиста и, зажав в углу, стала допытываться:

– Ну и как вам мои афоризмы?

А журналист, видать, не шибко умный:

– Если честно, это просто ужас!

Но Лиза не унималась:

– А что вам понравилось больше всего?

У Лизы слух был абсолютный: она умела слышать только себя. Но из великих – кто не без причуд?!

Завистники и недоброжелатели одолевали Лизу Соркину и дальше. Обзывали: броненосец «Потемкин» в овечьей шкуре. И докатились до того, что придумали единицу измерения ее таланта.

– А ну? – спросила их ничего не подозревающая Лиза и открыто улыбнулась: а кому не приятно, ведь так же?

– Знаете, Лиза, есть один джоуль.

В предвкушенье:

– Знаю-знаю…

– А единица измерения частоты – один герц, в честь Генриха Герца.

– О да, я слышала, – польщенная, – про Герца. Ну и что же?

– А есть, Лиза, один сор. Вопросы есть?

Бедная Лиза сразу не поняла, а потом она не поняла опять же.

Но Лизу я по-прежнему ценил.

Впрочем, однажды я в ней чуть было не разочаровался.

А было так. Лиза мне часто звонила в любое время дня, пока не начала звонить в любое время ночи: как творческая единица, Лиза обострялась по ночам. И читала с выраженьем, и читала…

И вот однажды… Она звонит ни свет мне ни заря, а где-то за полночь.

И с укоризной:

– Рыба, ты лежишь, я так и знала!

Я вскочил…

Вообще-то в повседневном обхождении она ко мне обращалась неформально: мол, рыбка, как дела? Когда же она произносила «рыба», я понимал: нам предстоит серьезный разговор, и Лиза изречет сейчас такое, что впору раз и навсегда запечатлеть на известных скрижалях.

– Рыба! – не скрою, это меня насторожило. Я понял: ее творчество не терпит отлагательств. И точно: – Послушай, рыба, ты еще не спишь?

Глубокой ночью! Но опять-таки неважно.

– Лиза, что случилось?

– «Что случилось»! Я придумала такое – закачаешься! И буду рада посвятить тебе!

Я, польщенный, заинтриговался не на шутку:

– А ну скажите!

– Без труда… алло, алло!.. не вытащишь и рыбку из пруда. Ну что ты скажешь?!

И это я еще не вру! Сразу я подумал, что ослышался. Лиза об этом догадалась и изрекла повторно: «Без труда…» Она нуждалась в похвале. Но я молчал: я обмер, «без труда…» Она встревоженно:

– Алло, алло, ты слышишь? Ну и как тебе?

Если б это было не со мной, я бы точно не поверил никогда бы. А Лиза наседала: «Ну и как?» Ото сна не отошедший далеко, я выдавил:

– Ну что сказать вам, Лиза? Ваши шутки… Если честно, среди ночи неуместны. Про «без труда» – я где-то это слышал. И вообще, давайте спать… пора.

Лиза оскорбилась:

– Не шутка это – это афоризм! Я только что придумала сама! Алло, алло?..

Мне показалось, я схожу с ума. Я был на грани, чтоб перекреститься.

– А чем докажете, что автор – это вы?

В поисках доказательств Лиза щелкнула пальцами (в трубке раздался щелчок) – и они мгновенно отыскались:

– Клянусь памятью своей первой собаки Культуры! – и в трубку оживленно прослезилась. А это было уже серьезно. Хотя в чем-то и бездоказательно.

– Я-то, Лиза, предположим, вам поверю, – заметил я ей мягко, – ну а кто с Культурой вашей не знаком?

– Утро вечера мудренее, – изрекла она уклончиво.

Интрига!

Ситуация, которая сложилась вокруг афоризма «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда», казалась нештатной.

Уже утром я о ней докладывал русскому фольклористу профессору Гришману (Украина, Донецк). Ученый с мировым именем, Михаил Овсеевич Гришман… Он меня, конечно, успокоил. Что тут безоговорочно я прав. Но этот случай, в общем, исключительный и для науки чрезвычайно любопытный. Как минимум науки медицинской…

– Возьми с собой Элю, – предложил, – я ей доверяю как родной, – чтоб разобраться с Соркиной на месте. Может быть, она сошла с ума, и ее следует как следует проведать.

– А как узнать, она сошла или еще в раздумье?

– А проведай – и тогда узнаешь.

И вот я и Эля – родная дочка Гришмана, с инспекторской проверкой мы колотим в соркинскую дверь.

Хорошо, что с Элей мы запаслись терпением заранее, а не то бы я уже не знаю…

Короче, Лиза, явно отвлеченная от сна, на пороге появилась к нам нескоро. При своих шестидесяти трех она была одета слишком откровенно даже для утра и спросонья даже не стеснялась. Недовольно оглядев меня и дочку Гришмана, Лиза отстраненно удивилась:

– В чем, собственно, дело, товарищи?

Я вздрогнул не на шутку. Что эта Лиза будет запираться, я почему-то не предусмотрел. Оказалось – будет. Я:

– Лиза, или вы мне в полвторого ночи не звонили?!

– Я?! В полвторого?! Рыба, никогда!

Дочка Гришмана с мировым именем смотрит на меня во все глаза: мол, кто из нас двоих? Сам я на себя смотреть, конечно, не могу, но живо представляю, какое со стороны это нелепое зрелище. Неужели Лиза мне приснилась?! А Лиза полвторого отрицает. Говорит, что: «Рыба, никогда!» Я, чуть не плача:

– Так, Лиза, это как же… В полвторого…

– Я повторяю, в полвторого – никогда! Зачем мне врать, когда я ровно в два! И что вам надо?

Облегченья мне не скрыть – уже теплей! Ее часы – опережали время! Боясь спугнуть, я осторожен с ней и дальше:

– А не вы ли, Лиза… или мне послышалось? Ваш афоризм про рыбку из пруда…

С гордостью:

– А как же?! Я, конечно!

– Эля, ты слышишь?! Она!

Эля слышала. Еще бы ей не слышать! В жизни видавшая виды и подвиды, она ахнула и свой взгляд на меня как на идиота тут же пересмотрела. И не в пользу Лизы.

– Елизавета Зиновьевна, со всей ответственностью я хочу вам заявить, что вы, что вы…

Эля умела тщательно подбирать слова, и Лизу это спасло.

Она сориентировалась тут же:

– А между прочим, у меня есть доказательства!

Я и Эля в один голос:

– И какие?!

– Щас!

В роли творческой кухни Лизы Соркиной выступала кладовка с летними закрутками. За дверью кладовки Лиза оскорбленной невинностью и растворилась. Ее не было около часа.

– Лиза, отворите, наконец! – кричала Эля, потеряв терпение.

Но Лиза Элю из кладовки пристыдила:

– Служенье муз не терпит суеты! – и открывать не торопилась, это явно.

А пока Лиза искала доказательства, я был вынужден поддерживать светскую беседу с ее попугаем. Лизин попугай – по памяти – цитировал ее лучшие афоризмы, временами срываясь на «дурак!». «Сам такой!» – парировал я. И мы беседовали дальше…

Наконец дверь кладовки распахнулась, и победоносная, со следами творческого экстаза, Лиза нам представила вещдоки:

– Возьмите вам, пожалуйста!

И вручила нам ворох бумаг.

– Лиза, это что?

– Неужели и сейчас вам непонятно?!

Я и Эля закивали:

– Нет, откуда?!

– Да Господи, мои черновики!

Мы стали изучать – и обалдели. «Без труда не вынесешь и рыбку из пруда». «Не вынесешь» – зачеркнуто. «Не высунешь», «не высадишь», «не выкинешь» – зачеркнуто.

А Лиза нам:

– Смотрите, нет, смотрите! – распаляясь. – Это не черновики? И не моя рука?! Нет, если не моя, так и скажите!

Рука была действительно ее, и округлые, с завитушками, буквы, идущие под откос, были ее же. «Не выдерешь», «не выставишь», «не выгонишь», «не выбросишь»… Тонкого стилиста Лизу Соркину не могло устроить и «не вычерпнешь»… Не, не, не… «Не вытулишь», – зачеркнуто опять.

Мастер меткого словечка, Лиза работала над ним – дай бог каждому. Она шлифовала фразу, доводя ее до блеска, чтоб сверкало. А вот и окончательная редакция: «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда». Как говорят: умри, Денис, а лучше и не скажешь.

Что Лиза автор – я поверил тут же. Ведь этот случай был не единичный. Так, неоднократно ставилось под сомнение авторство Шолохова, и только когда черновики «Тихого Дона» отыскались – где они, все эти солженицыны?!

Что автор Лиза – я поверил тут же, а вот Эля, все подвергающая сомнению Гришман… Она не то чтоб усомнилась… Впрочем, да:

– Лиза, а… А все-таки я это где-то слышала.

– Ах, рыба, неужели вы не знаете, что сейчас везде у нас воруют?! Не успеешь написать – уже выхватывают.

– И когда у вас успели?! – только и сказала Эля Гришман.

За Лизу я был горд, за Элю – нет. И как она могла?! Чтоб не поверить! Когда талант Елизаветы Соркиной был очевиден даже для слепых.

Чтоб обстановку разрядить, я предложил:

– Лиза, почитайте что-нибудь еще, из своего!

– Из своего? Да с дорогой душой! – она воспряла.

В патетической манере выставила ногу, как опытный чтец-декламатор взмахнула рукой и изрекла:

– Под лежачий камень – что?

Я, ахнув, завибрировал на месте. А Эля побледнела вся как есть:

– Елизавета Зиновьевна, побойтесь Бога!

– Уж как я его, Элечка, боюсь, так вам и не снилось!

– И после этого вы еще настаиваете, что под лежачий камень вода не течет, – это вы?!

Лиза взглядом оценила нас как полоумных:

– Да при чем же здесь, товарищи, вода?! Повторяю вам в последний раз, – и свой вопрос нам задала по новой.

К стыду, мы с Элей оказались в тупике. Из которого сама же Лиза нас и вывела. Ей не терпелось нас сразить – и она выстрелила:

– Под лежачий камень – я всегда успею! Вот что такое мой настоящий русский афоризм!

Потом Лиза задекламировала из нового: «Дружба дружбой, а клин клином», «Красивый череп – украшенье организма!» – и, глядя на Элю в упор: – «Женщины убыточны!»

Попугай, округлившись на ту же Элю, затараторил:

– Дженчины убиточны!

– Вот вам живой пример, – крикнула Лиза, – как мои афоризмы уходят в народ!

Я перед Лизой трепетал, скрывать не буду.

– Дженчины убиточны! Дженчины!..

Признав свое безоговорочное поражение, Эля Гришман впервые попятилась и в жизни Соркиной уже не возникала.

Тем более что очень скоро Лиза из Донецка укатила насовсем. «Еду покорять собой Израиль!» И флаг ей в руки, бело-голубой.

Мама родная, каких людей мы экспортируем на Запад!..

А однажды мне позвонили из Израиля, друзья. Говорили-вспоминали, а потом:

– А, кстати, помнишь Лизу Соркину такую?

– А еще бы! Лизу?! Ну, конечно!

– Так вот, ее в Бат-Яме разодрали…

– Когда? За что? Какое горе! Да! Алло! – но связь уже прервалась. И так я до последнего не знал…

А совсем недавно – объявилась. Наш донецкий самородок жив!

Ее действительно в Бат-Яме разодрали. Но, к счастью, только на цитаты. И везде ее крылатые слова: в магазинах, клубах и концертах. В неоне, бронзе, кое-где в граните. А еще привет от попугая. Так пишет Лиза фольклористу Гришману. Вот какая Лиза молодец!

Впрочем, как в подобном случае сказала бы сама Лиза: «Свежо предание, но верится с трудом».

Сказала бы… Но, говорят, ее все-таки уже опередили…

Травиата умирала вхолостую

Что случилось в нашем оперном, вы слышали?

Ну, во-первых, там случился я. Сто лет я не ходил – и вот, пожалуйста.

В академическом давали «Травиату». Первый акт – спасибо Верди – завершился положительно. Второй – Верди тоже постарался, молодец. Во-первых, музыка. Знак качества стоит на каждой ноте. Ну Джузеппе! И вдруг – по сути, в завершение спектакля, когда осталось, в общем, ничего, – в перекрестных лучах софитов, высвечивавших авансцену, на которой умирала Травиата, появилась то ли птица, то ли… И забилась в воздухе панически: стала трепыхаться, будто в судорогах, и приплясывать, выписывая ромбы. Какое-то живое существо. Может, у кого-то и мелькнуло: ну и ну… Травиата – значит, ангел смерти! Но публика, припавшая к биноклям, тут же ахнула: конечно, это никакой не ангел – мышь! Летучая. Внушительных размеров. Но разве кто-то знает, что страшней?

Что было дальше. Когда, нагнетая звук, из оркестровой ямы зазвучало тутти форте, мышь нервно дернулась – и выпала из света. «Из света в тень перелетая» – так и здесь: шарахнувшись от ямы, она переиграла траекторию полета и, развернувшись в воздухе, как лайнер над Атлантикой, пересекла красную – пограничную – черту, отделяющую сцену от партера, и – о ужас! – на бреющем полете устремилась прямо в зал…

А на сцене умирала Травиата. Но на нее никто уже внимания, а обмирая сердцем: ой, что будет! – в предчувствии чего-то ирреального.

Спектакль переместился прямо в зал. Такого вопля зал еще не слышал! Определенно, он сошел с ума. Когда Спартак с рабами погибал, да и та же, извините, Дездемона, – зал молчал.

В тот же миг и ни секундой позже, когда мышь нарушила «границу», одновременно настежь распахнулись три двери, ведущие в зал – центральная и пара боковых. И в партер, ко всеобщему восторгу неофитов, как по команде вломились с длинными шестами три тетки, театральные служительницы, в синих униформенных халатах. Как будто уже были наготове. И от мыши только этого и ждали. Чтоб ворваться. И за ней… Стали, как скаженные, охотиться.

Травиата продолжала умирать. Ее смерть уже не волновала никого. Публика кричала: браво, бис! Адресуясь, разумеется, не к ней.

Что творилось в зале? Несусветное! Спектакль приобретал оголенно нервное, на редкость современное звучание. Сюжет «Травиаты» перекраивался по-живому. Самые продвинутые в зале догадались: это смелый режиссерский ход. Новая трактовка старого либретто «Травиаты». Естественно, прониклись. И от восторга искренне визжали. Но, конечно, это был не авангард. Как таковая летучая мышь автором либретто в партитуре прописана не была. Как говорится, ее и рядом даже не летало. А Травиата умирала вхолостую.

Служительницы театра уже в который раз пытались мышь из зала попросить… Увы-увы! Мышь разбушевалась не на шутку и выдворяться не желала ни за что! Изнуренные работницы партера – метались в зале вдоль и поперек. Мышь свысока над ними измывалась: они туда – она сюда. Они сюда… О Травиате все давно забыли…

Малость очумев от свистопляски, честно сделав свою черную работу, мышь прилепилась где-то на хорах. И затаилась. Что совпало с завершением спектакля. Дали занавес.

В сутолоке устремляющихся к выходу веселых, оживленных, отдохнувших и, конечно же, сверх меры возбужденных – это зрители – я протиснулся к одной из трех служительниц. Горемычная, как каменная баба, но с шестом, как в скорбном карауле, она замерла у выхода из зала. Чтоб хоть как-то успокоить, обращаюсь:

– Да что ж это такое происходит?! Театр, как-никак, у вас – академический. И что же?! Верди – и, как здрасьте, эта мышь!

– Ой, – она выдохнула, – и не говорите! – я вижу: еле сдерживает слезы. – Ну вы представляете?! Эта гадина, эта мерзавка нам уже третий день срывает представления! Но самое ужасное, – она горестно вздохнула, – будет завтра!

Я говорю:

– А что же будет завтра?

– Завтра – у нас дают «Летучую мышь»!

Чистота эксперимента

Я же завсегдатай филармонии. Во-первых, филармония под боком. Завсегдатай я особенно зимой, когда в квартире топят еле-еле. А здесь я и согреюсь. Плюс от родителей чтоб деться хоть куда-то, ну несносные! И чтобы где-то мне спокойно подремать…

Короче, музыку я очень уважаю. Шуберт, Кальман, все, что на слуху! Часто я оркестру подпеваю (это если я уже не сплю)…

Раз пошел я в филармонию, на музыку. И в антракте вижу… Алексей! Не скажу, что друг, – приятель он. Я совершенно удивился: он – и музыка?

Остановлюсь на Леше поподробней: Леша не женат, давно пора! Потому что всякий неженатый человек, кому под сорок, он не то чтобы запущенный, отнюдь, но у него ни мотивации, ни стимула, а значит, все же он запущенный, увы. Это видно даже по лицу. Что человеку не хватает женской ласки. А без ласки будет он без галстука. И мятый. Потому что на себя махнул рукой. Потухший взгляд и всякое такое. И ни разу даже не причесанный.

Таков и Леша, мой приятель Авсюков.

Да, он был, увы, не исключением. Он галстука напрасно не носил. А уж как умел он не причесываться! Я однажды даже не сдержался и вручил ему на память репродукцию. Репродукция с картины «Чешут лен», где, прозрачно намекая… Не, не чешется!

А тут гляжу – причесан Алексей! Едва ли не впервые. Чудеса! Но чудеса на этом не кончаются: никакой он не запущенный. При галстуке!

А потому что… Самое такое интересное: он всегда ж один. А тут я вижу: Леша не один. И мало не один. С ним рядом дама. На высоком каблуке. Давно пора!

Он весь приподнят, воодушевлен, они гуляют…

А в филармоническом фойе у нас на стенке композиторы висят, тремя портретами. Легко перепроверить: ровно три. Как будто больше трех не собираться.

И никто не знает, кто есть кто: этикетки все давно отпали.

Но я-то помню, я-то завсегдатай. Значит так, цитирую дословно: Римский-Корсаков, Алябьев («Соловей») и Мендельсон.

Почему такие разношерстные? Вот-вот! И я не представляю, что их связывает. Разве только музыка. И то.

А может, что имели – то повесили…

Публика гуляет под повешенными. Ей до них нет дела никакого.

И только Леша и его подруга, взявшись за руки, он в галстуке, она на каблуке, они культурно коротают свой досуг. Закинув головы, блуждают вдоль портретов. И, пытливо вглядываясь в них, вычисляют, кто из них троих – напомню: Римский-Корсаков, Алябьев, Мендельсон – кто из них Чайковский, по лицу.

И, кажется, склоняются к Алябьеву.

Вот чего у Алексея не отнять: он всегда был умным и пытливым!..

Не знаю, интуиция? Не знаю. Он оглянулся и увидел: это я. Это я, его приятель Вячеслав. К стеночке прижался, жду концерта.

Он мнет лицо в сугубо положительной эмоции. На портреты больше не глядит. Вот! И, оставляя их на попеченье этой Кати (я потом узнал, что это Катя), на своих ногах он прет ко мне. Он так смешно их задирает, при ходьбе, ну точно страус! В своих подстреленных штанах в косую клетку…

Думал, будет уточнять он про Чайковского, но нет.

Как заговорщик, аж смешно, припавши к уху:

– Видел?

– Видел.

– Ну и как она тебе?

О Кате, ясно.

А со мной советоваться любят. Я неглуп. Плюс незамыленное око, свежий взгляд.

Вот и он, моргая в ухо нервным тиком, зашептал мне шепотом:

– Ну как?

По случаю впервые причесавшись.

Затаив дыханье, ждет ответа.

И я авторитетно заявил:

– С виду вроде ничего, а так… Минутку. Ты бы лучше за колонной отдохнул.

– А это как?

Я уже даю распоряжение:

– Ну-ка, быстро спрячься за колонну! Чистота эксперимента как-никак! И пока не дам команды – не высовывайся!

Леша, уповая на меня:

– Ага, не высунусь!

И ушел с ногами за колонну.

Что б он делал без меня? Не представляю!..

Нет, ну что за человек! Зачем выглядывать?! Я строго глянул – Леша испарился.

Чтоб чистоте эксперимента не мешать.

Когда речь идет о счастье – все послушны…

Он – за колонну, я же – к этой Кате. Чтоб прощупать: та или не та. Мой свежий взгляд достаточно критичный.

Я – уверенная поступь, внешний вид. А она ж меня не знает, ничего. Вот, подошел. Учтиво представляюсь:

– Добрый день!

И шаркнул ножкой.

А она:

– Сегодня добрый вечер!

Я ей уточнил:

– Какая разница!

Разговор, казалось, стартовал. А Леша притаился за колонной…

Я же, в целях наведения мостов:

– Я, как постоянный завсегдатай… – намекая: я приличный человек, а другие в филармонию не ходят. – Вот, явился на Бетховена, послушать.

Разговор пошел, оно же видно!

– Очень странно, – говорит она. – Что на Бетховена.

– Что здесь странного? Я музыкой дышу!

– Так сегодня ж Моцарт, по программке!

Я:

– Да какая разница?!

И верно!

Бетховен – не Бетховен. Даже Моцарт!

Я, кажется, расположил ее к себе.

Пора переходить и к основному.

И не то чтобы нахраписто, а впрочем… Понимая, что клиент уже созрел, подступился к ней достаточно вплотную:

– Вы не могли бы… Мне немного денег? А то последние отдал я на Бетховена…

– На Моцарта!

– …и с утра не ел, оголодал…

Все это, конечно, для проверки. Проверить, что она за человек.

И, для наглядности, ударил по карману.

Вижу: ищет взглядом Алексея. Но Алексей же спрятан за колонной.

И Катя ни «На помощь!», ничего:

– Так сколько вам, Бетховен? Называйте!

Я потупился, зарделся, все такое:

– Для начала гривен десять. Для начала.

И она, я повторяю, ни «На помощь!», а кошельком распорядилась очень точно. Открывает, будто свою душу. И вручает:

– Нате! – десять гривен. И еще: – Желаю аппетита!

Мне, для нее чужому человеку!

Вот такая чистота эксперимента!

Я даже пожалел, что мало взял.

Но какова! Душевная она! Вот же Алексею повезло!..

И быстро отошла.

Портреты ждали…

Закинув голову, глядела в эти лица, у нас изображенные по грудь: кто из них по-прежнему Чайковский.

Отдавая предпочтение Алябьеву.

Все та же, на высоком каблуке.

Вот какая! – умилился я.

И тут нарисовался Авсюков.

Он корчит уморительную рожу: ну же, ну! Ему уже неймется, ну никак.

И возникает он, из-за колонны. На своих ногах, как из-под страуса. В своих подстреленных штанах в косую клетку…

Право, до чего же он смешной!

Волнуется, трепещет, не скрывая. А со мной же многие считаются. И стрекочет в ухо (конспиратор!):

– Ну и как она? Скорее говори!

А у самого дыханье сперло.

Нащупав десять гривен – так, в кармане, – я выдаю ему такое заключение:

– А знаешь, я приветствую твой выбор! Обрати вниманье на нее! Настоящий человек и… Очень славная! Даже есть, о чем поговорить…

Он, до конца еще не веря:

– Ты серьезно?!

– Повезло тебе! Конечно же, серьезно! И как жена – она незаменима!

Он кинулся меня расцеловать. Я, отбиваясь:

– Ты что, сдурел? А как же твоя Катя?!

– Так от избытка ж!

Это – Авсюков!

Я потом их видел на концерте. Как же она хлопала на Моцарте! Она отбила себе все аплодисменты!

Я, как завсегдатай, улыбался.

Да, я не ошибся в этой Кате!

Вот какая пара замечательная!

Мой вердикт, конечно, возымел. А значит, свадьба! Свадьба скоро, ну понятно почему: он спешил не потерять такое счастье.

Зовет меня, а как же без меня?!

Я ж ему помог определиться…

Вроде всё. А нет, еще не всё.

Теперь подарки. Тяжело мне говорить. Но подарки – меня просто подкосили!

Что дарят люди? Это ж вроде свадьба! Так нет, какие-то наивные сервизы! Допотопные хрустальные ладьи. И даже книги. А кому они сейчас?! Может, их и дарят, чтоб отделаться. Еще бы слоников вручили, примитивы!

А один вообще всех превзошел: молодым вручил он пассатижи. Ты ж на свадьбе! Нужно ж понимать!

И только я вручил по существу. Нет, не десять гривен, вы не правы.

Я дарю им фотографию. Чайковского! Под ламинатом, на открытке, в скромной рамке. А потому что скромность украшает.

Чтобы наконец до них дошло, в конце концов, – кто по лицу Чайковский, вот же он!

И вручаю лично я невесте. А невеста наша новобрачная:

– Ой, а кто это?! – натужно улыбаясь. И смотрит, как на новые ворота.

К счастью, смотрит на портрет – не на меня.

И именно о нем: «А это кто?!»

Ну ты смотри, опять она за старое!

Я:

– Чайковский, композитор Петр Ильич!

А она:

– Ой, что-то не похож!

Я:

– Конечно, – соглашаюсь, – не похож!

Всю дорогу думать на Алябьева!

Вряд ли Катя что-то поняла.

В остальном же – свадьба удалась!

Молодые поселились у него…

Но тут заметил я такое, в общем, дело: раньше Леша меня звал, к себе домой. А после свадьбы, извиняюсь, как отрезало. Неужели меня все-таки узнала? А может, не дозрели до Чайковского? Или, может, им роднее пассатижи?..

Но чем дальше, становилось все тревожней. И не потому, что не зовут. Ради бога, не зовут и не зовут, я могу поесть и у других.

А смущало и тревожило иное – эта Катя! Дала десятку – тут я и растаял. А в этой жизни все не так-то просто. Да и деньги это не такие…

Так неужели в Кате я ошибся? Может, Авсюков страдает с ней? И во мне нуждается опять. Как на концерте, в нашей филармонии…

Я даже бросил спать, переживал, душа на ровном месте спотыкалась…

Когда стало мне совсем невмоготу, уже на днях, – вдруг меня внезапно озарило: ну и что, что не зовут! А я к ним сам! Заявляюсь с инспекторской проверкой! Убедиться: та ли это Катя?

И тест придумал, как определить…

Позвонил, естественно, к ним в дверь. Слышу – Катя! Думаю, щас спросит: «Кто там?»

Точно, я ж психолог! Катя:

– Кто там?

Я собрался весь, сосредоточился. А я ж умею притворяться, как никто. И, как нищенка, канючу, пришепетывая:

– Деточка, подайте мне копеечку!.. Ну и, конечно, что-нибудь поесть…

Интересно, а подаст она сейчас? Может быть, тогда она случайно. А в повседневной жизни… Ну-ка, ну-ка!

Бью на жалость:

– Деточка, подайте!

В целях чистоты эксперимента.

Я в ударе был, как никогда! Кажется, я даже прослезился.

Момент истины, сейчас же все откроется!

Но у них за дверью тишина.

Как бывает: вырубили звук.

Тишина в моем сценарии отсутствовала.

Эта Катя – будто затаилась.

Я уже глазами хлоп да хлоп, я бью в недоумении копытом…

И слышу: ее муж, а мой приятель Авсюков, даже он уже не выдержал, из комнаты: – Катя, кто там?

И она ему, цитирую дословно:

– Та идиот Верховский, открывать?

Она узнала!

Я – чуть не упал себе под ноги.

Тут сквозь жгучую обиду я прислушался:

– Слава?! – спохватился Алексей. – Боже, так открой ему скорей! – ну, наконец-то! – Открой ему! Как будто ты не помнишь! Он, еще с зимы, нам десять гривен! Скорей, пока не смылся, он такой!

Она тут же распахнула…

Было поздно!

«Какой глубинный смысл!..»

Здесь речь пойдет о композиторах. А кто не хочет, может выйти покурить. Свой рассказ хочу начать со слова «ой!».

Ой, товарищи! Итак, я начинаю.

Это случилось в феврале, у нас в Донецке.

Я вел такой образ жизни, что куда б я его ни привел – концерт!

В филармонию явился с настроением. Потому что уважаю дни рожденья, к юбилеям отношусь вообще серьезно. А когда они двойные – и подавно. Причем здесь юбилеи – щас поймете.

Итак, концерт. В первом отделении должен родиться Брамс, а Вагнер, если концерт не отменят, появится чуть позже – во втором. В первом Брамсу стукнет полтораста, Вагнеру, уже потом, через антракт, – на двадцать больше. Согласитесь, это же интрига!

Короче, в филармонии давали юбилей.

Зальчик небольшой, по сути камерный, а оркестр большой, он симфонический. Оркестрантам тесно – не то слово. Скрипка на скрипке и смычком погоняет. Но оркестр у нас способный: разместились! Еще тесней сплотившись и т. д.

Оркестр настроился, затих. Угомонился зал. И вот теперь – по обычаю, не нами заведенному, рампу должна осчастливить сама Людмила Ильинична Рейва, чтоб – вначале ж было слово, да? Своим вступительным открыть на сцене вечер.

В овладевшей тишине мы услышали – идет! Из сценических глубин, из задней дверки, что на сцене (на музыкальном языке – карман), она пошла, лауреат всесоюзного конкурса, прорезая собой весь оркестр.

Она двинулась на авансцену. Сцена маленькая, а оркестр у нас – с полсотни человек, крепко сбитый музыкальный коллектив. И сидят они так плотно и так скученно – музыковеду нужно продираться. И Рейва идет напролом, по ходу сметая пюпитры, и у пюпитров начинается падучая. Ей отвечают колкими смычками. Не вступая ни в какую перебранку, Рейва делает ветер: он с легкостью срывает партитуры, и они кружат над оркестрантами, как в ноябре осенние листы.

