Екатерина Лесина

Слезы Магдалины

«Мы, чьи подписи стоят под этим документом, призванные в 1692 году присяжными в Салем, где судили многих, кого подозревали в ведовстве, обращенном против

разных людей, признаем, что сами не в состоянии были понять или противиться таинственным наваждениям сил тьмы и князя воздуха. Однако, не обладая знаниями и не имея поддержки людей знающих, мы позволили убедить себя принимать такие свидетельства против обвиняемых, которые теперь, после долгих раздумий и бесед со знающими людьми, сами считаем недостаточными для того, чтобы лишить кого-либо жизни (Вт. 17, 6).

Вот почему теперь мы опасаемся, что стали орудием в чужих руках и навлекли, хотя и по невежеству и без всякого умысла, на себя и весь народ Господень проклятие невинно пролитой крови – грех, о котором в Святом Писании сказано (4 Цар. 24, 4), что Господь его не прощает, по крайней мере, как мы думаем, до Страшного суда.

А потому настоящим доводим до сведения всех вообще и выживших страдальцев в особенности наше глубокое понимание совершенной ошибки и скорбь по поводу того, что на основании таких доказательств мы осудили кого-то. Кроме того, заявляем о справедливых опасениях, что в свое время мы стали жертвами заблуждения и совершили серьезную ошибку, что глубоко нас тревожит и беспокоит. Смиреннейше молим прощения прежде всего у Бога, чтобы Он, Христа ради, простил наш грех и не вменял его более в вину ни нам, ни кому-либо другому. А еще мы молим прощения у всех пострадавших от того суда и просим тех, кто остался в живых, поверить, что в ту пору мы, не имея никакого опыта в делах подобного рода и ничего о них не зная, находились во власти сильнейшего наваждения, которое владело всеми.

От всего сердца просим прощения у всех незаслуженно нами обиженных и объявляем, что согласно нынешним нашим убеждениям ни один из нас ни за какие блага в мире не сделал бы того, что мы сделали тогда, на основании таких же доказательств. Молим вас принять наши извинения в качестве удовлетворения за нанесенную обиду и просим благословить наследие Господнее, чтобы можно было молить Его за эту землю.

Томас Фиск, старшина, Уильям Фиск,

Джон Бачелер, Томас Фиск-младший, Джон Дейн, Джозеф Эвелит, Томас Перли-старший, Джон Пибоди, Томас Перкинс, Сэмюэл Сэйер, Эндрю Элиот, Генри Геррик-старший»[1].

Письмо, как и положено письму, лежало в почтовом ящике. Мятый прямоугольник белой бумаги и криво наклеенная марка. Два котенка за двадцать копеек и немного чернил забесплатно. Чернила свивались в круглое пятно печати, которое смотрелось совсем уж нелепо: кто ставит печати на конверты без адреса?

– Аноним, – пробормотала Алена, поднимая конверт над головой. – Какая странная фамилия...

Косой пук света, пробивавшийся сквозь мутное окошко, пронзил розовым. Розовые створки раковины-конверта, розовая жемчужина непрочитанного послания. И чутье, подсказывавшее, что ничего хорошего ждать не стоит.

– Вот возьму и выброшу, – сказала Алена сама себе и даже огляделась в поисках урны. Конечно, таковой поблизости не нашлось, и конверт, по-прежнему запечатанный, отправился в сумочку.

– Выброшу, выброшу-выброшу-вы-бро-шу! – Алена считала слогами ступени и шла нарочно медленно, чтобы успеть убедить себя в правильности принятого решения. Но стоило переступить порог квартиры, как рука нырнула в сумочку и выловила конверт.

Алена точно знала, что находится внутри: полоска папиросной бумаги и несколько слов. Слова могли быть разными, но смысл всегда сохранялся. Вот и сегодня:

«Ведьма, 1 мая ты умрешь».

Ну что ж, в запасе оставалось почти три месяца жизни. И Алена впервые подумала, что, возможно, умереть – если, конечно, будет не очень больно – лучше, чем вот так вот жить.

– Нет, подруга, ты мне это брось! – Танька топнула ножкой, и бубенчики на сапожке звякнули, соглашаясь с заявлением. – Вот взять и позволить какому-то там хаму нервы себе трепать?!

Алена вяло пожала плечами. Наверное, она не хотела видеть Таньку. Или хотела? Или уже сама не знала, чего хочет.

– Ну... ну давай что-нибудь придумаем!

– Что?

Глупый вопрос. Алена уже думала. Всякое думала. Когда письма только-только начали приходить, решила, будто это чья-то глупая шутка. Потом думала, что шутка затянулась, потом... Потом как-то вдруг перестала злиться на шутника и начала бояться. Сначала неосознанно – скользящие тени на бетонной стене тупика, шаги за спиной, случайный прохожий, слишком уж внимательно ее рассматривавший. Постепенно страх прорастал в Алене. Страх диктовал смотреть внимательно на людей, которые рядом и не очень рядом. Страх требовал замечать взгляды и выражения лиц. Страх нашептывал, что вот тот мужчина, высокий, в бобровой шапке-ушанке, третий день ходит следом...

Танька щелкнула пальцами перед Алениным носом, выводя из ступора.

– Але, подруга, выйди из комы. Ты в милицию заявление писала?

– Писала.

Белый лист формата А4 и косые строки. Каждую приходилось выдавливать. А серый человек в серой форме, небрежно скользнув взглядом по истории Алениных мучений, произнес:

– Не наш профиль. Предъявить нечего.

– Нечего? – Танька фыркнула, сдувая рыжую прядку. – Предъявить им нечего?! Мишка, ты слышал?

Мишка, Татьянин супруг, молча сидевший в углу, кивнул. Слышал, мол. Возмущен.

Мишка и Танька друг другу подходят так же, как тяжелый валун подходит быстрому ручью, на берегу которого возлежит. Мишка – именно валун. И внешне похож: каменисто-квадратный, тяжелый телом, скупой на жесты и слова. А Танька – ручей, вертится-крутится, подтачивает Мишкину невозмутимость бурлением эмоций.

– А если детектива нанять? Нет? Ну... да, где у нас взять детектива. Слушай! – Танька прекратила метаться по комнате и, остановившись напротив Алены, ткнула пальцем в потолок. – Я придумала! Дом!

– Какой дом?

– Дом в деревне! Мишка, ну тот, который ты летом купил! Мы еще отдыхали там! Мишка! Ну реально же вариант! Смотри. Во-первых, там глушь адская! Твоему психу влом будет тащиться, а если и потащится, то вся деревня как на ладони. Чужаки просекаются сразу.

От волнения Танька принялась пританцовывать на месте.

– Во-вторых, черта с два он тебя найдет. Не додумается! В-третьих, если и додумается, то тут достаточно будет звякнуть Мишке, и он быстренько научит урода, как жить. Правда?

Мишка снова кивнул: научит.

– Ну что ты опять куксишься? – Танька, плюхнувшись рядом, обняла за плечи. – Что? Лучше тут сидеть и страдать? Да если так пойдет, то ты сама в петлю прыгнешь!

Алена пыталась думать. В нынешнем ее состоянии это получалось тяжело. Факты ускользали, тонули в свинцовой безысходности, нашептывая, что метаться бессмысленно, что деревня не спасет, а Танькины рассуждения нелогичны. И Алена радостно ухватилась за единственный аргумент:

– А с квартирой что?

– Да я присмотрю! Короче, выезжаем сегодня... нет, послезавтра, нужно будет кой-чего собрать. Никому не говори!

– Я не...

– Никому, Аленик! Если уж в подполье, то по полной. План такой. Появится твой псих раньше первого мая, Мишка с ним разберется. Не появится, тогда второго мая вернешься в город. Психи – народ обязательный, поломаешь ему план, он и отцепится...

– Таня права, – нарушил молчание Мишка. – Тебе надо уехать. Так будет лучше.

Влад не спал. Он вообще просыпался до рассвета – не то привычка, приобретенная за годы, не то изначальное свойство организма, – ловил минуты бодрствования и бездействия, когда тело еще отдыхает, а разум как никогда бодр и ясен.

Сегодня, как и все последние месяцы, все было иначе. Разум – машина на холостом ходу – порождал калечные образы и дикие мысли, сам же тянул их, достраивая подпорками условностей, и сам же разрушал. Разум был болен, а Влад беспомощен.

Перегорел. Нет, не так – выгорел. Как есть выгорел, дотла, до донышка, и теперь только пристрелить, чтоб не мучился. Не пристрелят. Ждут. Надеются. Робкой стаей держатся в отдалении, уговаривая, что кризис временный, что он, старый жеребец, просто раскапризничался, но скоро – совсем-совсем скоро – бездействие ему надоест, и все вернется на круги своя.

Им, тем, кто ждет, не объяснить про нынешнее состояние. Они скажут: депрессия. Нервное истощение. Они порекомендуют хорошего врача и хорошую клинику...

Влад сел в кровати – холодно. Сыро. И окно льдом затянуло. Печь топить пора. А потом готовить. Колоть дрова, хотя поленница уже под верх, но механичность работы избавляет от мыслей. Опять же за водой сходить. К колодцу или роднику, лучше к роднику – он дальше.

Телефон зазвонил в четверть седьмого утра. Надо же, пожалуй, он поспешил обвинять их в равнодушии: прежде Наденька никогда бы не проснулась в этакую рань.

– Владичек? Ты как, родненький? – ее голосок – медовые реки и сахарные айсберги – играл в беспокойство.

– Нормально.

– Владичек, я беспокоюсь.

– Не стоит.

Печь, приняв кусок тлеющей газеты, затянулась, как заправский курильщик.

– Владичек, три месяца прошло... – легкий упрек – айсберги столкнулись сахарными боками.

– И что?

– Ничего. Но это безответственно. Ты не можешь просто взять все и бросить.

За серым боком – надо будет мела добыть и попробовать выбелить печь – шумело пламя.

– Меня все знакомые спрашивают, что с тобой? А я не знаю, как ответить!

– Как-нибудь.

Наверное, она не заслуживает ни подобного разговора, ни подобного тона, но на другой у Влада не было сил. Между тем Наденька продолжала говорить, то присюсюкивая – сахарная пудра тающих в патоке айсбергов, – то становясь ехидно-жесткой. Влад что-то отвечал, невпопад и не особо задумываясь над ответом. Он слушал не женщину – чужую, случайную в жизни, – а пламя, разговорившееся за кованой дверцей. Голос пламени звучал приятнее.

– Нет! – голос в трубке звякнул металлом. – Так просто не может продолжаться дальше, Влад! Я хочу, чтобы ты вернулся. Ладно, пусть не сегодня, но на неделе... недели тебе хватит?

– Я не вернусь.

– Влад, я не шучу. Я уже не знаю, кто я. Я дважды переносила нашу свадьбу, о которой ты, дорогой, умудрился забыть.

Свадьба? Когда? Давно. Когда-то давно, когда разум был ясен, а мысли стройны и логичны, он сделал предложение Наденьке. И был счастлив. И она была счастлива.

– Извини.

– Ты ведь не раскаиваешься, – совсем другим, нормальным тоном – обиженная женщина – сказала она. – Все говорят, что ты сбежал от меня.

Неправда, не от нее. Точнее, не от нее одной, а от всех скопом.

– Мне больно. И я не хочу продолжать этот фарс... либо ты возвращаешься, либо...

– Что ты хочешь?

Список желаний оказался приличным. Наденька хорошо подготовилась к разговору, но даже она не ожидала, что Влад согласится на все условия.

– Пришли кого-нибудь с бумагами, – сказал он, радуясь, что этой проблемой стало меньше. – Я подпишу.

– Влад... – пауза, вздох и печальное: – Влад, тебе бы к врачу.

Наверное, да. Но, к счастью, в этой глуши врачей не было.

– Слушай, Надюх! А с документами пришли мне пару ведер краски.

– К-какой?

– Ну, – он огляделся. – Для пола. Для стен. И еще мела, такого, чтоб печку побелить.

– Псих, – буркнула она, бросая трубку.

Но краску прислала. Водитель, выгружая из багажника ведра, кисти, валики и тяжелый рулон прозрачной пленки – молодец Надька, обо всем позаботилась, – старательно отводил глаза. Водителю было стыдно за чужое безумие и за тех, кто этим безумием пользовался.

Наверное, в другой раз Влад поблагодарил бы его за сочувствие.

Могила находилась в той части кладбища, которая располагалась между остатками старой стены и стеной новой, отнесенной на двадцать метров в глубь парка. Матерые тополя, подобравшиеся вплотную к ограде, пластали ветки над рядами деревянных крестов и темных гранитных плит. Взъерошенные галки, рассевшись, как в театре, наблюдали за людьми. А люди почти не обращали внимания на птиц.

Люди решали проблемы.

– Вандалы, как есть вандалы! – Человечек в коротком сером пальтеце суетливо метался вокруг грязной домовины. – Вчерась все было тихо. А сегодня Петрович звонит, что так, мол, и так, Аркадий Сергеевич, вандалы...

Он вдруг поскользнулся на чем-то и, если бы не второй – высокий, в синей спецовке, съехал бы по влажной земле в могилу.

– Спокойно, – сказал третий ломким голосом. – Разберемся.

Этот хорош. Черная куртка с серебристыми бляшками, которые радостно посверкивали на солнце, лаковые штиблеты, уже измаранные кладбищенской землей, но все равно нарядные, серые брюки и серые же волосы.

Галки загомонили, обсуждая, что в человеке много птичьего. Особенно если с лица глянуть. Нос клювом выпирает, глаза круглые, выпуклые, а волосы слиплись мокрыми перышками.

Однозначно хорош.

Одна из стаи даже вниз слетела, приглядываясь. Боком подобралась к могилке – рыли неаккуратно, торопливо, разбрасывая мерзлую землю крупными комьями. Вон и на дорожку попало, и на соседние могилки, припорошило черным снежком пластмассовые веночки.

– Вандалы, вандалы... – продолжал вздыхать Аркадий Сергеевич, протирая личико платком. – Как так можно?

В гроб он старался не заглядывать.

– Несколько было, – заметил тот, что в куртке, присаживаясь на крышку. – Одному не вытащить. Хотя зачем он вытаскивал? Мог бы и там, внизу... или неудобно?

– Димка, ты не гадай, ты работай, – огрызнулся четвертый, до того бывший неподвижным и молчаливым. – Короче, Иванченкова Серафима Ильинична, пятьдесят пятого года рождения. Умерла пять дней назад... похоронена два дня...

Он склонился над вывернутым крестом.

– Тело незаконно эксгумировано...

Толстая. Тело повернулось на бок, уперлось животом в боковину гроба, и теперь локоть торчал.

– Писать – голова отрезана или голову отрезали? Или вообще отчленили?

– Пиши как-нибудь, потом разберемся, – рявкнул четвертый. – У нее и в груди кол имеется.

– Осиновый?

– А я что тебе, лесничий? Может, и осиновый... Димыч, слушай, мне кажется или от нее чесноком пахнет?

– Господи, господи... вандалы-то какие! Вандалы!

– Я ее нюхать не собираюсь!

– Оба, да ей в рот головку запихнули! Поглянь!

– Да иди ты! Гражданин, распишитесь тут. И вот тут. Да. И вы тоже. С телом что? Ну закопайте. Священника? Ну позовите, если охота... а что мы? Мы протокол составили, дело заведем, но...

Дальше галке стало неинтересно слушать.

Часть I

Преображение

Год 1673-й

«Мое почтение Вашей милости. Сегодня я получил письмо с приглашением приехать в город, называемый Грейт-Стаутон, для обнаружения людей, питающих злые намерения, коих я называю ведьмами (хотя до меня доходили слухи, что ваш викарий, по своему невежеству, настроен против нас). Тем скорее я намереваюсь приехать, чтобы услышать его необычное суждение об упомянутых персонах. Я знавал одного священника в Саффолке, который также проповедовал против их поисков с церковной кафедры, а потом был вынужден (по распоряжению судебной комиссии) с той же кафедры от своих слов отказаться. Я очень удивлен тем, что находятся люди (к тому же из числа священников), чьей обязанностью является ежедневно напоминать о грозящих ужасах всякому отступнику, который встает на сторону сих злонамеренных людей против истцов короля, вместе со своими семьями и состоянием пострадавших. Я намерен нанести визит в Ваш город неожиданно. На этой неделе я должен поехать в Кимболтон, но десять шансов против одного за то, что я окажусь в Вашем городе раньше. Однако не прежде, чем узнаю, много ли у Вас приверженцев такой скотинки и готовы ли жители оказать нам хороший прием и гостеприимство, как и в других местах, где доводилось нам бывать. Если же нет, то я махну на Ваше графство рукой (а я еще ни в какой части его не приступил к делу) и отправлюсь туда, где мне не будут чинить препон, а встретят со словами благодарности и заплатят хорошее вознаграждение. За сим откланиваюсь и остаюсь Вашим покорным слугой.

Мэтью Хопкинс»[2].

Дорога пылила. Дорога щедро подбрасывала под колеса колдобины и ямы, желтые валуны и черные трещины. Дорога издевалась над Мэтью.

