Юрий Вяземский

Этюд на органическое молчание

Мы молчали и следили за тем, как молчат другие. Мы учились у них молчать…

1

Мы стояли в подъезде и смотрели друг другу в глаза. В подъезде было тепло и гулко, пахло жареной картошкой и нашей мокрой одеждой. Мы были мокрые и счастливые.

Я поцеловал Тоню. Мне показалось, что я никогда не целовал ее до этого. У Тони были зеленые глаза, курносый нос, и она не умела целоваться.

За моей спиной щелкнул дверной замок. Тоня оттолкнула меня и отскочила к перилам. Я обернулся. Открылась дверь одной из квартир, и на лестничную площадку вышел невысокий пухленький мужчина пенсионного возраста и с пенсионным выражением лица. Он ощупал нас взглядом, покачал головой и нехотя, громко стуча задниками шлепанцев о ступени, поднялся по лестнице к почтовым ящикам. Он долго рылся в кармане, пыхтел и делал вид, что ищет ключ, потом долго ковырял ключом в замке и делал вид, что никак не может открыть почтовый ящик, потом долго извлекал из него тощую, неприятно шуршавшую газету.

Закрыв ящик, он принялся спускаться вниз, но вдруг остановился на полпути, развернул газету и уткнулся в нее, будто обнаружил нечто удивительное, требующее безотлагательного прочтения.

Мы нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Нам хотелось целоваться.

Пенсионер наконец кончил читать, простучал шлепанцами по ступенькам и скрылся за дверью, оставив после себя шелест газеты, запах дешевого одеколона и ощущение взгляда в замочную скважину.

Мы отошли с Тоней к дверям подъезда и торопливо обнялись. Мне опять показалось, что я впервые обнимаю Тоню.

Снова щелкнула замком дверь. На лестничную площадку вышел тот же пенсионер. Он держал в руке мусорное ведро. Я заметил, что мусора в ведре почти не было.

Пока пенсионер поднимался по лестнице к мусоропроводу, пока вытряхивал ведро в ящик, я успел несколько раз поцеловать Тоню, но поцелуи у нас получились скомканными, суетливыми.

Опорожнив ведро, пенсионер спустился по лестнице и, перед тем как скрыться за дверью, мазанул по нам клейким взглядом.

Тоня зябко поежилась, отстранила меня и подошла к батарее, приставив к ней ладони. Я обнял ее сзади и повернул лицом к себе. У Тони был беспокойный, виноватый вид.

Пухленький пенсионер снова вышел на лестницу. На этот раз он принес с собой веник и совок и принялся подметать лестничную площадку.

– Послушайте, – не сдержался я, – вам, наверно…

Но пенсионер не дал мне закончить.

– Если вы будете грубить и хулиганить, я вызову милицию. Отделение здесь рядом, – быстро проговорил он.

Тоня покраснела и выбежала из подъезда. Я вышел следом за ней…

– Нет, я не понима-а-ю! Кто же целуется в подъезде?! Это некрасиво, неприлично.

– А если нам больше негде…

– Ну не знаю… Я, конечно, понимаю, что всем вам доставляет удовольствие злить пожилых людей, но, ей-богу, на месте Тони я бы со стыда сгорела. Да я бы тут же бросила своего кавалера и выбежала вон!

– На улице шел дождь, а мы и так промокли.

– Ну и что?! Если вы действительно хотите целоваться, так целуйтесь под дождем. Это романтично, это по-настоящему эмоционально! Но не в подъезде же! Фу, даже противно…

2

Нам вовсе не было противно, и почему-то совсем не хотелось целоваться под дождем. Но мы все же решили больше не встречаться в подъездах и стали мужем и женой. В общежитии училища было слишком тесно и людно для семейных пар, поэтому мы снимали комнату. Наша хозяйка работала проводницей на дальних рейсах.

В тот день я вернулся из училища раньше Тони и увидел под дверью квартиры, в которой мы жили, наши вещи. Все наше семейное имущество помещалось в двух чемоданах и большой черной сумке.

Я всего готов был ожидать от хозяйки, но только не этого. Взять чужие вещи – чужие носки, чужие трусы, ночные рубашки, – запихать их в чемоданы и вышвырнуть за дверь!..