В сражении с оркестром лектор-музыковед Людмила Рейва одержала победу. Она вздохнула облегченно, что часть своей программы отработала, открыла рот…

Теперь ей нужно покорить и зал. А тут аншлаг. Но не простой аншлаг, а по-донецки: когда в зале треть – это уже хорошо, это даже отлично, это по-донецки просто здорово. Потому что, казалось, Донецк… А кто-то – надо же! – пришел послушать музыку.

И вот она взглянула на оставшихся, точней, на пришедших – из тех, кто из интеллигенции остался. И осталась довольна сама: в зале – вся интеллигенция Донецка. А первое отделение – это Брамс. Она встряхнулась, одернула платье и звучно и празднично выдала:

– Брамс!

Людмила Рейва выдала нам Брамса, сделав паузу, чтобы мы, как зрители, осознанно прониклись, что это не Чайковский никакой и не Глинка, даже не Сен-Санс, и, чтоб наши глазки засветились этим Брамсом, продублировала:

– Брамс! – и счастье в ней, как ребенок под сердцем. – Какой глубинный смысл в этих шести буквах! – сказала Рейва и пошла себе дальше по тексту, как будто ничего такого не сказала.

Что?! Я не ослышался?! «В шести»?! Рука моя… Она была не занята ничем, и я по пальцам: раз, два, три… Их было пять!

Их пять, и это объективно. Я подумал: Рейва вгонит в оторопь народ. Но человек критического склада, я в зале в одиноком меньшинстве. А публика наивна и доверчива. И она сидит себе, внимает. Букв шесть? Она и проглотила. Она же съест и двадцать шесть, не поперхнется.

Рейва где стояла, так продолжила, а я где сидел, вот там и задохнулся: как же так?! Я отпал, я отключился, а она…

Бывало, Рейва откровенно заливала. Она могла переиначить все подряд: фамилию и имя композитора, но обязательно докладывала о всех его женщинах, даже если этот композитор был Чайковский.

А однажды нас оповестила: Шостакович. Что ни лето, наезжал в Москву, потому что страшно любил эти белые ночи.

В общем, Рейва!

Это где ж, выходит, эти белые?

И если б только ночи – это ладно. Но ведь речь-то – о глубинном смысле!

Да, бывало. Откровенно заливала. Но в этот вечер Рейва превзошла.

А за точность я могу и Родину продать. И не из принципа. А просто так воспитан. И что мне остается? Только это! Я строчу своим интеллигентным почерком: «Их пять». И хватит, их же пять. Краткость у меня – сестра таланта. Больше мне ей нечего сказать…

И дальше Рейву я уже не слушаю. Потому что верить ей нельзя, «глубинный смысл». А краткую записку, как сестру, по рядам я шлю на авансцену. Рейва развернет ее и – ах! Тотчас опомнится: «Извините, дорогие, я в Брамсе Иоганнесе ошиблась! Если Брамс – это глубинный смысл в пяти».

Вступительным словом, изложенным колыбельной прозой, Людмила Рейва довела до неприличия первую скрипку Вайнштока. И он, склонившись набок, захрапел. Но, одержимая, она не замечала.

На сороковой минуте вступительного слова, когда за Вайнштоком потянулись остальные, Людмила Рейва быстренько свернулась и, представив оркестрантов, обратным ходом проскользнула за кулису.

И пошел, и полился Четвертой симфонией Брамс. Но мне не до симфонии вообще. Какой мне Брамс, когда я никакой: моя записка! Где она блуждала, я не знаю, но к адресату так и не дошла.

Антракт. Все выходят, разминают свои косточки, не дают заветриться буфету. Я же – даже не пошел себя размять, я на месте – грустный, как больной. Я бы ушел. Ушел бы прочь куда подальше, но! Я просто обожаю дни рождения. А если юбилеи – так вообще.

Итак, второе отдано под Вагнера. Сколько было зрителей, не знаю. По меньшей мере в трети зала был аншлаг.

Наш оркестр заметно укрупнили: медь, ударные, удвоенные струнники… Потому что Вагнер – это сила, это мощь. И, извините, полное безумие: наша сцена этого не выдержит. Я не знаю, как они усядутся. Уселись.

Где же Рейва?.. О, не запылилась! Наперевес со вступительным словом. Лектор Людмила музыковед Ильинична наша Рейва всесоюзный лауреат. Продираясь сквозь скелеты пюпитров, вступая в конфликт со смычковыми. Вот, продралась, ветер сделав снова… Ноты опадали только так!

Стоя перед нашим нехитрым аншлагом, она умильным взглядом обвела народ и лучезарно улыбнулась: мол, вот я и явилась, долгожданная! Настроились, затихли инструменты. Установилась выжидательная пауза…

Собравшись с мыслью, с невероятным душевным подъемом она нам выдала Вагнера:

– Вагнер! – и на просторной груди скрестила свои маленькие ручки. – Какой глубинный смысл… – И вдруг: – Что? А? Что такое?

Вижу: ей из зала тянут. Сомнений быть не может – это я. Моя записка досказать ей не позволила.

– Товарищи, – и Рейва в предвкушении, – ой, а тут нам, кстати, поступило!

Ну, разумеется, кстати. Еще б не разумеется! Как говорится, вам письмо, пляшите. Но – извините, тут она при исполнении. Раскрывает с превеликим любопытством, так бережно, как ракушку, и, ага, «позвольте огласить». Все: ну конечно, почему ж не огласить?

Читает в зал:

– Их пять.

В зале дружно наступила тишина. Немая сцена вышла образцовой. Оркестр – как народ: он безмолвствует. И никто же ни черта не понимает. Рейва тоже здесь неподалеку. Где стояла, впала в ступор. Дается диву, не особо и скрывая:

– Товарищи, – и зал сосредоточился, – вот тут нам поступило, – о записке. – Вы о ком?.. Я к автору записки… Что «их пять»? – она в недоумении. Казалось, ну чего же проще?! Их пять – и все понятно, но не Рейве. – Вы о ком, «их пять»? Если о Вагнере, то он один, он, этот, Рихард, тут вы, извиняюсь, ошибаетесь. А пять? Ну не знаю, – она тянула время, в содержании записки ни бум-бум. И вдруг: – А-а! – наконец она вздохнула облегченно. Неужели до нее дошло?! – А-а, я догадалась! – улыбнулась. – Вы, видно, Штрауса имеете в виду! – она лучше догадаться не могла. – Да, действительно, Штраусов пять! Штраус-отец, Штраус-сын, Штраус… – думаю, сейчас из наших кто-то ляпнет: «Святой дух», и вновь мы отступим от истины. Но нет, Донецк на высоте, в отличие от Рейвы, это факт. – В общем, Штраусов пять, но речь сегодня все же не о них. Сегодня Вагнер, он один, он, этот, Рихард. И мы ему справляем юбилей, – так у нас умела только Рейва. – Итак, Вагнер! – она собралась с мыслью. – Какой глубинный смысл…

Я понял: отмолчаться будет дико. И с места – Брамсом – я вношу ей ясность:

– Брамс!

Подсказка? Еще бы! Но акустика такая, хоть святых выноси – не услышат. Словом, акустическая яма.

Рейва, естественно:

– Что? – всматриваясь в зал. – В чем дело, товарищ? Вам плохо?

И тут я поднимаюсь во весь рост – и оглашаю еще громче и зычней:

– Брамс! – я не могу уже молчать! Чтоб она не путала со Штраусами.

А она… Вы знаете, она мне говорит с такой обидой:

– А что вы на меня кричите? – со слезой. – Сегодня праздник, между прочим: Вагнер, Брамс! – во-во, уже теплее: Брамс. – Все сидят со словами спасибо – а вы…

Я тактично что есть силы рявкнул:

– Брамс!!!

До нее дошло, но, очевидно, в искаженном свете. Женщина! Она ведь и на сцене будет женщина. И на мое «Брамс» она мне представляется:

– А-а, очень приятно! А я – лауреат всесоюзного конкурса Людмила Рейва, вот и познакомились!

Публика заметно оживилась. Выходит, Рейва ей удачно пошутила. А я остался полным дураком.

Я заметил: когда в ударе я – я не в себе:

– Брамс! Пять! Букв! Какой глубинный! Слышите?! – уже чеканю, как монетный двор, и – о, вот тут она услышала:

– Хватились, – отпарировала Рейва, человек большого, но недалекого ума, и иронически соорудила книксен. – Брамса мы закрыли первым отделением, – так, как будто он идет по накладной. Все в ее поддержку засмеялись, будто я действительно проснулся, но только отделением поздней. – А во втором отделении исполняется сто семьдесят Вагнеру, который Рихард, который «Тангейзер», который «Риенци», который «Лоэнгрин», собственно, вступлением к «Лоэнгрину», в смысле к третьему действию, мы, пожалуй, и откроем наше второе, в смысле отделение, в общем, концерта… На сцене – симфонический оркестр донецкой… имени… Дирижер… лауреат… всеукраинского… Итак, Рихард Вагнер… Попрошу аплодисментами…

В душе я скрежетал всеми шестеренками. И я еще раз с места:

– Брамс – пять букв!

– Да он же пьяный! – кто-то прошуршал.

А я был трезвый, как в тылу врага.

– Так, – не выдержала Рейва, – я, кажется, уже теряю терпение. У нас же такой юбилей, Вагнер, Брамс! Девочки, прошу! – и кому-то в зале помахала. – Вера, Валя!

«Девочки, прошу!» – но кто они такие, эти девочки?

И вот тут они и возникают, две бабки бойцовской породы, что-то вроде службы безопасности, Валя и Вера, которые чуть что, так очень быстро. Подлетают эти дюжие ко мне. Им бы по метле – и все в порядке. Естественно, им что Вагнер, что Брамс, лишь бы не было войны. Они хватают меня под руки, вот так, и приглашают прочь меня на выход.

Уединив меня в фойе, они покинули.

А знаете ли вы, какой зал в Донецке по акустике самый лучший? Никогда не догадаетесь. А я скажу, а я отвечу: по акустике лучше зала, чем фойе донецкой филармонии, в Донецке, между прочим, не найти. Притом что в зале ни черта не слышно. Но в фойе! Как звучал там Вагнер, как звучал! И это стало для меня открытием сезона. За всю историю в фойе я хлопал первым. И оттуда я подал впервые бис…

Когда пошел – на бис – «Полет валькирий», я от счастья чуть не умер, я уже готов был вместе с ними. Мне было так легко и хорошо, что казалось: можно и взлететь…

Уже в фойе: я быстро одеваюсь. От греха подальше.

Но грех, он, кто не знает, приставучий. Вера-Валя! Они идут прямой наводочкой ко мне:

– Пройдемте в музыкальную подсобку.

И неотступны так, что мне не смыться. Прихожу я под конвоем – вижу: она, в неверном свете, Рейва, музыковед Людмила всесоюзного. Я еще подумал: что еще?!

– Это вы срывали юбилей? И зачем вам это было надо?!

– Я не срывал, я правды домогался…

Она многострадально:

– Какой правды?

И сложив ладошки на худосочной груди дилетанта, я, чтоб хоть как-то ей напомнить:

– Брамс! Какой глубинный…

– Ну же, ну!

– Какой глубинный смысл в этих шести буквах! – я вздохнул.

– Спасибо за цитату. Ну и что? Все верно. Ну и что же?! Говорите.

Я:

– А то! Глубинный смысл в пяти!

Она уставясь соловьиным взглядом:

– А вы уверены?

Ну как вам это нравится?!

Я в конвульсиях:

– Считайте сами! Я не буду вам мешать! Бы-ры-а-мы-сы!

Но она считать не пожелала, а со стола вручает мне поношенную книгу:

– Над вами даже дедушка смеется!

Раскрывает – точно: какой-то дядька мне с портрета ухмыляется.

Я:

– А это кто?

– А кто? Читайте ниже.

Читаю ниже. Я не понял… «Iоганъ Брамсъ», да-да, Брамсъ. Раз, два, три… О боги, ровно шесть! Что за черт? Но нет, это не черт, а издание Циглера, 1907-й, Санкт-Петербург. А вот и та самая строка, еще подчеркнута: «Какой глубинный…» Разумеется, в шести.

– Я готовилась по ней, по этой книге. Я прониклась. Посчитайте сами: ровно шесть!

Я Рейве не ответил ничего. Хорошо, что я умней своих поступков.

Пришел домой, рассказываю маме, а она играла в детстве на рояле. И что я выясняю? О, и что же?! Что Штраусов не пять, а их четыре.

Но сказать об этом было уже некому…

Великий перелом

Зависть

На улице молодые, он и она, очень нежно и красиво обнимались. Мимо шла старушка. Остановилась. Будто прикипела. Смотрела-смотрела, а потом не сдержалась и буквально влезла между ними:

– Перестаньте обниматься! Можно подумать, это кому-нибудь интересно!

Один

Как с пеной у рта доказывал мне один патриот, «ничто не сравнится с красотой русской жабы…»

Химия и жизнь

Когда наступает реакция, евреи растворяются вдали.

Ошибка баснописца

Как бы квартет, состоящий из осла, козла, мартышки и медведя, ни садился, как бы ни играл, – успех будет ошеломляющим!

Головка

Кудрявая головка. Локон кокетливо зажат краешком рта.

– Зачем? – спрашиваю, уже любя.

– А чтоб ветер не унес парика.

Будь ты проклята, человеческая искренность!..

Великий перелом

Да, перелом у нас был. И тоже великий. Но все опять срослось не так: например, срослись бандиты и милиция…

Тост

Дай вам Бог, чтоб Бог вам все же дал!

Мечта

Лето таяло пломбиром в жаркий день. Но пломбир всё подвозили, подвозили. И лето не кончалось никогда…

Мой девиз

Любить людей, пока еще не поздно!..

«Спящая красавица»

Купил билет за 25 гривен, сел на место за 100, в то же время получил удовольствие на все 300.

Чистая прибыль оказалась баснословной.

Я догадался, как бороться с кризисом!

Мораль

Колорадский жук затмил всех: и колорадскую белочку, и колорадскую бабочку, и колорадскую собаку, и даже, представьте, колорадского слона. Чтоб остаться в памяти народной – будь вредителем!

Признался

Позвонил другу, чтоб поздравить с днем рождения. А у друга – только через месяц. Это память, будь она неладна!

– Слава, ты чего?!

– Не дотерпел!

Гришанков и Воскобойник

Заявление в милицию

«Воскобойник меня избил – и это легко проверить. Как? А вы снимите с Воскобойника побои! Это я ему дал сдачи! Потерпевший Гришанков».

Маленькая хитрость

Я настолько растрепан, что могу причесываться, глядя на собственную тень.

Зоркость

У меня зрение великолепное. Я вижу вдаль на сотни километров. Взять Луну…

Эврика!

Круги на пшеничных полях – ошибка НЛО.

Они думали: сели на воду, – ну и, естественно, дали круги…

О любви

Опоздал на электричку. Сокрушаюсь: как любить себя? Как после такого – и любить?!

Дела семейные

Уходя, она так хлопнула дверью, что с неба упала звезда. Но загадывать желание мне уже почему-то не хотелось…

Я знал…

…одного человека, у которого глаз был наметан: он смотрел высокомерно только на тех, кто это мог оценить…

Читатель

С трех лет я записан в детскую библиотеку им. Кирова. Сейчас мне сорок восемь. Но по-прежнему, сам не зная почему… Или упустил момент, когда нужно вовремя уйти, или, что скорее, по инерции… Но продолжаю ходить в детскую. И вот 2010-й. Перерегистрация. Библиотекарь смотрит с укоризной:

– Нет, мы вас, конечно же, продлим, но учтите, Вячеслав Петрович, из детей вы в библиотеке – самый старший!

Факт

Добрый волшебник стал злым колдуном. А иначе здесь просто не выжить…

Ухожу

– Вы что, домой так и пойдете в наших тапочках?!

– Ах да!

Я снял тапки – и домой пошел уже босой…

Увлекательное чтение

Открыл книгу: плохо. Открыл еще раз: ну плохо же написано! Ну-ка, ну-ка! – я, конечно же, увлекся. И уже радовался каждой строчке, подтверждающей мою мысль…

Тост

Она произносит тост за мое здоровье. Какой язык! Образность! Метафоричность! За мое счастье. За мой успех. Какая речь! Она в ударе! Ей все восхищенно аплодируют…

Она садилась воодушевленной. Возбужденной, раскрасневшейся, счастливой.

А я опять остался ни при чем.

И так всегда…

Точка зрения

Мы стали нищими в результате естественного отбора: у нас все отобрали так естественно – грех жаловаться!

Утешение

Мои часы безбожно отстают. Что ж, я и выгляжу значительно моложе.

Эпитафия

Счастьем привалило.

Школа жизни

Завороженно я смотрел на паутину: ничего не подозревающий паук давал мне мастер-класс…

Амстердам

По городу бродили влюбленные пары-тройки.

Благодарность

За все, что вы для меня сделали, я вам признателен настолько, что вы этого даже не заслуживаете.

Вечные вопросы

Терзаюсь вечными вопросами: кто научил людей подмигивать, на сколько снов рассчитана подушка?

Или вот: как относится женщина, которая на конфетной фабрике всю жизнь заворачивает конфеты, к покупателям, которые их постоянно разворачивают?

В магазине

– Мужчина, ваша очередь!

Его жена, краснея и смущаясь:

– Я прошу: не торопите вы его, он как раз прощается с деньгами…

Вопрос

Почему этот вопрос неграмотный? Очень даже грамотный. Только отвечать на него нужно соответственно.

– Сколько времени?

– Много.

Встреча

Встретил одноклассника, из детства. Гордость школы. Образцово-показательный отличник. Я ему:

– Привет!

А он, запыхавшись:

– Извини, спешу на преступление!

Время, что ты делаешь с людьми?!

И лишь потом заметил я афишу: «Преступление и наказание», премьера.

Всё просто

Если вы не знаете, почему вам не везет, – значит, вам дорогу перебежала кошка, которой вы не видели…

Депрессия

У меня жуткая депрессия. Звонит друг:

– Идем пройдемся!

– Сегодня я хочу удавиться. Давай завтра.

Дотошность

Теперь я знаю, что это такое.

Однажды у меня спросили, на каком я проживаю этаже. Я ответил:

– На четвертом.

– На четвертом сверху или снизу?..

Дума о языке

В умении лишний раз не беспокоить фразу «два сапога пара» – равных мне не было.

Заголовок

«Головокружение от успехов в лечебном голодании».

Мания величия

Поезд из пятнадцати вагонов – а везет всего одно мое письмо!

Маршрут выходного дня

Культурная программа: сходить в бутик, похихикать над ценами.

Людям виднее

Старушка рассказывает:

– Кооператив «В добрый путь!» предложил мне услугу: я заплачу совсем недорого, а когда умру, то они меня похоронят бесплатно. Я – за. А соседи сомневаются.

– А что соседи говорят?

– «Они вас похоронят так, что вы будете не рады…»

Камень преткновения

В ней есть все: она – как Юлий Цезарь. Болтая со мной по телефону, одной рукой держит трубку, другой – что-то пишет. В то же время месит тесто. Чем? Ногой!..

Разумеется, она незаурядная! И, конечно, я дружил бы с ней и дальше.

Но зачем же звать на пирожки?!

Консенсус

Мы сели за стол переговоров, все съели, все выпили и тихо разбежались. И тут появились делегации сторон. Естественно, что к консенсусу они так и не пришли…

Красное вино

От вина я страшно опьянел, хотя сколько я там пил… Но просто страшно! И такое я выделывал, что ужас!

Когда же мне сказали: «Это сок», – я так сконфузился!

Любовь

Среди миллионов она выбрала меня. Чем я ей приглянулся, этой чертовой ангине?!

Лягушачьи лапки

Мы поели так быстро, что даже не успели испугаться!

Наблюдение

Грань между городом и деревней проходит по нам: как городской – так сумасшедший, а как деревенский – дурачок.

На встрече с кандидатом в депутаты

– Врать не буду… – начал он.

Все насторожились.

На реке

В лодке сидели двое: я и Петя. Лодка причалила к берегу. Первым ногу на берег поставил Петя. Затем я – свою одну, потом вторую. Последним свою ногу опустил на берег Петя. Казалось, он сошел последним, так? Но его первая нога, в общем, утверждает нам обратное.

И я который день схожу с ума: кто из нас сошел на берег первым?

Не верь глазам своим

Объявление на церкви, что в Печатниках: «Внимание! Храм закрыт на спецобслуживание. Ближайшая церковь находится…»

Не понимаю…

Не понимаю я этих зоологов. Изучают поведение, например, сов. Они что, дураки? Не совы, разумеется, – зоологи. Они что, не понимают: сколько сов – столько и поведений?

Объявление

Ищу человека, которому мог бы многое простить…

Ответственность

У литератора Пирамидова сократили всего один абзац. И он поджег редакцию журнала. Вот что такое ответственность художника!

Прихожанка

Рассказал знакомый батюшка. Прихожанка ему как-то говорит:

– Даже не знаю, может быть, мне веру поменять?

– А что случилось?

– У меня на ладан аллергия…

Портрет

Эта женщина вообще должна парить. Хотя метла ей и придаст законченность.

Признание

Я сказал ей без обиняков:

– Чтоб вплотную подогнать к тебе мои чувства, они должны основательно притупиться.

И подруга прошептала:

– Буду ждать!..

Популярность

Вот и ко мне пришла популярность, настоящая! Теперь на улице меня не узнают лишь те, кто знает меня очень хорошо…

Письмо редактору

Я придумал: если глаза не прикасаются к книжной странице более десяти лет, то все буквы в этой книге исчезают навсегда.

Скажите честно, подстегнет ли это тех, кто не читает? Если да, прошу, опубликуйте!

Про это

– Мужчине от женщины нужно только одно! Одно, вы слышите, Мария Тимофеевна! Чтобы вы, наконец, замолчали!

Рассказ о столице

Шел по Москве – и нашел от волнения рубль.

Разница

Что такое в самолете бизнес-класс? Это, во-первых, улучшенный вид из окна…

Развод

Муж, который младше жены на несколько лет, решил развестись. На суде интересуются: в чем дело?

– Прервалась связь времен, – вздыхает он…

Наша реклама

Будильники славлю,

которые есть,

Но трижды —

которые будят.

Ревность

Она таки докопалась до истины. Она выдергивала ему бороду под девизом: любит – не любит…

Сон

– Не убивай меня, Слава, я тебе еще пригожусь. Время.

Признание

Быль

Она меня окликнула:

– Вы журналист из первого подъезда?

– Да, а что?

– Это вы в «Вечерке» написали, как на Гладковке коты задрали поросенка?

Я насторожился:

– Я, а что?

– Не пропускаю ни единой вашей строчки!..

Сатисфакция

С лучшими намерениями человека, аккуратного во всех отношениях, я тщательно вытер ноги и позвонил в дверной звонок. Однако, разглядев меня в глазок, они решили мне не открывать.

Для чего я ноги вытирал? Вот что обидно!

Не обидно!

Я скрутил половичок – и был таков…

Прогресс

– Боже, как ты, Слава, изменился, как изменился! Я б на такого раньше и не плюнула!

Я предусмотрительно отошел. Боюсь я прогресса в интимных отношениях…

Внук

Был у Наташи Хаткиной в гостях. Ребенок – внук – все плакал, все капризничал.

Ухожу. Он притих, впервые улыбнулся. А Наташа:

– Вот видишь! Ты почаще уходи!

Укол

Когда я попал в больницу, врачи оказались бессильны: сбросив с себя шестерых, я уколу так и не поддался…

Подруги

Две закадычные подруги: Сима, Рая. Рая пришла к подруге в гости. Потом ушла. Потом прошло три дня. Звонит в тревоге:

– Сима, ты не знаешь, я от тебя уже ушла?

– Я не знаю, щас пойду проверю…

Так шутили в городе Донецке.

Она и Бетховен

Есть люди с отрицательной энергией. Я раньше думал: это чепуха. Не чепуха! Она сидела за моей спиной. И ничего не делала. Казалось бы. Она просто дышала – и все.

А отравила мне всего Бетховена!

Оскорбление

Ее имени я не узнал вполне осознанно. Скажет: Лена. Я забуду. Будет стыдно. Или Оля. Или Валентина…

И вдруг она сообщает:

– А я Майя!

Может, через месяц или два.

Я даже оскорбился:

– Как же так?! Что ж ты сразу не сказала, что ты Майя?! Это имя – так легко запоминается!

Наша реклама

Наши цены ниже всякой критики!

И о погоде

Ноябр-р-р!

Лиля Карасик возвращается

* * *

– Славонька, я так вас рада видеть, как дай вам Бог любимым быть другой!

* * *

Засуху в наших краях объясняет очень доступно:

– Мы живем у черта на куличках, и этот дождь нас просто не нашел.

* * *

– Славонька, вы же меня любите, признайтесь!

– Что вы, Лиля, у меня и в мыслях!

– А в мыслишках?

* * *

– Мои глаза, влюбленные в вас по уши…

* * *

– Как же я люблю общаться с вами! Вы один из тех, кто не понимает меня меньше остальных…

* * *

Рассеянна феноменально. Каково?!

– Славонька, вы, может, не поверите: шла я по мосту – и заблудилась!

* * *

– Славонька, я знала одну даму. Красоты была неописуемой! При ее виде художники подавали в отставку.

* * *

– Открою вам секрет, но между нами. Тридцать лет назад у вас в семье родилась двойня.

– Как?! Родился я один, ну что вы, Лиля?!

– Нет, вначале появилась ваша хитрость!

* * *

– Лиля, – печально обратился к ней раввин, – сегодня вы на трапезе опять метнули тарелку с горячим супом во вдову Рубинчика, а, Лиля?

– Ребе, это клевета! – она потупилась. – Суп уже практически остыл…

* * *

Однажды Лиля написала мне послание. Любовное? А как же! Но когда ответил я отказом, оскорбленная, она мне изрекла:

– Я понимаю, Славонька, что я, конечно же, уродка, но ведь и вы, Славонька, не лыком шиты!

Я отпал.

* * *

– Славонька, вы бы не хотели прийти ко мне в гости? У меня будут такие люди!

– И какие?

– Вы!

* * *

Я был в гостях у Лили, в первый раз. Вдруг в комнату вломилась летучая мышь. Я тут же упал в обморок. Лиля разрывалась между нами! Но предпочтенье все же отдала летучей мыши. Меня же Лиля выгнала потом…

Это кто здесь так смеялся?

Полезная информация для тех, кто меня не хочет видеть. Пишите! Петербург, Лесгафта, дом 12, квартира – то же самое, 12. За надежность адреса ручаюсь: там меня уже не будет никогда!

А как же хорошо всё начиналось!..

Я явился на работу весь в приподнятом. Сегодня. Здесь, в Донецке, где живу. И сразу поделился своим сыном:

– Вот, сегодня сыну моему…

– У тебя есть сын?! – они отпали, по привычке выпучив глаза. – А мы не знали!

Я не то чтоб оскорбился – растерялся:

– Сын, а как же!…исполняется семнадцать. Да нет, не здесь, а в Питере, ага. И, представьте, учится в спецшколе!

А одна, такая незатейливая, высказалась:

– Что, такой же идиот, как папа? – в смысле, я. Она подумала, спецшкола, всё такое.

– Нет, ну что вы! – улыбнулся я. – Он – с математическим уклоном!

– Ой, а с чего всё начиналось, расскажи!

Уговаривать себя я не привык…

Год вроде 90-й, где-то так. Я иду еще по Ленинграду. Все, кто идет, куда-то да приходит. Так и я. Вижу – кинотеатр «Баррикада». На перекрестке Невского и Герцена, хотя я в Герцене, возможно, ошибаюсь. И афиша страшно завлекательная: там у них внутри кинокомедия. То ли «Питкин – там – в тылу врага», то ли… Нет, не помню, то ли что. То ли «…в больнице». А какая разница? Потому что Питкин – он везде!

Афиша – мол, не проходите мимо, она буквально всасывает внутрь. А вошел – билетов в кассе нет: аншлагом зал уже укомплектован.

Купил я с рук, с руками оторвал: третий ряд, у Питкина под носом…

Там, где я живу, я очень скован. Чтобы свои чувства во весь голос? Здесь, в Донецке? Боже сохрани! Если и смеюсь, то в кулачок… Так стыдливо, даже виновато. А то бывало… Стоит засмеяться – тут же рядом, по закону подлости, нарисуется знакомый: «Слава, это ты?! Ну ты и смеялся, ничего себе!» Тот сказал тому – и все узнают. Потом доказывай, что ты не этот самый…

Ну а где меня не знают никогда, там я уже, естественно, естественный. И ни в чем себя не ограничиваю. А я ж спонтанный, я же импульсивный! Если плачу я… Моим врагам! Я плачу в три ручья, и это минимум. А уж если я смеюсь, то это всё!..

Когда крутили «Питкина», на Невском, вся «Баррикада» просто содрогалась. Но заглушить меня… Не доросли!

Я смеялся, будто проходил массаж щекоткой, до судорог, до всхлипов, третий ряд, шестнадцатое место. Питкин был так близко, на экране, что казалось, еще чуть-чуть – мы поменяемся местами…

Я вскрикивал, икал, валился набок, размазывая слезы… Питкин, боже, Питкин, уморил! Сучил ногами… А у меня же смех такой особенный, у меня особенное всё. Я дважды сполз под собственное кресло. Ухнул филином. Трижды хрюкнул, очень органично. В общем, я смеялся до безумия. Ну и громче всех, не без того. Потому что кто меня… Никто ж не знает…

Всё закончилось на титрах. Дали свет. Остывшие улыбки, всё такое. Людской поток уже дрейфует к выходу. Выхода здесь два. А я же третий ряд, посередине. Кто тянется направо, кто налево. «Баррикада» начала пустеть. Я думаю: куда же мне идти?