– Скоро уже? – зевая во всю пасть, поинтересовался Стерн.

– Скоро.

– Когда?

– Отстань.

Мэтью Хопкинс стянул с головы шляпу и утер лоб. Жарило. Солнце – дьявольское око – добавляло мучений: пробираясь сквозь плотную ткань, кусало плечи да плавило тело. Щедро тек пот, привлекая рои гнуса, и в слаженном его гудении Мэтью снова слышались голоса.

Ведьмы. Снова ведьмы. Безумие мира, тлен души его, гниль преисподней, что, прорываясь исподволь, выплескивалась тьмою, отравляя все сущее. Сколько же их? Не одна, не две, не десять и не сто даже – тысячи тысяч, бессчетное множество тварей. И порой Мэтью начинало казаться, что усилия его – слабые человеческие потуги – тщетны.

– Жарко, – прервал размышления Стерн. Он выбрался из возка взопревший и красный, со следами расчесов на физии. Спрыгнул, потянулся, прихвативши руками за поясницу, и пояснил: – Ноет. К грозе. Поспешить бы.

Нэн послушно хлестанула кобылу веткой. Прибавил шагу и вислобрюхий мерин, на котором подремывал Нил.

Гроза, значит... откуда гроза, когда на небе ни облачка? Впрочем, ответ был ясен: они, паскуды, чуют приход Мэтью и, как обычно, тужатся, силятся остановить неизбежное. Сначала жара и гнус, мелочи, каковые человека, духом крепкого, не остановят. А теперь вот гроза.

Когда ударили первые струи, хлесткие, ледяные, до Грейт-Стаутона оставалось еще мили две.

Гроза была страшна: небо ярилось, катало тучи, сталкивая друг с другом, высекая искры-молнии и рассыпая гул грома. Небо пороло землю. Водяные плети раздирали и красную глину, и серую пыль, мешая одно с другим. Небо желало стереть людей, каковые – упрямцы – продолжали ползти по узкой ленте дороги, прорываясь к лесу.

– Мама-мамочка... – немо хлопала губами Нэн. – Господи спаси...

Джон вторил, крестился криво, пытаясь знаком ветер обуздать. Взывал:

– Пресвятая Дева Мария, смилуйся...

А ветер рвал слова на клочья, швыряя в грязь. Скалился. Хохотал. Визжал на тысячи голосов. Хлестал лицо, грязными пальцами лез в рот, норовя добраться до нутра, вырвать, вывернуть, кинуть под колеса.

– Отступи! – слышалось Мэтью. – Отступи – и спасешься!

– Нет.

Он упрямо мотнул головой – шляпу унесло, мокрые волосы водорослями залепили лицо, затянули сеткой, вот-вот сомкнутся, повинуясь чужой, злобной воле, задушат.

Не бывать такому! Он сумеет, он выстоит, ибо чист духом и помыслами. Господь спасет. Господь милосерден. Господь всемогущ, и отродья тьмы не посмеют преступить волю его...

Белая молния расколола мир надвое, разрослась древом гнева, а следом, оглушая, ухнул гром.

– Мэтью...

Едва успел отскочить – мимо, одичалый, ошалелый, пронесся мул, на спине которого мешком бултыхался Нил.

– Лошадей! Лошадей держите!

Джон висел на поводьях, пытаясь справиться с кобылой.

Животные беззащитны перед дьяволом. Животные. Мэтью человек. Мэтью...

Еще одна молния ослепительной вспышкой, насмешкой, голосом из преисподней:

– Ничтожество! Отступи! Поклонись! Признай!

– Нет! – закричал Мэтью Хопкинс, захлебываясь водой и ветром. – Нет! Я не твой! Я не...

В спину ударило, сбивая наземь, и снова ударило, прошлось тяжестью кованых копыт, вминая в склизкую землю, прорезало тело ножами колес.

И тьма захохотала.

Знаменитый охотник на ведьм Мэтью Хопкинс до Грейт-Стаутона не доехал.

Село. Перекрестье улиц, десяток домов. Парочка франтоватых, со свежей черепицей да лаковыми фасадами. Еще парочка деловитых, уже стареющих, но еще крепких стенами. Остальные – старики, грязные, с прогнувшимися спинами-крышами, с седыми клоками мха да трещинами на стеклах. Один так и вовсе по самые окна в землю врос, а на крыше поселилась троица молодых берез.

– Ты не смотри, что тут так, – поспешила с оправданиями Танька. – Тут на самом деле классно. Воздух свежий. И вообще...

Аленка кивнула: вообще так вообще. Пожалуй, ей было все равно. Он – тот, кто желает смерти, – найдет ее хоть в городе, хоть в деревне. И стоит ли прятаться?

– Пойдем, – Танька, вцепившись в локоть, потянула к дому, что прятался за шеренгой корявых яблонь. Не старый, не молодой, не разрушающийся, но уже и не новый. Никакой. Серая черепица, бляшки мха и сыпь рыжей плесени. Ставни из темного, разбухшего сыростью дерева. Осклизлое крыльцо да лужи под забором. Тощий кот на лавке прикорнул, прячется от капель.

– Брысь, – сказала Танька коту и ногой топнула. Кот не шелохнулся. – Ты, главное, печку протапливай, особенно в первые дни. И не раздевайся. Вообще-то да, холодно будет. Ну потерпишь. Правда?

Аленка согласилась:

– Правда.

– Вот и я про то. Лучше тут и чутка померзнуть, чем там, рядом с этим психом. А я тебе звонить буду. И Мишка заезжать станет. Ну не часто, часто он не сможет...

– Раз в три дня, – сказал Мишка, пристраивая пакеты под козырек крыльца. Он вытащил из борсетки связку ключей, на которой выделялся один – длинный и темный, погнутый на шейке, – и, оттеснив Таньку, завозился с замком.

Внутри дома было сыро и очень холодно. Руки тотчас онемели, ноги тоже, и Аленка испытала острое желание вернуться. Подумаешь, письма. Ну и что? Зато дома тепло и уютно. И отопление центральное, и туалет, и никакой необходимости с печкой возиться. И вообще до первого мая ей ничего не грозит...

– И не думай даже, – строго произнесла Танька. – Вернуться всегда успеешь. Попробуй хотя бы.

– Попробую.

Стыдно. Танька ведь переживает. Старается. Выход ищет.

– Мишка, дров принеси и...

Следующие несколько часов дом приводили в порядок. Чистили, мели, мыли, согревая ледяную воду на печке. Та же полнила дом чадом и белым дымом, от которого першило в горле, а на глаза наворачивались слезы. И Танька, вытирая глаза красной ладонью, бурчала, а Мишка вяло оправдывался, что он не виноват, что нужно было по осени дымоход чистить, а потом, завершая спор, сказал:

– И дрова сырые. Повысохнут – нормалек будет.

Танька согласилась.

Они уехали под вечер, увозя с собой шаткое спокойствие и оставляя прежние страхи, помноженные на непривычность места. Сначала Аленка бесцельно бродила по дому, трогала вещи, переставляла и возвращала на место, гладила горячий печной бок, переворачивала перины, разложенные на полке и уже почти сухие, ставила на огонь и снимала кастрюльку с водой.

Искала занятие.

Потом, случайно встретившись с отражением в зеркале, вымученно улыбнулась:

– Все будет хорошо.

Приезд соседей вызвал слабую вспышку интереса. И Влад, усевшись у окна, некоторое время наблюдал за тем, как пожилой «БМВ» ползет по грязи, ударяясь днищем о каменный хребет дороги. И за тем, как люди – две женщины в коротких полушубках и квадратный тип в кожанке – мечутся между машиной и домом, выволакивая тюки и свертки.

Жить собираются?

А хоть бы и так. Какое ему дело? Никакого. Но Влад продолжал смотреть.

Высокая блондинка отчаянно жестикулирует. Печальная брюнетка с лицом Пьеро, наоборот, двигается медленно, натужно, словно там, под шубкой, что-то сломалось. А вот парень держится в стороне от обеих.

Пойти, что ли, познакомиться?

Вместо этого Влад лег в кровать, повернулся лицом к стене и закрыл глаза.

...ай, человек, сбежать удумал? От себя разве сбежишь? – вихрем взметнулись разноцветные юбки, в лицо пахнуло дымом, а на глаза легли монеты. Холодные.

– Беги-беги, а от себя не сбежишь!

– Сбегу, – попытался возразить Влад. – Сбегу, старая дрянь!

Ведьма захохотала. Как это у нее выходит смеяться с закрытым ртом и еще трубку сосать? Никак. Это сон. Это кошмар. Давний-давний кошмар, который обострился, потому что у Влада кризис.

– А хочешь, я тебе, мил-человек, погадаю?

Ведьма перекатила трубку в угол рта и достала из-под юбки колоду карт. Старые, слипшиеся, с почти вытертыми рубашками, они заметались в темных руках, словно желая сбежать от хозяйки.

– Не хочу!

– А я все равно погадаю. Я добрая.

Карты легли на пол причудливым узором и ожили. Вот дама с россыпью монет над головой подмигнула и превратилась в Наденьку. Вот вторая, темная, с лицом Пьеро, скривилась, роняя слезы. Вот король безликий, но с пучком мечей в руке...

– Это не король. Это Рыцарь, – ведьма накрыла карту другой. – Ты ж у нас Рыцарь... смотри, смотри!

Он смотрел. Верхняя карта была черной, но постепенно чернота расплывалась, собираясь в центре. И вот уже смутная фигура обрела очертания. Человек? Человек. В черном балахоне.

– Это смерть, глупенький, – сказала ведьма Наденькиным голосом. – Это смерть. Скоро совсем. Хочешь скажу, когда?

– Уйди!

– Видишь тройку? Это значит, что через три... дня? Нет, пожалуй не дня. Недели? – Ведьма пыхнула дымом и, заткнув отверстие трубки пальцем, возразила себе: – Нет, не недели. Три месяца. У тебя еще целых три месяца! Не трать их попусту, Владичек...

Он очнулся как всегда – в холодном поту, онемевший и задыхающийся. Он скатился с кровати на пол, прижался лицом к доскам, втянул гниловатый их запах. Постепенно отпускало. Медленно. С каждым разом все медленнее, наверное, когда-нибудь его не отпустит вовсе. Когда-нибудь он так и останется лежать на полу.

Он сдохнет здесь. Инсульт, инфаркт, паралич. Неспособность доползти до телефона, позвать на помощь. Одиночество.

В город возвращаться надо, к Наденьке. Она согласится на примирение, она...

Пальцы на руке подергивались, ногу тоже полоснуло отходящей болью. Нет, Наденька не выход. Наденька быстро устанет играть в супругу при калеке и найдет выход. Нет, убивать она не станет, но кто сказал, что смерть – это самое страшное?

Влад поднялся на четвереньки – левая рука еще не слушалась. Может, все-таки, пока не поздно, самому все решить? Пулю в висок и адью, господа. Влад ведь подготовился. Пистолет имеется. Бумага гербовая для посмертной записки. Не хватает только смелости.

На карачках он дополз до печки, просто потому, что она теплая и думалось рядом легче.

Как вариант, можно киллера нанять... Мысль вызвала неожиданный прилив злости:

– А хрен тебе! Три месяца, значит? Три месяца – это много. За три месяца я что-нибудь да придумаю. В монастырь уйду. Все отпишу. Примут. Они знают, как с ведьмами обращаться... на костер! Всех на костер! Или вешать еще... а когда хоронят, то осиновый кол. И голову отрезать, а в рот чеснока, чтобы не встала. Ведьму в ад! Н-ненавижу!

Печальные лики святых с упреком взирали на Влада. Им была чужда ненависть, а в нем не осталось места для любви.

Супруг Серафимы Ильиничны, ошалевший не то от горя, не то от свободы, уж который день кряду находился в запое. Но появление милиции вызвало некоторое прояснение в его голове.

– Фимушка? Моя Фимушка, – он сгорбился и, обняв пустую бутылку, захныкал. – Один я теперь, как перст. Бросила, сгинула... стерва!

Димыч уточнил:

– Кто стерва?

– Ну... дык она и стерва. И дура. В петлю лезть. Разве ж нормальный человек по пустяку в петлю полезет? Я ж ей говорил-то, брось! Нашла из-за чего страдать. А она все ходила-ходила...

Он повернулся спиной, разом вдруг утратив интерес к разговору, и побрел в квартиру. Димычу ничего не оставалось, как пойти следом. Хотя идти не хотелось: дело-то пустяковое, на копейку, а бумаг потребуется на рубль написать. И ведь ежу понятно, что не найдут они вандалов, да и искать не будут, потому что занятие это изначально бесперспективное. Но вот отреагировать обязаны.

– Значит, она повесилась?

– Кто? – Алкоголик обернулся, близоруко сощурившись. – А... Фимушка. Повесилась, бедолажка. Я прихожу, а она в гостиной. На галстуке моем. Хороший галстук был, нарядный. Вместе выбирали. Мне Светка потом говорит: дядь Саш, продайте.

– Галстук?

– Ага. Я тож удивился, а она мне, дескать, веревка, на которой кто-то повесился, счастье приносит. Тоже тварь! Где ж это видано, чтоб чужое несчастье кому-то счастье принесло?

Несчастье в квартире обитало, собиралось пылью по углам, выстраивалось шеренгами бутылок, расползалось беспорядком, последним бастионом на пути которого высилась горка с чешским хрусталем. На горку с противоположной стены строго смотрели фотографии.

– Она это, – пояснил дядя Саша, заметив Димычев взгляд. – Фимушка. Вот тут после института. А тут уже мы поженившись были. В Крым ездили. По путевке от профкома.

Сказал он это с законной гордостью человека, заслужившего награду.

– А это потом уже.

Лицо на фотографиях менялось. Становилось шире, круглее, обретая тяжелые складки подбородков, трещины морщин и оплывая щеками. Лицо старело вместе с Серафимой, но для дяди Саши, с восторгом в пьяноватых глазах, оставалось прежним: любимым.

– Мы ж душа в душу. Столько лет. Детей вот не было, а так... я ж без нее теперь никак. Скорей бы уж. А она повесилась. Как она могла?

Димыч отвернулся, ему вдруг стало стыдно за прошлое свое равнодушие.

– Из-за него... из-за тебя все! Из-за таких, как ты! Пришел теперь! А раньше где был? Где? Мы ж ходили. И она, и я. И к участковому, и к вам, и к начальству даже. А они мне говорят: нет оснований. Что, теперь появились?

Внезапная вспышка ярости закончилась слезами, которые потекли по грязному личику дяди Саши, а он даже и не заметил, что плачет.

Димыч же, отступив – мало ли, еще кинется псих, – спросил:

– Зачем вы обращались в милицию?

Основания или нет, но проверить он должен. Дядя Саша, вздохнув, ответил:

– Покажу. Жди.

Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с конвертом. Обыкновенным конвертом, слегка мятым, надорванным с узкой стороны.

– Там. Внутрях.

Записка. На тонкой бумаге, которая того и гляди расползется в неловких пальцах Димыча. Всего два слова, не столько пропечатанных, сколько продавленных причудливым шрифтом.

«Сдохни, ведьма!»

Алена не могла заснуть до рассвета. Было холодно. Было неудобно – одряхлевшая за зиму кровать на каждое Аленкино движение отвечала скрипом, жалуясь на ревматизм в пружинах сетки. Было страшно: чужой дом подступал к ней, присматривался, тянулся тенями и звуками.

Шелестит. Шуршит. Будто бы шаги. Писк. Мыши? Мышей она не боится, а вот крыс очень даже. Вздох. Это не мыши и не крысы, но кто тогда? Тот, от которого она убегала?

Убегала и не убежала.

Стоит ли играть в прятки с судьбой?

Под утро, когда ночь стала расползаться мутным киселем, Алена все-таки задремала.

– Погадай, погадай! – Она совала колоду грязных карт старухе, которая от колоды отворачивалась и бурчала что-то в ответ. Но Аленка не отставала. Аленка была упрямой девочкой. Она забегала то с одной, то с другой стороны, заглядывала в темные старушечьи глаза, надувала губки и кривила рот, угрожая слезами. Наконец бабушка сдалась.

Бабушка? Ну да, это же бабушка. Аленка помнит! Аленка к ней летом приезжала. Но разве бабушка умела гадать?

Это же сон. И в нем костлявые, в плетении вен руки ловко управлялись с картами, разворачивая веером, выкладывая на столе узорами судьбы.

– Ждет тебя дорога дальняя, – нараспев, подражая цыганке, сказала старуха. – Дорога дальняя, дорога сложная, дом казенный, король червовый...

Король с блондинистой челкой подмигнул Аленке и залихватски закрутил ус: мол, скоро свидимся, девица. Скоро слюбимся.

– Король трефовый, пиковая дама, – перечисляла карты бабка, не особо глядя на те, что выпали. Зачем смотреть, когда по слову ведьмовскому карты во мгновенье ока рисунок меняют. Была шестерка бубей, а стал король трефовый.

Забавно.

В бабкиных руках осталась последняя карта. Она долго не скидывает ее, смотрит, морщится, играет бровями, потом вдруг швыряет на стол и шепчет:

– Смерть.