Я кинулся к двери. Я тщетно пытался открыть ее своим ключом. Дверь была заперта на нижний замок, а ключ от него был только у хозяйки. Я нажимал на кнопку звонка, барабанил в дверь кулаками, пинал ее ногами. Я так усердствовал, что скоро выбился из сил. К тому же я вспомнил, что днем хозяйка должна была уехать в рейс.

Я сел на чемодан и стал ждать Тоню. «Сегодня утром она выглядела такой беззаботной, такой счастливой, – подумал я. – Точно она предвкушала отъезд хозяйки и радовалась нескольким дням тихой, уютной жизни».

Мне стало жаль Тоню и стыдно перед ней. Разве была она виновата в том, что любила меня? Ведь если бы не я, она могла бы выйти замуж за сильного, умелого, обеспеченного человека, за широкой спиной которого она не знала бы забот, имела собственную квартиру, собственную машину, собственную мебель и много еще всякого собственного, движимого и недвижимого, что не умещалось бы в двух чемоданах и одной черной сумке и что никто не посмел бы выкинуть за дверь.

Тоня пришла и сразу все поняла. Она грустно улыбнулась мне и, не сказав ни слова, села на второй чемодан. Мы молчали и думали, как мне казалось, об одном и том же. О том, что нам некуда идти, что бесполезно стучаться в запертую дверь, что в этом году неожиданно рано наступила зима, что, слава Богу, целы наши вещи.

Потом я вскочил на ноги, схватил чемоданы, сумку и потащил их вниз по лестнице.

– Куда ты? – спросила Тоня и пошла за мной следом.

– А куда угодно! Черт с ним со всем! Правда? Черт с ним со всем, ей-богу! – выкрикивал я, спускаясь по ступенькам…

– Так что же все-таки произошло?

– Хозяйка собрала наши вещи, выкинула их на лестницу, а сама уехала.

– Как уехала? А если бы ваши вещи вдруг пропали? Нет, так не поступают!

– А она стерва, понимаете?

– Что?! Нет, я не понимаю таких слов.

– Она нехорошая женщина, злая, грубая…

– А за что она вас выгнала? Куда вы потом пошли? Я не понима-а-ю!

Мы не знали, за что она нас выгнала. Вряд ли за то, что мы задолжали ей на неделю. Ведь я же сказал ей, что вот-вот получу деньги и обязательно расплачусь за квартиру. Нет, не за это. Может быть, ее раздражало, что мы не всегда вовремя мыли пол в коридоре и на кухне; может быть, она злилась на нас за то, что мы не любили слушать ее пошлые анекдоты и не скрывали этого; может быть, она хотела поселить на наше место кого-нибудь другого, а может быть, просто завидовала нам, что мы вместе, что нам хорошо, что мы любим друг друга, а она злая и одинокая.

Мы не знали также, куда мы пошли потом. Может быть, к друзьям, которые могли пустить нас переночевать; может быть, на вокзал в зал ожидания, а может быть, сначала в кино, а потом еще куда-нибудь. Да много ли люди вообще знают в подобных ситуациях?

Но мы не имели права не знать. Мы должны были знать все и все уметь объяснить. Иначе нам не верили…

3

Я сидел на вокзале в зале ожидания. До отхода моего поезда оставалось более часа. Мне хотелось крепкого чая с лимоном и бисквитного пирожного, а в буфете торговали какао и свиными сардельками.

– Ты посиди здесь, а я пойду закомпостирую билеты. Хорошо? – произнес неподалеку от меня мужской голос.

Я поднял голову и увидел высокого, аккуратно одетого мужчину с прибалтийской внешностью, склонившегося к своей спутнице, которая сидела в соседнем ряду спиной ко мне.

Мужчина пошел к билетным кассам, а женщина провожала его взглядом, медленно поворачивая лицо в мою сторону.

Я сразу же узнал ее. Это была Тоня. Я не мог ошибиться.

Три года назад мы развелись с ней. А недавно мне стало известно, что Тоня во второй раз вышла замуж.