И тут я замечаю левым глазом: навстречу тем, кто покидает третий ряд… Скажу, что прет, и вряд ли ошибусь. Напролом! Ее уже с дороги не свернуть! Особа молодая, энергичная, и настырная такая, не дай бог! Отжимая ноги всем подряд и не давая выйти на свободу…

Дама продирается отчаянно. Я подумал сразу: кошелек! Дама с прошлого сеанса, третий ряд. Она смеялась, очевидно, так, что ненароком раструсила кошелек. Потом хватилась, чтоб его поднять. И теперь у каждого выспрашивает: мол, вы не встречали кошелек? Такая бледная, что малость не в себе…

А люди ей плечами пожимают, мол, кошелек – не кошелек, а мы не видели, не знаем мы такого ничего. А вы пройдите дальше по инстанции. Ну, она и прет, мешая выходу.

Так она протиснулась ко мне. Ни слова, ни полслова, вся запыхалась. И вдруг… Нервно теребя себя за шарфик:

– Слушайте-послушайте, товарищ! – кажется, что, глядя сквозь меня. А как же на меня смотреть, с таким лицом?! – Это кто здесь так смеялся? Третий ряд…

А это ж я!

Я затравленно уставился на даму. Вот тебе и кошелек, пресвятая дева Магдалина! Вот мы и приплыли. Кто смеялся. А она тревожно и взволнованно:

– Это кто?

А в зале кроме нас… Уже пустой. На всякий случай, я дипломатично:

– А здесь не мелодрама, а комедия, потому что мистер Питкин, он в больнице! Здесь смеялись все посильно, кто как мог…

Она с досадой:

– Все-то все, но этот, этот как!

Я сразу:

– Как?

– Ну-у, не знаю… – и она замялась. Подбирая подходящие слова. Но не нашла. А потом сосредоточилась – и выдала: – Ха-ха!

Ну, что сказать вам? Жалкое подобие меня. Ни филином не хрюкала, ни это… И как-то тихо. Жалкое подобие!

Я ей улыбнулся, так скептически. Она:

– Теперь ваш черед, а ну-ка вы засмейтесь!

– Извиняюсь, под заказ я не смеюсь!

Но настырная, что просто не дай бог, уже вцепилась:

– Нет, а ну-ка! Я вам умоляю!

Ситуация вполне такая дикая. Я даже рассмеялся – что за блажь?!

Что случилось с ней!

– Так это вы?! Это вы смеялись, как скаженный?! Боже мой!

Как там, у Земфиры? «Я задыхаюсь от нежности…» Так и здесь: от потрясенья дама чуть не грохнулась. Затрепетала, засияла, затуманилась. Глянула с восторгом, с упоением. И тут же вскрикнула, я даже испугался:

– Так, а ну идемте, этот смех…

И цап меня за руку. Я:

– Куда?

Оказалось, я ведомый – это что-то! Поволокла без лишних разговоров. Я:

– Куда-а-а?!

И фраза, в моей жизни историческая:

– Этот смех… Он мне в хозяйстве оч-чень пригодится!

И уцепилась – неразлейвода…

Три года душа в душу – это что-нибудь да значит. Ленинград, Лесгафта, дом 12, квартира – то же самое, 12, наша комната и левая кладовка. Коммуналка…

Интересная и горькая деталь – с какой формулировкой я был изгнан:

– Боже, как мне опостылел этот смех! Уже вот здесь!

Больше здесь не жил я никогда.

А сын остался…

Десятый вагон

Моя подружка – проводница Карпачева. Сколько ей? В разное время по-разному. Так, летом ей исполнилось… Неважно.

Она личность, не требующая доводки. Образованья далеко не верхнего, но от природы глубоко начитанна. Не побоюсь, умна. За собой она следит особо: глаза накрашенные даже когда спит. Хотя и это она же: «Время летит так быстро, что не успеваешь ногти обрезать». Рожденная стюардессой, почему-то ездит в поездах: «Я не могу расправить крылья. Мне даже кажется, что у меня их нет. Как живу? Если скажу, что счастье меня преследует, то следует добавить, что меня оно не догоняет». Сама она честна, как я не знаю. Зато ее обманывают чаще, чем положено. Я успокаиваю Зину как могу: «Мир стоит на вранье». – «А писали, что на трех китах». Я вздыхаю: «Что одно и то же».

Сижу в ее купе в десятом вагоне, слушаю истории из жизни…

О пользе мужчин

– Я никогда б не верила в приметы. Когда б не знала: все они неоднократно подтверждались. Например. Деньги перед выездом никому не занимать. Это известно? Как пить дать! Но, дура, одолжила. А теперь – «где деньги, Зин?» А нету!

Дальше: положить на стол ключи – не будет денег. Как-то положила я ключи. Потом очнулась, убрала, – но было поздно. Ревизоры обнаружили «зайчиху». Хотя я не имела и понятия: она зашла под видом провожавшей…

Дальше. Первым в вагон должен входить кто? Правильно, мужчина обязательно! Закон незыблемый, как будто данный свыше. Однажды в борьбу за соблюдение приметы включилась моя близкая подруга Удовенко. И вот что из этого вышло. Это было в 83-м, а на «железке» помнят до сих пор. Поезд подается на посадку. У всех проводников – люди как люди. А у проводницы Удовенко вместо мужчины, что, естественно, по правилам – первой в вагон вскарабкивается женщина. Удовенко, ласково: «Подождите, женщина, подождем мужчину». «Хорошо», – отнеслась с пониманием. А поезд фирменный «Донбасс», вагон шестой. Время идет, а мужчина – увы. Тут другая женщина с билетом: «Здрасьте!» Удовенко: «Здрасьте! – и: – Извините, по примете…» И т. д.

Приходит пятая, восьмая и десятая. Проводницу это насторожило. Тринадцатая (а как же!) вдруг схватилась за свои права: «А ну-ка пропустите!» – будто приметы писаны для дяди. Ну, проводница объяснила, как могла…

Когда у входа уже столпилось человек пятнадцать женщин, Удовенко засекла: они друг дружку знают и общаются как старые знакомые. Удовенко ведь не дура, догадалась сразу: это заговор. А еще через пару минут, когда у входа в ее кровный шестой скопилось уже двадцать пассажирок, и среди них ни одного мужчины, Удовенко догадалась еще раз, что заговор в самом разгаре, – и о судьбе своего вагона стала волноваться не на шутку (несоблюдение приметы наказуемо и, что страшнее, неизвестно чем)…

Время истекает на глазах – мужчины нет. Женщины сходят с ума на законном основании: у них для этого билет. Ну и с ними заодно и проводница – она же без мужчины до сих пор.

И вот тут без пяти минут до отправления – ну слава тебе, Господи, – мужчина! Наконец-то! С женщиной и с чемоданом, разумеется. Где ж ты был?! Удовенко аж лучится и, своим глазам не веря: «Ой, мужчина, проходите, что же вы?!» Польщенный, он первым взошел на ступеньку. Еще не веря в свое счастье, Удовенко: «Давайте ваш билетик покажите! – и женщинам: – Сейчас вы все войдете, не толпитесь! Что?! – мужчине. – Нет билета? Почему?! Вы провожающий?!! – как будто он не знает очевидного: провожающий мужчина – не мужчина! – Так, вернитесь! Я сказала! Это ж надо!.. Нет, спускайтесь! И не мешайте при посадке! – хотя где?! – Мы дождемся настоящего мужчину!» Насилу отогнала, вот настырный!..

И тут вдруг объявляется: «С такого-то пути…» Ее скорый фирменный «Донбасс»… А Удовенко, как на той картине «Не пущу!», их не пускает. Несчастная, она еще не знала, что до Москвы закуплен весь вагон: за высокие рекорды в молоке в честь очередного съезда партии доярки из «Заветов Ильича» – и среди них ни одного дояра – на неделю отправляются в столицу, на каникулы…

Шестой вагон скорого фирменного поезда Донецк – Москва был взят таким штурмом, что Бастилии и не снилось: Удовенко просто оттеснили.

Этот случай на «железке» помнят все: дура совестная, преданная делу, Удовенко захотела удавиться, но поезд дернул – и она в купе сорвалась. Удовенко догадалась: если с первого раза не вышло, то зачем себя насиловать? Значит, не судьба. Она не стала.

Ну, дояркам объявила всем бойкот – оно понятно. Чай не разносила (пассажирки обходились молоком). Постели раздавала – кое-как. Проревела всю дорогу – и не напрасно: с Удовенко сняли прогрессивку. Сняли то и сняли это.

Оказалось, что примета да, работает!

Зоопарк на колесах

– А однажды провозили гамадрила, и я боялась покидать свое купе. Как-то передали пиявок – тихую коробочку. Змеи, помню, вели себя очень корректно. Однажды укачало крокодила. Ну, собаки – те собаки даже в поезде. Их-то возят, а вот коз – их по инструкции нельзя.

И вот как-то ревизоры, вычисляя «зайца», углядели: вдоль состава тащится старуха с по-деловому блеющей козой на поводке. На секунду ревизоры отвлеклись – глядь, а коза как будто испарилась, поводок и бабка вместе с ней. Ага! Пошли по вагонам прочесывать: это ж какой проводник ей позволил?! Нашли очевидцев: коза вроде бы в четвертом.

Те нагрянули в четвертый: нет козы! Но ревизоры наседают: «Так, мы засекли. Где коза, что «зайцем» к вам подсела?» – «Ко мне? Коза?! Вы ничего не спутали? А хотите, так ищите, вам пожалуйста!» По вагону прошлись досконально. От козы – ни одного сигнала. Ушла в подполье? Затаилась? Чудеса! Заглянули даже в туалет, но: «Коза – и в туалете?! Вы смеетесь!»

А ревизоры тоже люди, их же ж распирает любознательность, и проводнице говорят они такое: «Нам просто интересно, где коза? А ты ни в чем не виновата, хорошо?»

Ну, поколебавшись для приличия, проводница им и указала. Купе, что проходили раза три. На верхней полке спит солдатик, отдыхает. Откинули шинель – под ней коза. Никто бы никогда не догадался. В солдатской шапке, даже не храпит…

А что было делать?! Скажите! Бабке всего лишь остановки три до дома. А в автобус бабку не пускают. Наши взяли…

Ой, а мыши-крысы – это ж песня! Однажды подъехали к Курску, там у нас стоянка где-то с полчаса. Стоим. Кругом на путях поезда. И на соседнем. Мы в Москву из Донецка, они как раз оттуда в Кривой Рог. Выпал снег. И хорошо все просматривалось. Мы стояли в тамбуре, курили. Тут видим: из нашего вагона крыса – и по снегу подлетает не к абы какому поезду, а к этому, в известную ей дырку заползает, – она же, крыса, от природы очень умная. Видно, ей было нужно до Кривого с пересадкой…

Кино и немцы

– Самое страшное для проводника – это проехать станцию. И не просто проехать, а прозевать. Потому что можно напороться на такого пассажира, очень нервного, что, если ты проедешь его станцию, – считай, что ты проехал свою жизнь. Вот и решай.

И вот однажды было, как-то ночью. Наша проводница, имени ее не назову, вскочила в нижней комбинации, нахлобучила пилотку и ну метаться по вагону, а вагон плацкартный у нее. И на всю катушку дурным голосом: «Партизаны! Партизаны!» А люди спят, все едут до Джанкоя. Спят – и даже не подозревают, что на их пути есть такая остановка. А она: «Партизаны! Партизаны!» Оглашенная! Ну, тут такое началось, кино и немцы! Все вскочили, заорали, заметались. Как будто ехали действительно фашисты…

Наведя вселенский шорох, она уже встряхнулась окончательно. На соломенных ногах вошла к себе. Села, воспаленная, и думает: «Боже, что ж я, дура, натворила? Что же, идиотка, я такое?!.. Ой, да я ж еще и в комбинации! И у меня в Партизанах никто не выходит, какая я дура в пилотке!..»

Миновали Новоалексеевку. Перед Джанкоем ей пассажиров нужно разбудить. Но зачем, когда и так уже никто… Ну, надевает она форму проводницы и, как ни в чем не бывало, возникает в проходе: «Доброе утро, товарищи! Чаек будем?» На нее все с таким интересом… И с вопросом: «Что за партизаны?!» Проводница с любопытством: «А какие партизаны? Интересно!» Ей: «Ну как же! Этой ночью…» И она на голубом глазу: «Ничего такого, вам приснилось!»

Молодец – как партизанка на допросе, пассажирам так ни в чем и не призналась…

В штабном вагоне листаю книгу благодарностей. И это все о ней!

«Ехал в десятом вагоне. Благодаря четкой и слаженной работе проводницы Карпачевой остался живым и здоровым. Доехал вовремя. До скорых встреч в известном направлении!»

«За время пути у меня впервые в жизни ничего не украли. Таким трезвым я себя не помню. Спасибо Зинаиде Карпачевой».

«Ехал в 10-м вагоне. Теперь, куда бы я ни ехал, я буду исключительно в 10-м. Спасибо проводнице Карпачевой».

Не страдая оригинальностью мысли, я в том же направленье записал: «Ехал в номере десятом, за что, благодаря проводнице Карпачевой, получил большое удовольствие».

Надеюсь, и вы тоже…

Я и дети

Я был в гостях. И дети были ужас. А началось как только я пришел:

– Полина! – я, сконфуженно, хозяйке. – Ваши дети дали мне два тапка…

Полина:

– А ты что, хотел четыре?

– Так два же правых!

Мне на ноги поглядела с осуждением:

– Что ты клевещешь, это же два левых! – но гостеприимно улыбнулась. – Проходи!

И в двух левых я прошел. Себе на горе.

Эти дети! Они меня душили, они меня шпыняли, они меня насильно трижды запирали в туалете, загоняли на балкон, а там мороз…

Эти дети были потрясающие! Уже несколько часов меня трясло. Где они прошли ускоренный курс молодого иезуита, я не знаю, но они меня определенно затравили. Очумевший, я, конечно же, скрывался.

Где они прошли ускоренный курс молодого сыщика, не знаю, но… Они извлекали меня из-под дивана, выковыривали со шкафов и антресолей. Они на мне катались, оглушая криком: «Но-о!» Я и не знал, что я такой объезженный…

Где они прошли ускоренный курс молодого певца, я не знаю, но:

– Слава, мы сейчас тебе споем!

– Мне не надо!

С обидой:

– А мама слушала! Смотри, как мама слушала!

Они пели где-то с полчаса. Точней, визжали. Оглушенный, я навзрыд уже взмолился:

– А давайте поиграем мы в молчанку! Я слышал, дети: это лучшая игра!

Я знал, что говорил: пару лет назад эти же дети бесновались так, роняя мебель, что их соседка накрутила справочную и с хладнокровием, свойственным только ей, навела справку: «А, извиняюсь, началась уже война?» Мне ту соседку как-то показали. Да нормальная!..

Где они прошли ускоренный курс молодого громилы, ума не приложу, но когда они на голову мне, молча (при молчанке следует молчать), обрушили что-то чугунное, и на голове тотчас возникла шишка, они заржали – и таким здоровым смехом, что вместе с ними не удержался, засмеялся даже я. Да, этого у них было не отнять: веселить они умели! И прижимая к шишке пять копеек, оценил я: курс молодого юмориста, не иначе, они прошли успешно, на ура.

Скоро ужин. Но невольно, про себя, я констатировал: до стола мне дойти нелегко, а до смерти – совершенно верно! Да, до стола могу я не дожить. Зато умру с улыбкой на лице, ну юмористы!

Где они прошли опять-таки ускоренный курс молодого садиста, – не ведаю, но последняя их пытка такова:

– Слава, а поговори-ка ты с собачкой!

И всучили мне домашнюю собаку. Собака извивалась на руках. Я прислушался:

– Она не разговаривает!

– Это не она не разговаривает, это почему-то ты у нас не гавкаешь. Покажи, как ты умеешь!

Я завыл.

Потом был стол, но есть мне, если честно, не хотелось…

Нет, все же хорошо, что я у них. От меня они живут через дорогу. Если что, домой я доползу. Главное, мне выползти живым.

А дети продолжали наседать…

Я ничему уже не удивлялся. Когда они меня обливали водой, били, кусали, царапали… Я не удивлялся ничему – они же дети.

Я удивился только раз, уже в конце, когда самый маленький, Григорий… Нет, не исподтишка. Без злого умысла. Меня поцеловал. Я прослезился. Даже испугался. Это что же, – подумалось мне, – прощание с телом покойного?..

На следующее утро с чувством глубокого удовлетворения, кто бы мог подумать, я очнулся. Очнувшись дома, у себя, я с тоской неукротимой осознал: определенно, мне чего-то не хватает. Вот как, знаете, бывает: не хватает человеку кислорода. Так и мне. Воды? Нет, не воды. Ломило кости. Страшно ныла голова. На помощь! В нетерпении, дрожащими руками приподнял я трубку телефона. Я набрал…

И на том конце – дети просто завизжали от восторга.

Московская кольцевая

Из записок провинциала

Фантастическая встреча! Вы его не можете не знать! Еду я недавно…

Нет, не так. В Москве среди продвинутых тинейджеров есть очень интересная игра. Для игры Москва незаменима: здесь концентрация ученых, всяких там артистов, VIP-персон, самых разных звезд и стриптизеров – «элиты разносолы», как заметил некогда поэт. И, конечно, там кишат политики (а куда ж Москва – и вдруг без них?!). А игра такая: кто за единицу времени увидит больше знаменитостей. И не по телевизору – живьем. Кажется, всего-то. А попробуй! Ну а вечером в компании доложит.

Чем игра мне эта симпатична? Тем, что умным быть совсем не обязательно. Информированным – да. И врать нельзя. Даже есть такая клятва: чтоб не врать. Так, если ты, к примеру, им сообщишь, что в метро ты встретил Путина, – все, ты тут же вылетаешь из игры.

Итак, понятно. Потому что все построено на честности. И, конечно, нужно быть везучим…

Да, умным быть совсем не обязательно – и игра шагнула в массы. Взять меня. Конечно, в мои годы – быть тинейджером? Но игре все возрасты покорны. И мы еще посмотрим, чья возьмет…

К слову, опыт общения с великими у меня уже был. И не скрою: был вполне успешным.

Например. Иду я по Большому Гнездниковскому и вижу… Совершенно верно! Валерию Ильиничну! Фамилия понятна и без слов. Как всегда, она спешила. Откуда? С митинга. Куда? Опять на митинг. Помню, я еще подумал: такая встреча, грех не пообщаться! Что мне у нее спросить, себе на память? И для затравки Новодворской говорю:

– Здравствуйте!

И вы знаете, что отвечает Новодворская? Она, представьте, отвечает тоже:

– Здравствуйте!

Разговор пошел. А я ж находчив. Помню, непринужденно я еще спросил:

– Который час?

Она поставила меня в известность, что:

– Два сорок!

Это время. Я запомнил. Навсегда. И вы тому свидетели: два сорок! Хоть это было восемь лет назад.

Вот такие содержательные встречи!..

А недавно… Еду я недавно под Москвой. Линия метро – Замоскворецкая: «Войковская», «Сокол», остановка – станция метро «Аэропорт». Наш вагон полупустой. Я у дверей. «Осторожно, двери закрываются!» Уже. И вдруг в последний миг, просочившись между «осторожно» и «дверьми», кто-то быстро – хоп! – шагнул в вагон. И двери съехались. Он опередил! И встал напротив. Поезд с грохотом отправился в туннель. Подняв глаза, я вздрогнул безошибочно, сказать точнее – просто обомлел.

Не прячась, он стоял передо мной. Он же, он, ну как его, который… Поразительно знакомое лицо! Великий человек, писатель он. Но кто – я поразительно не помню. Только помню: он с обложки книги. Как его, которой… Нет, отшибло!

Его внешность. Украдкой так смотрю во все глаза. Значит, так: в кашемировом мягком пальто цвета остывшего лета. Кожаная сумка. Переброшена через плечо на ремешке. Как полевая, – но не полевая. Видно – модник, элегантный и старательный. Что на ногах, уже забыл. Наверно, обувь. Клетчатые брюки – очень классные. Артистическая кепка набекрень. Кашне, уложенное как бы невзначай. Сам значительный. Спокойное достоинство. И с таким породистым лицом, что боже мой! Нос – как маленьким носам большой укор. Его глаза. И, конечно, его брови – очень адресные, их уже не спутаешь ни с чем…

И тут меня пронзило: вот оно! Передо мной, лицом к лицу – Евгений Рейн! Учитель Бродского и близкий друг Довлатова. Помните «Мне скучно без Довлатова»? Так это скучно не кому-нибудь, а Рейну. Я даже пожалел, что не тинейджер. Этот Рейн! Чтоб так демократично, чтоб в метро… Ну улов! А кому-то скажешь – не поверят. Скажут: может, ты еще и Путина? В метро…

Как в почетном карауле, я и Рейн – мы по обе стороны одних дверей. Если честно, мне он представлялся не таким… А высоким, зычным и раскатистым. А он… Ехал весь притихший, ни полслова, при росте не сказать чтобы большом.

Но еще больше удивила эта публика. Нужно ж как-то адекватно реагировать, а никто не реагирует, никто! Не приветствует такого человека. Не подбрасывает в воздух. Не ликует, не кричит ему «ура!». Не бросается на шею, не желает творческих свершений. Все уткнулись… В общем, наш народ!

Да, мы ленивы и нелюбопытны, вот позор! И придется отдуваться мне за всех…

Живой классик собственной персоной – а его никто не узнаёт. Как будто к нам вошел, ну, я не знаю, дядя Вася из Капотни со своим слесарным инструментом, а не писатель и поэт Евгений Рейн в кашемировом пальто и с легкой сумкой. А вдруг это действительно не Рейн?! Подозрительно легко он мне достался. Впрочем, мало ли похожих двойников? Так чего же я, дурак, благоговею? Во рту все пересохло, будто в засуху. Иди же! Когда еще представится такое?!

И я сделал шаг ему навстречу. А кто-то ж должен, или я не прав?

Я кричу ему так доверительно на ухо… Почему кричу? А стук колес. Продираясь сквозь завесу шумовую:

– Извиняюсь, вы – Евгений Рейн?

Он так отпрянул, чтобы оглядеться: это кто ему вворачивает в ухо? И так смотрит: мол, откуда это я? А это он, – это он откуда? Мы здесь ехали уже прилично остановок…

Я осведомляюсь, так корректно:

– Извиняюсь, это вы? – ну и так далее.

Он без особой радости признался:

– В общем, да.

Да, если Рейн – чего тут отпираться. Если он всю жизнь… Привык уже. Главное, что я в нем не ошибся! И от избытка чувства я ввернул:

– От имени вагона… Видеть вас у нас… Безумно рад!

Он разлепил свои уста:

– Ну, тут мне возразить вам просто нечем: меня увидеть – действительно особого ума…

Это он! Так умно мне ответить… Без вопросов! Но, извините, как же без вопросов? И чтоб показать свою осведомленность, я снова прикипаю к его уху:

– Скажите, а «Заметки марафонца» – это вы?..

– Это я – «Заметки марафонца».

Не отказывается.

– Значит, «Полбрикета» – это тоже?

Его ухом завладел я не случайно.

– И «Полбрикета» я. И «Пять имен».

А и правда это он, подумал я, хотя… Раньше думал: он большой. А оказалось… Я маленький, но мне хватило стать на цыпочки. На цыпочки, как будто на пуанты. Чтобы достать ему практически до уха. И я, конечно, страстно зашептал:

– И «Однажды ночью», неужели?!

– Тоже я, – и почему-то кисло улыбнулся.

Сердце бьется в груди и… Моя память обострилась до предела: я выдал Рейну все его новеллы, вдоль по книге. И едва ли не уперся в «Содержание».

Тут мне показалось: Рейн созрел. И пока его уже возделанное ухо от моих расспросов не остыло, я туда же и ввинтил:

– Так дайте мне!..

Полагая, что вопрос уже решенный. Взять автограф – высший пилотаж! Но это ж Рейн, я как-то не учел. И тут… когда уже все было на мази… я получаю… Не автограф, нет! А оглушительную – образно – пощечину:

– В другой раз! – меня отбрил Евгений Рейн. Голосом спокойно-равнодушным. Словно муху смахивая с носа. И глянул так бесстрастно: приклепался. Я все понял, даром из Донецка. Это был намек длиною в жизнь…

Ах ты ж, думаю, «другой»! Когда – другой?! Смотрите сами: Москва огромна, в ней двенадцать миллионов плюс нелегалов около пяти. Плюс три – вообще не ясно кто, и они не поддаются исчислению. По теории вероятности его увидеть – только на том свете, да и то… Один лишь раз бывает в жизни встреча, другой не будет никогда! К тому же завтра из Москвы я уезжаю.

Но я же сдал экзамен на автограф! «Заметки марафонца» и так далее. А этот Рейн опять ушел в себя… Я расстроился – не передать словами!..

Особой рейновской походкой он сошел. Он сошел себе на «Маяковской». Где стоит одноименный памятник. Ну что же, машинально я подумал весь в тоске, поэты тянутся к поэтам – это верно. И с развороченной душой, опустошенный, я в том метро поехал себе дальше…

От «автографа» я долго отходил. Каково же было изумление мое на грани легкой паники и, не скрою, с примесью восторга, когда тем же днем, но только вечером… Ровно через пять часов сорок шесть минут и три секунды (с момента встречи с Новодворской – я педант), ровно в восемнадцать двадцать шесть, опять в метро, на станции, представьте, «Пролетарская» (Таганско-Краснопресненская ветка). В час пик. По сути, черт-те где, в другом конце Москвы, где классики вообще ни сном ни духом…

Первое, что бросилось в глаза… Значит, так: я опять увидел этот кашемир. Все того же лета, что остыло. Спутать кашемиры я не мог. Я его узнал бы даже ночью. Не говоря уже с закрытыми глазами. Кашемир стоял и ждал свой поезд. Клетчатые брюки очень классные. Кожаная сумка с ремешком. Еще не веря, поднимаю я глаза: это он! Снова модник элегантный и старательный!

«Другой раз»? Не может быть! Не может! Но куда мне деть живого Рейна, здесь, на «Пролетарской», в полседьмого?!

Я, конечно, тут же растерялся. Учитель Бродского и близкий друг Довлатова, тоже не остался он в долгу: он меня узнал – и отшатнулся. Пронзительно так зыркнул – а еще бы! Он подумал: я за ним слежу. А я вообще подумал, что вообще…

И как в той сказке, детское кино «Варвара – что-то – длинная коса», пальчик там из омута: «Должок!». Вот так и я, потупясь скромненько, с ненавязчивой улыбкой незатейливой, выдаю ему на ухо как пароль. Всего два слова, больше и не надо:

– Другой раз!

Мол, так вот же он, другой! И что теперь?

Я точно помню: Рейн о-ка-ме-нел. Как под гипнозом, выпучив глаза, он просто обмер. Я даже испугался: еще немного – и литература понесет… Но нет, ожил Евгений наш Борисович. И меня интуитивно хвать за руку! Друг этого и близкий друг того. Очевидно, полагая: я – мираж. Но миражом не промышлял я никогда.

Я снова: мол, не обессудьте, «другой раз». Не мстительно, а так, индифферентно. Он говорит… Он ничего не говорит! А начинает шарить по карманам. Думаю: как человек экстравагантный он, чего доброго, меня еще пристрелит!..

Наконец в себе он разобрался. И, малость не в себе, дрогнувшей рукой он извлекает. Из сумки на ремне через плечо… Верно, книгу – «После нашей эры». Квадратного формата. Синий томик, выпущенный «Временем». И:

– Ваше имя? – так встревоженно.

Я тоже не без дрожи. Но, молодец, нашелся тут же:

– Вячеслав.

Примостившись кое-как к стене и подумав: что за наваждение?! – он выводит ошарашенной рукой. И что он пишет мне, Евгений Рейн, на этом титуле? Так, я сейчас открою, чтоб дословно: «Вячеслав! Другой раз?.. – причем «другой» подчеркнуто. – Не может быть? А может!!!» Он пишет мне и боязливо косится: что еще ему я отчебучу. Да, ситуация, конечно же, нештатная. Подумал так немножко, помечтал – и: «Озадаченный всерьез Евгений Рейн». В сладостном предчувствии я ждал. Он подумал и еще проставил дату: «1.XII.05».

Я торжествовал. Он вручил и озабоченно раскланялся. Подали – из туннеля – его поезд.

Тонкий человек, я обернулся. Спиной к вагону. Не реагируя на «Осторожно… закрываются!». Рейн. На меня. Во все глаза смотрел в упор. Подводя черту, он переваривал…

Больше в этот день мы с Рейном не встречались никогда.

С ликованьем я отправился домой, к московской тетке. Отчитываюсь о проделанной работе. С воодушевлением. А она… Она так смотрит на меня скептически:

– Значит, так: брехня! От первой точки до последней запятой! – и ехидно: – А ты случайно Путина? В метро…

Я, конечно, оскорбленно тут же вспыхнул:

– Да, я брехун, а как же! Вне сомнения!