Черная дама на картинке взмахивает косой. Аленка отпрыгивает и просыпается.

Про бабушку говорили, что она ведьма. Не в глаза, конечно, не при детях, но в ежевечерних посиделках, которые стихийно возникали то у одной, то у другой хаты.

Нет, не так. Сначала с поля возвращались коровы, рассыпаясь по деревне, заполняя улицы сытым нетерпеливым мычанием. Потом стучали струи горячего живого молока, которое наполняло ведра и трехлитровые банки: одни себе, другие на город, на продажу... На некоторое время дворы полнились суетой, но она быстро стихала. И вот бабы, стягивая сапоги и ситцевые халаты, обмывали ноги, повязывали головы цветастыми платками и выбирались на улицу, посидеть.

Дети тянулись следом, делая вид, что взрослые разговоры им неинтересны и что они заняты своими, исключительно важными детскими делами, но меж тем старались не отходить далеко. Слушали.

– А я Мормычихе так и сказала: дура ты! – Агапкова восседала на лавке, как на троне. Расставивши колени, клала на них растертые докрасна руки. Белая, городская шаль мантией возлежала на покатых плечах. – Пойди попроси, разом зашепче. А она...

Аленка, складывая из камушков горку, подбиралась ближе, ей интересно было и про Мормычиху: Галю Мормычихину, которая в третьем доме от реки живет. И про то, почему она, Галя, дура, потому как, на Аленкин взгляд, не дура вовсе, а наоборот даже – добрая.

– Кажный год с пузякой. Пло́дить голытьбу.

Бабы кивали, соглашаясь.

– Сама вон в могилку сойдет, кому они нужные будуть?

Бабы вздыхали, сожалея.

– А Федюнька к благоверной-то возвернулся, – перебивая Агапкову, делится новостью Сумашиха. – Инке-то кукиша с маслом...

И все тотчас забывают про Галю, пережевывая свежую сплетню. Гомонят, что галки над погостом, пихаются локтями, дерут друг у дружки слова.

Аленка же слышит одно:

– Федюнькина-то к Клавке бегала... за заговором...

И смолкают, и глядят на Аленку внимательными птичьими глазами, и, наконец, Агапкова сладеньким голоском тянет:

– Шла бы ты домой, Аленушка. Баба волноваться станет.

Аленка уходит, не потому, что боится за бабушку – та никогда не волнуется, – но потому, что страшно ей вдруг становится сидеть среди людей-птиц. Вдруг да обернутся – не вороньем, не галками, так гусями-лебедями. Подхватят на шали-крылья, унесут за дальние реки, за темные леса...

– Вот глупенькая, – бабка прижимает ее, запыхавшуюся, готовую разреветься от страха, к животу, гладит по голове и шепчет: – Чего они сделают? Только языками молоть гораздыя...

От бабки пахнет горелым жиром, молоком и травами. На переднике прилипли сухие былинки, и Аленка отколупывает их, совсем уж успокаиваясь. Действительно, чего ей бояться, если у нее бабушка – ведьма?

А трав в доме полно. Висят пучками полынь да девясил, пушистое медвежье ухо да колючий, злой осот. Стоят рядком тряпичные узелки с цветами, лежат коренья, зреют в банках зелья. И каждая подписана круглым бабкиным почерком: когда поставлена, для кого и какой заговор читать надо.

Заговоров у бабки много: целая большая книга, которую Аленке смотреть можно лишь издали. Она хотела было внутрь заглянуть, даже забралась в шуфляду, но была поймана бабкою и впервые выпорота.

– Рано тебе. Придет срок – научу, – пообещала она потом, вытирая слезы.

Вот Аленка и ждала, когда ж придет. А пока просто смотрела. Слушала.

Мать река, ключева вода. Как умывала она круты берега, как уносила желтые песка, так омой-ополощи печаль и тоску с раба Божьего Федора. С ясных очей, со кровавых печеней, из ретивого сердца, из буйной головы. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь! Тьфу!

И мутная жижа в бутылке вдруг вскипает пузырьками, оседает тяжелой мутью на дно, а бабушка, сцеживая верхний, высветлевший слой, учит:

– Каждое утро давай. Сначала одну капельку, потом две, три, и так пока до тридцати не дойдешь. А потом назад. Поняла?

Толстая женщина суетливо кивает. Поняла, мол. Благодарствую. И, поднявшись с лавки, бочком выходит из комнаты.

– Смотри у меня, – говорит бабка, грозя пальцем непонятно кому – пришелице или Аленке, спрятавшейся за сундуком. Пугаются обе.

Бабка умерла, когда Аленке исполнилось двенадцать. Мать, как показалось, вздохнула с облегчением, а при случае пустила в хату пожить пришлых. После и вовсе продала.

Алена только сейчас вдруг подумала, что не сдержала слово. Она же обещала бабке, что приедет. Обещала и не приехала.

– Я маленькая была, – сказала она себе. – Что я решала? Мама сказала, что не надо...

Мама ничего не взяла из дому, даже книгу. А спустя месяц где-то пришло извещение: на почте Алену ждала посылка. Внутри лежала витая цепочка и амулетик. Полоска темного железа, длиной с мизинец, и семь камней, прозрачных, словно слезы. Маме подарок не понравился, но отбирать не стала.

И Алена сжала амулет в руке, собственные слезы покатились на подушку.

Нету бабушки. Нету мамы. Нету никого, кто бы позаботился об Алене. Так зачем же метаться? Чего ради жить?

Темнота, протянув руки, обняла. Заглянула в душу черными глазами. Шепнула:

– Не бойся.

Ответы на некоторые вопросы, которые часто задают и впредь будут задавать Мэтью Хопкинсу касательно его способа обнаружения ведьм[3].

Вопрос 1: Уж не является ли он сам величайшим колдуном, чародеем и волшебником, иначе как бы ему удавалось такое?

Ответ: Если бы царство Сатаны разделилось надвое и одна половина стала враждовать с другой, как бы оно устояло?

Душа застряла в теле, разделяя боль и раны, загнивая и излечиваясь. Мэтью видел ее, легкую, подобную утреннему туману или же, напротив, отяжелевшую мукой, разодранную мельчайшими трещинками, готовую рассыпаться пылью.

И тогда он начинал укорять душу, ибо как ей возможно рассыпаться, ежели она бессмертна? Он уговаривал потерпеть и обещал молиться, и молился бы прямо там, в небытии, если бы помнил хоть слово.

В какой-то миг душа исчезла вовсе, и вместе с нею ушла и боль.

Утренней росой блестели призрачные ладони. Перевернулись, выливая влагу на пустоту внутри Мэтью. Солоно стало. Странно. И понимание пришло, что никакая это не роса, но слезы. И лик в тумане проступил, темноокий и прекрасный до того, что сердце сжалось комочком.

Хотел спросить Мэтью незнакомку, кто она, но та исчезла, а едкие слезы вдруг обожгли изнутри. И Хопкинс пришел в себя.

Где он? Низкий неровный потолок, бугристая стена, кривое окошко. Пучки трав и кореньев. Запах сена и гнили. Шелест и шорох где-то рядом. Повернуться бы, посмотреть, но тело неподъемно.

Некоторое время Мэтью так и лежал, уткнувшись носом в кучу тряпья, прислушиваясь к происходящему вовне. Обвыкаясь.

Вспоминая.

Последнее давалось с трудом. Он ехал... куда ехал? Стот... Стаут... Грейт-Стаутон. Точно, Грейт-Стаутон, который в Хантингтоншире.

Зачем? Письмо. Было письмо. Его приглашали... да, его приглашали найти ведьму. Его всегда зовут, когда нужно найти ведьму. Почему? Потому что он – Мэтью Хопкинс. Он – избранный, на котором благословение Господне. Ему дано видеть сокрытое. Ему позволено отделять зерна от плевел и овец от козлищ...

Ведьм от людей.

С этой мыслью Мэтью заснул. И снова видел темноокую. Плакала. Собирала слезы в ладони и лила внутрь. Жглось. Он хотел сказать, чтобы прекратила, но был бессилен. И единственное, что сумел, – вновь проснуться.

За окошком туманом серебрилась темнота, а травы щекотали ноздри ароматами. Хорошо. Только в груди жжется. И Мэтью снова принялся вспоминать. Жара была. Гнус. Потом что? Гроза. Да, именно: небывалая гроза, которую наслали ведьмы.

Ветер. Молнии. Лошадь понесла. Удар. Боль. Наверное, Джон не справился с кобылой. Нет, не Джон виноват, ведьмы испугали животных. Ведьмы снова пытались убить Мэтью. И на сей раз у них почти получилось.

Но Господь не оставил пастыря своего без защиты!

– Вы очнулись? Как замечательно, что вы очнулись, – под голову подлезла горячая рука, потянула вверх, выворачивая шею. В губы ткнулся деревянный ковшик. – Я знала, что слезы Магдалины помогут. Она спасает слабых. Вот, выпейте.

Горько. Сладко. Тянет и вяжет. Просачивается в тело и склеивает раны. Успокаивает жжение в груди.

– Лихорадка была, – пожаловался голос. – И кости поломаны. Но кости срослись бы и раны тоже. Вы крепкий. А вот лихорадка – плохо. Это значит, что душа горит. Я бы не спасла, а святая Магдалина...

Ответить ей – а говорила именно женщина – Мэтью не сумел бы. Да она и не требовала ответа. Напоив, уложила, поправила тряпье под головой, натянула сползшее одеяло и исчезла. А спустя мгновенье на лежанке прямо перед лицом Мэтью возникла черная кошка. Некоторое время она сидела неподвижно, разглядывала человека. Затем выбросила лапу, полувыпущенными коготками мазнув по носу, будто спрашивая:

– Ну что, попался?

Ведьмы издевались над Мэтью.

Влад протирал иконы. Не то чтобы он так уж тяготел к порядку – кучи пыли и груды барахла в соседней комнатушке не вызывали раздражения – скорее уж опостылела скука серых лиц.

Набрав в миску ледяной, колодезной воды, он оторвал кусок рубашки и принялся елозить по стеклам. Скрипели. Грязь размазывалась, готовая застыть полосами и потеками, а на ликах не прибавлялось святости.

Никогда не было.

Нет, родители Влада, как и бабки, и деды, не отличались особой религиозностью. Но одно дело вера, и другое – иконы. Они появились дома уже потом, после аварии, словно соприкоснувшись с вечностью, родители вдруг опомнились и решили принести в дом немного этой самой вечности.

Потрескавшийся лак на досках, благородство потускневших красок, темные лица, черные глаза, что смотрят с упреком, не в душу, но почти. Золото и серебро окладов, тончайшие узоры чеканки, нечто материальное, пред чем не стыдно преклонить колени.

– Искусство – высшая форма проявления человеческого разума, – говорила мать, войлочной тряпкой убирая невидимую пыль с витрины. И отражение отца кивало.

Искусство было искусственным, а иконы живыми. Только они не желали спасать Влада, предпочитая заслоняться от его проблем. Или дело в том, что он не умеет молиться?

Он попытался вспомнить хотя бы одну... он ведь читал когда-то, интереса ради. Пытался понять, что же есть такого в этих словах. Не вспомнил. Разозлился – память снова предала его – и, сев на лавке, между тазом с водой и грудой пыльного тряпья, принялся копаться в голове.

Ну же, он вспомнит. Обязательно вспомнит. Еще немного и...

– Владичка! Господи, Владичка! Я и представить себе не могла, что ты живешь так... так ужасно! – Наденька, появившаяся на пороге, всхлипнула, прижимая к носику кружевной платочек. – Я думала...

– Зачем ты приехала?

Влад спрыгнул со скамьи, вытер липкие – пыль, чистящий порошок, грязная вода – руки о штаны и закусил язык. Слова, готовые сорваться – о них бы он пожалел, – застряли в горле. Наденька же, не спеша отвечать, переминалась на пороге, заглядывала испытующе в глаза и хлопала ресницами.

Так она делала всегда, когда собиралась просить о чем-то и предвидела отказ.

– Владичка, а ты Машеньку помнишь? Машеньку Свиридову? Которая Федора сестра, а ты с ним...

– Помню.

Наденька шагнула, вытянув руки, словно желая обнять его.

– Машеньке угрожают! Представляешь? Это кошмар какой-то! Я ее вчера встретила, так просто не узнала! Говорю, господи, что с тобой? А она в слезы! Жуть.

Зачем она здесь? Ради Машеньки, которую Влад если и вспомнил, то смутно – долговязая мрачного характера блондинка. Или брюнетка? Не суть важно, просто Наденька в жизни не станет делать что-то ближнего ради. И уж тем паче ехать за тридевять земель в глухую деревню к бывшему – уже все-таки бывшему – жениху. Сочувствие? Не смешите.

– Надь, а Надь. Хватит врать.

Оскорбилась, картинно и картонно, приняв позу соответствующую, которая на Влада ну никак не подействовала, разве что повеселила.

– Или правду говори, или до свиданья. У меня работы много.

– Ну ладно. – Надька решительно зашла в комнату, толкнула стол, чтобы хоть на ком-то раздражение выместить, швырнула сумочку на грязную скатерть и уселась в единственное кресло. – Правды хочешь, значит? А правда в том, что тебя, друг мой, считают полным психом. Более того, психом опасным. Это ведь ты Машке письма шлешь?

– Какие письма?

Влад окончательно перестал понимать что-либо.

– С угрозами. Влад, вот не делай такое лицо. Я ж тебя, подлеца, знаю как облупленного. Слушай, вообще это дело не мое, конечно. Вообще мне уже и наплевать вроде как, – в руке возникла сигарета на длинной змейке мундштука, щелкнула зажигалка, и из Надькиных губ вывалилось первое облако дыма. – И наплевать. Но вот... знаешь, ты не такой урод, как остальные. Жалко мне тебя. Укатают ведь.

– Я не понимаю, о чем ты.

– А я не понимаю, зачем ты притворяешься. Ты и раньше Машку ведьмой называл. Называл-называл, не притворяйся. Тем вечером, когда... – запнулась, не желая вслух поминать давний позор. – Когда ты нажрался и полез к ней драться. Нет, даже не драться, Владичка, – душить. Тебя трое от Машки отрывали. А ты все орал, что ведьмам дорога в ад.

Он не помнил. Точнее, воспоминания его были совершенно иными. Да, был вечер. По поводу? А без повода, просто вечер для друзей. Пьянка. Все пили, и он пил. Нет, не пил – напивался. Почему? Потому что начались кошмары и мысли по утрам стали мутными.

Драка? Была. Но чтобы он кого-то душил? Невозможно!

– Я тебе не поверила, когда сказал, что не помнишь. А ты и вправду не помнил. Тебе бы лечиться, не здесь, а нормально. Хочешь, я договорюсь о консультации? Подумай, – Наденька дышала дымом. Лиловые воскурения для ложных икон. Жертвоприношения от язычницы-формалистки, которая если и видит иконы, то лишь как предмет искусства.

Проклятье, голова болит. Ноет и ноет. Это от Наденьки.

– Знаешь, почему я не возражала, когда ты объявил об отъезде? Ведь ты же свалил накануне свадьбы. Вот просто сказал: до свидания, дорогая, я хочу отдохнуть и от тебя в том числе. Пожалуйста, дорогой, отдыхай. Может, мозги на место встанут.

– Не встали?

– Судя по всему, нет. Оставь Машку в покое, пока ее нынешний за тебя всерьез не взялся. Он не посмотрит, что ты – это ты. Просто явится в твое Шушенское да сделает радикальный массаж битой. Зачем оно тебе?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь! Твою ж мать, Надька!

– Вот, – она направила мундштук, словно дуло пистолета. – Уже бесишься. Ты очень легко выходишь из себя. Делаешь что-то. А потом не помнишь. Я же тебя прошу, вспомни. Вспомни, бога ради, кому и какие письма ты шлешь. И зачем? Машка? Да наплюй на Машку, нагадала она... она ж в первый раз тогда карты в руки взяла!

Карты. Машка. Ведьмы. Голова. Он сходит с ума. Он не писал никаких писем. Он уехал оттуда, чтобы быть подальше от всех, так зачем писать?

– И что она мне нагадала?

– Ну... – Наденька замялась. – Что тебе недолго осталось. Что ты в прошлой жизни был охотником на ведьм и кого-то несправедливо убил, а тебя прокляли. И поэтому ты умрешь. Ну чушь же! Карты, книга ее...

Книга. Темные страницы, разбухшие с возрастом, словно суставы от старости. Буквы вдавлены, чернила выцвели, но это неважно. Читать можно и так.

Написано было не по-русски. Английский? Латынь? Не суть важно, главное, что никто в их компании не знал языка, но Машка – все-таки блондинка, желтые патлы и белое лицо с карминовыми губами – читала. Громко и с подвываниями, потому что пьяная и потому что играет.

Карты мечет на стол, пальцем водит по лаковым лицам королей и дам – почти иконы, только святости на грош, – а потом склоняется над книгой и шевелит-шевелит губами...

– А ты, Владька, скоро сдохнешь! – радостно возвестила она. – Скоро! Месяца этак...