Тоня проводила взглядом мужа и снова повернулась ко мне затылком. Я смотрел на знакомый стриженый затылок, а в груди у меня что-то ныло, жгло и давило. Я заметил, что у меня дрожат руки.

Я встал со своего места, обошел ряд скамеек, в котором сидела Тоня, и сел так, чтобы видеть ее лицо.

Тоня совсем не изменилась. Она была такой же нескладной и угловатой, такой же обаятельной и такой же некрасивой. Мне показалось, что мы никогда не расставались с Тоней. «А ведь я, наверно, люблю ее», – подумал я. Мне стало страшно.

Тоня почувствовала на себе мой взгляд и повернулась в мою сторону. Наши взгляды встретились, переплелись узлом и, не выдержав напряжения, оборвались. Мы снова связали их, и снова они оборвались, не выдержав напряжения.

Я опустил глаза и принялся разглядывать ногти на руках. Мне хотелось посмотреть на Тоню, улыбнуться ей, подойти к ее скамейке и сесть рядом. Мне хотелось обнять Тоню за плечи и сказать, глядя ей в глаза: «Хватит, Тонька. Я больше так не играю. Я же знаю, что ты любишь меня и никого другого. И я без тебя больше не могу. Не могу и не буду. Слышишь?»

Я хотел все это сделать и продолжал разглядывать свои ногти. Я чувствовал, что Тоня смотрит на меня, не отрываясь. Я злился на себя за свою нерешительность.

Наконец я собрался с духом, поднял глаза на Тоню и тут же опустил их. Я понял, что не смогу подойти к Тоне.

И тут случилось невероятное. Тоня встала со скамьи и сама подошла ко мне.

– Юрка, – тихо сказала она. – Ну чего ты ждешь? Я же люблю тебя.

Я медленно и неуклюже поднялся, растерянно посмотрел на Тоню, изобразил на лице идиотскую улыбку… Я не верил в реальность происходящего.

– Правда? – зачем-то спросил я.

Тоня обхватила меня руками за шею и заплакала. Я уткнулся ей в плечо и продолжал идиотски улыбаться. Так мне было легче сдержать слезы. Потом я поднял голову и увидел прямо перед собой Тониного мужа.

– Что такое? – спросил он испуганно.

Я засмеялся. Тоня отскочила от меня, а я стоял посреди зала и громко смеялся. Тоня закрыла лицо руками и побежала между рядами скамеек. Муж проводил ее удивленным взглядом, потом посмотрел на меня, шагнул в мою сторону, потом опять посмотрел вслед Тоне, повернулся ко мне спиной и ушел в кулису.

– Ну что здесь может быть смешного? – спросила меня Любовь Львовна. – Женщина говорит вам, что она вас любит, а вы смеетесь. Нет, я не понима-а-ю!

Я молчал, переводя дыхание и стараясь унять нервную дрожь…

4

В малом зале театрального училища шел показ этюдов на органическое молчание. Специфика этюдов заключалась в том, что на всем их протяжении надо было молчать естественно и оправданно и лишь в самом конце мизансцены разрешалось произнести несколько фраз.

Художественный руководитель первого курса Любовь Львовна, энергичная семидесятилетняя женщина, прямая и подтянутая, как балерина классической школы, отбирала этюды на зачет. Мы с Тоней показали ей уже десять этюдов, но ни один из них не был признан годным.

Тоня с «мужем», Донатосом, вышли из кулисы и предстали перед Любовью Львовной и сидящими за ее спиной однокурсниками. У Тони были слегка припухшие веки и усталые глаза.

– Ну что здесь может быть смешного?! – возмутилась Любовь Львовна. – Юра! Я не понимаю вас! Ну ладно, вы не любите Тоню, но смеяться в лицо женщине, когда она объясняется вам в любви?.. Это же низко!

– Вы меня не поняли. Я очень люблю Тоню, – сказал я.

В зале засмеялись.

– Прекратите! – закричала Любовь Львовна, обернувшись к классу. – Иначе я уйду с занятия! Так смеются только умственно отсталые дети, а не студенты театрального училища!