И молча ей протягиваю книгу. Она читает: «Вячеслав!» – ну и далее по тексту, вплоть до даты. Поднимает на меня глаза, уже другие:

– Это ж надо! Теория вероятности гласит: такого быть не может никогда! – она, задумчиво. – И только жизнь диктует нам обратное… А Рейн такой… Он уже распишет, не упустит!

И я ее заверил:

– Не волнуйся!

Я, кажется, его опередил, хотя… Она не поленилась и специально позвонила мне домой, уже в Донецк. Чего-то мнется. Что такое, тетя?!

– Ты написал? А мог не торопиться! – тетя хмыкнула, и я похолодел. – Мы по Рейну тут посовещались (а у нее подруги – профессура), и у нас возникли подозрения…

Из груди моей исторглось:

– Что еще?!

– Это мягкое, цвета остывшего лета…

– Ну, остывшего… И дальше, говори!

– Ты не обидишься?

– Ну говори уже!

И она, как на духу:

– Скорей всего, совсем не кашемир!

Ну тетечка!

И с облегченьем я вздохнул:

– Вполне возможно!..

Моя философия…

…НЕСЕРЬЕЗНОГО

Чем умные отличаются от дураков? Умные дурачатся несерьезно, а дураки – серьезно.

…СПРАВЕДЛИВОСТИ

Мы не скучаем по тем, кому хорошо и без нас.

…БЕЗЫСХОДНОСТИ

Страна, где израсходованы все запасы приличия…

…ПОСТОЯНСТВА

В прошлой жизни она была дурой. В этой – она хорошо сохранилась.

…ОПТИМИЗМА

Не сгущайте краски: всемирный потоп – это всего лишь чаша терпения, которую мы переполнили.

…САМОСОХРАНЕНИЯ

Наступить на горло собственной песне, почувствовав, что она лебединая.

…БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО

В музее было так чисто, что посетители переходили на шепот.

…ИНТЕРЕСНОЙ МЫСЛИ

Чтобы мысль не выбрала другого, я предпочитаю одиночество.

…ТРУДОГОЛИКА

В отпуске я устал отдыхать, вернулся – и теперь отдыхаю работать.

…ХОРОШЕГО ТОНА

Давая взятку, сдачу не проси.

…ЖИЗНЕУСТРОЙСТВА

На вопрос, почему я до сих пор не устроил свою личную жизнь, я отвечаю: если я жив, значит, я вполне ее устраиваю.

Клочья

* * *

Как можно повалить человека? Дать такую сумму, чтоб он не смог устоять!

* * *

А для кого-то Земля – всего лишь пробный шар.

* * *

Он так храпел, как будто ел морковку…

* * *

Смешно вешаться из-за какой-то мелочи, когда впереди ожидает действительно самое страшное.

* * *

Я знал человека, который так спекулировал своим честным именем, что дай Бог каждому…

* * *

37-й: шили-били…

* * *

Я против коммунистов: лучше будь что будет, чем будь что было…

* * *

Человечество – это живая очередь на тот свет.

* * *

О, эти руки, ласкающие мыло!..

* * *

Ваня Зайчик. Сделать что-нибудь плохое – он бессилен! Такой фамилией он связан по рукам и ногам…

* * *

Вот так всегда: докопаешься до истины – ляжешь рядом.

* * *

Зиму вызывают на ковер. Из желтых листьев…

* * *

Донжуан – это разновидность грибника: нашел гриб – ищи рядом.

* * *

Если правительство идет нам навстречу – столкновения неизбежны.

* * *

Когда в доме мыши, за рукописи можно быть спокойным: не сгорят!..

* * *

Машина времени нужна? А как же! Чтоб учиться на ошибках будущего…

* * *

Людей никогда не занесут в Красную книгу. Будет некому.

* * *

Второй муж ей нравился меньше. Если не сказать больше.

* * *

В целях экономии уходя гасил свет и останавливал часы.

Розу жалко

Старая коммунистка

В донецкой филармонии работала старушка – администратор первого порядка Эсфирь Моисеевна Качан. Она была такая активистка, что могла и книгу настрочить: «Моя жизнь в президиумах города». Все говорили: Качан – старая большевичка с рождения. Но, конечно, ни с какого там рождения, а только с девятнадцатого года. Когда ей было… Кстати, ровно столько же.

Теперь вопрос: зачем она вступила? Она же вроде не идейная, Качан. Тогда зачем? Но молчит, как на допросе, и не колется. И лишь со мной она заговорила. Оказалось, в Юзовке (прежнее название Донецка) в год безвременья на всех столбах висело объявление: «Горклуб. Записываем в партии». Она примчалась. Что она увидела. Ко всем тянулись очереди: к эсерам, там, кадетам и другим. Почти ко всем. К кому-то так вообще не протолкнуться. А к этим – ни одной живой души. Стоять Эсфири было недосуг. Так она и стала коммунисткой.

Оказалось, что она попала в точку…

Баллада о наивности

В Донецке это славная традиция. Всех долгожителей, начиная с девяноста лет, в их дни рождения приезжает поздравлять районное начальство.

К девяностодевятилетней Полине Григорьевне Ольшанской, проживающей в Калининском районе, прибыл его первое лицо. Цветы, сервиз, объятия на камеру. На прощание одна из его свиты:

– А на сто лет мы дарим холодильник!

Мол, в ваших интересах дотянуть.

И все захлопали. Эффектное прощание…

А в декабре 2009-го Ольшанская справляла юбилей. Ей преподнесли опять сервиз. Опять цветы. Объятия на камеру. Уходят.

Старушка:

– А входную дверь не закрывать?

Те не понимают:

– А при чем здесь?

– Вы же холодильник занесете!

– Занесем.

С тех пор она живет с открытой дверью…

Саша Редькин

В разных журналах и газетах публиковал он свои маленькие штучки, свои мелочи. Представлялся скромно: «Мелочист». Печатался со смешанными чувствами: «Слава, ты, наверно, не поверишь, но отрываю – будто от себя!..»

Однажды зимой только-только вышла книга Саши Редькина под названием «Редькин – это не псевдоним», а Саша молодец: тут же вспомнил обо мне, ну и отправил. В общем, через каких-то пару-тройку дней получаю я на почте бандероль. Еду я домой. Сижу – читаю. Ну и Редькин, настоящий мелочист!

Вот и остановка «Психбольница». Значит, отмечаю про себя, до дома мне еще три остановки. И читаю себе дальше, упиваюсь. «Осторожно, двери закрываются!» Поехали. Машинально глядь в окно – опять она, остановка «Психбольница» называется! Я удивился, я и не скрываю. Ну и Редькин, просто настоящий, так увлечь, чтоб ничего не замечать! Едем дальше. Снова углубился. Глядь в окошко – просто содрогнулся: да что ж это такое?! «Психбольница»!!!

Я на весь троллейбус, не сдержался:

– Мы одну и ту же остановку… Как же так?! Проехали три раза!

И кондуктор мне участливо:

– Буксуем…

Вот такой был Редькин мелочист!

Участь вундеркинда

Однажды в год и восемь мальчик Саша Поливанов сочинил стихотворение: он его внезапно произнес.

Родители оцепенели. А когда очнулись, тут же позвонили в «Юный ленинец». И им: «Нет, не отправляйте, а диктуйте!»

Чтоб скорей.

И стихи пошли в ближайший номер.

Александру Поливанову со всех концов страны стали приходить мешками письма. По ним, по этим письмам, он и научился читать. Затем писать. И даже на эти письма отвечать, причем на каждое.

Родители от счастья обалдели!

Только жаль: на новые стихи времени уже не оставалось…

Донецкий бизнес

Заметил, что на мусорке, где сотни выброшенных посленовогодних елок, один дядечка обламывает ветки, распиливает стволы и из них собирает аккуратные компактные вязанки. Я интересуюсь:

– Для чего?

– А новым русским для каминов продаю. Идут отлично!

Я:

– А иголки? Почему вы оставляете иголки?!

– А куда их?

– А для слонов – это такой деликатес!

Оживился:

– А что, у нас в Донецке есть слоны?

Я смекнул – и тут же отстранился:

– Извините, этот бизнес – уже мой…

Душегубы

Быль

Мышь достала, довела до исступления. За ней уже гонялись всей семьей: папа, мама и два брата: Костя, Саша. Но она была проворной, эта мышь, и в руки не давалась ни в какую. Установили мышеловку. Окаянная попалась наконец! Ей мышеловкой перебило лапку. Все рыдали. И казнились всей семьей. «Душегубы!» – говорили друг на дружку.

Мышь дрожала, жалкая такая.

В носовом платочке ее срочно повезли к ветеринару:

– Вот что мышеловка с ножкой сделала!

Им поразились:

– Вы такие первые!

Наложили гипс, сказали: всё. В смысле, будет жить. Но нужно выходить.

Выхаживали всей семьей.

Потом купили кошку, это ж мышь…

Признание

Пятый класс. Конкурс на лучшую любовную записку. Победила Ира Ковальчук: «Я знаю дорогу к раю, но без тебя я туда не дойду».

Училка:

– Ира, молодец! А… А кому твоя записка адресована?

– Мальчику.

– А какому?

– Не скажу.

И не сказала.

Мне она призналась лишь вчера.

Боже, тридцать лет ушло насмарку!..

Розу жалко

Я хочу сказать о наших евреях. Можно? Ну мы ж свои. Не уходите – вы сейчас поймете. Вот, спасибо!..

Вчера иду я по базару – и такое! Потом я даже позвонил раввину: «Ребе, что мне делать?» – «Запиши…»

А было так. У одной старушки из нашей синагоги умер муж. Счастья в том, конечно, очень мало. Скажу вам больше: безутешная вдова! А имя Роза. Она так кричала, что боялись: не дай бог, побудит всех на кладбище… Бедняжка! Думали: она… Хотела броситься за ним в могилу, наконец. Такая преданность! Но ее смогли отговорить…

Прошла неделя, может быть, дней десять, – и вот вчера иду я по базару, вижу: Роза. Идет и вся такая молчаливая. Еще бы! И так мне стало жалко эту Розу! Но подойти ей выразить сочувствие – это еще хуже, чем не выразить. Сказать ей: ах, как жалко, умер муж! – она же в курсе. Только растревожу. Но мы же люди, и сказать ей что-то нужно, ободряющее. Думаю, скажу иносказательно. И, поверьте, с лучшими намерениями:

– Роза, ну какая вы хорошая!

Другая бы… А эта… Она схватила меня за руку – не вырваться – и, искажая в крике рот, на весь базар:

– Сашэ, Сашэ! – выворачивая губы наизнанку.

Мама, я ж ей ничего такого, я ж как лучше! Зачем хватать?! И что еще за «Сашэ»?! Если я с рожденья буду «Славэ»…

Согласитесь, эмоционально можно тронуться.

Тут откуда ни возьмись – точней, из очереди (а базар же оживленный, всюду люди), – плюгавый старичок, тот самый «Сашэ». Он подумал: Розу, может, грабят. Может, я карманник или кто – и она, вот молодец, меня словила, уцепилась за меня. Уцепилась, держит и кричит. И он кидается на помощь этой Розе…

Подскочил и… И для подстраховки он тоже хвать меня за руку, за другую. Стало больно. Люди начинают озираться, останавливаться. А меня ж в Донецке знают многие. Кто увидит – это же позор! А я вообще не понимаю ничего.

И вдруг мне эта Роза так смущенно:

– Ви не могли… – и едва ли не с мольбой. – Ви не могли бы повторить сначала?

Я не понял:

– Что?

– Ну, это, «Роза»…

Ах, вон оно! Чтоб я – в его присутствии! Я вздохнул – и:

– Роза, вы хорошая…

Она ему:

– Ты слышал?!

Слышал он. До него дошло. Он улыбнулся. И они меня мгновенно отпустили, безутешная вдова и этот «Сашэ». Молодым уже не до меня. Он взял ее под ручку – и вперед. И они в базаре растворились.

Я свободен! И, казалось, радуйся.

Но слезы – почему?

А Розу жалко…

Я и Софи Лорен

Быль

Если я за свои поступки переживать не буду, от этого моя совесть только выиграет.

Автор

Жил – не тужил. На€ тебе!

Эта история мне не дает покоя столько лет! Я знаю: чтоб забыть – мне нужно высказаться. Я вам выскажусь, но чтоб забыть? Не знаю…

Кен Рассел, Дерек Джармен, Изабель Юппер, Макс фон Зюдов, братья Каурисмяки – это звезды. Кто знал?

…А сам я донецкий. И только черт догадал меня с моим умом и талантом соваться в Россию. «В Москву! В Москву!» – кричали три сестры. У меня же было все иначе.

Как я летом 91-го оказался на XVII Международном кинофестивале – это комедия. Меня туда, естественно, не звали. У них, как говорится, даже в мыслях…

По разнарядке в список гостей из Донецка (из пяти человек) входила она. Она бы, разумеется, входила. Если бы могла. А так…

Киноведка и так далее – Ирина Львовна Шафирштейн. За день до отъезда, общительная через край, она – себе в удовольствие – устроила пышные проводы.

Большой знаток искусства, и причем с уклоном в украинское, далекая от предрассудков, она стала исполнять гопак прилюдно. И, конечно, на ура.

Как вдруг – на гопаке – она споткнулась и: ах! – нога!

Нет, разумеется, хотя и Шафирштейн, теорией украинской культуры она владела в совершенстве. Но практика – не на словах, – она взяла верх. Эта практика ее и доконала.

Рухнув – вниз – не на ту, как оказалось, ногу, доктор украиноведческих наук, она с болью констатировала вывих. Каково же было ее удивление, когда тут же прибывшая врач ей доложила об обратном: «Я скажу вам как доктору доктор – это не вывих…» – «Так и замечательно!» – «Это… В общем, так… Ирина Львовна… Не скрою, вы сломали себе ногу, и вы ее сломали хорошо».

Каково – иметь на радостях закрытый перелом?!

Тогда еще столицей нашей Родины Шафирштейн бредила и, превозмогая боль, у докторши Москву выторговывала, как могла: «А если перелом закрытый, так никто и не узнает!» Однако: «Достаточно, – парировала та, – чтоб об этом знали вы, и не морочьте…»

И вот в такой переломный момент лежащая на вытяжке больная Шафирштейн принимает историческое решение. Таким тронутым я не был никогда. Мне передали, и, сколько буду жить, этих лестных слов я не забуду: «Лучше чем не поедет никто, так уж лучше пусть отправится Верховский».

Приведенный к изголовью, я польщен был просто бесконечно: «За доверие спасибо, постараюсь оправдать!»

Вот так произошла замена, и к донецкой делегации присовокупили меня…

Кто-то в столицу въезжает на белом коне. Я же въехал – это просто чудо! – на сломанной ноге искусствоведки из Донецка Шафирштейн.

Конечно же, не въехал я, а влип. Но кто же знает, что случится с ним, заранее?

А кто не помнит тех лет – начало девяностых?! Время у нас в стране было непростое. Как всегда.

Нас бойкотировали, как могли. А как могли – они умели, этот Запад.

Девиз фестиваля – «Салют, актеры мира!» Ага, салют, но ведь никто же не приехал! А значит, доходило до того, что впервые в истории кинофестивалей билеты в кассах оставались нераскупленными. И, чтоб не оскандалиться совсем… Сюда уже пускали всех подряд. И причем по бросовой цене. Ну и набилось множество случайных…

Это было! Как бы ни скрывали…

Фильмы, что крутили целыми днями, – конкурсные и, конечно же, внеконкурсные. Последние – это, по сути, первые: свою оценку в истории кинематографа они уже получили, и они – бесспорные шедевры. Хотите спорить? – лучше не позорьтесь!

Но их, конечно, было очень даже мало.

И вот в один из дней мы узнаём: в один из дней пойдет «Вчера. Сегодня. Завтра», гениальный фильм Витторио де Сика. «Вчера. Сегодня…» Хотя, как утверждали знатоки, он не сегодняшний и даже не вчерашний. Ретроспективный фильм столетней давности, а точнее, год шестьдесят четвертый. Но не важно.

Важно другое (а вот это уже счастье!): если перед нами явится ОНА, так никто нам больше и не нужен! В Москву. Специально эксклюзивом из Италии. К нам приземлится лично Шиколоне. А Шиколоне, кто еще не знает, звучит по-русски как Софи Лорен. И, лучшая актриса киномира, сама собой она откроет этот фильм.

Впрочем, это бабушка гадала еще надвое. Речь, конечно же, не о Лорен, она вечно молодая. А под бабушкой имели ситуацию.

И, конечно, знатоки весьма скептически: «Право, ну какая же Лорен, в Москву – Лорен?! Но это же смешно!» – «Ничего и не смешно! – горячились оппоненты. – А с чего ей взять – и не приехать?! Если Москва – столица мира. Это очень даже не смешно!»

Но понимали все единогласно: фестиваль, международный, без Лорен – он захлебнется. Короче, все надежды на нее: она приедет – или не приедет…

Великая и легендарная Софи!

Нет, такого – мир еще не видел! По крайней мере, я не видел – это точно: ею бредили. И, конечно, этот бред – он должен был во что-то воплотиться.

Ах, напрасно говорят: счастливые часов не наблюдают – неустанно глядя на часы, этот день мы приближали как могли.

И вот случилось! Нам, киноманам, доложили:

– Завтра! Ровно в полдень! На большую сцену Московского дворца молодежи! Взойдет она! Она нам, киноманам, скажет: «Здрасьте!» – и, конечно же, ответит на вопросы…

А теперь ну кто осмелится сказать, что это – и не счастье? Да такое нам – когда еще обломится?!

Взять меня. Между нами, с неба звезд я не хватаю. А тут – прилетит она сама, звезда Лорен!

И мне же будет что рассказывать потомкам.

А пока – я по ночам кричал: «Софи!» – хотя, естественно, никто не откликался…

Донецк наш усадили в первый ряд. Если был бы нулевой – нам бы удружили нулевой. А на то, что мы край угля и металла, – им, конечно же, сугубо наплевать.

В кино ведь как? Совсем не так, как в театре. В кино чем ближе, тем хуже, а в театре наоборот: чем хуже – тем лучше. В общем, в кинозалах держаться лучше нам подальше. В общем, «провинция – это родина неудачников, и так, как говорится, им и надо»…

Но эти просчитались, устроители! Для того чтоб лицезреть Софи Лорен, этот театр одного актера, если не актрисы, и какой!.. В общем, они сделали для нас буквально все!

И, согласитесь, из какого ряда лучше видно, как у Лорен, скажем, волнуется грудь? Или, к слову, ее мимика и жесты? Если нулевого еще не придумали? Ну конечно же, из первого!

Мы ждали ее с невероятным нетерпением, мы пришли за два часа, мы питались только слухами…

Короче, если Лорен прибудет к нам сюда, так спасибо устроителям большое!

И вот…

Уж полдень близится – Софи Лорен все нет.

Точность – вежливость королев, – и такую пунктуальность мы ей ставим в несомненную заслугу. Чтоб сохранить интригу до конца!

Народу в зале – мама дорогая! Даже в проходах полные аншлаги, чтоб такое увидать. Шутка сказать: Софи Лорен. Нет! Софи Лорен – это вам не шутка, а Софи…

И вот свершилось! На часах двенадцать, причем ровно.

Нет ее!

Ее нет, и мы, конечно, понимаем, что – кому не верить? А часам!

Пять – десять минут первого. И в пятнадцать – ее нет. И тогда – оно же ясно, что дело не в часах – а в ней самой.

Двадцать пять, послушайте, и тридцать… Нет ее!

Мы отказываемся верить. Но как однажды я заметил: «Верь не верь, а Бог есть. Приходится верить». Так вот, Бог – он есть, а Лорен – извините. На тридцать пятой самые догадливые чувствуют, что ее не будет и на сороковой. Потому что так надолго опоздать нельзя. Потому что так надолго – можно только взять и не приехать…

И хотя в фильме «Вчера. Сегодня. Завтра» Лорен играет Аделину, Анну и Марту (если вы умные, то догадались сразу: во «Вчера» она играет Аделину, в «Сегодня» – Анну и так далее по фильму), компенсировать ее отсутствие у нас – уже не в силах было даже это. Потому что лучше раз увидеть, но вживую, чем увидеть три, но лишь в кино.

Когда публика увидела, что так и не увидела Лорен, то очень быстро из проходов рассосалась. И свой аншлаг – уже совсем неполный – унылый зритель сохраняет только сидя.

К часу дня… Всё, кажется, понятно, что Лорен сюда… Уже куда?! Дают отмашку – в зале гаснет свет. На экран выносится «Вчера. Сегодня. Завтра». И уже идет своей дорогой. Наш первый ряд, увы, не оправдался.

Вот так я повстречался с легендарной!

Казалось, всё. А нет, еще не всё! Мало того, что мы с Лорен не встретились, – в довершение всех наших треволнений, когда фильм уже перешагнул за середину, он прервался: с кинопленкой что случилось или что. И тут я понял, что «Вчера. Сегодня…» мы увидели, а до «Завтра» мы, скорее, не дотянем.

И точно. Вспыхнул свет.

Минута молчания – это святое. А спустя – в адрес кинобудки… Вся эта московская богема или кто там, в зале, из случайных… Надрывая глотки, закричали про сапожников. Заулюлюкали. Забарабанили ногами в междурядье. Ну точно как в моем родном Донецке. В воздухе запахло подзаборно.

А у тех по-прежнему не ладится. А эти, прости Господи: «Са-пож-ни-ки!» Вы полагали, что в Москве так не кричат? Наши люди… Хороши они везде!

И что же в результате оказалось? Оказалось – «сапожники» здесь, в общем, ни при чем. Оказалось, что киномеханикам в их киномеханическую будку поступил сигнал, что…

В Россию она таки прилетела! Она уже в Москве! И по главной лестнице Московского дворца молодежи в направлении его Большого зала с опозданием (нелетная погода) поднимается опять-таки она!

Им сообщили, и они прервали.

Но публика-то этого не знала…

Ее выводят закоулками на сцену и долгожданно ставят за кулисой.

И что же в результате получается? Круг, на удивление, замкнулся! Идет уже которая минута – фильма нет, публика – пустилась во все тяжкие и себя уже не контролирует, а Софи Лорен – трясется за кулисами. Она видит из-за шторочки кулис эту загадочную русскую душу, вывернутую наизнанку. Что это же палата номер шесть! Ей становится уже не по себе. И в целях, извините, самосохранения разгадать загадку этой самой души она явно не торопится.

А вы б не испугались? Вот и всё!

А фильма нет. И о Лорен еще никто и ничего.

Но есть ли предел сумасшествию? Нет, предела нет!

И чем дольше он безмолвствует, экран, тем больше наша публика неистовствует. А Софи Лорен из Италии все это принимает на свой счет, и тем страшнее ей становится. Потому что в первую голову она все-таки женщина, а уже потом – Софи Лорен. И еще: это наша женщина и коня на скаку остановит, и в горящую избу, но итальянская – она ж у них не дура.

Не спорю, в зале были лица и приятные, они-то, скажем, не орали, но те, кто орал и кто свиристел, свиристели и орали куда громче тех, кто не орал. И к тому же тупотели. Это как?

А суперзвезда всех времен и народов Софи Лорен все ждала триумфального выхода. Но пока что нет, пока не получалось (устроители же, видимо, решили: объявлять ее не будут, чтоб сюрприз!).

Конечно, бесконечно это продолжаться не могло. Еще минута – и Лорен бы удалилась…

Но когда она уже впала в истерику, и в истерику впал зал, но по разным, разумеется, причинам, у одного из закулисы сдали нервы. И он (а это оказался переводчик) легонько – в спину – подбодрил Софи Лорен. Но сил не рассчитал и, по сути, ее вытолкнул на сцену. С ней так не обращались никогда!

Деморализованная звезда, она чуть ли не летит лицом вперед, еще б секунда, и она упала бы на сцену. Не упала! За ней – с той же легкой подачи – пинком на сцену был приглашен и ее младший восемнадцатилетний сын. Следом с виноватым видом появляется то ли узбек, то ли татарин, арт-директор фестиваля по фамилии Далматин Уганачбеков. А замыкает триумфальное шествие не узбек как раз и не татарин, потому что, судя по всему, еврей, организатор всех наших побед – тот самый низенький плюгавый переводчик по фамилии… давно же это было!

И вот четверка этих смелых выбирается на сцену кинозала. Напомню: первой, как всегда у нас, идет женщина. Ее зовут Софи Лорен, и она вся бедная и бледная.

И в зале те немногие, кто в этом тарараме не свихнулся, уже кричат:

– Так это же Лорен!

Картина зала вмиг преобразилась. Все прозрели – и в едином порыве зал ахнул, потому что перед нами – да-да-да! Органы наших лучших чувств открылись ей навстречу. И кто ревел «Сапожники! Сапожники!» – вдруг переключились на «Ло-рен!» Они скандировали, они вопили в раже: «О Софи!», тянули к ней свои волосатые руки с наколками былых заблуждений и рыдали, как дети. Вот что такое истые поклонники!

А Лорен, а что она сама?

Когда, вглядываясь в публику тревожными глазами, она думает: «Боже, и куда же я попала?» – тут ей, через переводчика, как раз и объясняют:

– XVII Московский международный кинофестиваль рад приветствовать! – и всякое такое.

Чтобы пригасить неловкость публики – за все, что до того случилось в этом зале – Софи Лорен:

– Я тоже очень рада!

Ее радость уже можете представить. И сумочку, прижатую к груди, – она от нас как будто защищалась.

А надо сказать, что переводчик экземпляр был еще тот. Плюс рост. Точнее, минус. В том, что был он переводчик замечательный, я не сомневаюсь, плохого – кто бы допустил на фестиваль?!

Итальянским он владел, наверное, не хуже, чем русским, если не лучше. Хуже другое: с нами – этим поделиться он не мог. Потому что своим языком он не владел, как говорится, в совершенстве, потому что из тридцати трех букв их большинство – в связи с дефектом речи – он выговорить был не в состоянии.

Потому-то, по идее, к нему должны были приставить еще одного переводчика, чтобы тот – переводил уже нам с русского на русский.

Ну а так он переводчик был прекрасный.

Кстати, а вообще он был не нужен. Ну совсем! Если на Лорен и без слов смотреть – такое удовольствие: красота – она понятна и без перевода. Иначе, вот в чем прелесть настоящих женщин – в том, что слушать их совсем не обязательно, а только упиваться красотой. И все же. Все же…

Она произнесла с запинкой:

– Граци! Граци! – под овации.

И тут же этому еврейскому мученику собственного языка говорит она тихо, а нам громко, потому что в микрофон: мол, сапожники, а что это такое?

А тот же хитрож… же… же… умный же такой, и на голубом глазу ей поясняет:

– Значит, так. «Сапожники» по-русски – это как по-итальянски «граци», – для того чтоб не усугублять.

Желая положение спасти, наш еврейский патриот, он спасал его практически по-русски. Он, переводчик, страшно просчитался.

Кстати, «граци», я забыл сказать, «спасибо».

И Софи Лорен, чтоб хотя бы на словах оказаться ближе к этой публике, – к каждому сектору и ярусу Большого кинозала обратилась персонально:

– Сапожники! Сапожники! Сапожники! – легко отбила им поклоны и своей неподражаемой улыбкой улыбнулась.

Зал, извините, грохнул. А я подумал: обвалился потолок.

Что было дальше? Дальше было вот что. Эти, прости Господи, интеллектуалы въезжают сразу: так вот какой он, итальянский юмор; начинают в смехе заходиться и даже сыплются под собственные кресла.

А Лорен? А что она?

Публика, которая умирает от слова «спасибо», – кому не покажется дикой?!

Софи Лорен – к еврею: «А туда ли я попала?» – но этот переводчик, что с него… От страха выпучив свои и без того… Короче, он и прострация – они нашли друг друга. И с этим все: лишившись дара речи (хотя какого?!), переводчик молча затихает.

«Ну и публика! – смятенная Софи. – Ну и сумасшедшая Россия!..» И из ее груди непроизвольно вырывается: «Порка мадонна!» Ну а это как раз то единственное, что нам знакомо и без перевода, – итальянское проклятие «О черт!» И под кресла падают уже те, кто не успел свалиться на «сапожниках»: «Не, ну так шутить!»

В зале – хохот гомерический. И Лорен уже не понимает ничего.

Станьте на ее место, ну станьте же! Вы не устоите! Не устояла и она. От всех переживаний-треволнений ноги ей отказывают, Софи Лорен оседает, но, чтоб она не рухнула на сцену, вдруг оживший переводчик ей мгновенно подставляет стул, что позволяет приземление свое ей совершить не мимо, а красиво.

Ей подают услужливо стаканчик. С чем? Не скажу, что с пепси-колой. Мне скандалы с фирмой «Пепси» как-то не с руки. Она пригубляет, но напиток ей, как видно, не пришелся – и она стаканчик отставляет. Но при этом, чтоб не огорчать компанию-производителя, легонько-благодарно улыбается. Она актриса, а они умеют…

Почему я говорю все так детально? Потому что это ж интересно. Ну ведь интересно же, согласны? Теперь что было дальше: просто ужас…

Эти губы… Обошли они весь мир! О, это настоящая история!

…И она стаканчик отставляет. А кто не знает, я ж такой глазастый, плюс первый ряд, и вижу я: а на стакане – отпечатки ее губ, вполне бессмертных!

А заприметил я уже давно: умные мысли ловятся на червячок извилины буквально из воздуха. Буквально! Я увидал стакан – меня пронзило: Боже мой! Взять ее автограф от руки – это успех! Но здесь – уже автограф ее губ! Как ни крути, а это уже счастье!