Она принялась загибать пальцы. И разгибать. Считать, не в силах высчитать. Под конец, устав, махнула рукой и, икнув, заключила:

– Один хрен, скоро!

Тогда-то на него и нахлынуло.

– Вот! Видишь! – Наденька пихнула в грудь. – Ты же... ты же псих! Ты уже и меня готов! Ну давай, бей, докажи всем, какой ты...

Он стоял над ней, сжимая кулаки – белые-белые пальцы, синие-синие костяшки и шрам поперек запястья. Свежий. Откуда? Когда? Как? Неужели он действительно ненормальный? Не помнит, что творит?

Наденька, подхватив сумочку, пятилась к двери. Не выглядела она испуганной, скорее уж играла испуг, как играла все прочие эмоции.

– Смотри, Владенька, плохо кончишь...

Промаявшись два дня, Димыч решил-таки навестить школу, в которой прежде работала Серафима Ильинична. Он заранее убедил себя, что поход этот – трата времени, что ничего-то он не узнает, а даже если и узнает, то дело не стоит выеденного яйца. И вообще дело это – не школьное, но кладбищенское – закрывать пора. Но записка, изъятая у пьяненького дяди Саши, жгла карман, а совесть, до того времени дремавшая, теперь давила неоплаченным долгом.

– Бомжак! Бомжак! – они кричали издали, не смея подойти. Знали, что кинется, догонит и будет бить. Сегодня их только трое, с тремя управится. Если бы больше, тогда, наоборот, бегать пришлось бы ему.

Правда, он никогда не бегал. И не плакал. И пощады не просил. И даже про себя, где-то в глубине души гордился прозвищем.

– Бомжак...

Он подхватил камень и, развернувшись на пятках, швырнул в крикуна. Попал! Тот плюхнулся на задницу, заголосил, зажимая руками разбитую бровь. По лицу поплыли кровяные струи.

– Сам виноват, – нерешительно сказал Димка, давясь внезапным страхом. Точно выпорют. Или в милицию сдадут, а то и в дурку. Палыч и в прошлый раз грозился, теперь-то уж точно. Но это несправедливо! Они же первыми начали! Они обзывались, а он просто ответил, как умел.

– Смотри, Еглычев, – только и сказал Палыч вечером. – Допрыгаешься когда-нибудь. Если хочешь чего-то доказать, то не кулаками доказывай. Делом.

Димка тряхнул головой, прогоняя наваждение. Палыч, двор между двумя школами – давно было. И сплыло. И вдруг теперь вынырнуло.

Что общего у Серафимы Ильиничны, пятьдесят-какого-то-там года рождения, и Андрея Павловича Аркашина, умершего пять лет тому? Оба учителями были? И что? Попадались в Димкиной практике и прежде учителя, но совесть молчала. А тут вдруг и...

– Вы к кому? – поинтересовалась вахтерша в фрондерских очках с желтыми стеклами. Очки съезжали на кончик носа, и смотрела дамочка поверх стекол, с пренебрежением и злостью.

Димыч не стал пускаться в объяснения, вытащил ксиву, сунул под нос и спросил сам:

– Серафима Ильинична тут работала?

– Фи-и-и-ма? – тоскливо протянула вахтерша, снимая очки. – Ну тут. Она умерла.

Ну и о чем дальше спрашивать? О том, кому она, заслуженная учительница, награжденная памятными дипломами и одной медалью, насолила? Причем насолила настолько, что даже после смерти ее не отпустили?

– Фима была человеком старой закалки, – вахтерша по-своему расценила Димычево молчание. – Понимаете, у нас школа особая. Гимназия! Элитная. А она вела себя, как будто в совковой находится. Ей объясняли и объясняли, но без толку.

Значит, были конфликты. Интересно, с кем? Палыч вот вечно конфликтовал с родителями, которые приходили жаловаться на Димку и на других, кто тоже дрался. И с властями конфликтовал, потому что, кроме Палыча, родители шли к властям и власти требовали ограничить свободу воспитанников. И с воспитанниками, не желавшими свободу ограничивать и ненавидевшими Палыча за попытки.

– Вам бы к Елене Викторовне, – подсказала вахтерша, водружая очки на нос. – Второй этаж. Двенадцатый кабинет.

Спасибо Димыч говорить не стал, вдруг разозлившись и на вахтершу, и на школу, и на себя —дурака сентиментального. Нужно было не сюда ехать, а на Палычеву могилку. Меньше движений, больше смысла.

Вместо этого он поднялся по лестнице – ступени покрыты широким, мягким ковром. Минул картинную галерею, обошел два дерева в солидных кадках и без стука открыл дверь кабинета, рявкнув:

– Милиция.

Женщина, сидевшая за столом, оторвала взгляд от бумаг и, ткнув когтистым пальчиком в кресло, велела:

– Садитесь. Одну минуту.

Ждать пришлось минут пять. Нарочно томит? Показывает, что он, Димыч, никто? Заставляет нервничать, дергаться, озираться, давит роскошью кабинета, заслоняется узким прямоугольником монитора и рядами разноцветных папок.

И сама-то соответствует месту: деловитая и холеная. Узкое лицо с тонкими губами, острый подбородок и высокий лоб. Волосы стянуты в тугой узел, из которого торчат палочки-заколки. А одна прядка выбилась, легла на щеку.

– Вы насчет Завдеева? – Наконец Елена Викторовна соизволила обратить внимание на посетителя. – Произошедшее, конечно, печально. Однако вынуждена заявить, что школа не несет ответственности за действия учеников вне стен школы.

Апогей официоза. Ей бы отчеты в прокуратуру писать. Ровно, красиво, сухо. Слушал бы и слушал.

– Я по поводу Серафимы Ильиничны.

– Да? – теперь она позволила себе удивиться. Актриска малого театра элитной школы. – Мне казалось, что дело закрыто.

– И открыто. Ввиду новых обстоятельств.

Димыч нарочно не стал уточнять, что обстоятельства эти к смерти отношения не имеют, во всяком случае, не доказано пока, что имеют. А значит, считаются условными.

– Ну что ж... конечно, я буду рада оказать всяческую помощь следствию. Серафима Ильинична проработала в гимназии три года и еще двадцать лет в школе до того, как та стала гимназией. Она зарекомендовала себя как работник обязательный, ответственный...

Врет. Не любила она Серафиму Ильиничну, а та платила той же нелюбовью завучу Леночке, потому что не видела никакой Елены Викторовны, потому что не привыкла, чтобы в завучах да на ответственных постах такие профурсетки восседали. Только Елена Викторовна в жизни не признается, что Димычевы догадки верны. Будет петь дифирамбы и лить меды, сладостью затирая тени войн.

И Димыч, подвинувшись вплотную к столу, тихо спросил:

– А если правду?

Поняла. Дернулась, но не отпрянула. Взгляд выдержала и даже улыбнулась.

– Что ж. Можно и правду. Какую именно хотите услышать? Да, у нас случались конфликты. Да, это я была инициатором ее увольнения. Нет, я не испытываю сожалений по поводу сделанного. Каждый отвечает за себя, а я еще и за школу.

Ошибся ты, Димыч. Ну и к лучшему, пусть дамочка говорит, а ты слушай.

– Вы не против, если я закурю? Только будьте добры, закройте дверь. Парадоксальная ситуация, понимаете ли. В школе абсолютный запрет на курение, а я вот никак... – она виновато пожала плечами и достала из ящика стола коробку.

Дверь Димыч закрыл, молча – плевать он хотел на разрешения и запреты – достал пачку «Мальборо» и щелкнул зажигалкой. Несколько мгновений молча дышали дымом.

– Она была советской учительницей, – наконец нарушила молчание Елена Викторовна. – Не подумайте, что это упрек... нет, в прежней школе это был единственный путь выживания. У нас все помнят о правах детей, но никто не задумывается, на что эти дети способны. Вы ведь никогда не работали в школе?

– Нет.

Кивнула, стряхивая пепел в бездымную пепельницу.

– Дети пьют, курят, трахаются в школьных туалетах, дерутся, сбиваются в стаи... это страшно на самом-то деле. Ты им двойку поставишь, они тебя в подворотне встретят. Пугать милицией? Не боятся. Они же несовершеннолетние... господи, да я радуюсь, что наша школа гимназией стала! Что весь этот сброд остался за ее стенами, что сюда приходят только те, кто может себе позволить.

Взмах руки, лицо вполоборота, чтобы он, Димыч, оценил всю красоту игры.

– Тогда, в прошлой школе, Фимино упрямство, несгибаемость, несговорчивость и бесстрашие помогали управляться с ними. Ее боялись. Ведьмой называли...

– Как?

«Сдохни, ведьма!»

– Ведьмой. Это намеком на характер. А характер у нее был кремень. И поэтому, конечно, когда школа стала гимназией, Фимочку пригласили на работу. Вот тут-то и вышло, что характер ее...

– Не прижилась?

– Именно. Не прижилась, – Елена Викторовна выбралась из-за стола. – Она не желала понимать некоторых нюансов работы... инновационные технологии, эксприментальные методики – это все от лукавого, у Фимы были свои, обкатанные годами, апробированные на десятках и десятках учеников. Я не говорю, что плохие, но...

– Но неподходящие для вашего заведения.

Кивнула.

– И чем дальше, тем хуже. Сначала давление на учеников. У некоторых случались истерики, и, естественно, родителей это беспокоило...

Недоговоренное повисло в воздухе: ты сам все понимаешь, Димыч. Родители платят, но не за знания, а за отметки. Так им, родителям, спокойнее. А школа в лице Серафимы Ильиничны этому спокойствию мешает.

– Мы очень долго мирились с ситуацией, но... – Тон Елены Викторовны стал сухим и колючим. – Где-то с месяц назад Серафима Ильинична подняла руку на ученика.

Алена видела, как отъезжает машина. Нарядная иномарочка агрессивного красного колера изрядно изгваздалась в грязи, что несказанно злило водителя. Машинка дергалась, тычась мордой в забор, прыгая назад, упираясь в другой забор, выворачивая колеса...

Кто это? И зачем приехал? За ней? Посреди бела дня и нагло? Нет, скорее всего, просто совпадение. Машина, выбравшись-таки на дорогу, уехала, а Алена продолжала сидеть у окна.

Человек появился из дома напротив, того самого, низкого, почти сросшегося с землей и оттого неуютного на вид. Он вылез из этой поросшей мхом кучи, словно дракон из норы, и потянулся на солнце, расправляя руки-крылья. Длинные. И сам такой же. Палка-палка-огуречик. Огуречно-зеленый свитер крупной вязки плотно облегал тело, собираясь на локтях неровными складками. Синие джинсы пузырями провисали на коленях и исчезали в голенищах высоких ботинок.

Некоторое время человек стоял во дворе, размахивая руками, точно делая зарядку. Потом вдруг резко повернулся и уставился на Алену. Ну да, он на нее смотрит! Не на дом, не на яблони, а именно на нее. Тонкая преграда стекла не помеха. Вот сейчас улыбнется, помашет рукой или пригрозит пальцем, а потом вынет из кармана белый конверт.

Вместо этого человек скрылся в доме-норе.

Аленка упала на лавку, прижав руки к груди, уговаривая сердце немного успокоиться. Не стоит переживать. Сосед? Ну сосед. Танька говорила, что в доме напротив никого? Ошиблась. Ее ведь с лета не было. И до лета не было бы. А дом за это время могли продать или купить...

Всего лишь совпадение.

Слишком уж совпадение.

На следующий день сосед выбрался за ограду и, устроившись на грязной лавке, закурил. Точнее сказать, он просто зажег сигарету и сидел, разглядывая Аленкино убежище.

А на третий день появился Мишка.

– Танька велела сказать, что письмо пришло. Она вынула. Сожгла. – Мишка, составив пакеты на край стола, огляделся. – Велела спросить, ты как тут?

– Нормально.

Кивнул. Зевнул. Вечно сонный, заторможенный в движениях, он был привычен. Он успокаивал.

– А... а тут в доме напротив поселились. Такой высокий. Длинный даже. Он за мной следит.

Сказала и устыдилась, страха своего, который уже скоро в паранойю перейдет. И того, что вообще жалуется, словно просит решить ее проблемы. И просит ведь, и знает, что Мишка не откажет. Мишка, он вообще безотказное существо.

И сейчас вяло кивнул, повел плечами – медведь просыпается, – ответил:

– Ща побазарю.

Вышел.

Аленка кинулась к окну, прилипла щекой к влажноватому стеклу, заслонилась руками от солнца. Застыла в ожидании. Вот Мишка бодрым шагом пересекает грязевую реку, в которую превратилась дорога, вот решительно распахивает калитку, вот направляется к дому. Скрывается...

Отсутствовал минут пятнадцать. Вышел вместе с длинным, который что-то судорожно объяснял, жестикулируя. Рядом со спокойным Мишкой он казался нервным и суетливым. Нестрашным.

Потом они вдвоем направились к калитке, но, к огромному облегчению Алены, человек в огуречном свитере остался по ту сторону забора. А Мишка, вернувшись в дом, заявил:

– Он тут с осени живет. С ноября. Говорит, что Федорин внук. Я его помню.

Мишка, успокаивающе хлопнув по плечу – рука-лапа, еще немного и упала бы, – сказал:

– Ты если чего не так, то звони.

И ушел, и Аленка снова осталась наедине со своими страхами. Она заняла прежний пост у окна и сидела до темноты.

И после наступления тоже. А утром в дверь постучали.

– Кто там? – Алена спрашивала, прижавшись к косяку. В руках ее была кочерга, в голове одно-единственное желание – сбежать.

Не ответили. Ушли? Или вообще не приходили. А стук тогда? Показалось. Веткой по окну, ветром по ведру, которое висит под крышей.

Однако когда Алена все-таки решилась выйти из дому, она увидела знакомый конверт, засунутый в щель между бревнами:

«Беги, ведьма, беги».

Вопрос 2: Пусть он не зашел так далеко, как сказано выше, но все же встречался с дьяволом и обманом выманил у того книгу, в которой записаны имена всех английских ведьм, и теперь, только взглянув на ведьму, может по лицу определить, виновна она или нет, значит, помощь его от дьявола.

Ответ: Если он оказался достаточно хитер, чтобы выманить у дьявола книгу, честь ему и хвала; что до суждения по внешнему виду, то здесь его способности не больше, чем способности всякого другого человека.

Ведьму звали Луизой, и она была хороша. Лет шестнадцати, а может, и того моложе, но круглолицая, круглотелая, уже вошедшая в недолгую пору женской красоты, Луиза дразнила обманчивой нежностью.

Светлый волос, темный глаз. Тонкий нос и пухлые губы с крохотной трещинкой, которая не заживала, несмотря на все Луизины усилия.

Дьявольская метка. Она сама, каждой линией тела своего – дьявол. Инкубица, похоти сосуд, каковой поставили на пути Мэтью искушением.

Хитер враг рода человеческого, но для истинно верующего хитрости его явны и неприглядны. Они хотят, чтобы Мэтью преисполнился благодарности за спасение? Не бывать такому! Не из христианского милосердия подобрала она израненного и несчастного. Не из жалости выхаживала, но из желания душою завладеть.

О, она умело собирала души несчастных, что беспечно тянулись к лживому свету в глазах ее. Страждущие и жаждущие, скорбные телом и лишенные надежды на выздоровление. Нет, они не торопились очистить душу и помыслы, не каялись, не молились, но спешили за травами и зельями.

Путь в геенну огненную легче, чем в рай.

И лживыми очами глядели с серого металла слезы Магдалины. Когда б Мэтью был хоть чуть-чуть сильнее, он бы сорвал с шеи демонический амулет, но, беспомощный, мог лишь разглядывать.

Полоска железа в мизинец длиной. Семь камушков, неграненых, но прозрачных и чистых, словно и вправду роса окаменелая. Давят на грудь, разъедают изнутри, и она, ведьма, не желает снимать. Говорит, будто слезы Магдалинины пожар души унимают.

Скорее бы подняться, и тогда...

– Вчера мне сказали, что лучше бы я тебя не находила, – Луиза села у кровати. – Что гроза была знаком. Твои грехи превысили чашу терпения Господня и...

И эта тварь смеет обвинять его?! Мэтью отвесил ей пощечину. Попытался. Но он слишком слаб, Луиза увернулась.

– Не сердись, – сказала она, перехватывая. – Это они так говорят. Я не ведьма, а ты не безумец. Просто человек.

Просто человек, которому не оставили выбора.

– И ты запутался, – она, наклонившись, коснулась губами горячего лба. – Отдыхай.

Он отдыхал, он выздоравливал, чувствуя, что одновременно сходит с ума. Его душа, притравленная каменными слезами, успокаивалась, затягивая прежние раны, унимая ненависть и гнев. Однажды, кажется, в тот день, когда он сумел встать с постели, Мэтью понял, что устал бояться. А к вечеру понял: Мэтью Хопкинс, охотник на ведьм, умер во время грозы на дороге на Грейт-Стаутон. Человек, очнувшийся в хижине Луизы, был другим.

Плохим? Хорошим? Просто другим.

И Магдалина во сне больше не плакала.