Дрожащей рукой Любовь Львовна сняла очки и бросила их перед собой на стол. Меня всегда интересовало, как ей при этом удавалось не разбить стекол.

– Юра, – повернулась она ко мне, – но, если вы любите Тоню, тогда я вас совсем не понимаю!.. Или вы смеялись над ее спутником?

– Я над собой смеялся. Мне просто вдруг стало смешно.

– Что значит «просто вдруг стало смешно»? Я не понима-а-ю!

– Не знаю, мне показалось…

– Что значит «не знаю»?! Ну, Ю-у-ра! Вы должны знать все, что вы делаете, вы должны уметь объяснить каждый ваш поступок, каждое ваше движение! Чтобы я больше никогда не слышала этого вашего «не знаю»!.. Что произошло между вами и Тоней?

– Мы когда-то были мужем и женой, но потом развелись.

– Почему развелись?

– Потому что были идиотами.

– Это не ответ.

– Не знаю, просто взяли и развелись.

– Опять «не знаю»!.. Да не может быть в жизни ничего «просто»! Не могут люди разводиться и не знать, почему они разводятся! Как вы не понимаете?!

Любовь Львовна знала, что говорила.

– Значит, наш этюд вам не понравился? – спросил Донатос.

Любовь Львовна с раздражением надела очки.

Я знал, конечно, почему мы развелись с Тоней. Мы слишком любили друг друга, были слишком требовательны к себе и к своей любви. В результате нам часто казалось, что мы любим недостаточно сильно. А мы не желали любить вполсилы и поэтому развелись. И только тогда поняли, что совершили ошибку. Но у нас не хватило мужества признаться в этом самим себе. Наверное, так!

Но как мне было объяснить все это Любови Львовне? Не мог же я сказать ей: «Мы развелись с Тоней, потому что любили друг друга». Ведь она даже не поняла, почему я засмеялся. А что мне еще оставалось делать? Уйти? Сказать Тониному мужу, чтобы он шел куда подальше? Другой на моем месте, возможно, поступил бы так или еще как-нибудь. А я вот взял и засмеялся. Если бы в жизни все можно было объяснить!

Мы ушли со сцены, уступив место другим.

Мы вышли с Тоней в пустой коридор училища.

– Это я во всем виновата, – сказала Тоня. – Мы же договорились, что ты ко мне подойдешь, а не я к тебе. Но, понимаешь, мне вдруг показалось, что ты не подойдешь, не сможешь, не захочешь, не знаю… Я не выдержала. Мне хотелось, чтобы ты знал, что я люблю тебя. И ты так хорошо встретил меня. У тебя было такое растерянное и счастливое лицо… А потом я услышала голос Донатоса, твой смех, и мне стало жутко. Я убежала. Я поняла, что если я не убегу, то начну говорить. И тогда меня уже ничто не остановит… Прости меня, я тебе все испортила.

Я посмотрел на Тоню. У Тони был такой вид, будто у нее умер кто-то из близких. После каждого нашего провала у нее был такой вид, и каждый раз она считала, что во всем виновата только она одна.

– Ты очень хорошо сыграла, Тоня, – сказал я. – Очень правильно и органично.

– Нет, это я!.. Это все из-за меня! – упрямо повторяла Тоня.

К нам подошел Валерка Скосырев.

– Мне не хватает двух человечков для этюда, – объявил он. – Одного парня и одной девчонки. У вас, насколько я понимаю, пока нет этюда…

Валерка вопросительно посмотрел на меня.

– Пока нет.

– Мы сейчас будем делать новый этюд, – сказала Тоня.

Она все еще не теряла надежды. Ее приглашали во многие заведомо «проходные» этюды, но она всем отказывала. Она играла только в моих этюдах. Она терпеливо ждала, пока я вымучу из себя очередной сюжет на органическое молчание, радовалась каждой моей новой идее, приходила в восторг от любой придуманной мной мизансцены, жадно выстраивала этюд, чутко импровизировала на сцене, а потом беспощадно казнила себя, когда, в очередной раз потерпев разгром, мы выходили из зала в пустой коридор училища.