Причем не тусклый – очень сочный отпечаток. Это ж память на всю жизнь и даже больше!

И у меня в голове – только эти губы, только эти!

А такое количество мурашек на единицу тела характеризует не дрожь в узком смысле, а в высоком смысле – трепет.

Это был сигнал мне свыше. Вспышка! Если хотите, озаренье! Не успела Софи Лорен нас с облегчением покинуть, как невиданная пружина неслыханной удачи вытолкнула меня из кресла и прямым посылом швыранула на большую сцену. Мой звездный час настал!..

А за мной – на сцену, разумеется, – с большим отрывом, чтобы схватить стакан с ее губами, кинулись, ломая ноги, прости Господи, ее фанатики – софисты-лоренисты. Но как говаривал один антисемит, «за вами не поспеешь!» Что касается меня, то здесь он прав: иные человеческие качества у меня намного отстают, ну а в цепкости я очень даже цепкий.

Стакан с заветными губами схватил я первый (кто бы сомневался!), и от волненья так прижал к груди, что мне вдруг показалось: что-то хрустнуло. То ли стакан, то ли сама грудная клетка.

Я обмер, думаю: а если то стакан? Но худшее не подтвердилось: не стакан! И с этим все.

Вот такой я оказался шустрый-ловкий!

Схватил я первым – убежал на место, в первый ряд. Да, он мне достался не напрасно!

Сел – сижу: какое счастье! Недаром я родился, нет, недаром!

И тут же продолжают этот фильм.

Чтоб свое счастье мне не распылять по пустякам, естественно, мне этот фильм уже никак, ну разве краем глаза – краем уха.

В надежном месте спрятана святыня, откинулся, сижу – бла-го-го-вею.

А эстетка рядом, из донецкой делегации, обшептала мне уже все ухо:

– Слава, я не знаю, ты талантливый или, конечно же, бездарный, но то, что одержимый, – это да! Ты… Пока ты не добьешься своего, – не успокоишься.

И я:

– Да-да, конечно… – а чего ж!

Не успевает «Вчера. Сегодня. Завтра» закруглиться, как начинается «Сегодня и сейчас»: к эпицентру зала, а точней, ко мне, как ансамбль «Березка», стекаются софисты-лоренисты. Горящие глаза – и аж дрожат. И с замираньем:

– Покажите ваши губы! – облепили.

А мне дважды объяснять… Догадлив я – и фанатам, как из недр своей души, я из кулечка извлекаю эти губы:

– Смотрите даже забесплатно! – экспонируя их трепетно в руках.

Это был восторг, каких не знаю…

С таким ажиотажем я не сталкивался. Я, если честно, даже испугался.

– Отдайте, мы с себя готовы снять последнее!

Я:

– Зачем такие жертвы, как последнее?! Давайте ограничимся деньгами!

А вы бы разве нет? Ну вот и всё…

Тогда я еще вел честный образ жизни и был до неприличия бедным. А значит, как это ни горько, разговор перетекает в область денег. Вот так я начал промышлять губами.

Мне говорят:

– Ну сколько?

А я же никогда же никогда… Губы – моя первая удача.

И тогда они берут инициативу в свои руки:

– Пять! Десять! Сорок пять! – кто больше даст.

Мама, цену набивают они сами! А значит, их не нужно стимулировать! И все же я очнулся – и подбадриваю: мол, я вас даже очень понимаю!

– Шестьдесят! – я думаю: ага! – но лучшему же, согласитесь, нет предела. – Девяносто! – маховик аукционной лихорадки лихорадит их еще сильней.

Как сладко резануло слово: «Сто»! А это деньги хоть и небольшие, но хорошие. И все смолкают, вдруг осознав, что торг вышел на финишную прямую. И вот тут, уже войдя во вкус, я:

– Зачем же сто, давайте округленно – сто пятьдесят!

Ах, если б знать, что будет дальше! Так откуда?!

Тот, за сто, потерянно:

– Я пас.

А я ему:

– Ну что ж, пасите дальше! – меня уже несло помимо воли.

На секунду – мхатовская пауза, она длится несколько минут. И тут я слышу, кто-то выкрикнул:

– Согласен!

Думаю: ослышался, но нет! – он навстречу мне уже протискивается. На его бейджике читаю: он «Чижарин из Мытищ». Но это к слову.

Я, как заправский лицитатор:

– Раз сто пятьдесят!

Сам Чижарин, ну, нетерпеливый, мне возбужденно – вслух – подсказывает:

– Два!

И на словах «сто пятьдесят три» – как молоток, стук упавшего тела того, кто больше ста пожадничал мне дать и вот споткнулся.

Я воскликнул:

– Кончено! – того уже уносят.

Все ахнули – и сделка века состоялась.

Держать в себе такое счастье, – разве можно? Чем-чем, а радостью делиться я умею. Из кулуаров тут же накрутил свою мамашу, друга и советчика во всем:

– Мама-мама, счастье-то какое: губы Софи Лорен упали на меня буквально с неба!

Въезжает с полуслова:

– Ты их поймал?! Ну молодец! Я представляю, чего это тебе стоило!

– Мне – сто пятьдесят!

– Ты, – кричит, – сошел с ума совсем!

– Повторяю, сто пятьдесят – мне! – с удареньем на последнем слове.

– Слава, ты вообще! Ты молодец! – она опять въезжает с полуслова. – Так держать! И никому не отдавать! – слышу я команду из Донецка. – Единственное что – купи подарок мне, всем сестрам по серьгам (у меня есть три сестры, в доме только не хватает дяди Вани), деду – ласковые тапочки для ног, бабушке – конечно, панталоны… А что останется… Вот, ты с полным правом не забудь и про себя. И только не жалей – ты заработал!

Послушный как не знаю, я отправился по этим гумам-цумам, от изобилья просто оцумев. Я все купил! Я в эту сумму – уложился на ура!

Хотел я не забыть и про себя, но кроме трех оставшихся рублей… А что я мог себе за три рубля, кроме как сохранить их в память о Лорен…

И я оставил.

А на следующее утро…

Нет, не так, а по-иному.

Мы смелые люди: каждый день, выходя на улицу, мы подвергаемся опасности – и ничего, выходим все равно. Это первое.

А это во-вторых: есть на свете люди, которые в толпе могут безошибочно вычислить безусловно счастливого человека – и провести с ним разъяснительную работу. И свет померкнет…

А вот теперь: на следующее утро…

Я еду на очередной кинопоказ, а Дворец молодежи – это станция метро «Фрунзенская», что на юго-западе столицы. Миную эскалатор. И уже на выходе я, хоть и в сутолоке, вижу: от колонны отделяется фигура – и стремится мне наперерез. И вот тут я узнаю…

Э, да это же вчерашний «о, счастливчик», у меня купивший эти губы. Но, Боже, это что с ним? Ну и ну! От неизбывного горя под глазами бессонные тени и одновременно – его лицо от гнева перекошено.

И мне встречаться с ним вдруг страшно расхотелось. А пришлось.

Он встает передо мной – мне хода нет – и (клянусь, не вру) говорит мне следующим текстом:

– Какая сволочь! – и: – Паскуда! Ненавижу!

Откуда?! Ну откуда за такой короткий срок он обо мне узнал уже так много?!

Я ошарашенно молчу. Он развивает дальше и свою тираду завершает на словах:

– Проклятая чистюля!

Я был неприятно удивлен: это – я-то? Это я – чистюля? В гостинице «Восток» (метро «Владыкино») неделю без воды я себя чувствовал… Как рыба, но которая в воде…

– Так вот, Чижарин из Мытищ, при чем здесь я? Вы с «чистюлей» явно не по адресу. Неделю не купался!..

А он, с досадой:

– Да при чем здесь вы?! Жена… – и он запнулся: – Ненавижу!

Я, озабоченно:

– А что жена?

Он сглотнул слезу.

– Чистюля этакая!

А дальше он сообщил невероятное. Далекая от интересов мужа… а он оставил без присмотра… а она посуду мыла, а заодно и вымыла стакан с бесценными губами, каково?

Как отмыть деньги, я бы еще догадался, а вот губы – как отмыть?! И ладно губы, но самой Лорен! – и вот это уложиться в голове, извините, не могло уже никак.

И мало смыла. Так еще устроила скандал: «Скажи спасибо, что отмыла, а не разбила на твоей гулящей голове!»

– Что я по бабам… – завершил Чижарин.

Он завершил – я вспомнил, у Войновича: «Моя жена Циля очень ревнива. И если увидит губную помаду, получится целый гвалт и разлад семьи», примерно так.

Увы, все женщины ревнивы одинаково!

А Чижарин из Мытищ вдруг по-мужски уткнулся мне в плечо и зарыдал. Я проникся:

– Бедный, бедный, что же… Как теперь?!

Он отпрянул и, глядя на меня так, будто вопросы жизни и смерти на земле решаю я, глотая слезы, прошептал:

– Вы не могли б его принять обратно?

И вытаскивает, прости Господи, стакан с губами, но уже без губ.

Ага, куда он клонит. Извините!

И я так отстраненно, очень сухо:

– Так, эту дискуссию обсуждать я больше не намерен!

Чижарин бухается в ноги:

– Умоляю!

Я:

– Уважаемый, а неужели вы не знаете правил советской торговли, что купленный товар? Обмену и возврату? А власть советскую пока еще никто не отменял!

(Однако не прошло и месяца, как путч… И в пропасть времени все ухнуло и рухнуло. Выходит, я накаркал… И по счету тот кинофестиваль, он у Советского Союза был последним…)

Он заканючил:

– Ну хотя бы половину! – чтоб половину денег я вернул.

Нет, мало что он глупый, так он еще к тому же и неумный: отдать ему «хотя бы половину»!..

А Чижарин, хоть и стоя, умирает. Нет, серьезно. И, многострадальный, я оттаял:

– Побоку советскую торговлю! Конечно, денег я вам дам, не умирайте! – и роюсь по карманам: – Вот вам три, а остальное я могу вам дать натурой!

Чижарин из Мытищ:

– Вы о какой натуре, извините?!

И я, чистосердечно:

– Вот, о панталонах моей бабушки. Берите их! Как говорится, на здоровье!

После «на здоровья» ахнул он. И отошел, совсем уже потерянный.

А следом отошел уже и я. С тремя рублями…

Ну, настроение, конечно же, подпорчено.

Хорошо, вначале хоть идет ретроспектива. Бестер Китон – это что-то! Он меня немножечко встряхнул. И не догадываюсь я, что настоящая комедия – нет, я против Китона не против, но она-то разыграется в антракте.

Как говорится, со слезами на глазах.

А в антракте ко мне подходят двое в очень штатском. Но меня не проведешь, их от нормальных отличить легко, я понимаю: эти – из милиции.

– Возвратите кинофестивалю ваш украденный стакан, а то не знаем…

Если они уже не знают… Я напрягся.

А милиции я не боялся никогда: милиции бояться… Нужен опыт. А вот тут я догадался как-то сразу: еще минута, и они меня проиллюстрируют. Да так – родная мама не узнает. А становиться в неполные двадцать пять инвалидом детства? Я думаю, мне это ни к чему.

И этим, в штатском:

– Я вам компенсирую деньгами!

(Три рубля – они всегда со мной!)

А эти:

– Да вы что, смеетесь? Зачем нам, извините, ваши деньги?! – я после этих слов сошел на нет. – Верните номерное уникальное изделие стакан, изготовленное по спецзаказу номер (я уже не помню) к фестивалю в количестве совсем немного штук.

А ведь точно: на том стакане нарисована эмблема. Там стоит число XVII – спецзаказ! И главное, такой стакан нигде ж не купишь, если негде! – а эти поджимают неотступно.

И тут я вспоминаю про Чижарина…

– Сейчас, сейчас, – тем, в штатском, – подождите!..

А в мыслях – только это: чтобы он в сердцах не кокнул, то «изделие».

Гляжу я в зал. Сидит, сидит голубчик! Это он, Чижарин из Мытищ! Он сидит, в антракте отдыхает.

– Стакан у вас?

– Стакан у нас, – индифферентно.

Я говорю:

– Ага! – нет, скорее, я «ага!» подумал. – Слава богу! – и, благодарный, за ним уже протягиваю руку.

– Э, нет, – Чижарин мне, – вы вспомните про утро, – мол, что был я очень несговорчив…

Я кинулся к донецкой делегации. И по копейке начинаю собирать рубли. Они дают не мне – дают Донецку. Чтобы выставить Донецк в приличном свете, что Донецк – не вор, Донецк – не жулик и не прет стаканов почем зря, прямо из-под губ Софи Лорен. Тогда же все мы были патриоты, и улыбаться здесь над этим неуместно…

Перевручаю я Чижарину – и что же?!

А он не хочет. Он, товарищи, не хочет!

Он говорит: ему – сто пятьдесят!

– Так вы же умоляли половину?!

– А инфляция?

– Так сегодня ж утром!..

– Так то же утром, а сегодня уже день!

Тогда инфляция скакала не дай бог, и за ней уже не поспевали. Но такую, что загнул Чижарин, – это слишком!

Я, конечно, тут же и сорвался:

– Держите свою черную душу в рамках приличия, делегат Чижарин из Мытищ!

Но, как говорится, щас! И он бубнит:

– За что купил – за то и продаю.

Я молча почесал к своим донецким. А они…

Но во имя города Донецка они дают не глядя. На меня.

А Чижарин – выражает мне протест:

– Не, ну что вы?! – и вдруг заламывает цену, что просто мне заламывает руки: – Триста, слышите? – и ни копейкой меньше! А почему? Коммерческая тайна!

Я просто чуть с катушек не сорвался. А потом…

До рукоприкладства я не опускаюсь (я боюсь), но сказать красиво – я умею:

– Креста на вас, Чижарин, извините!

– Верно, потому что атеист. Давайте триста, а иначе, – о стакане, – его грохну!

В прошлой жизни он, как видно, был нахалом, в этой – он отлично сохранился. И я уже, конечно, не сдержался и произнес ему сугубо откровенно.

«Чижарин, больше суток я держал вас за приличного человека, но ответьте, сколько можно быть таким мерзавцем?!» – я подумал. Но, разумеется, сказал совсем другое. Просто: «Ах!» – и без ножа зарезанный, я тихо отошел. Такая сумма!..

Я к кому? Проторенной дорожкой…

И эти, неотступные, следят.

А донецкие мне рады – не то слово. И их приветствие я опускаю между строк: они ругались матом, не скрывая. Но чтоб Донецку не упасть лицом куда подальше, выворачивают мне свое последнее, вскрывают бережно подкладки пиджаков, извлекают из носков и из-за пазух – и в складчину не позволяют нашему Донецку, как всегда, упасть лицом…

Но сказали: «Больше не проси!» – а больше и не надо!

Они насобирали мне последнее, я отдаю Чижарину, Чижарин наконец-то… он возвращает мне стакан. Я его перевручаю этим самым. А эти – возвращают мне спокойствие, хотя какое…

Со стороны все выглядит пристойно. Как обмен культурный или что. И совсем не вызывает подозрений…

Мой бизнес процветает, не дай бог: продал за полтораста, а выкупать пришлось за целых триста!..

Дальше все пошло по нарастающей.

Я говорил вам об Уганачбекове, который арт-директор фестиваля. Он подкатил ко мне уже в другом антракте и – отказал мне в кинофестивале:

– Мы вынуждены, извиняюсь, вас лишиться.

Знаю: я пятно на всю донецкую… И оно такое несмываемое, что ни одна химчистка не возьмет, – так провороваться на стакане!

Я, уже готовый ко всему:

– Но почему?!

Далматин Уганачбеков добивает:

– А вы, надеюсь, помните картинку – «Изгнание торгующих из храма»?

Я сразу понимаю – он к чему: здесь храм искусства, а в нем я, торгующий губами. И тогда я:

– Что ж, картинку помню. Но запамятовал: кто изгонял? Торгующих? Из храма?

– Кажется, Иисус Христос, а что такое?

– Так вот, товарищ Далматин Уганачбеков, на роль Христа вы явно не подходите! – Он же кто? Узбек или татарин.

Он задумался. Существенно остыл:

– Возможно, вы и правы…

Я остался. Впрочем, в три последних фестивальных дня смотреть было, в общем-то, и нечего. Кроме одного.

Но этого – я б лучше не увидел!

В предпоследний фестивальный вечер я замечаю в ресторане, прямо там же, тех двух штатских и… Чижарина – всех вместе. Они что-то празднуют себе. И о чем-то оживленно заливаются.

Не дурак, я тут же понял всё. И мне открылся их коварный замысел! Ах, как же обвели они меня?!..

Но кто же знал, насколько я живуч?

Все завершилось. Я вернулся в свой Донецк. К душевной ране, чтобы затянулась, я прикладываю подорожник времени.

Прошло полгода, может быть, чуть больше.

Открываю «Комсомолку» (лучше бы я этого не делал) – и что я вижу крупным планом?

Под личным патронатом зам. главного редактора В. Сунгоркина «Комсомолка» проводит первый международный благотворительный супер-арт-аукцион, на котором выставляются такие раритеты: предпоследняя тросточка Чарли Чаплина; борсетка Утесова; гребенка Ноябрины Мордюковой, а в скобках: «у нас все подлинное, даже имя Нонны»; дуэльный пистолет кого не помню; дальше – больше: стоящая особняком вставная челюсть… опять уже не помню, но точно, что кого-то из великих (любезно предоставлена наследниками), и… мама, научи читать меня обратно! – и, товарищи, и губы Шиколоне, что по-русски как Софи Лорен, оставленные в день ее приезда. Дата-время совпадают до минуты. Ну а стартовая – это просто финиш: полновесных тысяча рублей!

Строчки поползли куда-то вниз, как поезд, вдруг идущий под откос. Не может быть! Не может, господа!

Заплетающимся пальцем накрутил я их Москву:

– Неправда ваша, я свидетель!

К голосу Владимира Сунгоркина меня не допустили, но – с обидою – авторитетно заявили:

– Мы хоть и «Комсомольская», но правда, и вы единственный, кто усомнился в подлинности выставляемых вещей. Не оскорбляйте наш аукцион, у нас на лоты есть сертификаты, и эти губы – никакая не подделка! Так что извините… – пи-пи-пи!

Все поплыло в дальние края…

И вдруг открылась страшная картина – и потемнело у меня в глазах. Выходит, никакой жены-«чистюли», отмывшей губы, не было в природе, в отличие от человеческой подлости, которая в природе была и остается до сих пор. Оказалось, что «чистюлю» – просто сочинили и стакан подсунули мне совершенно посторонний, который даже рядом не стоял. Я же выкупил его за триста, вот беда!

А этот, с целыми и невредимыми губами, утаили для аукциона.

Газету в ярости и боли я скомкал.

Но нужно же меня добить совсем.

Спустя неделю открываю «Комсомолку». И что я вижу? Аукцион успешно завершился, там, пятое-десятое… А гвоздем программы стали губы… Да-да, Софи Лорен, улетевшие за сумму головокружительную. Как с куста – три тысячи пятьсот!!!

Конец цитаты. И конец всему.

P. S. Не знаю, стоит ли об этом говорить, но, возможно, кто-то и не знает, значит, стоит: на губах уже поставлен крест. С мая 93-го – для всех и навсегда. Нет-нет, Софи Лорен жива-здорова… Но знаменитая парижская «Л’Ореаль» оповестила, что после многолетнего труда в мир выдается принципиально новая помада… Суперустойчивая «Л’Ореаль», не оставляющая никаких следов: ни на стакане, ни на чем ином…

Ну и не надо, если след в моей судьбе уже оставлен.

А это значит, что печаль моя светла…

Место неожиданного рая

Брусино среди лесов и рек – аналогов не имеет, как не имеет их и первая любовь. Эта деревня на карте Родины предусмотрительно отсутствует. А то еще откроется паломничество. Тех, кто истосковался по тишине… Святое место с легкостью затопчут, по себе оставят горы мусора, все здесь низведут до суеты…

Нет, сюда стремятся ненапрасно! Здесь по капле выдавливают из себя человека – и становятся окружающим миром. В котором есть такое… Вот, смотрите.

* * *

Моя хозяйка всё время на грядке.

А не на грядке – что-то вышивает.

Не вышивает – где-то прибирается…

Я хозяйке:

– Вы всё время работаете! Вам что, извините, больше нечего делать?!

* * *

Помидоры подавала прямо с грядки. Это были чудо-помидоры! Только что сорванные, они еще не знали, что их уже нет…

* * *

У хозяйки личный пруд за огородами: караси и многое другое. Я:

– А чем вы ловите их, сеткой или удочкой?

– Вы что, смеетесь, «сеткой или удочкой»? Я их просто пальцем подзываю, это ж всё мое, вы что, забыли?!

* * *

Во дворе собачья будка. И мне опять, в который раз, не по себе: и будка пустая, и я на свободе.

Тревожная связь…

* * *

– Не прикасайтесь, Слава, – это падалица!

В мусорном ведре лежали груши, наказанные хозяйкой за плохое поведение…

* * *

Оступился – рухнул в яму из компоста.

Я смеюсь, а что мне остается?! И она смеется, заливается…

Выбираюсь не без помощи хозяйки. И, смущенный, я ее прошу:

– Вы ж никому хоть не рассказывайте, ладно?

Она вздохнула:

– Что мне тут рассказывать? Это ж нужно видеть, вы согласны?

* * *

В брусинском гастрономе ценник: «Генка. 30 гривен килограмм».

– Генка, – я поинтересовался, – это кто?

– Та кабанчик тети Лили, – мне ответили.

* * *

Хозяйка вечером доит корову. Я:

– Что ж вы в темноте? Включили б свет!

– А я вымя помню наизусть!

* * *

Проснулся на два часа раньше. «Вот, – подумал, – Бог подарил мне лишних два часа». Повернулся на другой бок. И эти два уже проспал, как свои собственные…

* * *

Крошечный базарчик, как домашний. Интересуюсь:

– Какой-то жидкий мед, вы не находите?

Доверительно, как своему, мне отвечают:

– Лето жаркое, пчелы потеют…

* * *

– Почему огурцы такие большие?

– А что, вы ничего еще не знаете? Ох! – вздохнула продавщица огурцов. – В голове, поверьте, не укладывается, но в этом году – такой неурожай маленьких!

И мне пришлось купить у них большие…

* * *

Движемся на речку. Дорога петляет так, будто ее прокладывали зайцы. На берегу молодой отец кричит ребенку:

– Саша, Саша, в воду не ходи, там жабы, жабы!

Три женщины в реке, они обиделись…

* * *

На побережье – санаторий Чехова. Громкоговоритель на столбе молчал-молчал. И вдруг – как встрепенулся! И как грянул с полуслова, этот марш «Прощание славянки»! Праздник был, конечно, неожиданный. По крайней мере, для рыбака Василия Сушкова (я фамилию специально уточнил). Всё утро, с полшестого до одиннадцати, у Сушкова не клевало ни в какую. Но радиоточка ожила и… Внушительная щука, вот такая! А здесь она вообще большая редкость. Его тут же обступили:

– На что ловите?

– Как когда, сегодня – на «Славянку»…

* * *

Спасатели на водах – тоже люди! Спасательная вышка. Объявление: «Просьба с двенадцати до часа не тонуть! У нас обед».

* * *

Северский Донец. Сквозь иссиня-прозрачную воду я наблюдал, как на глубине полутора метров плыли рыбины. Они не суетились, а проплывали царственно и величаво, как на параде подводная флотилия. И как флаги, реяли хвосты. Они ничего не боялись, эти рыбы. Они были еще ни разу не пойманные…

* * *

Переплывал я Северский Донец. За мною увязалась одна дама. Ну и пусть. В панамке и очках. Поплыли рядом, стали разговаривать. Уже потом, мои знакомые – о даме:

– Сразу видно, дамочка из бойких!

Я за даму тут же вступился:

– Ну не могла она без жестов! Утонула бы…

* * *

Метаморфоза! По мере удаленья от реки в глубь леса все лягушки превращались в певчих птиц, я слышал сам!

* * *

От хозяйки я услышал неожиданное:

– Армагеддон… Он наступит не сразу: нас еще заставят после себя убирать, вот увидите!

Я на нее взглянул уже по-новому.

* * *

Кому ни расскажу – им подавай подробности:

– Ладно, Брусино. Ну, речка. Ну, леса. А что там за места? Там говорят на русском? Украинском?

– Русских, – отвечаю, – там немного.

– А кто же там?

Опять я не скрываю:

– Лоси, кабаны, косули, зайцы…

* * *

Где деревня Старый Караван? Хозяйка мне:

– Это так близко, что даже если стоять на месте и никуда не уходить – к вечеру вы сможете добраться!..

* * *

В Брусино нет церкви до сих пор. Как же так? Везде! А здесь такое…

Объясняют, по возможности, доходчиво: сейчас же церковь – это стало модно. А мода в этом деле богохульство…

* * *

Мне говорят:

– Сходи, не пожалеешь. И от Брусино идти не больше часа. Ты такой деревни не встречал!

Пошел навстречу. Нужно ж знать окрестности.

Что за деревня, я так и не понял: указатель сдан в металлолом.

Всего две улицы.

Подступаюсь к одному:

– Вы здесь живете?

– Я и родился здесь. А как зовут деревню… – в затылке почесал: – Вот интересно!

– Ну!

– Подковы гну! Сколько здесь живу, а не задумывался…

Я и сам не меньше поражен.

Иду к другому:

– Как деревня называется?

Отвечает с ходу:

– Красный Пахарь.

Слава богу!

Слава богу, если бы не третий:

– Ты что, сдурел?! – бросает земляку. – Не Красный Пахарь – Красный Пекарь, ты сдурел!

Я еле их разнял…

Так я и не знаю до сих пор: он Красный кто?

Но действительно, сходил, не пожалел.

* * *

Удивительно, но брусинские женщины… Создается впечатление: глухие. У одной спросил:

– Который час?

Оглянувшись, отвечала:

– Ну не здесь же!..

* * *

В Брусино я собирал бутылки и сдавал. Нагибаться мне полезно – это раз. К тому же здесь меня никто не знает. Собрал, чтоб не соврать, на гривен тридцать.

Теперь не знаю, как мне быть в Донецке? Глаз-то у меня уже наметан…

* * *

Брусино, август, окраина. Покосившийся домик. В саду пара яблонь, одичавших. Когда я мимо ни пройду, он сидит на лавочке и курит. Он хозяин! Еще молод. Отдыхает. Как-то не сдержался я, подсел:

– Слава!

– Коля!

– А кем ты работаешь, Коля?

– Я, – с гордостью, – выращиваю яблоки!

Я сразу догадался: он их зреет!..

* * *

Не писал стихов я никогда, а тут прорвало:

Такой закат, но нет фотоаппарата!

Хоть щелкну пальцами! Всё, снято!

* * *

Кстати, летом отмечалась вспышка мух. Но в Брусино они не залетали. Кто-то спутывал им карты, отклонял их траектории…

* * *

А взять собак.

Они здесь лаяли застенчиво, смущенно. Мол, понимаем, ночь, нельзя. Но сорвалось. Мол, что с нас взять, собаки как-никак.

И снова тихо…

Баллады

Мама и папа

Я услышал: снова препираются. А потом такая фраза, гениальная:

– Извини, дорогой, уже поздно меня не любить!

Чашка

Была одна чашка. Одна на всю семью. И с чашками в семье была напряженка. А потом эта – их единственная чашка – разбилась. И каждый пил из своего черепка. И было счастье.

Взгляд

– Вы не подскажете, который час?.. Уже не надо!!!

О неотвратимости

За вырубку деревьев я бы ввел такое наказание: человек срубил дерево – и тут же в это дерево превращается он сам. И пусть он осыпается листвой, шатается под ветром. Зимой и летом и без перерыва на обед. Все, он дерево – и никаких отмазок. Белки в ветках. Муравьи в коре. Бездушный дятел лупит по живому…

В общем, пусть он настрадается по полной!

И вы увидите: здесь будет город-сад!

О волке

Рассказчик:

– Не хотел об этом я рассказывать…

И тогда, чтоб не травмировать, ему:

– Ну не хотите – и не говорите!

И вот тут рассказчик глянул волком!

Интеллигент

Я наступил ему на ногу. Он тут же встрепенулся: «Извините!»

Слово

Весь XX век стал заложником одного-единственного слова. Назвали мировую войну первой – предопределили вторую.

Нужно со словами осторожней!

Знакомый

Он так говорит тебе «Здравствуй!», что попробуй с ним не поздороваться…

Эстет

Деньги лучше всего находить на снегу. Это так красиво!

Для Ванечки

В особняке одного из очень крупных и серьезных бизнесменов (г. Донецк) появились мыши. Кто бы мог подумать?! Он и мыши! Это было неожиданно настолько, насколько было много и мышей: они же размножаются спонтанно. И тогда сам бизнесмен, ну и его супруга, решили совместить приятное с полезным: для сыночка Ванечки выписали прямо из Москвы, и прямо на дом, и, что важно, полностью всей труппой театр кошек, знаменитый на весь мир, руководитель Юрий Куклачев. А кошки тоже были благодарны.

Не придумано.

Ниже и выше

Случайно уронил я десять долларов. Но нагибаться за презренными деньгами?! И, пока я не нагнулся – целых несколько секунд был выше этого!

Я и дама

Как-то на фуршете одна дама, вроде бы из области культуры, вся такая выспренне-напыщенная, подгребла ко мне и приобняла мертвой хваткой:

– Вячеслав, скажите, вы ведь личность?