– И что мне теперь делать? – спросил Мэтью, не без труда опустившись на валун. Ныли, предвещая дождь, переломанные кости, чесались шрамы, свербело в пробитом боку. Но даже не тело переменилось – душа. Вдруг словно вдохнула свежего воздуха, потянулась и вылупилась из кокона запоздалой бабочкой. Этой новой душе было бы томительно возвращаться к прежнему ремеслу, да и не выдержала бы она, нежнокрылая, подобной работы.

– Чего делать? – повторил вопрос Мэтью.

Заливаясь румянцем сумерек, небо подмигнуло в ответ:

– Жить, Мэтью, просто жить.

Жизнь под дланью Сатаны оказалась не такой и ужасной. Мэтью не помнил, когда случилось то, что в общем рано или поздно происходит, когда мужчина и женщина оказываются под одной крышей. Случилось и продолжилось, протянувшись нитью тепла в слякотной осени, согрев зиму открытым пламенем душ, улыбнувшись весне новой жизнью. А к лету на закате – редкие дни жары и утренних туманов – Мэтью стал отцом.

Это было чудо. И разве дьяволу под силу чудеса?

Новорожденная дочь, синеглазая Абигайль, окончательно примирила его и с Богом, и с миром, пробудив прежнюю веру, не дала пробудиться страхам. Она... она была прекрасна, как сама жизнь.

Наденька приехала и уехала. Она ничего не изменила в нынешней Владовой жизни. Для очистки совести он сделал вялую попытку подумать о письмах, которые кто-то кому-то зачем-то пишет, но голова по-прежнему отказывалась работать.

Поэтому Влад предпочел наблюдать, благо рядом нашелся объект вполне себе забавный. Девушка-Пьеро из дома напротив. Дома с большими окнами, через которые просматривался почти весь дом, особенно если взять бинокль.

Влад брал. Смотрел. Ни о чем не думал, но выводы появлялись сами по себе. Его соседка кого-то боялась. Она редко выходила во двор, а когда все-таки появлялась, то вела себя нервно, то и дело замирала, оглядывалась, высматривая что-то или кого-то. А потом снова скрывалась в доме, садилась у окна – сквозь стекло проступал размытый силуэт – и пялилась на дорогу.

От мужа прячется? От любовника? А широкоплечий, неповоротливый, кто ей? Друг? Брат? Дальний родич? Он появляется под утро, перекрывая машиной ворота, долго возится в багажнике и, вооружившись тюками пакетов, медленно бредет по тропинке. И спустя десять-пятнадцать минут снова садится в машину. Уезжает.

На этот раз, правда, было иначе. Он вышел из дому и бодрым шагом направился к Владу. На миг стало стыдно: поймали за подглядыванием. Потом смешно.

– Здрасьте. Я Миша.

Он вошел без стука, ссутулился, словно стесняясь размаха плеч, повел головой на короткой шее, оглядываясь. Хмыкнул, увидев иконы.

– Влад, – представился Влад.

– А я тебя помню.

Откуда? Ну конечно, это ж Мишаня, старый приятель, верный враг. Руки-грабли, нос картошкой, брови, упрямо сдвинутые над переносицей, и подбородок не с ямкой – с натуральной вмятиной.

– И я тебя. Помню.

Еще бы не помнить. От него остались три шрама поперек спины, белые нитки, старая боль. Со всей дури доской тогда саданул, а на ней гвозди. Зацепил, разодрал до кровяки и сам же испугался. Домой вместе шли и вместе получали. И снова друг друга за то ненавидели.

– Чего тут делаешь?

– Живу.

Глупый разговор, как и сама эта встреча. И Миша тоже понимает всю глупость, но упрямится – ему нужно выполнить долг перед той девицей с маской вечной тоски вместо лица.

– Да так... Приехал вот. Пожить на природе.

– А... – Миша дернул плечом. – Тогда понятно. А я сосед.

– Будем знакомы. Снова.

Руку он сдавил крепко, не то проверяя, не то демонстрируя силу. Влад послушно охнул и, поддерживая игру, сказал:

– Силен.

Говорить стало не о чем. И Миша, некоторое время потоптавшись на пороге, вышел. И только тогда Влад вспомнил, что собирался спросить, как ее зовут, ту, которая прячется.

Ну не спросил, и ладно.

– Мишка объявивсо? – бабка Гэля впервые решилась задать вопрос. До того ее с Владом отношения сводились к механическому обмену. Он протягивал купюру, она, засунув ее за отворот платка, совала мокрую банку с молоком.

Вот странность, на столе, на скатерти отпечатков влажных не остается, но банка все равно мокрая.

Баба Гэля, разминая купюру пальцами, продолжила беседу:

– Федута бачило, что объявивсо. Он забору сладить обещавсо. И не сладил.

В крохотных глазках не упрек – любопытство. И Влад зачем-то спешит оправдать соседа-незнакомца:

– Он только наездами. Поселил кого-то. Женщина. Молодая. Сестра?

Баба Гэля скрутила денюжку валиком и сунула за отворот платка.

– Неа. Мишко одиный осталсо. Вчетверо их было, однако ж от... ох беда, беда, – она затрясла головой, как китайский болванчик. – Ох горюшко-то какое! Да ты садисо, садисо. Чаю будешь? С творожком? Свой творожок, сама ставила, сама сцежвала. И сыр от. Сыр сухой, мне никак, а тебе ладно будет.

Пора было бы попрощаться и уйти, на кой ему деревенские сплетни не первой свежести? Со старухой-то понятно, ей в охотку поговорить, закисла небось в одиночестве. Он же, наоборот, одиночества искал.

– Вчетверо. Мишко молодший, а с ним Генусь, Данутка и Василиска. Хорошие детки, справные, – баба Гэля принесла и сыр, и творог, поставила сахар в банке, опять же мокрой. – Ты ешь, ешь. Худой. И Манько, матко их, тоже худобая была. Хворая потому что. И городская.

Прозвучало серьезным упреком.

– Витько без благословенья обженился. Уехал в город и привез, дескать, женка моя. Ну Глашка, Витькина мамаша, приняла, без радости, у нее-то свои намеренья имелисо, но приняла. Живите, раз обженилисо. А потом и детки пошли... кто ж знал, кто ж ведал. Горе-горюшко.

Причитала она профессионально, с душой и знанием дела, даже слезу выдавила и не вытирала, пока не убедилась, что Влад заметил.

– И жили. Не хорошо, не плохо. Как все. А потом Витько взял и к другой переметнулся. Поначатку бегал втишку, огородами, а опосля заявил. Развод, мол. И любовь. Ну так чего? Всякое ж бывает. Манько вещищки собрала и выставила. Катися. А сама взяла да в ночку хату подпалило. Ох беда-беда, горюшко...

Горе, беда из тех, которые настоящие, которые каждый день, которые вроде бы и рядом, но достаточно далеко, чтобы жизнь не омрачать. Рядом с таким собственные проблемы меркнут. В них, в проблемах, и вовсе смысла немного.

– Один током Мишко и выжимши. Вот оно как бывает. А баба тая, разлучницо, к которой Ванько от семьи сбег, тым же годом удавилася.

Страшно. И странно: почему Влад этого не помнит?

– Че я? А че я? – белобрысый пацаненок набычился. – Я ж ниче. Это она сама.

Он сплюнул под ноги и покосился на Димыча: верит? Димыч пока присматривался и думал над услышанным.

Итак, за месяц до самоубийства у железной Серафимы Ильиничны не выдержали нервы. На уроке русской литературы с ней вдруг случился нервный припадок, в результате которого пострадал некий Саша Демочкин, ученик восьмого класса. По словам заведующей, парень не беспроблемный, но и не самый плохой. Обыкновенный.

Димыч и сам теперь видел, что обыкновенный: тощий, угловатый, рожа в прыщах, ноги в тяжелых ботинках. В одном ухе три кольца, во втором – бубенчик со стразом. И челка мелированная глаза закрывает.

– Из-за чего она? – Димыч указал на лавку, и Саша Демочкин – умный мальчик – послушно плюхнулся, кинув в пыль щегольской кожаный портфельчик.

– Ну ваще я в ауте был! Ну ладно физрук, он без балды мужик нормал, хоть и орет, но чтоб Фимка... ну Серафима Ильинична. Она ж трындец просто!

– В каком смысле?

– Ну не психовала никогда! Ваще никогда! А тут бац и шухер. И я ж ниче такого не делал! Ну заржал. Так что, ржать нельзя?

Его возмущение было искренним, пусть слегка поистаскавшимся от многих пересказов давней истории.

– Я ж не дебил какой, я ж понимаю. Сказала б: Демочкин, заткнись, я б и заткнулся. У нее ж голос такой, что все б заткнулись. А тут подлетела и за волосы. И об стол. Нос разбила. И мамка потом орьмя орала.

– За что?

– Ну... что учительницу довел. Это она из-за меня, да? – Голубые очи Сашки потемнели. – Я ж не нарочно. И записку мы ей так, приколу ради сунули. А она тут...

Димыч, убаюканный было рассказом, встрепенулся:

– Стоп. Какую записку?

Ох порозовел Саша Демочкин, покраснел даже, особенно носом. Небось клянет теперь язык свой длинный, но поздно.

– Ну... это не я писал даже! Это Марьянка, которая Крылаткина! Она и придумала. Грит, давай пошутим. Ну давай. Фигня же! – Голос сорвался на фальцет. Значит, не фигня, значит, чувствует за собой вину Саша Демочкин, неплохой в общем-то парень. – Да ничего там не было такого!

– А что было?

Демочкин вскочил, собираясь не то бежать, не то броситься на Димыча с кулаками, но, встретившись взглядом, потух.

– Да... ерундятина. Это Марьянка придумала. Ее ж Ведьмой звали, ну Фимку. А Марька и говорит, что раз ведьма, то ведьмина смерть. Так и написали. «Ведьме ведьмина смерть».

Последние слова он произнес шепотом.

Человек оставил машину на въезде в деревню. Прошелся пешком, оставляя отпечатки на свежем снегу. Перепрыгнул заборчик, пробрался через двор, шикнул на сонного пса, который тотчас передумал лаять и скрылся в будке. Оказавшись на улице – широкая полоса между двумя рядами одинаковых скучных домов, – он некоторое время стоял, прислушиваясь.

Тихо. Воет обиженная собака, вздыхает сова, ветер шлепает ставнями по стенам.

Холодно. Схватилась неожиданными заморозками земля, спрятала подо льдом грязные лужи, одела слюдою мертвые стволы.

Темно. Звезд пригоршня, луны половинка. И окна, за которыми продолжается тьма, вроде и та, но другая, согретая слегка дымом печным.

Человек закурил. Не то чтобы он не торопился, скорее уж растягивал удовольствие. Заодно еще раз заявлял миру о себе, предоставляя последний шанс отозваться. Но мир молчал, и человек, докурив, двинулся вдоль забора.

Нужный дом он нашел без труда. Перегнувшись через калитку, сдвинул запор. Вошел во двор и в два шага оказался у стены. Тень к тени. Теперь он не шел – крался, просчитывая каждый шаг. Вогнал узкую полосу металла в расщелину между дверью и коробкой. Зацепив, приподнял язычок замка. Толкнул плечом дверь, открывая, и оказавшись в сенях, так же осторожно, беззвучно запер.

В комнату он не стал заходить, хотя желание было почти невыносимым. Он никогда не подбирался настолько близко. Во всех прежних случаях предпочитал держаться подальше, пространством между собой и ними защищая разум и душу. Но эта женщина – особенная.

Она – его испытание. Она – его шанс вернуть утраченное. И человек не собирался его упускать.

Конверт он оставил на кухонном столе, после недолгих раздумий придавив его сахарницей. А цветы поставил в ведро с водой.

Он покинул дом с легким чувством разочарования. Почему-то ему казалось, что все будет немного сложнее.

Тень у дома напротив, худую, нескладную, человек не заметил.

Был! Он был здесь и есть сейчас. Ходит. Алена слышала, как он ходит. Когда она проснулась? Наверное, в тот самый момент, когда ее преследователь – ненормальный! псих! – открыл дверь. И засов сдвинул, хотя Танька утверждала, что засов – самая надежная вещь в мире.

Ни черта она не надежная! Вошел как к себе в дом. Скрипел половицами, шелестел одеждой – Аленкин слух обострился до предела, – стоял-стоял, а в комнату не сунулся. К счастью. Она бы скончалась на месте, если бы он все-таки сунулся.

И так страх отпускал медленно, толчками крови в висках, мурашками по ступням, зудом на губах, который остался от задавленного крика.

Маньяк ушел – она слышала, как он запирает дверь, скребется, возвращая засов на место, – но продолжала лежать под кроватью, прижимаясь к ледяной стене, закрывая руками рот, сдерживая слезы.

Вышел месяц из тумана...

Она не будет кричать. Не будет!

Вынул ножик из кармана.

Она завтра же напишет заявление. Еще одно заявление, которое, наверное, окажется бесполезным, но теперь-то есть повод! Незаконное проникновение в жилище.

Буду резать, буду бить.

И это подтверждает, что ее убить хотят! Хотят убить!

Стук в дверь был оглушителен, а сиплый голос незнаком:

– Эй, с вами все в порядке?

Нервы сорвались, Аленка завизжала.

Владу никогда прежде не приходилось выламывать двери. Но когда из дому раздался истошный визг, саданул плечом с размаху. И кувыркнулся в темные сени.

– Твою ж... вы где? Кто? Что с...

Она вылетела на него, как была – босая и в широкой ночнушке, – врезалась, не прекращая орать, заколотила руками в воздухе. Скрюченные пальцы полоснули лицо, съехали на шею, пытаясь зацепиться на горле.

– Да успокойся ты!

Влад оттолкнул ее. Отлетела. Ударилась в стену – на голову посыпалась мягкая рухлядь, – сползла на пол и, скукожившись, завыла.

Ну вот, только сумасшедших тут не хватало. Не нужно было лезть. У всех своя жизнь, и этой девице уж точно никакого дела до Влада нету. И ему не должно бы быть дела до нее.

Истеричка.

– Послушайте, – Влад опустился на колени, немного отполз – мало ли, вдруг снова кинется. – Я ваш сосед. Дом напротив.

Она всхлипнула:

– Ненавижу!

– У меня бессонница, – зачем он рассказывает? Ну хоть выть перестала, смотрит дико, непонимающе. – Я вышел из дому. Просто вышел. Воздухом подышать. Смотрю, к вам крадется кто-то. А потом назад. И очень быстро так. Ну я и решил проверить, так, на всякий случай.

Молчит. По лицу слезные реки текут, грязевые берега размазывают. Девочка-Пьеро, вечно в печали, ей бы руки заламывать и скулящим тоном на жизнь жаловаться, а она молчит. И молчание подталкивает Влада говорить. Оправдываться.

– Почему я сразу не заглянул? Неудобно как-то. А вдруг это ваш любовник был.

Она облизала губы и переспросила:

– Любовник?

– А что, тайные встречи, украденные поцелуи. И тут я проверять. Смешно вышло бы. Правда?

Неправда. Сейчас ей не до смеха. И ему тоже. Лицо горит – ну кошка драная, располосовала физию, – плечо ломит, а в голове одна мысль: дурак.

Девушка-Пьеро, опираясь обеими руками на стену, поднялась, глянула сверху вниз и жалобно спросила:

– Это ведь не вы? Поклянитесь, что это не вы.

– Клянусь.

– Он... он меня убить хочет. И письма носит. Говорит, сколько жить осталось. Сначала думала, что шутка, а он же ненормальный, он...

– Вот только плакать не надо!

– Первого мая, говорит... первое мая скоро. Три месяца всего. Три месяца – это очень мало, а я жить хочу. Я очень хочу жить.

– Я тоже, – Влад поднялся и, прикрыв дверь – покосилась, съехала с петель, – велел: – Давайте, рассказывайте всю правду. Потому как сдается, что мы с вами в одном положении. Ну если вам тоже три месяца дают.

Сидели на кухне. В жестяной кастрюльке купался кипятильник; две глиняные кружки, сестры-близнецы, ждали кипятка, сохраняя на донце чайный лист и сыроватый желтый сахар. В коробке оставалось еще на треть овсяного печенья и полторы вафли.

Настоящий ночной пир.

Хозяйка дома суетилась, скрывая за выдуманными хлопотами страх, а Влад не торопил. Оглядывался. Приглядывался, не столько к дому – он Аленке как шуба с чужого плеча, вроде и то, но явно не на нее шито, – сколько к новой знакомой. Узколица, остроноса, бровями черна, кожей смугла. Не слишком красива, но не сказать чтоб уродина. На любителя ягода.

– В мае началось. Наверное, первого. Я думаю, что первого, но тогда просто решила – шутят. По-дурацки, но...

Она внушаемая. Сказали – умрешь, – и поверила. Конечно, не сразу, но постепенно смирилась с мыслью, перестала искать выход. Да и какой тут может быть выход? В борьбе с тенью невозможно выиграть. Влад и сам находился в аналогичном положении. И потому искал общее между собой и этой девицей. Находил. Раздражался.

Выражение лица? Взгляд, в котором сквозила кроличья обреченность и даже готовность самому прыгнуть в пасть удаву, лишь бы поскорее прекратить мучения.