– Не знаю, ребята, – сказал Валерка, – это, конечно, не мое дело, но, мне кажется, вы не тем занимаетесь. Я видел несколько ваших этюдов. У всех у них один и тот же недостаток. Вы гонитесь за оригинальностью и так накручиваете, что потом не можете оправдать ситуацию. А главное – для чего? Все равно ничего нового не придумаете! Кое-кто из преподавателей подсчитал, что за всю историю училища было показано только двадцать семь ситуаций на органическое молчание. Все остальное – лишь перепевы старого. Все уже было! Тем более на любовную тему… Кстати, самый избитый вариант. Ситуаций семь-восемь от силы.

– С чего ты взял, что мы гонимся за оригинальностью? Совсем наоборот, – сказал я.

– А если совсем наоборот, то не надо мучиться. Существуют же старые этюды, которые игрались, скажем, три года назад. О них уже успели забыть. Мне тут ребята с четвертого курса рассказали парочку. Один я уже обработал. Ну что, интересуетесь?

– Спасибо, Валерка, – сказала Тоня. – У нас есть этюд.

– Как знаете, – обиделся Валерка. – Я же хотел вам помочь.

Я подумал, что если мы сейчас откажемся от Валеркиного предложения, то Тоня останется вообще без этюда. И в этом буду виноват только я.

– Давай, Валерка, рассказывай. Мы согласны, – сказал я.

– Значит, так, все элементарно, – тут же начал Валерка. – Двое парней и одна девчонка гуляют по улице и заходят к другу. У друга в комнате спит мать, а сам он смотрит по телевизору хоккей. Звук он выключил, чтобы мать не разбудить. Хоккей очень интересный, и ребята остаются у него. Они болеют каждый за свою команду, но беззвучно, чувствуете?.. Вообще очень интересно может получиться. Да, а девчонка, то есть ты, Тоня, сидит в сторонке и скучает. Потом тебе это надоедает, и ты уходишь. А мы даже не замечаем, что ты ушла. Вот в таком плане. Скромненько и со вкусом!

– А кто будет четвертым? – спросил я.

– Я с Натанзончиком договорился. Он обещал подыграть. Его хохмочки здесь пригодятся, – сказал Валерка.

Этюд прошел на «ура». Мишка Натанзон, почуяв родную стихию, старался из последних сил. Он так наигрывал, строил такие страдальческие гримасы, что все в зале давились хохотом. Довольно смеялась дискантом Любовь Львовна. Натанзон был ее любимчиком; к тому же оказалось, что Любовь Львовна, несмотря на ее преклонный возраст и особенности пола, питала страсть к хоккею. Сделав кое-какие частные замечания, она сочла возможным допустить этюд к показу на зачете.

5

Мы сидели с Тоней на скамейке перед училищем и молчали. Было поздно, темно и холодно, но нам не хотелось идти домой. Я чувствовал себя бездарным и невезучим.

Первой нарушила молчание Тоня.

– Ну вот. Теперь у нас с тобой есть что показать на зачете, – грустно сказала она.

– Ну его к черту! – ответил я. – Я с тобой хотел сделать этюд, а не с Натанзоном. Гнусный наигрыш! Самодеятельность последняя, прости за выражение.

Тоня молчала.

– Я с тобой хотел сделать этюд, – повторил я. – С тобой вдвоем, понимаешь?

– Я тоже очень хотела, – сказала Тоня. – Но видишь, у нас почему-то не получается.

Мы сидели на скамейке и молчали. Я думал о том, что Тоня, конечно же, знает, что я женат, что у меня ребенок. Потом я подумал, что, слава Богу, нам ничего не надо объяснять друг другу и что, судя по всему, нам никогда не удастся сыграть хороший этюд на органическое молчание.

– Как мы неинтересно молчим, – сказала Тоня.

– Ладно, Тоня, пойдем по домам, – сказал я. – Сегодня мы уже все равно ничего не придумаем. А завтра утром… Завтра утром я придумаю этюд. Который еще никто никогда не играл. За всю историю училища!.. Вот увидишь!

Я шел домой и думал о том, что завтра я придумаю великолепный этюд для нас с Тоней.

И он будет о любви!

Content

Юрий Вяземский
Этюд на органическое молчание