А кругом же люди. Тихо вилками скребут и, видно, вслушиваются. Замечу сразу: я подрастерялся. Скажу, что личность – как-то неприлично, даже глупо. Скажу, что нет… Зачем же наговаривать?..

– Что же вы молчите, Вячеслав?!

И вот тут я извернулся и из-под ее руки освободился. Она так неприязненно:

– Ну вы и скользкий, Вячеслав Верховский!

И с облегченьем я ответил:

– Это да!

Колокольцев

Я его увидел – это он. Поздоровался – и снова это он!

И это в мире, где все меняется так быстро?!

Чудеса!

Москва

В метро я ехал так долго, что, заметив указатель «Выход в город», я на всякий случай уточнил: «А, извиняюсь, что это за город?»

О мудрости

Если мне плохо – это опыт, если хорошо – это счастье.

О носках

Папа – человек-загадка:

– Слава, я купил тебе чистых носков!

– А что, новые носки бывают грязные?

– Чистый хлопок, – закричал он, – чистый хлопок!

Оказалось, он забыл их в магазине…

О патриотизме

Самые большие патриоты – олигархи. Едва услышав: «Покупай отечественное!» – они тут же и скупили всю страну…

Денис Казарин

Вот уж редкостная сволочь! Когда ему сообщили, что он, Казарин, – лишь песчинка во Вселенной, он подумал только об одном. О чем? Наверняка не догадаетесь! Вот бы залететь кому-то в глаз!

Писатели

Вдохновение – попутный ветер. А эти гребут пером, не дожидаясь…

О преемственности

Задержанный на взятке прокурор Соломка был отпущен под миллионный залог и тут же исчез.

Задержали тех, кто задержал. И отпустили под залог аналогично…

О пробках

В час пик в Донецке замирают даже лифты.

Сочувствие

В ее глазах была такая скорбь, что за нее я даже испугался:

– Что случилось?!

И она вздохнула:

– Вам сочувствую…

О воспитании

Я ее буквально отчитал:

– Кто поручил вам вырываться из объятий?!

И она обмякла. И позволила себя доцеловать…

О визге

Ах, какая женщина! В ней брезгливости на тысячу мышей!

Клочья

* * *

Я – за многобожие. Уточняю: сколько женщин, столько и богинь.

* * *

Адам пожертвовал ребром – известно всем. А вот умом делиться… Нет, не торопился!

* * *

Бить поклоны – разве что природе! Так, сегодня помидор был очень сочный, и, чтоб не обрызгаться, я кланялся каждому укусу…

* * *

Я мечтаю жить в стране, которая на экспорт выращивает солнечных зайчиков и контрабандой их вывозит по ночам.

* * *

В газете: черным по былому…

* * *

В природе все взаимосвязано: если на тебя упал камень – значит, с чьей-то души.

* * *

Я смотрел на людей с недоверием: все опасался, чтоб не раскусили…

* * *

Гения критиковать легко. Тем более что говоришь не ты, а твоя зависть…

* * *

Глиняный божок. Делает людям только хорошее: все боится, что его разобьют…

* * *

Говорят: большой души человек.

А может быть, это все-таки болезнь? Вот как увеличенная печень…

* * *

Говорят, мы рабы. А кто пьет? А кто ворует? Что это, как не форма гражданского неповиновения? То-то же!

* * *

Долгая дискуссия об аплодисментах, проходившая в кулуарах донецкой филармонии, наконец завершилась: было решено, что сидящие на приставных стульях, имеют право не хлопать.

* * *

До чего неэкономна и даже расточительна природа! Зачем снегу падать еще, если уже и так можно поскользнуться и вывихнуть ногу?!

* * *

Его организм вырабатывал столько глупости, что уже сам не справлялся. И он ушел в политику. Большую…

* * *

Если вас укусила собака, знайте: в прошлой жизни она была человеком.

* * *

Если до правды приходится докапываться, значит, места на земле ей не осталось…

* * *

Если на вашем лице не читается интеллект, возможно, вас окружают неграмотные.

* * *

Если тебе предлагают кота в мешке, то кот в мешке – это лучшее, что там может оказаться.

* * *

Знаете ли вы, что если товар подделывают порядочные люди, то по качеству он не уступает настоящему?

* * *

Есть женщины в русских селеньях!

Потому что там нет мужиков…

* * *

Я сам не подарок – и другим не советую.

* * *

Из катаклизмов я отметил бы такой: такой туман – что ложка мимо рта…

* * *

Историки – это люди, которые берутся объяснить очевидцам, как те заблуждались…

* * *

У нас страна неограниченных возможностей! Казалось, хуже быть уже не может. Оказалось – может!..

* * *

Я не бездельник: я боюсь начать, чтоб не испортить…

* * *

Когда русло реки расчистили, она оказалась океаном…

* * *

Кто идет вперед целеустремленно, тот не оглядывается по сторонам. А по сторонам жизнь…

* * *

Все мы грешники. Странно, что нас это не сближает.

* * *

Мы умные до поры до времени. А потом наступает мудрость.

* * *

Настоящий афоризм – это его краткое содержание.

* * *

Не найдя ничего подходящего, я женился по любви.

* * *

Не понимаю, что это за жизнь: стоит от нее отвлечься – и ты счастлив.

* * *

Нет, какие все-таки бывают опечатки! Говорящие! Об одном донецком журналисте написали: наш лепетописец. И в десятку!..

* * *

«Никогда о Глинке не думал так хорошо, как после вашего концерта!»

(Из книги отзывов)

* * *

Один московский поэт в интервью мне пожаловался: слава его достала настолько, что он уже мечтает оказаться несправедливо забытым…

* * *

Он всегда плыл по течению. Денежных потоков. На берег его вынесло богатым…

* * *

Он поэтом оставался до конца. Так, в графе «возраст» он указывал: поздняя осень.

* * *

Память – ни к черту! Даже не помнит, что сама же в холодильник и положила. Так мечтательно: «Схожу-ка в холодильник, попытаю счастья…»

* * *

Перед одной женщиной хочется снять шляпу, перед другой – все остальное.

Глупость в нем укоренилась

Страна N

Когда все бандиты стали крупными руководителями, то здесь уж церковь отмолчаться не смогла – и причислила их к лику святых.

След

Как часто след в истории оставляют те, кто плетется в хвосте! Еще не поняли? Смотрите на примере: если пробежит сороконожка, мы увидим только след двух лапок. Разумеется, последних. А где же предыдущие? Затоптаны!

Стратегия

Шутки юмориста Марапульцева – это вчерашний день, и об этом он, конечно, знает сам. Но планку до уровня сегодняшнего дня он снижать пока не собирается.

Театралка

Сам не видел, но рассказывают знающие. Конец 60-х, где-то так.

Одна донецкая мещанка слыла завзятой театралкой. В театр она ходила не одна, а с домработницей. Где-то на пятой минуте спектакля она домработницу оставляла. Чтобы та следила за сюжетом. Так и говорила: «Я оставляю Дуню на сюжете», а сама торопилась в буфет, где ей все были несказанно рады и, между прочим, так и восклицали:

– Заходите-заходите, все готово! Вот любимый ваш репертуар – три пирожных и одно глясе!

Трагедия миллионера

Он хочет, чтоб его любили бескорыстно…

Бренд

Глупость в нем укоренилась настолько, что стала его брендом…

Оговорка с утра

Кирял и Мефодий.

О гражданском долге юмориста

Пока не поздно, пока война еще не началась – нужно срочно обратить всё в шутку!

Сон

В стране проснулась совесть. Как вулкан…

С телетайпной ленты

Его сняли с предвыборной гонки за откровенный подкуп избирателей: N. был подкупающе чист, умен и профессионален. За что и поплатился…

Ловкость

Ах, как же ловко я их вокруг пальца! Инфляция подобралась и к моему карману, потирая руки в предвкушении. Но только глядь туда – а он пустой…

Исповедь актрисы

Я выгляжу так молодо, что все интересуются: как мне удалось так сохраниться?! Отвечаю без утайки: о, это приходит не сразу, а только с опытом, только с годами.

Из зала

Артист кланялся, как дрессированный медведь. Было чувство, что где-то за кулисами его поджидает кусочек сахара…

Живая книга

Да, она живая! И я в этом убеждался не однажды. Так, если во время чтения поплевать на пальцы и ими эту книгу пролистать – все, у книги тут же нервный стресс! Я не такой, я книгу обожаю: не плюю на пальцы никогда. Прочитал, поцеловал в обложку…

Вячеслав Полунин в Донецке

Честно говоря, ожидал другого. А случилось сто сорок девятое. Лучшее сто сорок девятое на свете!

Мои соседки

Мои соседки, мать и дочь, выходя на улицу в мороз, натягивают на себя немыслимые тряпки, – самим смешно, – и тут же поясняют: «Мы как пленные французы под Полтавой!»

Задачка

Почему у человека два глаза?

Согласитесь: за этим миром нужен глаз да глаз.

Теперь считайте…

О совершенстве

Он много лет переписывал завещание, добиваясь литературного совершенства. Ему уже девяносто, а он текстом еще недоволен.

Не случилось

А было так. Говорили мы по телефону. Тут она внезапно осеклась:

– Извини, не телефонный разговор! Лучше я с тобой об этом лично…

– Ну хорошо.

Пришла ко мне. Я в нетерпении:

– Ну что?

И вдруг смутилась:

– Лично – я стесняюсь, понимаешь? Лучше я об этом напишу…

– Ну напиши уже. Но только не томи…

Написала, отнесла на почту.

Потерялось. Умоляла разыскать. Но наша почта…

Она вздохнула:

– Значит, не судьба.

Вот так и не призналась мне в любви.

Живет одна. Грустит, как сумасшедшая.

Несправедливо

Киркоров с Пугачевой – это для богатых, а бедные вынуждены ходить на Баха и Бетховена.

Помощь

В супермаркете возле ящика с яблоками покупательница. Застыла в нерешительности. Стоит, на яблоки моргает, произносит:

– С виду вот красивые… – и мнется.

Я не выдерживаю:

– С виду я тоже красивый, а толку?

– Вы красивый?! – и с тележкой быстро отъезжает…

Так я ей помог определиться!

Понимание

В нашем клубе старенькая лектор, демонстрируя репродукцию «Тайной вечери», очевидно, в педагогических целях, интересуется:

– Товарищи, кто здесь в центре, ну-ка, посмотрите?

Товарищи насупленно молчат: они не знают. Многоопытная лектор их подзуживает:

– Ну же, в центре, неужели вы не знаете?! – те опять насупленно молчат. – Иисус Христос, товарищи, ну что же вы?!

И те кивают:

– Надо же, похож!

Поработали

Время его лысину протерло, а годы отполировали.

Русское радио

Ночной эфир струит Земфир…

Рыба

В трамвае один мужчина ехал с сумкой. Вдруг сумка заволновалась и задергалась. Оказалось, там свежая рыба. С базара. Сразу как купил – она притихла, а вот сейчас забеспокоилась. А он… Он так заботливо нагнулся и прямо в сумку ей заворковал:

– А-а, а-а, у-у-у!..

Эту сумку терпеливо стал качать. И, представьте, рыба успокоилась.

Я:

– Вы, товарищ, молодой отец?

Он изумился:

– А откуда вы узнали?!

Признание

Я такой деликатный, что меня уже самого от этого тошнит…

Подруга

Я должен был выступать в одном учреждении. Выступил…

Мне позвонила закадычная подруга и так хвалила, так хвалила! Говорила: мне рассказали, ты их взял, такой успех, Верховский – супер!

И все бы было замечательно, поверьте. Если б не… Я выступал во вторник. А подруга мне звонила в понедельник.

Правда

Библиотекарь у нас очень приветливая. Всех по имени-отчеству. Лично встает, заключает в объятья: «И чего это вам дома не сидится?!»

Они

Почему они сбиваются в стаи? Из гуманизма! Потому что человека нельзя оставлять один на один со своей ненавистью…

Мой дедушка

Как-то в гастрономе моего дедушку обвесили серьезно. Дедушка поднял шум, вызвал директора. И директор не замедлил появиться. Дедушка: «Вот, смотрите!» – и все рассказал.

Директор посмотрел, все понял и уставился на дедушку: «Как вам не стыдно?! Как же вам не стыдно?! Да, моя продавщица не умеет считать. И вы этим тут же воспользовались!»

Дедушка долго извинялся.

– Такого позора, – рассказывал дедушка, – я в своей жизни, Слава, никогда…

Вероломство

Звоню я к ней домой, зовут Елена, и слышу:

– Диспетчерская слушает!

Ошибся!

Я:

– Извините!

Вроде ж правильно набрал…

Звоню опять.

И опять я натыкаюсь на диспетчерскую.

Набираю снова, очень вдумчиво.

– Диспетчерская слушает!

Да что ж это такое?!

Я виновато:

– Извините! – в энный раз…

А оказалось, это все она! Меняя голос. Она так хотела, чтоб перед ней я извинился! Уж не знаю я за что. Причем не раз…

Времена

«Давайте смотреть правде в глаза!»

Мы посмотрели.

Это ж надо?! Врет – и не моргает!

Они и мы

За границей – всё точно, не подкопаешься. Так, один дюйм – 2,539 сантиметра. А одна миля – 1,609 километра. А одна, скажем, унция – 28,35 грамма. И только у нас все округленно: 1 килограмм – 1000 граммов. А один гектар – 10 000 квадратных метров…

Что-то подозрительно, не так ли?

Я знал

Я знал женщину, которая брала уроки у ящерицы – и теперь никогда не стареет. Так, она прожила на свете пятьдесят лет с хвостиком. Потом хвостик отбросила – и ей снова ровно пятьдесят.

Быль о лекторе Гуральнике

Он так интересно рассказывал, что мы его ненавидели за то, что он заикался…

Эврика!

Обнаружен вечный двигатель! В бюрократической машине…

Цыпкин

На улице я поздоровался с профессором Цыпкиным. Но он мне не ответил. Тогда, обежав дом, я снова с ним встретился. Но и в этот раз профессор Цыпкин мне не ответил. Обежав дворами, я снова вырос на его пути:

– Здравствуйте, Георгий Валентинович!

Цыпкин, наконец, меня заметил:

– Я где-то вас сегодня уже видел…

Но так и не поздоровался.

Элита

Его душа летала только чартером.

Гармония

Чем хорош памятник Ивану Сусанину работы Церетели? Он тоже заводит в тупик!

Город N

В Книгу рекордов Гиннесса внесен карман украинского миллиардера N. Ему удалось прикарманить целый город.

Вспоминая Данте

Стоматолог своим сверлом наматывала круги ада-а-а-а…

Встреча

– Слава, я тебе так обрадовался, как будто в лесу встретил гриб!

– Какой?

– Э, не скажу!

Быль

В гостях у макеевского олигарха Бильмаметова меня застали за неблаговидным занятием: я пересчитывал комнаты.

Диалектика

То, что я со своим внешним видом имею повышенный успех, сомнений у всех, кто меня видел, уже не вызывает. И пусть на улице толпа, а все равно меня распознаю€т. И если выбирают – то меня:

– Вы не могли бы нам помочь? Разгрузка мебели. Не поймите ничего плохого, мы заплатим!

– А при чем здесь я?

– А вы одеты так… По существу…

Конечно, мне бы приодеться не мешало. Спору нет: одет я просто ужас! В самый раз осуществлять разгрузку мебели, зато… Зато обычно без двадцатки я домой не возвращаюсь никогда!

Мама восхищенно:

– Как ты так?!

И, не вдаваясь:

– Я умею одеваться!

Случай из жизни

К Петровым заглянула их соседка. Дома были сама Петрова и ее сын Коля.

– Женечка, – а так зовут Петрову, – только вы не обижайтесь. Я хочу вашему Коле подарить носочки.

Петрова:

– Ну чего я буду обижаться? – и все же уточнила: – Что за праздник? – мол, по какому поводу носки.

– А моей собачке они маленькие!

А там собака – просто Баскервилей!

Ну, Петрова даже оскорбилась:

– Вы б еще ошейник принесли!

– Ну что вы, Женя, я же от души! – сунула носки и убежала.

Возвратилась через несколько минут:

– Вот еще одни носочки, про запас!

– Что за праздник?

– У нее четыре лапы!..

Из рассказов про Акима

* * *

Маленький Аким Верховский:

– Моя любимая сказка – «Лягушка-происшественница».

* * *

Баха уже знает, но в фамилии еще путается:

– Иоганн Себастьянович… Трах.

* * *

Чтобы Донецк замело, хватило одной ночи. А утром, глядя в окошко, Аким:

– Слава, ты погляди, какие заросли сугробов!

* * *

Загадка. Придумал Аким. А не отгадал никто.

– После театрального спектакля мама и гардеробщица ведут мальчика в больницу. Почему?

Ответ: палец застрял в номерке.

* * *

– Иди ко мне! – кричит бабушка Акиму.

Ноль внимания.

– Считаю до трех! Раз, два… – ноль внимания. – Десять, девять, восемь, семь…

* * *

На симфоническом концерте перед Акимом уселась крупная женщина.

– Вот, всю музыку закрыла!..

* * *

Аким – маленькой соседке:

– Да ты по сравнению со мной просто девочка!

* * *

О родителях:

– Мама и папа познакомились в консерватории: мама училась на скрипке, а папа – на дирижерской палочке.

* * *

Делает яичницу.

– Ты посолил?

– Я еще не попробовал…

* * *

Акиму три года:

– Бабушка, а где Бог?

– На небе.

– Ну, царство ему небесное!

* * *

– Ма, пощупай лобик.

– Но есть же термометр!

– А ты у меня лучше термометра: ты же меня не расстроишь?..

* * *

Через полчаса опять:

– Пощупай лобик.

– Что еще?!

– У меня головка не болит?

* * *

Аким в Одессе. На Ришельевской старичок полюбопытствовал:

– Девочка, как тебья зовут?

Аким:

– Я мальчик!

– Хорошее имья!..

* * *

Аким:

– Тушите телевизор, хочу спать!

Выглядывает снова:

– За тушку телевизора – спасибо!

* * *

Лежит на пляже целый час.

Бабушка:

– А если солнечный удар – ты не боишься?

– Спокойно, бабушка, – лежачего не бьют!

* * *

«Репку» читает с таким интересом, как будто писалась не для него.

* * *

Горазд на комплименты:

– Из всех соседских бабушек наша – самая взрослая!

* * *

Аким:

– Я купил хорошую книжку.

Я:

– Какую?

– Записную.

– Ха-ха!

– Что «ха-ха»?! Заполню – и будет хорошая!

* * *

Акиму на день рождения подарили большую чашку.

Мама:

– Интересно, она из глины или из стекла?

Аким:

– Я не знаю, но можно уронить и посмотреть…

* * *

Из дневника Акима: «Ехали поездом. Из окна проезжали природу»…

* * *

В подвале душно.

Папа – Акиму:

– Зачерпни ведерко воздуха и подай его в подвал.

И он поверил!

* * *

Аким рассказывает анекдот.

Я:

– Не смешно.

Аким – смущенно:

– Ну тогда я пошутил…

* * *

Идут по улице бабушка и Аким, а навстречу дядечка:

– Вы не подскажете, который час?

И примерный ученик Аким Верховский с укоризной:

– А разве вы не знаете, что подсказывать нельзя?!

* * *

Однажды в детстве Аким подавился вишневой косточкой. Мама:

– Плюй! Скорее плюй!

Аким:

– В кого?!

Он не привык плеваться вхолостую!

* * *

Аким изучал иврит. Когда он научился читать – справа налево, – он, под впечатлением, стал ходить задом наперед. На этом учеба была своевременно прервана…

* * *

– Никак не могу понять, – удивлялся Аким, – Бог – он злой волшебник или добрый?..

Дед Мороз в донецкой синагоге

1

Наш класс, в котором я учился, вроде мы ничем не отличались. Класс как класс. А вот ведь например!

У нас была одна, ну беспросветная! Фамилия: Зубко. Она в учебе… Дважды два – терялась наша Клавдия. Зато теперь – она уже нашлась! Монахиня-доминиканка, на минуточку! Цены себе не сложит, учит жить…

Или был у нас один. Один – и спасибо, что не больше. По фамилии Сабашкин, еще тот… Он теперь серьезный человек! Он – союз хоругвеносцев под Москвой: «бей – спасай!», хоругви и т. д.

Кто еще…

Вот кто у нас учился так учился! Леня Гинзбург, светоч человечества. Говорили: далеко пойдет! Они ошиблись! Он поехал. А точнее, полетел. Надежда школы. Если б наша школа только знала! Приземлился в США уже мормоном…

Но свои надежды – оправдал! И не то, что он в Америке, надежды. А чего он там достиг, смотрите сами: он вышел на тропу большой любви. Вот такой мормон, хотя и Гинзбург! Три жены, и в результате пять детей. Казалось бы! Но, улыбаясь, говорит: еще не вечер! Это Леня!

А он у нас всегда был лучше всех!..

Дальше будет – Саня Кривоухов. Вот кого я знал! Сидели рядом. Кроме фамилии, где «Криво-», в остальном он был всегда прямой. Но очень хлипкий, малость не в себе. И чуть что – глаза на мокром месте. «Кривоухов, тебе «два»!» – рыдал. «Кривоухов, «три»! – он заходился.

После школы он исчез. Следы его теряются в Одессе. Как узнаём: уехал в монастырь, на Амундсена, стать монахом. Стал монахом. Потом он переводом снова здесь, в епархии. У владыки – пресс каким-то атташе. Как узнаём: следы его теряются опять…

Это Саша Кривоухов, друг по парте.

Я же был и вовсе безответным.

Что за класс?! А вот и класс! Но это в школе.

2

В институте. Шел я, как известно, на строителя. И все мы шли туда же, на строителя. Пришли. Двое строят… буддийскую жизнь. Один из нас вообще публичный человек. Ходит в рыжих тряпках, лупит в бубен. Кришнаит – не кришнаит. Но Удовенко.

А меня прибило к синагоге.

Как-то шел я по бульвару, где у нас пересечение путей. Вижу: старушка, ножку приволакивает, бедненькая. И совсем не скажешь, что учила. А представьте: нас, будущих строителей, она учила в институте атеизму.

– Слава, как ты, где? – она меня любила. Я по атеизму был старательным.

– Я в синагоге, – и развел руками. Мол, так уж исторически сложилось.

– Где?! – мне пришлось старушку поддержать. Я уточнил. – Боже! – возопила, сокрушаясь. – И чему ж я вас учила! Боже мой!

Она вела научный атеизм.

Я уже смолчал ей про буддистов…

3

Ну а я трудился в синагоге.

И вот декабрь, 30-е число. День шел на спад, переходя в мороз под минус десять. Ну и год кончался на глазах. Кстати, год 88-й, а значит, ровно двадцать лет назад, легко проверить.

На улице пурга идет метелью: за окном погоды не видать. И даже время суток под вопросом. Это как сумерки разбавили рассветом, при этом ночи здесь никто не отменял…

4

А наше здание, старинное совсем, – как будто квинтэссенция истории. Как будто все, что было, – схватилось и окаменело этим зданием. Мрачным и суровым, вросшим в землю. Могучим и при этом аскетичным. Очень сумрачным.

Такой фасад оно могло себе позволить. И на нем, как на лице, читалось все…

В этом здании легко сойти с ума. С гулкими шагами ниоткуда. Вдруг, ниоткуда, – и обрывки голосов. Нездешний смех. Бьют часы, а забегаешь – пусто. Хорошо, что я здесь не один, а мы вдвоем – я и предводитель синагоги.

Верховский я, а верховодит он, рэб Цыгуткин, бывший колонист, простой, но хваткий. А колонии такие, земледельческие: Хлебодаровка, Веснянка, Колпаки. Цыгуткин был из Колпаков, такой простой.

5

Я глядел задумчиво в окно. Я всегда глядел в окно. Кончался год. И вдруг остолбенел, припав к стеклу. Еще не веря: неужели в самом деле это он?! А вгляделся: он! Идет сюда! По направленью к нашей синагоге! Сгорбившись под тяжестью мешка, но энергично… Борода цепляется за ветер. Если честно, я подумал, я того. А потом – что я всегда успею. И ка-ак крикну, с наблюдательного пункта:

– Рэб Цыгуткин! Дед Мороз! – мол, к нам идет.

Как рождественская сказка, только быль.

А Цыгуткин, он без воспитания:

– Ты что, уже совсем? Мы ж евреи! Мы же синагога!

– Так он с мешком подарков, рэб Цыгуткин!

– Не, ну ты совсем уже сдурел, стоять на месте! Беги встречать! Тогда он точно к нам!

Вот теперь совсем другое дело! И я рванул, скатившись вниз по лестнице.

За мной спешил шажками рэб Цыгуткин.

6

Дверь распахнулась – и под тяжестью мешка, согнувшись вдвое… Дрожа с мороза, входит Дед Мороз!

Он опускает наконец мешок, на мелкий столик. И по тому, как облегченно он вздохнул… Оно же видно, что оно весомое! Отряхивая снег, отбил чечетку. Поправил накладной аксессуар.

Тут и рэб Цыгуткин подоспел. И загорелся, как ребенок (все мы дети!).

А Дед Мороз, с мороза задубевший… Культурная ж программа, все оплачено. И он, вполне заученно:

– Кхе-кхе! Я к вам Дедушка Мороз, я подарки вам принес…

Но Цыгуткин произвел… Небрежный жест, мол, отставить, мы уже не дети, и:

– А можно сразу? Что там? – в нетерпении.

Мороз осекся. Тот мешок раскрылся и опал – и что мы видим? Это ящик. С виду иностранный. Цыгуткин прикипел к нему глазами.

Оказалось – финский шоколад.

Это сейчас там шоколадки – ну и что?! А тогда… Во-первых, шоколад, он давно исчез с прилавков, это раз. И на прилавках, кроме пустоты… Исчезло все! Ну и потом… Подарок! Забесплатно!!!

Вступить в контакт с подарком – аж неймется. Но тертый рэб Цыгуткин:

– От кого?

Чтоб без подвоха.

Понятно, за подарком кто-то есть.

И буровит глазками Мороза…

7

Тот замялся, этот Дед Мороз:

– Я не имею права говорить, мы фирма «Свято»… Но раз спросили… Только по секрету! – и, оглянувшись, шепотом продолжил: – Вас нам заказали из Австралии!

Цыгуткин:

– Даже так?!

Мороз, согревшись, был словоохотлив:

– Даритель захотел быть анонимным. Но по секрету вам скажу, что это Купчик. Он еврей – наполовину не еврей. Родился здесь. Мама русская. А папа, он из ваших. Мамы больше нет, и папы тоже…

И, потупив глазки, рэб Цыгуткин:

– Благословенна память об его!

– …А сам уехал с эмиграцией в Австралию. Я не имею права говорить, мы фирма «Свято»…

Рэб Цыгуткин:

– Говорите, Дед Мороз!

– Итак, Австралия! Он там хорошо поднялся, раскрутившись. Стал большим миллионером. Однако вовремя остановиться он не смог, крутился дальше. Уже он, может, не хотел – но было поздно… Он просто вынужден был стать миллиардером!

– Но при чем здесь этот шоколад?!

– Затосковал! По родителям, по дому, по Донецку. И, чтоб как-то приструнить свою тоску, он решил: под Новый год, в память об ушедших маме с папой…

– Благословенна память об его!

– Он же знает, что здесь голодно всегда. И решил: снарядить два ящика подарков. Равноценных. Мама русская? Один отправить в церковь. И чтоб за папу – в вашу синагогу. А потому что он любил их одинаково. Как пробный шар, пока два эти ящика, мол, будет вам и дальше…

– Молодец!

– Так, по заказу Купчика оттуда – два Дед Мороза вышли на задание: один мешок туда, другой сюда. И вот я здесь! И здесь мне распишитесь…

Рэб Цыгуткин для проформы уточнил:

– Но при чем здесь Дед Мороз? Смешно сказать! Мы же, на минутку, синагога! И Новый год у нас был в сентябре!

А сам поглаживает ящик, глаз не сводит. И ласкает, и голубит… Рэб Цыгуткин! Еще немного – и начнет за ним ухаживать. А еще бы, финский шоколад!..

Мороз Цыгуткину ответствовал спокойно:

– Он далекий от религии, тот Купчик, он думает, что Новый год один на всех. А что за Новый год без Дед Мороза?!

– Тогда берем! – а то бы он не взял! И, улыбнувшись: – Если что-то будет нам еще, мы вам будем рады даже летом!

Хваткий, как четырнадцать евреев, он ящик обнимает – как родной…

А Дед Мороз, который никогда здесь… В первый раз… Он ушел опять в такую стужу! Но растаял – как Снегурочка весной. По крайней мере, я в окне его не видел. И если бы не ящик – как мираж…

Рэб Цыгуткин мне скомандовал:

– Несем!

Взял я вес, двенадцать килограммов! А для меня так целый пуд, такой тяжелый. Рэб Цыгуткин суетится, вьется рядом. Корячась, дотащил его в кладовку, этот пуд. А у нас кладовка, как алтарь. Три замка, и две щеколды, и засов…

За труды, что я чуть не загнулся, но допер, – рэб Цыгуткин награждает отличившегося: он мне сунул в руку одну плитку. В финской же обертке, стограммовую!

Душа ликует, отдает в висок…

Почему я не фотограф, почему?! Память у меня – фотографическая! «Karl Fazer», горький шоколад! Улица Клуувикату, это Хельсинки! Это на обертке, помню я!

Я был счастлив и отправился домой.

8

Прошла неделя, а потом еще. А может, больше. И опять сюда стекаются евреи! А потому что в синагоге, как всегда… По субботам здесь Суббота, в синагоге.