– А вы тоже прячетесь? – спросила Алена, отодвигаясь чуть дальше. Успокоилась? Перестала вдруг верить, посчитав, что он, Влад, подозрителен? А ведь подозрителен на самом-то деле. Если посмотреть на себя ее глазами.

– Тоже прячусь, – ответил он и, не желая рассказывать – что он мог рассказать, если сам толком не понимал, от чего и от кого он прячется, – добавил: – Но мои проблемы немного отличаются от ваших.

Вот именно, отличаются. Его проблемы лежат в области очевидного и невероятного. Или же свидетельствуют о глубоком внутреннем разладе и требуют обстоятельного лечения в каком-нибудь месте.

Нужно лишь признаться себе, что слегка – или не слегка – ненормален.

Но вот разговор иссяк, молчание становилось все более натянутым, а взгляд Алены настороженным. Определенно, пора было убираться восвояси, но это в общем-то здравое решение Влад откладывал: он устал от одиночества, как некогда устал от не-одиночества.

Вернутся мысли, сны с картами и гаданиями, желание позвонить Наденьке и совершенно противоположное ему – никуда не звонить, а подняться на чердак, перекинуть через стропила вожжи и, сделав петлю, закончить все и сразу.

– Вам, наверное, стоит прилечь, – Влад все-таки поднялся. – Благодарю за чай.

Алена встрепенулась, вскочила и тут же села.

– Не уходите, пожалуйста. Мне будет страшно оставаться одной. А если он... если он вернется?

– Не вернется. Если бы он хотел что-то сделать, то сделал бы. А просто пугать и оставаться рядом – значит подвергать себя опасности.

Она не торопилась верить и тянула время, так же, как тянул сам Влад. И наверное, потому мысль, которая посетила голову, показалась даже удачной.

– А давайте, вы перейдете ко мне, – предложил Влад. – Исключительно в целях безопасности. Тем более что двери я вам выбил.

– А... а это будет прилично?

– Совершенно неприлично.

Влад улыбнулся – в ее положении и о приличиях думать? Парадоксальная женщина.

– Всего на одну ночь.

Она больше не стала возражать, что Влада порадовало – воевать с возражениями совершенно не было сил. Алена некоторое время металась по комнате, хватаясь то за одно, то за другое. Потом накинула на плечи рыжий пуховик и сказала:

– Я готова.

– Деньги? Документы? Фамильное серебро? Бриллианты любимой бабушки? Дом остается открытым.

Шутке Алена не улыбнулась, снова вскочила, засуетилась в поисках сумочки и, обнаружив, выбежала во двор. Влад вышел за ней. Ненадолго завозился, притворяя дверь, чтобы не было особо заметно со стороны, что выбита.

А время-то уже утреннее. Светает. На краю деревни небо посерело, проклюнулось блекло-розовым, того и гляди полыхнет зимним скоротечным рассветом.

Впрочем, Алене до небесных красот не было никакого дела. Она быстренько добралась до забора, застыла неуклюжей статуей, дожидаясь, пока откроет. Также стояла у дверей. А оказавшись внутри, зябко поежилась и сказала:

– Знаете, мне кажется, что это судьба. Мы с вами просто не могли не встретиться!

– Знаете, – Влад посмотрел на нее сверху вниз. – Во-первых, в судьбу я не верю. Во-вторых, никому и ничего мы не должны. А вы ложитесь спать. Утро уже наступает.

Алена послушалась, легла и заснула как-то очень быстро. И спала спокойно, не дергаясь во сне, не бормоча. Видать, сны ей снились спокойные и даже хорошие – личико утратило плаксивое выражение. И улыбка появилась. Улыбка ей идет.

Вопрос 3: Каков же источник его искусства? Длительное учение или чтение ученых авторов?

Ответ: Ни то ни другое, а только опыт, который, как бы низко ни ценили его другие, есть вернейший и скорейший способ вынесения суждения.

Человек появился на пороге дома с первыми осенними дождями. Длинный плащ, шляпа с обвислыми полями, черная трость с посеребренным набалдашником и стоптанные сапоги.

– Хозяйка, – рявкнул он, и Абигайль зашлась слезами. – Сюда иди.

Снаружи грохотали десятки ног и голосов, которые перекатывали одно давным-давно забытое слово:

– Ведьма!

Ведьма-ведьма-ведьма...

За ней пришли, за Луизой. А Мэтью, ослепший от счастья, не почуял. Не увидел. Ведь давно присматривались, они всегда издали начинают. Свивают гнездо в каком-нибудь городишке, к примеру в Грейт-Стаутоне, до которого он не доехал. Бродят по улицам, собирая сплетни и домыслы, допрашивая старух и болтливых вдов, которые и рады помогать божьим людям. Потом выползают за городские стены, добирая по крохам доказательства.

Сдохла корова? Хорошо! Молоко киснет? Великолепно! Трое детей зимою померли? Замечательно...

Тогда же, придирчиво перебирая лица, ищут ту самую, которая подходит лучше всех. Которой завидуют, которую ненавидят, сами не решаясь признаться в ненависти...

– Уходите, – Мэтью поднялся. Он вдруг остро ощутил собственное бессилие: хром и однорук, левая-то почти не слушается; шрамами расчерчен, старыми ранами опутан. Но отступать не отступит.

Он, Мэтью Хопкинс, знаменитый охотник на ведьм. Ему ли не знать, что Луиза – не ведьма!

В дом же ввалились двое, один краснорожий, распухший на пекарских дрожжах, захохотал. Второй истово перекрестился. Оба вмиг оказались рядом, усадили, придавили свинцовыми руками.

– Иди сюда, ведьма, – повторил человек в шляпе. – Лучше сама иди. Не гневи Бога.

И Луиза, до того застывшая от ужаса, сделала первый шаг к палачу.

– Нет! Не смей! Я... Я Мэтью Хопкинс! Я...

Стукнули по голове, и дом завертелся, вызывая дурноту. Абигайль кричала. Встать надо. Надо обязательно встать. Сказать. Потребовать. Они права не имеют быть здесь... они...

999Второй удар – наверное, Мэтью говорил вслух, если они разозлились, – и дом ускорил кружение.

– Ты, – у человека в шляпе скрипели сапоги. Громко-громко, точно петли дверные. Или это они и скрипят? Сквозняки пускают... нельзя сквозняки, Абигайль маленькая.

– Как твое имя?

– Мэтью. Хопкинс. Я Мэтью Хопкинс.

У него узкое лицо, по самые глаза заросшее рыжей щетиной. И зубы желтые, а на месте левого клыка черная гнилушка. Глаза вот мутные, пьяные, но не от местного эля, а от веры перебродившей.

– Неправда, – сказал человек. – Все знают, что Мэтью Хопкинс умер еще два года тому. Да упокоится его душа с миром. Не знаю, кто ты, добрый человек, но, видно, эта женщина крепко одурманила твой разум...

– Нет!

– ...если ты взял себе чужое имя. Мы поможем тебе. Мы спасем тебя. Во имя Господа нашего Иисуса Христа, ибо сказано...

Мэтью рванулся, выворачиваясь из рук державших. Прыгнул, хватая говорившего за горло, сдавил из последних сил и держал. Отдирали. Разжимали силой, били по голове и ребрам, выбивая крик и стон, кровь из носа и ушей, слюни по плащу проклятого пришельца.

Убивали почти, но не убили. А он, снявший шляпу – лысина блестит тонзурой, серые патлы свисают на глаза, – присел рядом. Медленно расстегнул воротник плаща и продемонстрировал стальной ошейник в ладонь высотой.

– Я не сержусь на тебя, человек. Ибо не по воле своей это злодеяние совершил...

Дальше Мэтью не слушал: потерял сознание. А очнулся на телеге, спеленутый веревками и заботливо обложенный соломой. Рядом, слабо, устало, хныкала Абигайль.

На мутном небе неявно проступал знакомый лик. Хотелось сказать:

– Не плачь, Магдалина.

А вышло:

– Не спеши оплакивать.

Проснувшись в чужом доме, Алена испугалась. А потом вспомнила. И то, как попала сюда. И то, что было накануне. Хозяин дома, человек, которого она прежде боялась, оказался вовсе не страшным. Хотя почему? Может, все на самом деле не так? Может, это он следил и в дом пробрался, а потом просто разыграл представление для наивной дурочки?

Зачем?

А чтобы быть ближе и в полной мере насладиться ее страхами, чтобы в конце концов, когда придет срок, без проблем реализовать замысел.

Чем больше Алена думала, тем более логичной и правильной казалась ей эта мысль.

Во-первых, из города уезжали тайно. Во-вторых, о существовании этого дома, купленного Михаилом недавно, никто не знал. Следовательно, у маньяка не было никаких шансов найти Алену.

Но он же нашел!

А с другой стороны, этот очкастый появился в деревне раньше Алены. И тогда именно он должен подозревать Алену. Хотя стоп. В чем ее подозревать? Влад, конечно, упомянул о проблемах, но рассказывать о них отказался.

– Ну что, проснулась?

Только теперь Алена заметила, что он находится тут же, в комнате. Сидит за столом, жует батон, запивая молоком прямо из поллитровой банки, и разглядывает ее.

Боже, она ведь выглядит ужасно! А вчера вообще истерику устроила. Влад, наверное, думает, что она сумасшедшая. Хотя какое ей дело до того, что он думает?

– Доброе утро, – вежливо сказала Алена.

– Доброе.

– Большое вам спасибо за то, что вчера помогли. – Алена совершенно не представляла, как ведут себя в подобных ситуациях, а потому чувствовала себя совершенно по-дурацки.

– Пожалуйста, – ответил Влад. – Завтракать будешь? Молоко свежее, я у соседки покупаю. Она корову держит. Рыжую. У рыжих всегда молоко жирнее. А вообще выходит недорого и вкусно.

И вправду было вкусно, хотя прежде Алена не замечала за собой особой любви к молоку.

– Я решил заняться твоей проблемой. Она представляется довольно интересной, – Влад стряхнул крошки с ладони. – Так как?

Как он это сказал! Точно сообщал о намерении жениться! Он что, думает, что теперь Алена на шею ему прыгнет от радости?

– Спасибо, но, пожалуй, нет, – Алена постаралась быть очень вежливой. – Простите, но я не знаю, насколько это... вообще решаемо.

Влад отодвинул от себя пустую банку и облизал губы.

– С твоей стороны отказываться глупо. Подумай, кому ты нужна? А если все на самом деле обстоит именно так, как ты рассказала, то все закончится весьма печально. Знаешь, это тот случай, когда нужно наплевать на вежливость. У тебя одна забота – выжить. И найти того, кто поможет выживать. Например, меня. Поэтому прежде, чем сейчас открыть рот и сказать очередную глупость, хорошенько подумай.

Она думала. Она ненавидела его за правду, которую Влад вот так небрежно бросал в лицо.

– Я вообще-то благотворительностью не занимаюсь. И поэтому, если откажешься, настаивать не буду. Выбор твой. И я снимаю с себя всякую ответственность за твою особу. Но на похороны загляну. По старой, так сказать, дружбе. Скажи только, какие цветы любишь.

– Вы... ты... ты сволочь!

Влад хмыкнул. Он знает, что прав, от первого до последнего слова прав. Ей нужна помощь, и нет никого, кто бы собирался помогать. Перевелись рыцари в сияющих доспехах, остались в вязаных свитерах, наглые, хамоватые и совершенно ненадежные.

Ну хоть какие-то.

– Ну так что? – спросил донкихот от деревни Дерюгино. – Ты как, согласна?

И что она могла ответить?

– Я не понимаю, какого хрена ты возишься с этим делом? Тебе что, заняться больше нечем? Если нечем, так и скажи!

Димыч не ответил, но и не отвернулся, выдержал тяжелый взгляд Самухина. Тот еще больше разозлился.

– И что теперь? Училку твою как раскопали, так и закопают. Ей вообще по фигу! А ты носишься, как наскипидаренный.

– Ну ношусь.

– Мертвых жалеешь? Живыми бы занялся. Посмотри, – Самухин хлопнул по стопке папок. От удара над столом взлетело облако не то пыли, не то мошкары. – Дело о разбойном нападении в Вяземцах. Висит? Конечно, висит. И кражи твои висят. И мордобой на Стрельной. И тачка угнанная, которая точно сама по себе не сыщется! Все висит, все лежит! А почему? Потому, что Дмитрию недосуг! У него вандалы!

Самухин мог злиться долго, заводясь по пустяку, он слово за слово разогревал себя, раздраконивал до состояния, когда и вовсе терял способность мыслить здраво. Возражать ему было бессмысленно и даже опасно, тем паче что сегодня упреки его оказались справедливы.

Димыч понимал, что он ровным счетом ничего не может сделать для мертвой учительницы. И даже найди он вандала или вандалов, дело вряд ли дотянет до суда, уж больно мелкое оно.

Неприятное и почти неприличное.

Кто захочет огласки? Дядя Саша, который скоро сопьется, если уже не спился? Коллеги, стремящиеся поскорей забыть историю, что бросает тень на репутацию школы? Дирекция кладбища?

Прав Самухин, заняться следует живыми.

Но вот что-то непонятное, необъяснимое подталкивало Димыча, требуя продолжать расследование. И все раздражение Самухина – перекипит-перебесится, нормальным мужиком станет – ничего не могло изменить.

– Охотник на ведьм! – плюнул слюной Самухин и выскочил из кабинета. Напоследок он громко хлопнул дверью, передавая свое раздражение Димычу, и Димыч, поддаваясь эмоциям, буркнул:

– Охотник на охотника.

И в этот миг случайная мысль обрела плоть. Конечно, если принять, что Серафима Ильинична, доведенная до истерики и петли, была ведьмой. Если поверить в существование Охотника, то логично будет предположить, что жертва не единственная. Следует лишь хорошенько поискать. А искать Димыч умел.

Двое суток, несколько десятков звонков, несколько визитов, несколько поклонов нужным людям и пять дел за неполные два года. На первый взгляд сходства между ними не больше, чем между яблоком и сливой – фрукты, с хвостиками и для компота пригодны.

Список открывала хозяйка магазина нижнего белья, Серафимова Евгения Петровна, повесившаяся полтора года тому на шелковом шнуре прямо посреди торгового зала. Еще в морге над телом надругались, сунув в рот головку чеснока, а под ногти – древесные щепки.

Дело закрыли, посчитав случившееся проделками местных не то готов, не то гопов, не то вовсе анархистов, хотя последним совершенно точно было незачем преследовать несчастную Евгению Петровну.

Следующей жертвой стала двадцатилетняя студентка филфака, девица облегченного поведения и больших амбиций. Она повесилась в съемной квартире на галстуке последнего из любовников. Официальной причиной суицида был признан разрыв с тем самым владельцем галстука, человеком достойным и глубоко семейным.

Спустя три дня после похорон могилу раскопали, а над телом надругались. На сей раз вандализм прикрыли супружьей ревностью, но обвинения выдвигать не стали.

За номером три в списке значилась пенсионерка, заслуженный работник почты, переехавшая в Гольцы несколько лет тому. Была она женщиной со сложной судьбой и крайне скверным характером. И соседи точно вздохнули с облегчением, когда она повесилась. Но вряд ли ненавидели настолько, чтобы пробираться на кладбище и раскапывать могилу, а потом махать топором, отсекая голову несчастной.

Четыре и пять – домохозяйка и заводчица декоративных такс. Первая удавилась на шнуре от утюга, вторая использовала поводок. И ни ту, ни другую не оставили в покое после смерти.

Серафима Ильинична была шестой в этом списке.

Шесть самоубийц, шесть актов вандализма, шесть жертв. Теперь, в совокупности, дела не казались такими уж ясными или пустяковыми. В них Димычу виделась система.

Кто-то сознательно, умело доводит женщин до самоубийства, чтобы потом реализовать свои фантазии. И даже Самухин не станет отрицать очевидного.

Осталось выяснить, при чем тут ведьмы.

Магазин «Серафима» блестящим коробком прилип к серой стене многоэтажки. Белое кружево нижнего белья за черным атласом витрин. Вязанки бус, мятая фольга, манекены в меховых манто на голое пластиковое тело.

Колокольчики на двери, которые звякнули, предупреждая о появлении Димыча.

Внутри сияло, блестело, переливалось всеми оттенками роскоши, кутало посетителей ароматами сандала и свежего кофе, дразнило взгляд и пробуждало к жизни фантазии.

– Чем могу вам помочь? – наперерез Димычу кинулась девушка в форменном наряде. – Ищете подарок? Для кого? Жена? Подруга? Родственница?

Она говорила, улыбалась и в то же время ощупывала взглядом, определяя, стоит ли тратиться на Димыча. Не стоит – мелькнуло в глазах и исчезло.

– Нет. Я по поводу Серафимовой. Евгении Петровны. Бывшей хозяйки.

Продавщица моргнула. Выражение лица ее не изменилось.

– Милиция, – вздохнул Димыч, предвидя бесполезность усилий. – Дело вновь открыто в связи с новыми обстоятельствами. С кем я могу поговорить?

Оказалось: ни с кем. За прошедший год магазин сменил троих хозяев, и последний понятия не имел ни о какой Евгении Петровне. Ничего не дал разговор с соседями: Серафимова оказалась женщиной замкнутой, необщительной и неинтересной. Ее уже почти забыли, квартиру перепродали. И теперь новые жильцы капитальным ремонтом затирали остатки памяти о самоубийце.

Со студенткой Димычу повезло больше. Вот уж у кого было много контактов, вот уж кого помнили и говорили охотно, пусть и не слишком хорошее.

– Да стервочкой она была! Обыкновенной стервочкой. Тупой и жадной, – злопыхала ванильным дымом блондинка в длинном кашемировом шарфе. – Мы с ней сначала дружили. Ну как дружили, обе иногородние, обе без связей, блата и вообще... сошлись, квартирку сняли... нормал вроде. А она потом... я понимаю, что красивым больше позволено, но чтоб вот так... нет, вы не думайте, что я обрадовалась, мне от ее смерти ни жарко ни холодно. И вообще к тому времени наплевать было.

Врет, до сих пор не наплевать, а тогда тем паче. Мотив? Мотив. А Серафимова тогда?

– И что она вам сделала?

Димыч нарочно не стал присаживаться рядом, хотя девчонка махнула, приглашая. Стоять удобнее: лицо видно. И руки, особенно пальчики, анемично-бледные, дрожащие пальчики, что разминают фильтр сигареты. Неприятен разговор? Или не разговор, а воспоминания.

– Да что она могла сделать? Обычное. Жениха отбила. Просто, смеха ради... повозилась с неделю, потом послала. Она вообще легкая была. Ну серьезно, легкая. Без балды. Я прямо в шок ушла, когда мне сказали, что Настька повесилась.

Мнет губы, раскатывает остатки помады, запирает слова, которые ему, чужаку, вдруг вздумавшему прошлое копать, нельзя говорить. И все-таки говорит:

– Ее убили.

– Кого? – переспрашивает Димыч. Не потому, что не понимает: она должна сказать, и тогда будет ясно, верит ли она в сказанное.

– Настю. Я тогда говорила, а не поверили. И Настькина мама, когда приезжала, тоже не поверила. Никто не поверил, а ведь правда! Ну некрасиво вешаться. А Настька никогда бы не сделала некрасивого. Да и зачем?

Слушай, Димыч, внимательно слушай. У тебя ведь тоже подозрения были? Были, не отрицай. Уж больно гладко все складывалось у Охотника, без осечек. А так бывает, только когда сам убиваешь.

– Думаете, она бы из-за любовничка расстроилась? Да ни черта. Ей нового найти, как два пальца... она и находила. Я вообще думаю, что это не он ее, а она его послала. К женушке. Чтобы сравнил, подумал и... – Острые локотки блондиночки сошлись на узкой коленке, спина выгнулась кривой дугой, а голова опустилась на руки. – Господи, я ж ее не люблю! Ненавижу даже ведьму этакую, а все равно жалко!

– Жалко? Да, жалко. Хоть стервь, а все человек. Живой человек, – женщина в цветастом платке и тяжелых цыганских серьгах бодро плевалась семечками и словами. – Правильная вся из себя. Приехала. В чужой-то монастырь да со своими порядками. Сорим мы. В подъезде не метем. А мне что, плотят, чтоб мела?

Димыч не прерывал монолога, лишь кивал да поддакивал.

– Я ей так и сказала, ты, коль в охотку, паши, а я не буду. Не дурная, чай. Ну семки. И что семки? Их же все грызуть, они вообще полезные.

– Значит, из-за семечек ругались?

– Из-за семок, – охотно согласилась баба. – Со мною. С Кавушкиным из-за курева, что смолит в подъезде и окурки прям-таки кидает. С Сываками из-за малых, что лазют бесприглядными. А что им станется? Бисово семя, дикое. С Тумшиным из третьей из-за друзей егоных. Парень-то молодой, понятное дело. Ну шумит, так и что? С Коневым из-за собаки, большая и лает. И гуляют туточки. Дескать, гадют на песочницу. Так какая ж песочница? Кто в ней играетца? Тьфу. А с Бабалихой из-за котов, их у ней трое, жалостивая.

Похоже, покойная успела рассориться со всеми соседями.

– Не, гражданин милиционэр. – Баба отряхнула ладони и вытащила из кармана новую горсть. – Вы тут не подумайте ничего. Обычное ж дело. Сварятся соседи? Ну и сварятся. Никто ж из-за сварок в петлю не лезет. И она не полезла б. Железного норову баба была, пусть земля ей пухом...

– ...железного? Нет, что вы. Характер у Инночки мягкий, даже слишком. Я иногда злился даже. Ее обсчитали, а она, вместо того чтоб скандал закатить, улыбается и извиняется, дескать, не будете ли столь любезны перепроверить, – гражданин с покатым лбом чувствовал себя неудобно. Он ерзал, тер платком переносицу и щеки, растирая до красноты, облизывал губы и тяжко вздыхал. – Бесконфликтная она. Никогда, ни с кем... Соседи громко музыку слушают? Она потерпит. Продавщица хамит? Проглотит. Учительница Анькина взятки вымогает? Понесет... Господи, ну кому она мешала? Ведь светлый человек... и о чем думала? Скажите, о чем? У детей стресс, до сих пор у мамы моей живут. И квартиру, похоже, менять придется. А мы в ней только-только ремонт закончили. Да и мне теперь... какая карьера? Какое будущее?

– ...будущая чемпионка, – остролицая девчонка посадила щенка на ладонь и чмокнула воздух перед его мордочкой. – Я их вижу. Ленка вот не умела, а у меня глаз-алмаз. И заказчики это признавали. А Ленка... ну с собаками ладить умела, это да. И с людьми. Какая была? Наверное, никакая. Квелая. Сонная вечно. Мы с ней давно дружим, точнее вроде как дружим, просто она хоть и не гений, но кидать не станет. Вот и дело начали. Теперь-то я одна, но ничего, справлюсь. Правда, маленькие мои? Правда... Из-за чего повесилась? Так откуда ж мне знать! Может, она вообще ненормальной была...

Было не было. Не нашлось между этими людьми ничего общего, кроме писем, которые приходили к каждой из жертв. К сожалению, ни одно не сохранилось: родственники быстро избавлялись от напоминаний о трагедии.

Этот дом он купил по случаю, хотя теперь понимал, что ничего случайного в мире не происходит. Наоборот, любое действие, любой поступок предопределены.

Он вернулся, чтобы избавиться от кошмаров. Он прошелся по центральной улице, по которой когда-то бегал пацаном. Постоял у колодца, потрогал треснутую, съехавшую набок крышу, заглянул внутрь – в лицо дыхнуло плесенью и вонью. Вспомнил, как когда-то таскал ведра. Вниз летело весело, со звоном. Плюхалось, пробивая водяную гладь, и тонуло. Наверх шло тяжело. Скрипел ворот, на рукоять, отполированную до блеска, приходилось налегать всем телом, а бабы, стоявшие в очереди, не спешили помочь. Косились, шептались да хихикали, когда он, ухватившись за ручку ведра, тянул его, вываливая на себя холодную колодезную воду.

Твари. Ведьмы. Они все, жившие здесь, ведьмы. И не только они. Мир полон, мир стонет и, как некогда, требует очищения. Великая битва для одного человека.

Человека, который однажды вернулся в прошлое, чтобы изменить будущее.

Его дом стоял на прежнем месте. Стены в зеленый перекрасили, подоконники сняли и крыльцо развалили. А черепица почернела не то от сырости, не то от пыли.

Пока он стоял и разглядывал, пока боролся с воспоминаниями, из дома выбралась старуха. Уже позже он понял, что женщина не так и стара, но выглядела она древней – морщиниста и неопрятна.

– Тебе чего? – просипела она, кутая горло драным шарфом.

– Купить хочу, – неожиданно для себя сказал он.

Дом обошелся на удивление недорого, дороже вышло порядок навести, ремонт сделать. Не для того, чтобы стало лучше, но для того, чтобы стало так, как было. Почти так. В отличие от себя прошлого человек был старше. И точно знал, как ему жить.

И Господь, милостью своей, отдал наследство в руки его.

Алена не имела представления о том, как расследуются преступления. Воображение рисовало сыщика, который идет по следу с лупой наперевес и револьвером, лихо заткнутым за пояс. Он бодро находит улики, складирует в ячейках гениального разума, чтобы потом, разложив по полочкам, назвать имя злодея.

Но сыщика не было, ни с револьвером, ни без оного. Не было и свидетелей, которых можно было бы опросить, и уж тем паче улик.

Одни разговоры под брюзжание огня, запертого в печи.

Влад допрашивал ее с пристрастием, вытаскивая из памяти буквально все.

Детство. Летние каникулы. Бабушка-ведьма.

Смерть. Посылка. Вот оно, украшение. Не снимаю. Привыкла. Оно мой амулет.

Учеба. Новая школа. Танька. Дружба. Первое лето в городе. Скука. Потом привыкла. Взросление. Первая любовь. Поступление и снова учеба.

Родители переезжают в Штаты. Ссоры. Алена ехать не хочет. Доказывает самостоятельность. Истерика. Не потому, что самостоятельная, а потому, что влюбленная. Насмерть. Навсегда. До гроба и даже больше. Уступают. Уезжают.

Третий курс и беременность. Расставание. Упреки. Обиды. Смерть любви в стерильном кабинете. Почему не стыдно рассказывать об этом?

Потому что давно. Было-сплыло-прошло, травой поросло, в землю ушло... откуда слова? Память подсказывает. Слезы. Уговоры родителей, решивших, что теперь-то она точно подчинится. Упрямство: не хочу, чтобы жалели.

Госы. Диплом. Надо же, доучилась. Защита. Выпускной. Пьяная, и случайный секс с незнакомцем. У него квадратный подбородок со шрамом. И родинка на шее. Больше ничего не запомнила, а вот родинку до сих пор как наяву – черное пятнышко, грибок на ножке.

Поиски работы. Бесполезно, но если очень захотеть... хождения по мукам. Опять уговоры. Мысль, а может, и вправду переехать? Но удача, фирма, и снова любовь. Уже сдержанная, осторожная, с терпким привкусом разлуки.

Встречи. Связи. Скрытность. Он глубоко женат и недоступен. Мучительные вечера и слезы. Робкая надежда: с женой у него не ладится. И постепенная безнадега: расходиться не будут. Ради дочери. Сердце разваливается на куски и остывает.

Звонок: родители разбились. Насмерть. Прилетай. Прилетела. Растерянная и ошалевшая от внезапного одиночества. В последний звонок снова поссорились. Ее обозвали дурой. И стервой, которая чужую семью разрушает. А она плакала, что тоже хочет немного счастья. Разве это запрещено?

Теперь да. Похороны. Траур. Адвокаты. Дела. Незнакомые люди со знакомыми лицами со снимков, которые мама присылала. Спешат сочувствие выразить. Спасибо. Да, я в порядке. В полном порядке.

Одиночество волнами, одна выше другой.

И волнорезом – бумаги. Подписать. И еще подписать. И вот здесь тоже. Вы понимаете, о чем речь? Конечно. Скоро возвращаться. Домой. Там он. Каким бы ни был, но утешит. Он ведь понимает, насколько ей важна поддержка...

Расставание. Жена опять беременна, а врал, будто давно не спит. Прости, пойми, у нас все было замечательно, и ты ни в чем не виновата.

А какая разница, кто виноват, если было хорошо, а теперь плохо? Не разбить, не исправить, так зачем искать виновных? Казнить нельзя помиловать...

Время как вода. Работа по инерции, с каждым днем все хуже. Уволят? Пускай. Деньги есть. Американское наследство, на сколько-то да хватит. Простите, мама-папа, ваша дочь и вправду дура.

Танькина свадьба. Вымученное веселье и краткая связь, которая немного оживила. Никакой любви, чистая физиология. Пусть так, но... удержаться не вышло. Увольнение.

Письмо.

Еще письмо. Страшно и жить хочется. Именно сейчас, когда уже на краю, очень хочется жить.

– Правильно, – Влад, обнимая, гладит по спине. – Для того край и нужен, чтобы понять: жить хочется. Всем хочется. Тебе и мне, и...

Не договорил, но понятно: даже ему. Тому, который убивает.

– Н-наверное, – только сейчас Алена поняла, что охрипла. Слишком много всего сказала, и ненужного тоже, но сожаления нет. – Наверное, я ему должна сказать спасибо. Он же меня спас. Иначе я сама попыталась бы...

– Скажешь. Обязательно.

Обыкновенная девчонка с обыкновенной жизнью, полной обыкновенных проблем, которых вдруг стало слишком много.

Алена, заплаканная и некрасивая, с пятном сажи на щеке и грязными, забранными в хвост волосами, вызывала жалость. А еще раздражение оттого, что позволила довести себя до подобного состояния. Вот с Наденькой такого бы не случилось.

Наденька идет по жизни, смеясь. Прямо, к цели, однажды пойманной в прицел черных глаз. Вскрывая защиту с ловкостью опытного хакера. Устраняя соперниц.

Плохо это? Хорошо? Она не будет плакать и жаловаться. Не станет рассказывать о неудачах, а слабость проявит лишь затем, чтобы в этой слабости увязла сила.

Настоящая ведьма. Мелькнувшая мысль заставила встрепенуться. Ну конечно, Надька упоминала о ведьмах! О знакомой своей, к которой письма приходят.

Черт, как он мог пропустить настолько прямую подсказку?

Нужно срочно переговорить с Надькой. Телефон? Нет. Не пойдет. Влад должен видеть ее лицо. А еще хорошо бы встретиться с этой ее пострадавшей подругой. Значит, нужно в город.

– Ты куда? – В Алениных глазах полыхнуло страхом.

– В город. Вернусь. Сиди здесь. Никуда не выходи, никому не открывай.

– Но...

– Если хочешь, чтобы я помог, слушай, что говорю, – Влад повысил голос, опасаясь сорваться. Спокойнее. С чего это он настолько завелся? Подумаешь, разговор. Или в город хочется? Но его-то никто в деревне не запирал. Дорога свободна. Садись и езжай.

Влад так и сделал.

Вопрос 4: Но где же он набрался такого опыта? И почему его не набрались другие?

Ответ: Ему не пришлось далеко ходить за опытом, ибо в марте 1644 года в городе, где он жил, обнаружилась секта из семи или восьми ужасных созданий, называемых ведьмами. Город этот находится в Эссексе и носит название Манингтри. В округе тоже обитали ведьмы, которые встречались со своими городскими товарками каждые шесть недель по ночам (и всегда то была ночь пятницы) неподалеку от его дома, где торжественно приносили жертвы дьяволу. Однажды обнаружитель услышал, как одна ведьма разговаривала со своими помощниками и велела им отправляться к другой ведьме, которую накануне задержали, обыскали в присутствии женщин, поднаторевших в поиске дьявольских отметин, и нашли на ее теле три соска, каких у честных женщин не бывает. После этого по приказу судьи они не давали ей спать три ночи, ожидая, что помощники придут к ней во время бодрствования, и действительно, на четвертую ночь она перечислила их по именам и рассказала, как выглядит каждый из них, за четверть часа до того, как они пришли в комнату. Первого она назвала:

1. Холт, который явился в облике белого котенка.

2. Фармара, толстый спаниель без ног, про которого ведьма, хлопнув себя ладонью по животу, сказала, что это она его так раскормила своей доброй кровью.

3. Уксусный Том, похожий на длинноногую борзую с бычьей головой, длинным хвостом и широко расставленными глазами, который, стоило обнаружителю заговорить с ним и приказать ему идти в место, отведенное ему и его ангелам, немедленно превратился в четырехлетнего ребенка без головы, обежал не менее двенадцати раз всю комнату кругом и исчез у дверей.

4. Сосун и Сахарок, два черных кролика.

5. Ньюз, черный хорек. Все исчезли, как только ведьма назвала нескольких других ведьм, от которых она этих помощников получила, указала других женщин, у которых были дьявольские отметины, и сказала, в каких местах их следует искать и сколько их там, а также назвала по именам их помощников, которых звали Элеманзер, Пайвакет, Пекин Корона, Гриззель Жадные Кишки, и других, каких имен ни один смертный не выдумает. И точно, когда обыскали и допросили указанных ею женщин, обнаружили у каждой точно такое количество дьявольских меток и в тех же самых местах, на которые она указала, и имена помощников они назвали те же самые, хотя и не слышали, о чем шла речь раньше, и так продолжали друг друга выдавать, пока в одном только Эссексе не набралась сотня женщин, предававшихся дьявольским занятиям, из которых двадцать девять были осуждены и привезены на казнь в тот самый город, где жил обнаружитель, и даже послали дьявола по имени Медведь убить его в его собственном саду. Вот так, посмотрев, как обнаруживают на телах ведьм противоестественные соски, и повидав сотни их, он и приобрел свой опыт и теперь убежден, что любой человек, обладая таким же опытом, мог бы определять ведьм не хуже, чем он и его помощники.

– И вы говорите, что зовут вас...