Сказать, чтоб здесь давали есть, я не скажу, но выпить наливали обязательно. А как выпьешь, ты не замечаешь, что голодный. Вот такая, извиняюсь, аберрация!

А еще тоска, что жизнь прошла. Все ж старики. А здесь общение, я знаю? Чтоб развеяться…

Вот и аншлаг.

Все помолились, не без этого.

Рэб Цыгуткин верховодит как всегда:

– Кто имеет слово, что сказать?

И вот тут встает рэб Зелик, прихожанин. Он как тень. Как осенний лист, застрявший между ноябрем и декабрем. Последний лист, такой он был тишайший. Он был Зелик небольшого роста…

Чтобы он когда-нибудь возник?! Он лист, как тень! Но пригубил – оно ему хватило. И, опираясь на свои нетвердые две ножки:

– Рэб Цыгуткин! – несказанно осмелел.

Тот с места:

– А!

– Спасибо за подсказку – букву «а»! А где наш коллективный шоколад?

Цыгуткин зыркнул на меня – изничтожающе! Мол, неужели я его спалил?!

Но я был ни при чем, при чем – Австралия!

9

Этот Купчик тосковал по родине. Но при таких деньгах – и тосковать? И вот тут он – шоколад уже у нас – взял и прилетел в родной Донецк, и это в середине января. Нет, в синагогу не явился (он далек), но в свой последний день перед отлетом…

В общем, едет он на «Мерседесе» по Донецку. Вдруг он видит: Зелик?! Точно, он!

10

Он шел дряхлеющей походкой, очень старенький…

А родился он еще в Варшаве. Там и жил. Оттуда и фамилия: Варшавский. Он был прекрасный «мастер по мужчинам». Он обшивал Варшаву от и до: шелковые смокинги, костюмы… Все: «Маэстро Зелик!» – так он шил! К нему очередь была до Белостока…

Потом война.

Бежал.

Остался жив.

Осел в Донецке.

Маэстро хлястиков и накладных карманов, Варшавский обшивал уже Донецк: двубортный, однобортный, шерсть и твид. Плюс пальто особого покроя: реглан, из кашемира макинтош… А в жилетках равных ему не было! Уже не говоря про остальное…

Когда Купчик был один из нас, Зелик обшивал его фигуру. Во все мужское. С ног до головы.

И Купчик, благодарный, это вспомнил:

– Зелик Маркович?! Садитесь, подвезу!

– Купчик, что ли?! Ты ж у нас в Австралии!

– Австралия приехала в Донецк!

И приглашает подвезти, куда он хочет.

Едут. Говорить о чем-то нужно? Вырулили на погоду, на мороз и… Дед Мороз всплывает сам собой:

– И как вам, интересно, Дед Мороз?

Зелик делает широкие глаза:

– Который Дед?

– Который в синагогу!

– В синагогу?! Дед Мороз?! Ты не ошибся?!

– Он вам еще подарочки принес! Вы что, не помните?

Зелик делает глаза уже навыкате. Его аж развернуло от вопроса:

– Нам? Подарочки?! Мороз?!

– Да, финский шоколад!

– Финский шоколад?! Который что?

Казалось, Зелик подрабатывает эхом…

Тогда Купчик рассказал про маму с папой.

И Зелику открылась вся картина.

Но это ж Зелик, он интеллигент, ему же стыдно за Донецк перед Австралией! И он:

– Ну-у, я тогда болел… – впервые в жизни. В смысле, не болел (болел он часто), а то, что он впервые обманул. – А вот мой дом, чуть не проехали, спасибо!..

Купчик был, скорее, раздосадован.

В тот же вечер Купчик улетел.

11

Тут как раз суббота подоспела. А точней: Суббота, лучше так.

Про «Karl Fazer» в синагоге… В общем, что это за «Fazer» – знать не знают. И не знали бы!

Теперь Варшавский. Еврею надо мало, чтоб напиться. Он пригубит – и уже готов.

Он весь поднялся в день Субботы, во весь рост. И, последний лист, сошедший с дерева, спьяну начал требовать законное:

– А, интересно, что вы всё молчите?

– Что я молчу? – насторожился рэб Цыгуткин.

– Что Дед Мороз подарочки принес…

Рэб Цыгуткин поперхнулся где сидел. Быстро побледнел. Но, на меня пронзительно взглянув, собою овладел еще быстрее:

– Рэб Зелик! Ты же пьян! «Что Дед Мороз…» Иди проспись! У нас же синагога!

Он в несознанку окунулся с головой.

А все ж… Никто не знает: что такое? Переглядываются…

Зелик чудо мягкий человек, как кашемир. Был как тень, как лист последний. Выпил «лист»! И рот открыл. Так что теперь молчать?!

– Был Дед Мороз! – еще притопнул ножкой. – И подарочков принес!

Но Цыгуткин, калач тертый-перетертый:

– Иди проспись уже два раза! Мы ж евреи!

– Да, я пьян, – парировал рэб Зелик, – но не настолько, чтоб не уточнить: а где наш коллективный шоколад?!

Цыгуткин мог бы запираться и еще. Но вдруг Варшавский, как пароль, как главный козырь…

12

…Рэб Зелик всем выкладывает Купчика, припасенного на самый под конец. Маэстро хлястиков и накладных карманов…

При слове «Купчик», оказавшемся сакральным, Цыгуткин мелко задрожал, как мелкий бес.

А я уже молчал как отмороженный.

Но маэстро только начинал:

– Мама русская, папа еврей… Сам в Австралии… Его мучила тоска… И за такие деньги он мог себе позволить, чтоб не мучила… Так он снял ее на личном самолете! И вот он здесь!

Он Купчиком, соврав почти что дважды, припер его к стене.

Все стали озираться и… Скандировать:

– Где! Наш коллективный! Шоколад!

Смешные старики, такие дети!

Их уже давно как больше нет…

Цыгуткин на секунду обомлел. Но с секундой справившись мгновенно, хлопнул пятерней себя по лбу:

– Точно, вспомнил! Вроде приносили! А ну, идем проведать наш подарок!

К тому же выпили, а нечем закусить.

Победа Зелика была безоговорочной!

Но… Неужели я ошибся в рэб Цыгуткине?! Может, он и вправду подзабыл? Так вот же, вспомнил! Даже виновато улыбнулся…

13

И вот кладовка рэб Цыгуткина! Заветная! Она его твердыня, цитадель. Ну, значит так: три замка, вполне таких амбарных, две щеколды и засов. И еще там куча всяких хитростей… Чтоб никто не смог открыть. Кроме Цыгуткина. Разве что взорвать, а так никак.

Отпирали долго, минут сорок.

И кладовка заскрипела открываться…

И вот – намоленное место рэб Цыгуткина, его алтарь, опора и поддержка! А в центре на столе… И даже Зелику не нужно «просыпаться»!

Зелик прав!

Тот шоколад был здесь!..

Ящик с шоколадом был картонный. На нем наклейка. А на ней… Память у меня – фотографическая! «Karl Fazer», горький шоколад. Лесной орех!

И Цыгуткин, раздраженный и сварливый:

– Рэб Зелик, ты поднял вопрос – ты открывай!

Рэб Зелик:

– Я боюсь!

Он заробел.

Кульминация достигла апогея!

Все думали: уже не доживут до шоколада. И если бы не русский Дед Мороз… И Зелик, наш…

В общем, их трясло вполне оправданно! Сгрудились.

Шепот: «А по скольку будут раздавать?»

Рэб Зелик:

– Я боюсь! – совсем по-детски…

Рэб Цыгуткин:

– Зелик, открывай! У тебя легкая рука, маэстро хлястиков!

Зелик подошел, откинул крышку:

– Оп!

Как Игорь Кио.

Действительность опережала все разумное.

Ящик с финским шоколадом был пустой!

14

Отказываясь верить, рэб Цыгуткин сам метнулся в ящик. Он окунулся в ящик с головой. Он вынырнул, что называется, утопленником.

Помраченный, с перевернутым лицом.

Рэб Цыгуткин натурально обезумел. Пришибленный свалившимся несчастьем. Медленно, безумными глазами. Обводит всех собравшихся вокруг. И членораздельно произносит:

– Сволочи!

Народ безмолвствовал. Такое им сказать! Но кто похитил? В самом деле! Их подарок?!

Вдруг рэб Цыгуткин… Истошным воплем он пронзает тишину:

– Мыши! Мыши сволочи, они! Всё поели, люди! Ой, геволт!

И забился, и запричитал истошным воем.

– Не про нас, – вздохнули старички…

А рэб Зелик, оклемавшись:

– Что-то новенького! Чтобы мыши – кушали с оберткой?!

15

А уже на следующее утро…

Маэстро верхнего костюма для мужчин, обшивавший весь бомонд, куда, естественно, входила и санстанция…

Всего один звонок – и к нам она! Брать на анализ синагогу. На предмет мышей. Все по науке: они же на мышах собаку съели!..

В их арсенале – два натасканных кота. Отчаянные парни Гром и Кисочка (ну и память у меня!). Пошли в атаку. А атаки нет: в синагоге нет мышей, такой конфуз!..

Уже поставили капканы, все такое! Проштудировали синагогу только так. И – опять неутешительный вердикт:

– Мышей у вас здесь, извините, – ни полмышки!

– А крысы? – убивался рэб Цыгуткин. – Может, все же крысы?! – цепляя их за руки, и с мольбой.

– Не надейтесь!

– Хоть одна-а?!

На которую списать весь шоколад.

Он пришибленный и жалкий. Он, ползая едва ли не в ногах.

А те не дураки, хоть и санстанция. И его брезгливо отстранили:

– А крыс – ищите вы среди своих!

Рэб Цыгуткин притворился тут же слегшим. Он чуть что – так сразу умирал. В своей кладовке…

16

И вдруг все кардинально изменилось.

Маэстро Зелик, чистая душа. И так мечтательно:

– А финский шоколад – никто не ел? – какой на вкус?

Он задал, по сути, гибельный вопрос.

Народ безмолвствует. Ему не привыкать.

И тут случается такое, вот такое!

Потерянный Цыгуткин вдруг нашелся!

Он не пропустил свой звездный час!

Он «воскрес» и, взвившись на кушетке:

– Славик знает! Он оттуда ел! Правда, Славик? Ел же, говори!

И он не врал! Он «отписал» мне плитку шоколада! Теперь я понял: чтобы я молчал.

Все оборотились на меня.

Ах ты ж, думаю, Цыгуткин ты такой!

Я просто обмер.

Это со стыда.

Я заживо чуть не сгорел.

Ох, я б ему ответил, рэб Цыгуткину! Я бы ему врезал, на словах!

Но, Боже, я такой же безответный!..

– Вкусно, очень… – я пролепетал. – С лесным орехом…

Покатились слезы.

До чего же горький шоколад!

Я покраснел настолько – всем хватило. И вопрос о «крысе» был закрыт.

А рэб Зелик, он сегодня был в ударе, глянув, как впервые, на меня:

– Да-а, в тихом омуте…

Остался я один.

Рождественская сказка для еврея…

17

В синагоге среди прихожан встречалось… Значит так: сколько-то больных, хромых. Убогих. И находилось сразу три косых. Не по штату, разумеется, а так. Но с тех пор, с момента шоколада, на меня косились все, включая этих.

Так мой моральный облик деградировал.

Говорят: забудь! Легко сказать…

18

А рэб Цыгуткин сохранился на посту.

Нафанаил Нафтульевич Цыгуткин.

Вот только Купчик капитально замолчал.

Хотел помочь.

Да, видно, от евреев отвернулся…

19

Проходит время как всегда: оно проходит.

Моя травма зарастала очень долго. А точнее, где-то до весны.

Невзирая ни на что, она пришла.

И – надо же, такое совпадение! – на бульваре, где встречаются донецкие, где пересечение путей, где я встретил с ножкой атеистку, – вижу: батюшка. Сам он в рясе. Быстрым шагом. Душегрейка и скуфейка, нет, скорее, камилавка. Здесь вот крест. А пригляделся – та какой же это поп?! Это ж Саня! Саня Кривоухов! Что со мной сидел, который плакал… Монах… Епархия… Следы его теряются…

Находятся!

Вот так встреча!

Было мне приятно.

А он вообще так кинулся ко мне:

– Как я рад!

И чуть не плачет, так он рад!

Все такой же, слезы тут как тут…

Теперь он в храме Страстотерпицы Матрены, где-то на обочине Донецка.

Разросся бородой. Красивый дядька.

– Слава, я давно тебя искал! Хотел сказать, что…

– Что?

– Что какие же вы все-таки евреи!

– А какие? – я за евреев Саню подцепил.

– Вы молодцы!

Шестое чувство словом не заменишь. Но я же вижу: он какой-то взвинченный.

– А что мы молодцы? А что такое?

– Дружные такие! – и вздохнул. – Чтобы поддержать один другого. Вы сплоченные!

Я на это тут же промолчал.

И что-то говорит про солидарность…

Ну началось, подумал я. А так всегда! Сперва: какие мы такие, что сплоченные. А кончается всегда известно чем: что в ночь с пятницы на северо-восток. И не позднее. Случится заговор. Естественно, еврейский. Мировой. Не люблю я этих разговоров!

Для такого – меня стоило искать?..

Я миролюбиво:

– Саня, брось!

– Не брошу! – и горячечно: – Дослушай!

20

Дослушал. Не ошибся, что дослушал!

– Вы такие! – Саня. – А у нас…

– А что у вас? – подцепил я их уже за них.

Я оживился. Чтоб сменить пластинку.

– Нет, не могу!

– А ты смоги!

Я вдруг понял: будет сногсшибательное!

– А у нас как эти… – он запнулся. – А можно я начну издалека? В Австралии такая есть Канберра. И там живет один отсюда, бывший… – почему-то я напрягся. – Купчик он! – мое дыхание едва ли не прервалось. – Миллионер… Он вовремя не смог… Миллиардер! Мама, папа… – перед глазами вырос рэб Цыгуткин со своим: «Благословенна память об его!» Едва не стало дурно. Я сдержался. – И недавно, перед самым Новым годом, два Дед Мороза в память о родителях… Один – он к нам, в Матрену Страстотерпицу, что на обочине, где паства победней. Да чего там, Купчик молоток! Другого – он нацелил в синагогу. А в мешках… – и он запнулся.

– Дальше, дальше!

Я во все глаза глядел на Саню.

Он печально усмехнулся:

– Интересно?

– Не то слово, продолжай!

Мы опустились на ближайшую скамейку. Мы смотрелись парой еще той.

– А в мешках там финский…

– Неужели шоколад?!

– Ты угадал! Так настоятель наш, отец Евлампий… Представляешь? – ну откуда мне – и представлять?! Я во все глаза – и не дышал. – Так он дал одну мне плитку, рот заткнуть… До чего же горький шоколад! – смахнув слезу. – А остальное – укатил к себе домой! В створки алтаря уже не входит… Нет, нужно нам учиться у евреев!

Я, конечно, обмер, не без этого. Саня, тут же:

– Слава, что с тобой?

Да, он умеет вызывать на откровенность!

И, как на приеме у врача, когда, пусть стыдно, но скрывать уже нельзя, так все запущено, – доложил я Сане про евреев.

Вот разложил по полочкам Цыгуткина. Вот маэстро Зелик и т. д.

Спектакль тот же, но другой состав и – просто исповедь на заданную тему!

А завершил санстанцией и крысой, о которой прямо:

– Вот он я!

Саня слушал совершенно оглушенный.

Но на крысе не сдержался он, заржал! Он смеялся так – я не смолчал. Люди стали озираться: ну и ну! Еврей и батюшка – о чем они хохочут?

А Саня Кривоухов, он заходится…

Когда под смехом выступили слезы – упустил я. А он же в этом деле виртуоз! Он рыдал, я Саню утешал. Но остановить я был не в силах. Узнаю я Саню Кривоухова![1]

Снова люди стали озираться: ну и ну! Евреи уже батюшек доводят…

21

И тут его прорвало наболевшим. Воздевши руку, вдохновенно побледнев, он возвысил голос, как пророк:

– Ответь мне, Слава! Ты же умный, ты ж ударник! – а «ударник» – это хорошист. – Если Бог такими разными нас сделал… То почему ж мы, б…, такие одинаковые?!

Его боль пронзила и меня:

– Господи! – я вскрикнул. – Почему же?!..

Это было двадцать лет назад!

Ответа я не знаю до сих пор.

Лечу в Израиль

* * *

Рейс транзитом через Вену. Венский самолет. Чужая речь.

Стюардессы обносили всех улыбкой, ослепительной. Они возникали каждые пять минут и на непонятном языке предлагали приятное.

Небо было такой красоты, необузданной, что хотелось разобрать его на отрывки и заучить.

Самолет купался в небе три часа…

Над Веной круг за кругом – все никак не можем сесть.

Все обеспокоенно:

– Что? Что это такое?

Стюардесса тут же:

– Венский вальс…

Пассажиры с облегчением вздохнули.

Я вздыхать крепился до последнего…

* * *

Я ж сказал: транзитом через Вену. А там аэропорт – как целый город. Я ж, кроме русского, совсем не знаю жизни. И, выходит, как глухонемой. Но одному везет, глухонемому, а другому… С моим счастьем!

А в Европе заблуждались очень многие! И непростые – академик Голомшток! Профессор Поляк! Аспирант Дельфинов, полиглот, потерялся даже в Кишиневе. А колированный профессор Кораблев спутал финских два вокзала, Южный с Северным. Но нашелся почему-то в Будапеште…

Мое сердце беспокоилось не зря. Если уж такие, как Дельфинов…

Ладно, приземлился – дальше что?

Как не потеряться навсегда?..

* * *

До отлета оставалась пара дней. Я нервничал, как перед штурмом Зимнего.

Но мой заботливый начальник Яша Вирин:

– Не волнуйся, я тебе возьму из Интернета…

– Что возьмешь?

– На английском, на французском, на китайском… «Я потерялся! Помогите мне найтись! Мне на рейс до Тель-Авива! Данке шон!»

На иврите, на испанском, на фарси…

Я же человек без языка.

Распечатал! Яша, добрый гений.

И напутствовал:

– Оно тебя спасет!..

А я же, слава богу, впечатлительный! Ночью я себе уже представил: центр Европы. Я, как блоха, дрожа на сквозняке, тяну я к людям руки: «Помогите!» И, в распечатках, тычу им в лицо: «Спасите, заблудился!» и т. д. А те проходят мимо, равнодушные. И так себя мне стало жалко, горько так, что жить мне не хотелось. Только спать…

Яша позвонил мне ранним утром. Он меня в беде не оставлял:

– Так, никаких «Спасите!», ничего! Порви и выбрось!

– Почему?!

– А потому что. «Заблудился!» – это детский лепет! Я придумал безотказный вариант. Тебе вообще там не придется волноваться! В Вене! Да!

Я чуть ли не взмолился:

– Говори!

– Нет, для начала ты ответь, вот как ты думаешь: чем хороши люди, внешностью похожие на евреев?

Я не знал.

Он как крикнет – заложило ухо:

– Тем! Что это! Евреи! И есть!

– А как это использовать на практике?

– Ну, какой ты недогадливый, очнись! – Яша уже начал кипятиться. – Ты ж там можешь потеряться? Не теряйся! Вот как увидишь ты евреев…

– Ну и что?

– Ты, главное, от них не отставай. Теперь дошло? Они и выведут на рейс до Тель-Авива!

Это было просто гениально!

И я пообещал не отставать.

* * *

Вена. Аэропорт гигантский. Я песчинка. Толпа меня схватила, понесла. Как великое переселение народов. Завертела, закрутила…

Для начала я, конечно, растерялся. Но тут же вспомнив наставленья Яши, стал выглядывать евреев. Не выглядываются!

Ой, а это кто? Знакомое лицо! Дядька, мой попутчик из Донецка. Я с надеждой кинулся к нему, как к своему, и сдуру уточнил:

– Вы не еврей?

Как учил меня начальник Яша Вирин.

– Зачем? – повел плечом недоуменно. – Я, слава богу, белорус…

Так выходило, что еврей – не слава богу.

Кстати, белорус из Украины, из Донецка, летел к себе в Норвегию домой.

Больше мне на русскоговорящих не везло.

И я опять уставился в толпу. Стою, просеиваю взглядом. Очень собран. Так, это не евреи, а монголы. Табуном прошли японцы. Скандинавы. Я читал: среди евреев есть и негры. Может, эти?! Но такие черные?!

Толпа бурлила, как вода в джакузи…

И тут я вздрогнул: Господи, они! Три еврея, настоящих! Это ж видно! Я еще подумал: наши в городе! И, естественно, за ними увязался.

Помню, Яша:

– Ты ж от них не отставай!

Уж как я от них не отставал! Я за ними тенью по пятам. Я был рад. Они, скорей, не очень. Часто озирались. И даже, показалось, стали нервничать. Я машу им ручкой: мол, чего переживать, мы ж все свои! Нет, озирались!..

Я устроился довольно-таки ловко, переложив на них свою ответственность. Они туда и я туда. Они сюда…

В туалет – и я спешу за ними с удовольствием. Мне так Яша Вирин поручил. Они выходят – я их поджидаю.

Они в зону беспошлинной торговли duty free – и, расторопный, я не отстаю…

Вдруг они переглянулись и, схватив меня под локотки, куда-то энергично потащили. У меня мелькнуло: что, на рейс?

В Донецке приводов в милицию… Бог миловал! Они меня – в австрийскую полицию! Сдают! На пальцах объяснив, мол, их преследую: они туда – и я туда. Они сюда…

И тут открылось: это не евреи! А совсем наоборот, они арабы! Из Арабских Эмиратов. Как я спутал?! Ну, семиты потому что. Во я влип!

Я отчаянно пытаюсь объясниться. Что за полиция?! По-русски ни бум-бум. Я бьюсь над ними. Нет, не понимают!

Придушенный кошмаром, я решил: возьму я их рисунком. Нарисовал (рука моя дрожала) еврея с носом. Не доходит. И в очках. Они так пригляделись. Я добавил бороду и шляпу. А теперь? И как бонус дал им обрезание. Но тут же испугался, зачеркнул: арабов на сегодня мне довольно…

Наконец до них дошло, как до австрийцев.

И мы сообща пошли искать евреев.

Напоролся с ходу, за углом. Как говорится, сердце не обманешь! Да и как, скажите, обмануть? С такими пейсами! И с носами, что двух мнений быть уже не может…

Как они мне сразу не попались?! В шляпах, лапсердаках и чулках. Как у женщин, но они мужчины, только верующие. Это у них такая униформа.

Три еврея! Да, представьте, тоже три.

Все, я их уже не выпускал! В duty free? И я туда спешил! В туалет? Придерживал им двери! Нет, Яша Вирин просто молоток! Они мне улыбались, как свои. Подмигивали разными глазами. И при этом совершенно не боясь. Вот оно, еврейское единство!..

Эти выродки летели в Амстердам!

Господи, за что?! Я вскинул голову. И увидел по-английски: «Тель-Авив». Тут же был указан номер сектора.

Регистрация шла рядом с «Амстердамом». В очереди шли одни японцы. Рейс на Тель-Авив закрыли мной.

Спасибо, Яша, без тебя бы я не смог!..

* * *

Вернусь географически назад.

О том, что я лечу в Израиль, я молчок, но народ прознал и без меня.

И началось!

Меня одолевали поручениями.

От поручителей скрывался, как подпольщик. Притворялся не собой, как пародист. Но вычисляли в самых неожиданных местах. И слетались, как назойливые мухи.

«О, Израиль!»

Оказалось, что у всех там есть родные, даже у отпетых юдофобов. И их жизнь зависит от меня, от той посылки, что доставлю им в Израиль.

Доходило до чего? Вообще кошмар! Одна прочесывала город, оглашенная. И без устали, на каждом перекрестке: «А Верховский собирается в Израиль! Никому там, ничего? А может, надо?»

Информационная поддержка, растудыть!

Раздражение вскипало, как волна…

Есть люди, что отказывают всем и вроде под существенным предлогом: «Я вас об этом не уполномочивал просить!»

К сожаленью, я был не таким.

Что меня просили? Несусветное!

Одна дама (здесь солировали дамы) очень робко попросила:

– Привези мне…

– Что?

– А я уже не помню…

Ну, понятно, ей под девяносто.

Я резонно:

– А откуда помнить мне?

Тут старушка поднатужилась и вспомнила:

– Привези мне хумус… Нет, хамсин… Или нет… Во, вспомнила, хамас! Говорят, к обеду очень вкусно.

Уболтала!

Я старушку обнадежил:

– Под прикрытием хамсина привезу я вам ХАМАС. И вам, поверьте, будет не до хумуса!

Она растрогалась:

– Говорили, ты плохой, а ты хороший!

Это кто там говорил, что я плохой?!..

Еще одна, бравируя ученостью:

– Привези мне ветку Палестины!

А это ж ветка финиковой пальмы. Как взобраться? Как спуститься? Думать надо!

Казалось, все. А нет, не все! Еще звонок:

– Привези мне…

И затихла. Мол, привези, сама не знаю что.

– Господи, ну что уже?!

Я так рявкнул, что она уже назад:

– Ничего! – но тут же уточнила: – Ничего существенного, что ты?! Привези мне что-нибудь святое…

Я скрежетал зубами не напрасно.

Это что оттуда привезти. А что туда?!

Я от поручений изнывал: два чемодана поручений и авоська!

Я вид имел достаточно затравленный, но видно, не совсем еще прибитый. Потому что в аэропорту, на регистрации…

Я думал: все напасти позади. Я уже прошел сквозь эту рамочку, чтоб не звенело. Вроде не звенело. Вдруг истошный крик. Похолодел. Я похолодел – и не ошибся!

– Рыбонька, я здесь!

Кричали мне!

Какая-то старуха заполошная, появившаяся в зале ожидания, мне отчаянно махала подойти.

Я приблизился к ней, будто под гипнозом.

– Умоляю, вы у нас Верховский?!

– Я у вас…

– Передайте! Вот коробочка! В Израиль! Можете не волноваться, вас там встретят! Но вот на всякий случай телефон…

Так меня подсечь, на самом взлете!

Я у нее из рук буквально выхватил. Чтобы поскорей ее не видеть.

Она все поняла и тут же сгинула.

Коробка показалась мне чугунной…

* * *

Забегая, вынужден признать: в аэропорту Бен-Гурион меня никто не встретил, с той коробкой. Ни одна собака! Впрочем, да…

Натасканная на наркотики собака равнодушно пробежала мимо всех. А у моих ног – притормозила. Едва не обрывая поводок, задышала, вылупив глаза. Я посторонился: обозналась? И вдруг очнулся: Господи, коробка!

Тут и спецслужба подлетела:

– Что у вас? Это ваши вещи?

– Да, мои.

– А это? Что у вас в коробке?

Я побледнел:

– Не знаю.

Я был прав.

Они переглянулись:

– Открывайте!

В коробке были россыпи конфет, и каждая завернута отдельно. Их еще зовут «Метеорит». Но, может, это только конспирация?

Я с тоской подумал: вот и все, вот и будет мне сейчас Израиль.

Ночь. Они устало:

– Разворачивайте!

– Что?!

И они корректно:

– В общем, каждую!

Собака каждую лизала языком. Кивала головой – я заворачивал. Мы с натасканной работали дуэтом. Я разворачивал, увлекся, раскраснелся. Она лизала, я был на подхвате. Работа спорилась, спецслужба любовалась. Мне казалось, что собака мне подмигивала. Но может, от волненья померещилось.

К счастью, это были не наркотики.

Скорей, ей просто захотелось украинского…

Ох и накипело у меня! Ох бы я и высказал встречающим! Так, повторюсь, меня ж никто не встретил.

Впрочем, нет: меня встречали.

Жаль, не те…

* * *

У меня в Израиле есть родственники. Я насчитал их на бумажке сорок два. Израиль ими нашпигован, как взрывчаткой. И если где рванет и сдетонирует…

Машковские, Пашковские, Рашковские…

О том, что скоро окажусь в Святой Земле, я никому из них не доложил. Мне и без них живется очень сложно.

Кто же их оповестил?! Ну не Моссад же!

Кто-то ляпнул.

И они приперлись полным сбором. В аэропорт Бен-Гурион, встречать меня.

Поначалу я их даже не заметил. А потом поднял глаза – и обомлел…

Я сразу вспомнил, как однажды русский классик и тоже, между прочим, не узбек, в мемуары внес, как сокровенное: «Каждый пятый еврей – идиот. Собственно, я и сам не совсем здоровый».

И у нас в роду такой один! Конечно, не один, а… Классик прав. Но я остановлюсь на этом Моте.

И вот когда я появился, где встречают, с чемоданом, с этими конфетами… Я ж плохо вижу, но Мотя сразу бросился в глаза: он с трех шагов меня разглядывал в бинокль. Он с биноклем никогда не расставался. Ну и с расстегнутой ширинкой, соответственно. Пускал слюну, был в форме, как всегда…

Короче, я увидел эту стену. Непробиваемую стену моих родственников.

А они друг друга стоят, это факт: между собой не дружат, не общаются. Машковские, Пашковские, Рашковские…

Их сплотил, скорее, мой прилет.

Когда я их увидел, чуть не кончился! Плечом к плечу они стояли монолитом, о который мне оставалось только биться головой. Высекая искры неизбежности.

А они… Моя родня, едва меня завидев, не стесняясь и ни в чем себя не ограничивая, за меня буквально стала драться: у кого из них я буду жить. Каждый стал тянуть меня к себе. Чтоб показать, что я иду к нему, а остальные могут отдыхать. Они явились – только чтоб подраться! Назревал тупик бесповоротный…

Они меня бы точно разорвали. Но вмешался Мотя, как безумец. Он тихой сапой пододвинулся ко мне и со всей дури… Но ему, наверно, можно. Он дернул меня за руку и крикнул:

– Так не доставайся ж никому!

И я померк.

Больше вариантов не нашлось: я достался тетке-травматологу, собственно, к которой я и ехал.

* * *

В течение недели я вызванивал. Чтоб забрали те чугунные конфеты. Нет, поначалу телефон вообще молчал. Потом проснулся.

Но за передачей не спешили.

Я уже молил:

– Придите, заберите наконец! Право, не везти же мне обратно?

– Да-да, конечно!

Но опять не торопились.

Я увещевал, я заклинал:

– Да сколько можно?!

Оказалось, можно.

Про собаку я, естественно, молчал.

Наконец свершилось! Соизволили!

Они расшаркались и вскрыли те конфеты:

– Угощайтесь!

Я отшатнулся:

– Нет, благодарю!

– Да не стесняйтесь, вы же заслужили!

Чего мне стоило, что я не заслужил!..

Но, главное – избавиться. Избавился!

Клянусь! В моей жизни этот день казался лучшим. Но надо же, какое совпадение, он же оказался самым худшим: в благодарность за чугунные конфеты они в Донецк мне передали… Не поверите! Велосипедик. Детский? Ага, детский. Тяжелей, чем те конфеты, раза в три!!!

Я мог бы отказаться, это запросто, но я же безотказный, черт возьми!

Я забился в судорогах. Поздно!

* * *

Казалось, уже можно рассказать про сам Израиль. А не буду!

О нем писали все кому не лень: «Ах, Кедронская долина! Ах, сад Ротшильда! Иерусалим, Кейсария, Эйлат…»

Статьи, тома, шкафы библиотек…

Но о том, как я летел обратно, кто напишет? Свидетели, ау! Как я летел обратно, из Израиля…

И вот тут-то я незаменим!

* * *

Итак, опять аэропорт Бен-Гурион…

Что может приключиться с багажом? Да что угодно. Иногда багаж действительно теряется. Когда находится, теряются владельцы. Так он годами мечется по миру, перелетая из страны в страну. И бывает, возвращается к своим хозяевам в их старости, причем такой глубокой, когда те о вещах давно забыли, не говоря о собственной фамилии…

Форс-мажор случился и со мной.

Занял очередь, стою на регистрацию. Подгребает внутренняя служба безопасности. И в высшей степени корректно:

– Это ваш багаж? Отлично. А в коробке?

– Там велосипедик, трехколесный.

Ну, вы помните, как благодарность за конфеты…

– А, к слову, это ваш велосипедик? – они въедливые.

Я чистосердечно:

– Нет, не мой! Я уже взрослый…

Шутить?! Они переглянулись:

– Как не ваш?!

– А так. Это просто передача, для Донецка!

– Кто передачу передал? – такие цепкие.

Пожал плечами:

– Как-то не спросил.

Это был провал неимоверный! Перевозить чужие вещи здесь нельзя: Израиль опасается терактов. И багажи здесь проверяют очень тщательно. Велосипедик попросили тут же вскрыть. Разобрали на мельчайшие детали, раскрутили до шурупчика, до винтика. Но ничего такого не нашли. И, пожелав счастливого полета, все детали ссыпали назад:

– Дома на досуге соберете!

Не успел я ахнуть, как исчезли.

Я уже предчувствовал скандал: в Донецке ожидали не «Конструктор»…

* * *

Все, наш аэропорт. Встречает дама:

– Вы Верховский? Очень хорошо! Ну, привезли вы наш велосипедик?

Я всучил. Не глядя, произнес:

– Соберете из деталей, будет ваш!

И попятился.

Она остолбенела…

Я думал: все. Все только начиналось!

* * *

Который день она меня изводит, эта дама:

– Где колесико?! – звонит по телефону. – Не хватает одного колесика, ответьте!

Я креплюсь, старательно молчу.

Но теперь она повадилась и ночью:

– Где колесико, ответьте, наконец?! (Будь оно неладно вместе с ней!) Верховский, вы кусок антисемита!..

И хотя я рассчитался с ней по полной – нервным срывом, до рассвета я уже не сплю. А вспоминаю: до чего ж мне было хорошо в Святой Земле. И не просто хорошо, а замечательно!

И прихожу к ошеломляющему выводу: велосипед – расплата за Израиль!..

Если ночью я иду одна…

О большом и малом

У жука должна быть гордость.

Обязательно!

Слону довольно и великодушия…

Батюшка

– Нет пророка в своем отечестве, – вздыхал государь, – верно?

И пророки дружно отвечали:

– Что вы, батюшка, откуда здесь пророки?!

Бедняга

Его осудили за взятки. Он брал маленькие взятки, и ему не хватило на судей…

Вес и звук

Когда пишут «точный вес» или «живой звук» – ищи подвох.

Вопрос

Сколько нянек было у циклопа?

Всюду жизнь

Москва. По Новодевичьему с лопатами идут кладбищенские рабочие, и до меня долетает обрывок их беседы (о ком речь – непонятно):

– Во дает! Его перезахоронили прошлым летом, но на новом месте он почему-то снова не прижился…

Жажда

У кого есть жажда жизни, тот не испил свои мучения до дна.

Желтая газета

Такое впечатление, что я эту газету не читаю, а в нее подглядываю.

Из будней скандалиста

– Дайте мне сухариков… А почему такие черствые?! Директора!!!..

Из секретов мастерства

Когда моя порядочность притупляет чужую бдительность, я становлюсь самим собой…

Искренность

– Ты почему такой печальный?

– Я не печальный, – он заметил, – а завистливый…

Исповедь транссексуала

Если ночью я иду одна, то, не скрою, мне бывает страшно, а иду один – так пусть лучше отойдут, на всякий случай!..

Как я провел лето

Жил в деревне. Занимался плаваньем, подводным: тонул четыре раза, выплывал…

Карьера наркомана

Шприц – и нищий!

Китайцы

А китайцы молодцы! Когда от их мыла остается обмылок, они притрагиваются им к новому кусочку. И все – и он к употреблению готов. А обмылок выбрасывают. Вот что такое преемственность поколений!

Порядок

– Нет, что ни говори, а порядок все же лучше! Так, в нашей стране все было разложено по полочкам!

– Да, конечно! Зубы на полку, фильмы на полку…

Наша реклама

Дам взятку в хорошие руки.

Мама и Петя Рубашкин

Закон о мытье рук принят во втором чтении в семье Пети Рубашкина.

Мама:

– Петя, вымой руки!

– Зачем?!

Папа:

– Не переспрашивай, если мама сказала – это закон!

Наблюдение

А по ночам у светофоров нервный тик…

Из заметок фенолога

На улице застенчиво темнело…

Воровато оглядываясь, наступал рассвет…

На любовном фронте

Она стреляла глазками, стреляла… Пока с годами не закончилась обойма…

Наташа

В наших отношениях стояла арктическая зима. От Натальи веяло таким холодом! Вдруг она мне улыбнулась и заплакала. Я:

– Что, что с тобой, Наташа?! Отвечай!

– Тает лед, бегут ручьи… – она сказала.

Находчивость

Я на все смотрю чужими глазами. Хорошо ли, плохо, – я не знаю. Главное, свои не устают…

Довольствуюсь малым

В поисках своей половинки мне всегда хватает четвертинки.

Целомудрие

Мы с ней спали не только на разных кроватях, но на разных кроватях валетом.

Кровать

Эта мебель из ореха плодоносит до сих пор…

Мое жизненное кредо

Я не умру. Невежливо быть мертвым!

С тобой прощаются – а ты не отвечаешь!

Достала

В дороге одна старушка проводницу ну просто заболтала, и тогда – о!

– Женщина, тихо! Двадцать минут – санитарная зона!

Так говорил Погорелов

Мэр Александр Петрович Погорелов: «Мы должны защищать интересы национальных секс-меньшинств!» Журналисты уточнили: «Вы о ком?» Мэр пояснил: «А главное не в этом!»

Вечером и утром

Сижу в гостях. Где-то в полночь я смутился: а не засиделся ли? А не притомил ли я хозяев? И, конечно, тут же уточнил:

– Мне не пора?

– Ой, что ты есть – что тебя нет. Сиди!

И я остался.

Вдруг

Говорят, умрём. Ну что ж, бывает. Говорят, что вечный сон. Пусть будет так. Но при условии. Если это настоящий сон. А если вдруг бессонница – и вечная?!

Деликатность

Когда я возвращался домой, то увидел, что из моей квартиры воры выносят телевизор. Чтоб не смущать воров, я сделал вид, что не заметил…

Зависть

Мама приобрела в секонд-хенде обновку.

– Ну и как вам моя кофточка? – спросила мама у соседки Горчаковой.

– Нормальная кофточка, – сурово ей сказала Горчакова. – Будете продавать – лучше выбросьте!

Народная примета

Гасите свет, а то не будет денег.

Негодный человек

– Негодный вы человек! – сказала она и, тут же спохватившись, успокоила: – А что вы хотите?! Все приходит в негодность…

И я успокоился.

Критика

– Слава, ты меня прочел? Тебе понравилось?

– Та кто я здесь такой, чтоб мне понравилось?! – ответил я ему дипломатично.

Деревья

Дерево стояло и упало. Но деревья, с которыми оно росло с детства, не кинулись его поднимать, а шелестели рядом, равнодушные. Кто не понял, это я о людях…

Правда

Когда маленький мальчик узнал всю правду, он заплакал:

– Родины такими не бывают!

Трагедия

Нашел сто гривен. Прямо на дороге. Я. Терзался долго: это неспроста! Что это за знак? А если вдруг?..

Лечился у известных психиатров. Успокоился, лишь истратив на врачей все триста. Евро…

Наша реклама

Альтернативная медицина – медицина, которая лечит.

Расплата

Написал я мемуары. Думал: все уже. Но тут-то все как раз и началось.

– А обо мне забыл!

– И обо мне!

– А как же я, Верховский? Как ты мог?!.

Ну что мне делать? Разве что сказать:

– Всех, о ком не написал, – того люблю!

Я думал: выкрутился. Но не тут-то было!

Пришлось любить, такие это сволочи!

Скандал

Вначале она мне сказала:

– Ну, здравствуй!

А уже потом открыла рот…

Мысль

Наша мысль – длиннее жизни! Но не радуйтесь.

Просто жизнь еще короче, чем мы думаем…

Приезд папы римского Бенедикта XVI в город Волноваху…

…может обернуться большим конфузом. Дело в том, что, когда невмоготу (а это время наступило уже снова)… Интеллигенция ведь тоже пишет на заборах. Но, чтоб никто – из местных жителей – не понял, она все это пишет на латыни…

Вот почему к ним папу не зовут. На всякий случай.

Оптимистическая трагедия

В связи с тем, что правды мы не узнаем никогда, наши догадки никогда не станут заблуждениями.

На собрании

Кажется, что все говорят одновременно. Ведущий, не в силах перекричать, в отчаянии. С места – рука:

– Можно взять слово?

– Возьми – только молчи!..

Недавно

Слова-паразиты покушаются уже на самого человека. Спросил одну: а как ее зовут?

И что мне отвечает?!

– Как бы Люда.

Неизвестный Бернард Шоу

«Лучший вечер юмора – улыбаться своим мыслям».

Разочарование

Был для всех образцом. Оказалось: подопытным.

Об осторожности

Осторожность не вредит – напротив! Пишешь «бестселлер» – уже не берут. Написали: «Осторожно, бестселлер!» – продажи подскочили до небес!..

Объяснение

Я на встречу с тобой бежал так, что когда по ходу меня кто-то больно стукнул по спине, я даже не дал сдачи. Наверное, это любовь…

О друзьях-товарищах

Написал я книгу о друзьях. Каждому отвел по целой главке. Толстая такая книга получилась. Они звонили мне наперебой:

– Ой, читаю, ой, как нравится, ты умница!

А потом друзей как отключало. Почему? А доходили до рассказа о себе…

Одумался

Кино я досмотрел, но впечатление, что плакал я напрасно, меня не оставляет до сих пор…

Оля Новаковская

Не знаю, кто как, а я на красоту реагирую челюстью: когда я Новаковскую увидел – отпала челюсть…

Она

Пришла в музей впервые. И, боже, какая тупая! Она строила глазки портрету…

Оптимистическая трагедия

Голод нам не угрожает никогда: что бы нам ни говорили – мы съедаем!

О себе

Я меткий: бросая в воду камень, я всегда попадаю в десятку.

Отклик

– Как рассказ? Ужасный! Почему? В жизни не бывает так смешно!

Откровенно

Я не подлый, разве только чисто машинально…

Открытие

Во время раскопок в пустыне Дуарту археологи установили, что это никакая не пустыня, а город Миури, посыпанный песком в страшный гололед 1362 года.

Память

Ничего не помню, ничего! Кого люблю, кого я ненавижу. Приходится записывать в блокнотик. Так, сюда – кого люблю. Так, сюда – кого я ненавижу. Скрупулезно! Главное, не перепутать их местами. А то вдруг полюблю я не того – и что тогда?!

Парадокс

Как мало человеку нужно для счастья. Как много – чтобы он об этом догадался.

Пароль

– Здравствуйте, а Степу можно?

– Я тоже еврейка, но вы не туда попали. Заходите!

Так я встретился с китайским резидентом.

Пейзаж

Ранним утром деревья отбрасывали свежие, хорошо отдохнувшие тени.

Письма гения

– Вы понимаете, время было страшное, мы очень боялись. Поэтому все его письма мы уничтожили…

– Как уничтожили?

– Сожгли.

– Извините, но вы – варвары! Сожгли?! Его письма?!! Письма гения?!!!

– Успокойтесь, перед сожжением мы сделали их ксерокопии…

Плохие и хорошие

Плохому человеку стать хорошим – нечего делать. Взять меня: три рюмки – и уже…

Поле чудес

Я посмотрел в камеру наружного наблюдения и, пользуясь случаем, передал привет любимой маме…

Политики и народ

За что народ любит политиков? За то, что в свою очередь они – любят дешевые, доступные народу театральные эффекты…

Портрет

Ее накрашенные губы выгодно подчеркивали талию.

После развода

Мою жену прошу ни в чем не винить: она меня не бросила, а оставила в покое…

Поэт

Получив гонорар, впервые задумался всерьез о символизме.

Предложение

Пионер – известно – значит первый. Но как в действительности стать первым? Предлагаю.

– Будь готов!

– На все готов!..

Про вас

Оказывается, голова может болеть и на расстоянии. Как это? Вот вам пример: моя головная боль – это вы.

Почин

Новая услуга появилась в Донецке: умные люди приходят к богатым и пересказывают им толковые книги: «Войну и мир», «Лолиту» и даже «Колобка», кто не читал.

Богатые становятся умными, а умные – богатыми. Очень советуем…

Про Золотуху

Донецкий литератор Золотуха все время врал: в семье, в Союзе писателей, с трибун. Перед друзьями он оправдывался так: «Я должен поддерживать форму!»

Разоблачение

Оказалось – звезд он с неба не хватает, оказалось – подбирает просто падалицу!

Рассказ о темпераменте

Включил телевизор. Жириновский. Выключил телевизор. Но остановить Жириновского было уже невозможно.

Рецепт

Одному донецкому старичку – ровно сто.

Маленький, сухонький, никогда не подумаешь, а жизнь – дай бог каждому: восемь жен, сто шестнадцать любовниц! Имена, фамилии. Не врет. И сто лет.

Интересуюсь:

– В чем же секрет долголетия?

– А секрета, в общем-то, и нет. Я засмотрелся на женщин – и проехал свою остановку…

Секрет ее молодости

Песня «За монетку, за таблеточку сдали нашу малолеточку» отбросила Пугачеву далеко назад. И примадонне снова тридцать девять.

Сентенция

Как часто любят нас за то, что больше некого.

Эволюция

Бог может все, но как же медленно Он может!

Сокровенное

Моя мечта, наверное, несбыточная: жить в заповеднике. Но не там, где звери, как сейчас, а где люди, соблюдающие заповеди…

Сон

Приснился край земли, где ангелы из трубочек выдувают кучевые облака. И это правда…

Сталин

В 1935 году, работая с архивами царской охранки, известный советский историк П. И. Головинский пришел к неожиданному заключению.

Старики и дети

– Да, мы были лучше, – вздохнула бабушка.

И дедушка ответил:

– А они лучше сейчас.

У Ньютона

После открытия закона всемирного тяготения в доме у Исаака Ньютона – поздравить – собрались ученые-коллеги. Было яблоку негде упасть.

Но было поздно.

Успех

Увидав, как в гриле на вертеле синхронно вращаются три цыпленка, я не удержался и воскликнул:

– Танец маленьких лебедей, исполняется посмертно!

Пропустили вне очереди.

Фокусник

Этот фокусник был очень несчастным. Так, закрыл чемодан на ключик. А ключик потерял. Когда чемодан взломали, ключик оказался внутри…

Чудо

Это случилось в Дружковке Запорожской области. Услышав скабрезный анекдот, дура Антифьева прыснула. И – о чудо! – таракан, пробегающий мимо, тут же дернулся и затих. Дура Антифьева остолбенела: ее невиданные способности вдруг открыли ей такие перспективы! Народ, замордованный тараканами, Антифьеву боготворил. Отныне в травле тараканов равных ей не было…

Концовка вам, наверное, известна: к несчастью, эта дура поумнела.

Дрянь

Я вручаю N. свой рассказ. Проходит день.

– Вы прочитали?

– Нет, еще читаю.

Ладно. На следующий день:

– Ну а теперь?

– Еще читаю, извините.

А рассказ такой короткий, в две странички.

На третий день:

– Ну, вы меня уже прочли?

– Кажется, да…

А теперь скажите: ну не дрянь?!

Амплуа

Актер N. рассказывал, что на сцене, сколько себя помнит, всегда играл эпизоды. Всегда. На вопрос журналистов, какое у него в театре амплуа, N. отвечал:

– Ну, это что-то вроде архитектора…

– Это как? – его не понимали.

– Очень просто. Мое амплуа – эпизодчество!

Из жизни элиты

Обнаружил, что если журналы для среднего класса – в глянцевых обложках, то для олигархов – в лоснящихся.

Портрет

Он безумец, это знают все, а безумие граничит с гениальностью. Но в нашем случае граница на замке…

Последние годы

За последние годы в Книгу рекордов Гиннесса попали самая большая пицца на земле, самый длинный флаг и прочее все самое-пресамое. Забавное, но, в общем-то, совсем не обязательное. И вот теперь они уже очнулись. В связи с событиями в мире срочно шьется самая большая в мире смирительная рубашка, которую набросят на планету. Одно волнует: только бы успеть…

Разоблачение

Херсонский литератор Н. Кирпичников позорно завалил автограф-сессию. Его просили: напишите на своей книжке что-нибудь такое. Парадоксальное такое, неожиданное. А он заладил: счастья и здоровья! Стали проверять: а он ли автор?

И раскрылось…

На выход!

– Не забудьте самое необходимое! – и уточнили: – Вам на сборы пять минут!

Я собрался с мыслями и вышел…

Знаете ли вы…

…что если у конфет ромовая начинка, ими можно и чокаться?

…что природа народных волнений – чисто техническая? Иногда закручивая гайки, бывает, что срывают резьбу.

…что приличная женщина, находясь в высшем обществе, должна обязательно зевать? Рука, вся в кольцах, прикрывающая рот, ее лицо украсит безусловно.

…что в пятидесятые годы в донецкой тюрьме сидел один еврей по кличке «Ювелир» – за мошенничество в особо мелких размерах?

…что Международный астрономический конгресс на основе последних изысканий пришел к совершенно неожиданному выводу? Оказывается, Земля не вращается вокруг Солнца, а катится к чертовой матери…

…что Родины нет? Это слово придумали люди…

…что на моей совести столько, что она просто не имеет права быть больной?

…что самое тяжелое – это перекидной календарь? Пока весь перекинешь – пройдет год…

…что настоящий патриот – это тот, кто хочет продать Родину в хорошие руки?

…что если гражданина взяли по ошибке, он имеет право откупиться фальшивыми деньгами?

…что смеясь, человечество расстается со своим прошлым, а сатирики с будущим.

…что если на экране человек размахивает руками, и эту пленку ускорить – человек взлетит?

…что чиновник, живущий не по взяткам, – вызывает подозрение?

Клочья

* * *

Ел первое – и капнул на манишку. Сам себе птичка – с нежностью подумал о себе…

* * *

Единственная привязанность к родному очагу – подписка о невыезде.

* * *

Зачем мне врать, если мне и так никто не верит?..

* * *

За что я ненавижу зиму? А вот за что. В детстве я зиму очень любил. Но детство кончилось, а зима осталась…

* * *

Как горько, что на молодость я потратил свои лучшие годы!

* * *

Когда прошу – всегда уступчив.

* * *

Который год ищу связь между Ван Гогом и Пьером Безуховым. Нутром чувствую: между ними что-то общее, но что?!

* * *

Мой папа – любитель экстремальных видов спорта: опаздывать на поезда, на самолеты… А однажды он словил такси, с невероятными усилиями, чтоб догнать последний наш троллейбус. И это притом, что мы живем в пяти минутах, и идти к нам – в противоположном направлении…

* * *

Преимущества одиночества: не отрезать от хлеба, а откусывать.

* * *

Моя библиотека напоминает гарем. Когда я вижу, что на месте нет моей любимой книги, я чувствую, что мне изменяют…

* * *

Моя совесть меня никогда не мучила вхолостую, а только тогда, когда я уже попадался…

* * *

Не забуду никогда: в Петродворце – «Извините, туалет на реставрации!»

* * *

Ну не могу я быть порядочным во всем! Где-то должен я, как человек, и отдохнуть…

* * *

Предпочитая русскую кухню, мы пили не закусывая…

* * *

Смотрю на отшлифованные миллионами лет камни и с горечью понимаю: да, я еще долго буду неотесанным…

* * *

Когда куда-то нужно опоздать – зовут меня!

* * *

Собирал библиотечку по атеизму: увлекался отсутствием Бога.

* * *

Могучая родословная: генеалогический дуб.

* * *

Ищу человека, которому мог бы многое простить…

* * *

У меня заветная мечта – жить в райском уголке, забытом Богом…

* * *

Что мне удается, так это честные глаза. Но что от них толку, при моей обманчивой внешности?

* * *

Я всегда радовался чужому успеху, всегда! До тех пор, пока меня не обокрали…

* * *

Апокалиптическое сознание: слег спать…

* * *

Когда видишь красивую девушку, теряешь голову. Ищешь. Находишь. Но попадаются уже какие-то другие.

* * *

Нам так удалось сыграть свадьбу, что многие поверили.

* * *

Брак – блестящая возможность выдать себя за кого-нибудь другого.

* * *

На его лице, непонятно откуда, проступало благородство…

* * *

Мы с ней – как сообщающиеся сосуды: она наливает – я пью…

* * *

Я сдувал с любимой пылинки. Сдувать с нее пыль – уже не было ни времени, ни сил…

* * *

Мое отношение к женщине – вежливое обхождение. Десятой дорогой.

* * *

Да, видно я отношусь к сексуальным меньшинствам. И что мне делать, вешаться? Ну люблю я эту Родину, люблю!..

* * *

Все хорошо.

Жизнь сложилась…

Как карточный домик.

* * *

На жизнь не жалуюсь: узнает – будет мстить…

* * *

Звоню одному донецкому афористу, а он: «Тихо, тихо!» Я: «Что такое?» – «Я на пороге фразы!»

* * *

Из женщин я больше всего люблю ту, которая с воображением. Цветов такой я не вручаю никогда. Себе она выбирает сама, на цветочном базаре.

– Вот эти, – говорит она мне.

– Вот и отлично, – говорю ей я.

И мы идем домой.

А цветы остаются…

* * *

– Может ли повториться советская власть?

– Только в виде следственного эксперимента…

* * *

По Донецку экскурсия:

– Товарищи, перед вами театр оперы и такого же балета…

* * *

Продавец, нахваливая:

– У нас не корейка, а одно удовольствие!

Дедушка, печально:

– Но я хотел бы все-таки корейки…

* * *

Прочел объявление: «Комплектуем ваши библиотеки» – и уныло подумал: предложение укомплектовать домашнюю библиотеку равносильно предложению переспать с твоей женой.

* * *

– Скажите, вы счастливые люди?

– Нет, мы живем напротив.

* * *

– У меня – ничего своего! – клялся народу политик. И не врал! Даже смех его – и тот был хорошо поставлен имиджмейкером.

* * *

– С детства я мечтал работать клоуном.

– Так что ж тебе мешает?

– Детство кончилось…

* * *

– Я живу посредине дождя! Ну, может, не совсем посредине…

Так я узнал, что его квартира на тридцатом этаже…

* * *

Я остро нуждался в фонограмме аплодисментов. Я собрал людей, я заплатил. Но хлопали они не от души, а как за деньги. И тогда я выскочил на площадь и спугнул бесплатно голубей…

* * *

Как подбодрил меня знакомый психиатр:

– Была бы личность – будет и раздвоение!..

* * *

Был. Ушел. Вернулся с полдороги:

– Да, и вот еще что… Но об этом после.

В общем, больше я его уже не видел.

* * *

Сколько хороших людей стало на путь исправления!

* * *

Я видел это странное сражение: на иголку нападала нитка. Наконец она поразила иголку в самое ушко. Но только тут иголка ожила!

* * *

Весь ужас в том, что он еще не весь!

* * *

Критик – писателю: учись скромности у своего дарования!

* * *

Чудо-Родина моя: что ни святой – всегда великомученик!

* * *

Как бороться с комплексом неполноценности? Для начала выбить из-под собственных ног пьедестал.

* * *

Ужин отдавать врагу – еще не вечер!

* * *

Старость – это время отвыкать.

Моя Одесса

* * *

Уезжаю в Одессу. На всякий случай интересуюсь у приятеля:

– Тебе в Одессе ничего не нужно?

Мечтательно:

– Побывать…

– Я побываю!

* * *

Вопрос, услышанный в Одессе:

– Посоветуйте, который час?

* * *

Быть смешным в Одессе – много ума не надо. Ты только выйди из вагона, на вокзале. А Одесса – за тебя все сделает сама…

* * *

Море дрожало в нетерпении доставить мне удовольствие. Рядом дебелая старуха под зонтом. Иду купаться:

– Извините, присмотрите за вещами!

И что она ответила? Бьюсь об заклад, что никогда не догадаетесь.

– Две грывни!

* * *

Что мне нравится в Одессе – дух соперничества! Я люблю этот город – город, где даже троллейбусы идут на обгон друг друга!..

* * *

Одесский тост:

– Пускай вас не тревожат умных мыслей!

* * *

В мой первый приезд в Одессу поселился я на улице Гоголя, недалеко от Воронцовского дворца.

Старинный дом, высокий потолок, камин…

Едва вошли – а дело было вечером – хозяйка:

– Я не хотела беспокоить вас в дороге (я ее увидел на вокзале), но комната вам обойдется… – и резко повышает свою цену.

Я:

– Но почему?! Мы так не договаривались!

Хозяйка:

– А что, вы ничего еще не знаете? Так знайте: я забыла вам сказать, что здесь жил Гоголь. Видите камин? Здесь Гоголь репетировал сожжение второго тома «Мертвых душ»!

Оказалось, здесь действительно жил Гоголь, о чем на доме том мемориальная доска. Что жил он во дворе, во флигеле, где камина не было в помине, – об этом я узнал уже потом…

* * *

А одессита чувствуешь спиной – клянусь, не вру!

Остановка. Дело ближе к ночи.

За спиной услышал разговор:

– Скажите, а трамваи еще ходят?

И последовал ответ:

– Если ходят, то конечно! Если нет…

Обернулся – точно он!

* * *

На вокзале:

– Давайте взвесимся на память об Одессе!

Примечания

1

Все фамилии, кроме Варшавского и моей, изменены; все события – подлинные.

Content

Вячеслав Маркович Верховский
Я и Софи Лорен

«Если вашего Славу любить…»

«Kinder-210»

Как я чуть не стал мужчиной

Судьба барабанщика-2

Шуба из Детройта

Клочья

Искусство и его жертвы

С Лениным в мешке

О Нижнем

Сурепка и Гринпис

Спасение буквы

Моя бабушка

Свет в конце тоннеля Двустишия

Собака Цуцик: Париж – Америка – транзит

Сад моей бабушки

Почтовый рассказ

Фуршет Быль

Предложение осталось без ответа

Клочья

«Ты хочешь, чтоб на Бетховене я смеялся?..» Мелочи архиеврейской жизни

Рыбный день

Хватит плакать!

Клочья

Кондауров и другие

О, вам крупно повезло! Ночной кошмар

Сестра таланта

Травиата умирала вхолостую

Чистота эксперимента

«Какой глубинный смысл!..»

Великий перелом

Лиля Карасик возвращается

Это кто здесь так смеялся?

Десятый вагон

Я и дети

Московская кольцевая Из записок провинциала

Моя философия…

Клочья

Розу жалко

Я и Софи Лорен Быль

Место неожиданного рая

Баллады

Клочья

Глупость в нем укоренилась

Из рассказов про Акима

Дед Мороз в донецкой синагоге

Лечу в Израиль

Если ночью я иду одна…

Знаете ли вы…

Клочья

Моя Одесса

Примечания