– Мэтью Хопкинс, ваша милость, – Мэтью снова вгляделся в чужие глаза, которые его, беспомощного, выворачивали наизнанку. Плыло отражение, кривилось. Кривилось и лицо его милости, графа Стаутона, вынужденного заниматься сим скучным делом. – Я, Мэтью Хопкинс, известный тем, что...

Джонни из Кимболтона не позволил договорить.

– Ваша милость, всем известно, что настоящий Мэтью Хопкинс стал жертвой дьявольского умысла! Два года тому он исчез по дороге на Грейт-Стаутон! Был унесен грозой, небывалой для этих краев, что является явным свидетельством присутствия ведьм!

– Он лжец? – графский пальчик простерся над столом, указуя на Мэтью.

– Нет, ваша милость, он не лжец. Он человек, чей разум затуманен колдовством, а душа опутана дьяволом. Не гнев, но милосердие и сострадание нужно проявить...

– Проявите.

Его светлость любил быть милосердным.

Спать. Закрыть глаза и спать. Можно с открытыми. Можно стоя. Падая. Лишь бы спать...

Укол. Выводит из забытья, заставляя встрепенуться. В лицо плещут водой, за плечи трясут. Пощечины. Он уже не чувствует ничего, а они все бьют. За что?

Потому что он, Мэтью Хопкинс, одержим.

Спасают.

Нельзя сдаваться. Нельзя поддаваться. Еще немного, и отстанут. Поверят. Успокоятся и Луизу отдадут... говорят, созналась. Конечно, она же слабенькая.

Руки в прозрачной коже, вены видны, каждую целовал. И пальчики с пятнышками-мозолями, розовыми ноготками. Раковины... жемчуг... спать.

Хватают за волосы, макают лицом в ведро. Воздуха!

– Отрекись!

Нет!

– Мэтью Хопкинс мертв!

Нет!!

– А ты просто думаешь, что ты – это он.

Нет!!!

Пузыри по воде, захлебываясь. Холодно. Больно. Боженька добрый, за что? И спать бы, спать... комната кривится, стены серые пузырями. Камень трескается улыбкой. Глаза без ресниц. Синие-серые-зеленые. Ведьмы! Всюду ведьмы! Раньше и теперь. Добрались, пробрались в бред и теперь тянут нити-взгляды, руки-грабли, когти желтые. Вот-вот ухватят!

– Держите! Крепче держите!

Отпустите, твари! Сволочи! Луиза, ты где? Пожалуйста, Луиза, не бросай.

– Одержимый!

Одержимый, соглашается тот, кто еще недавно твердо знал свое имя. Теперь его почти нет. Спать очень хочется, а Магдалина плачет. Надрывно так, на сотню голосов, пальцами дерут ослабшие струны нервов. Забираются под шкуру смехом дьявольским.

Ведьмы.

Луиза.

Абигайль.

Магдалина. Крест на горе, тело под ним. Слезы по лицу и на камень. Камень дробят, выскребывая малое, и кидают в кипящее железо. Молотом бьют-высекают. Плющат, как душу. Вешают на цепь-цепочку. Говорят, что вот он, знак веры.

Ошибаются – не веры, но прощения. Кого? Их? Тех, кто убивал? Тех, кто мучил? Тех, кто сам в жизни никого не простил? Да не бывать такому!

Плывет крест на небо, перечеркивая лик. Не уходи, Магдалина! Прощенная, научи прощать! Оплакавшая Спасителя, научи и нас оплакивать потери наши.

Останься!

Останься, чертова шлюха! Бросила? Теперь, когда больше всего нужна, и бросила?! Гореть тебе в аду!

Гореть всем.

– Не спать! – выводят из тумана новой болью. Паленым пахнет, а ногу дергает, будто жует кто. Отстанут пусть. Почему не отстают? Спать хочется. И чтобы не больно. Не мокро. Не холодно. Отпустите меня, пожалуйста, я во всем сознаюсь...

Ведь Магдалина от меня ушла. И Луиза. И Абигайль.

– Как твое имя?

– М...Марк.

Нету Мэтью, правы они, пришедшие с крестом и водой, с бессонницей и болью. Умер Мэтью Хопкинс. Два года назад умер, по дороге в Грейт-Стаутон. Гроза была. Небо хохотало и швырялось молниями. Колеса прыгали по ребрам, копыта молотили.

Разве мог бы он выжить? Нет.

Так зачем врать?

– Правильно, – ласковый голос поддакивал, а человек оставался в тумане. Шляпа вот... серая шляпа с обвислыми краями. Кап-кап дождик с полей на плащ. Под плащом ошейник стальной, который не продавить руками. Жалко. Убить бы человека.

Как такого и простить?

– Ты признаешь, что был одурманен зельями и заговорами? Ты согласен, что тебя силой заставили взять чужое имя?

Согласен. Со всем согласен, только отпустите. Здесь стены смотрят тысячами женских глаз.

– Ты признаешь, что жил с Луизой из Грэмшира во грехе и распутстве?

Признает. Жил. Был счастлив. А они пришли и отобрали. Грех и распутство? Абигайль. Его маленькая Абигайль, прекрасная, как сама жизнь... верните прошлое!

Из глаз текут слезы, ручьем, рекой, стремительным потоком. И в них, настоящих, тонут каменные.

– И видел ли ты, как она творит волшбу? Призывает демонов? Вступает в противоестественные сношения с...

Он знает правильные ответы. Он говорит, захлебываясь солеными слезами, которые уже добрались до горла. Он хочет поскорее прекратить все.

Желание было исполнено.

Ее повесили: ведьме – смерть. Его лечили. Мэтью не мог сказать, сколько это длилось: ванны с ледяной водой, дабы унять буйство. Комната без окон, но с распятием, которое кровило, хотя никто, кроме Мэтью, не видел крови. Молитвы. Работа под присмотром добрейшего викария. Еда. Сон. Скотство.

Однажды, проснувшись сам – обычно за ним приходили и будили пинками, выгоняя на работу, – Мэтью понял, что превратился в скотину.

– Это ты! – сказал он, подползая к распятию. – Ты виноват! Из-за тебя... ты говоришь, что любовь... и любовь забираешь! Говоришь, что прощение? А кого ты сам простил?

– Всех, – ответил Иисус, не произнеся ни слова.

– Луиза... другие... за что ты их?

– Я ли?

– А кто, я? – Мэтью сходил с ума. Он говорил и получал ответы, он раскрывал душу и выворачивал здесь, в грязной кладовке, где еще пахло гнилым чесноком, все, что оставалось. Немногое.

– Не ты, но именем твоим... твоим именем! Твоей волей! Во твою славу...

Господь, оскорбленный, замолчал, но Мэтью продолжал говорить, высыпая накопившееся. Матушка-лицемерка, притворялась доброю женой, а сама к соседу бегала, думала, что Мэтью маленький. Отец пил, а напившись, гонял чертей и Мэтью. Мать не препятствовала. Сестры старшие отбирали хлеб. Насмехались. Ведьмы! Проклятые ведьмы, от которых невозможно скрыться, даже здесь, взаперти, они...

– А потом она вышла замуж... лживая тварь! Улыбалась мне, а обвенчалась с мясником... недостоин... – Мэтью давился словами, но говорил, спешил, пока за ним не явились.

Сегодня он должен высказаться, пока Господь слушает! Пока Он рядом.

– Я всегда рядом, – сказал Иисус. И за плечом его тенью на стене стояла Магдалина. Слушала.

– Они были виноваты...

– Все?

– Да! Нет! Луиза... Абигайль. У меня дочка есть, Абигайль. Я забыл ее. Всех забыл, все вычеркнул тебя ради...

– Разве я просил?

– А теперь? Что мне теперь делать, Господи?

– Жить.

Когда дверь камеры открылась, то пришедшие увидели, что человек, называвший себя Мэтью Хопкинсом, валяется на соломе и воет, вцепившись в волосы. Поставив кувшин воды и пару ломтей хлеба, они тихо вышли.

И вечером викарий сказал жене:

– Он либо сошел с ума, либо избавился от одержимости.

Спустя три дня безумца отпустили. Он бродил по городку, растерянный и тихий, и радовал людей зрелищем спасенной души. Единственное, он никак не соглашался расстаться с амулетом – железной подвеской, на которой мутными глазками поблескивали камни. Он показывал подвеску людям и принимался бормотать глупости о Магдалине и прощении, о том, что имя Божье только для Бога, а вера бывает разной. Спустя месяц Марк – человек согласился с этим именем – исчез. Чуть позже дошли слухи, что и малолетняя девица Абигайль, определенная милосердно в сиротский приют, также пропала. Новости эти весьма огорчили доброго викария, ибо понял он: хитер враг рода человеческого.

Не всякая молитва способна одолеть его.

– Ой, Вла-а-адичка, – Наденька протянула это со смесью удивления и злости. Вот чего она не любила, так попадать в неконтролируемые ситуации, вроде нынешней. Она поднялась, потянулась, позволяя оценить изысканное сочетание смуглой кожи и белого кружева, накинула пеньюар и, плюхнувшись в кресло, поинтересовалась:

– Ты ж не станешь скандал устраивать?

Ее партнер, слишком молодой и слишком голодный с лица, чтобы быть постоянным, судорожно натягивал штаны.

– Мы же взрослые люди. И Антошка парень хороший.

– Антошка-Антошка, вали копать картошку, – проворчал Влад, забрасывая сумку на стол. Хрустнули бокалы, звякнуло, опрокидываясь, серебряное ведерко, захрустели под сапогами кусочки льда.

– Между прочим, приличные люди в чужие дома не вламываются!

Вместе со штанами парень Антошка обрел и голос. Смелый? А может, и вправду мордобой устроить? Хороший, с валянием на полу, крушением мебели и криками Наденьки. Хотя нет, эта кричать не станет, оденется и уйдет, наплевав и на победителя, и на побежденного. А Владу Наденька нужна. И ее подруга-Машка тоже.

– Иди-ка ты отсюда, – беззлобно сказал он Антону. – Пока я охрану не вызвал.

– Иди, Антончик. Я тебе завтра позвоню. Ага.

Парень убрался быстро, оставив после себя резкий запах парфюма и галстук, который Наденька бережно скатала и сунула в карман:

– Будет повод позвонить. Так зачем ты пришел? Надеюсь, не затем, чтобы предложить мне руку и сердце?

– А тебе надо? У тебя сердец не на одно ожерелье хватит.

Шутке улыбнулась, давая понять, что прощает Владову невоспитанность. Достала из кармана сигареты. Закурила.

А она ведь не молода. Сколько? Около тридцати? Еще не много, уже не мало. Достаточно для стервозности в глазах и морщинок по уголкам рта, выдающих бульдожью хватку.

– Так чего тебе надобно? Позвонил бы хоть. А если б я в гостях была? Я, между прочим, собиралась.

– Тогда бы и позвонил. Надь, а Надь, тебе не говорили, что ты ведьма?

– Такая страшная?

– Такая бездушная.

Пепел падает на ковер, шипит, утонув в лужице ледяной воды.

– Опять ты за свое, Владичка. Что тебе эти ведьмы покоя не дают, а? Ну ведьма, ну бездушная. Думаешь, была бы я с душой, далеко б ушла? Вы ж сами все как один... колдуны? Ведьмаки? Черт, не знаю, как правильно. Наверное, просто сволочи.

Отвернулась, закусила губу.

– Да ладно, я не злюсь. И договор наш прежний в силе остается.

Вздрогнула, не ожидала подобного. Но сдаваться не собиралась:

– Конечно, в силе. Я ведь позаботилась, чтобы иного варианта не было. Я предусмотрительная, Владичек. Так зачем ты пришел?

Совсем другой Влад представлял себе эту беседу. И удивлялся, не столько разговору, сколько изнанке жизни, на которую ему вдруг позволили заглянуть.

– Твоя подруга. Та, которой письма приходят. Мне нужно с ней поговорить. Сможешь устроить?

Ожидал: станет отказываться. Приготовился давить, но Наденька докурила сигарету, утопив окурок в бокале с вином, и сказала:

– Без проблем. Только ты держи себя в руках, ладно?

Она была длинной, как путь от Владивостока до Москвы. Ноги, руки, даже шея с нелепо крохотной для такого тела головой.

– Знаете, это... это просто невыносимо! – пожаловалась она, опираясь острыми локтями на стол. И длинные – конечно, какие еще могут быть на этакой девице – серьги качнулись. – Я пробовала договориться по-хорошему, но эта сволочь не желает разговаривать!

От ее дыхания качались листья пыльного плюща. От ее духов задыхались комары. А сам Димыч впадал в сонное оцепенение, не в силах ни ответить, ни хотя бы отвести взгляд.

А женщина-змея не собиралась отпускать свежеобретенную жертву.

– Я так больше не могу! – воскликнула она.

Димыч отстранился, встал было из-за стола, но поскольку вскочила и она, оказавшись на полторы головы выше, сел на место.

– Будьте добры, расскажите поподробнее, в чем проблема?

Говорить нужно вежливо. Девица не из простых, даже странно, что она пришла в участок. Эти с милицией предпочитают не связываться.

Она некоторое время разглядывала Димыча, потом, видимо решив, что отступать уже некуда, полезла в сумочку и извлекла простой белый конверт, который и протянула.

– Вот.

Неужели? Нет, быть такого не может! Чтобы на ловца и зверь... хотя такого зверя не всякий ловец завалит.

Димыч открыл конверт и вытащил сложенную вдвое бумажку. Тонкая, прозрачная, как и та, которая добыта в квартире Серафимы Ильиничны.

«Ведьма, скоро ты сдохнешь».

– Видите? Ну что я ему сделала? На картах погадала раз! Пошутила. Ну слегка выпивши была, так разве это повод? Да, одно или два там понять можно, но чтобы каждую неделю! – Она закатила очи, заморгала часто, сдерживая нахлынувшие слезы. – Ну посмотрите, разве я похожа на ведьму?

Димыч поспешил успокоить:

– Нет, конечно не похожи! Так значит, вы догадываетесь, кто вам шлет эти письма?

Кивнула.

– Очень хорошо... замечательно. А теперь уважаемая...

– Мария. Можно Машенька.

– Машенька, давайте вы мне обо всем расскажете. Подробненько и с самого начала. Идет?

Похоже, день обещал быть удачным.

После отъезда Влада стало как-то не по себе. Алена бродила по дому от стены к стене, трогала влажные, с пузырями обои. Выметала штукатурку из углов, размазывая по полу белое. Пряталась от укоризненных взглядов святых.

Зачем Владу столько икон?

Андрей Первозванный.

Католическая Екатерина с колесом и Георгий Победоносец, топчущий змия. Преподобный Серафим и несколько Богородиц с младенцами.

Алена вскочила, поняв, что не в состоянии выдержать перекрестья пресвятых взглядов, и выскочила из дому. Только во двор. Что с ней во дворе случится?

Ничего. И до первого мая время есть.

Приморозило. Чистое небо перебирало звезды, вилорогая луна покачивалась над вершинами деревьев, и зябкий свет шалью ложился на плечи.

Тихо здесь. Мирно. Хорошо.

Алена подошла к забору. Немного постояла, уговаривая себя вернуться, но, вспомнив о печальных ликах многочисленных икон, смело шагнула за калитку.

Просто постоять.

В конце концов, сколько можно трястись?

Она дошла до поворота, оскальзываясь на закостенелой земле, и уже повернула назад, когда из подворотни наперерез кинулась тень. Алена взвизгнула, отскочила и грохнулась на всю спину. Тень же замерла, выгнув спину, уставилась круглыми желтыми глазами и завыла.

– Брысь! – шикнула Алена, сдерживая слезы. Попыталась сесть, с огорчением отметив, что штаны на попе промокли – угораздило же в лужу рухнуть! И куртка, надо полагать, изгваздалась. А все из-за какой-то твари...

Кот выл и рокотал, а уходить не собирался. Был он огромен и черен от носа до ушей.

– Васька! Васька, иродище, вот я тебе! – Женский голос заставил кота примолкнуть, прижав уши к голове, и отступить. – Ах ты скотина этакая... чего человека напугал.

Еще одна тень отделилась от дома, заковыляла по улице, переваливаясь с боку на бок.

– Не бойся, он шальной, но не тронеть. Ох ты, бедная, сильно зашиблася?

– Нет, – Алена встала и принялась отряхиваться.

– Изгваздалася вся. Ну Васька! Ну я тебе!

Женщина погрозила коту клюкой, и Васька, окончательно примолкнув, счел за лучшее ретироваться.

– Чистый бес! А ты пошли, пошли, я тебе помыться помогу. Ты с Мишкою приехамши? Полюбовница? Я-то женку его знаю, она туточки летом была...

– Это моя подруга.

Аленке захотелось стряхнуть руку, вцепившуюся в куртку. Бабка с ее любопытством была неприятна. Но если она уйдет, придется домой вернуться. К иконам. К пустоте и прежним страхам.

– А... подруга... подруга – оно понятное. У меня тож подруга была, так едва мужика не свела. Этим-то чего, махни перед носом юбкой, и рады. Да ты не кривися, я-то жизнь знаю. Гэля я. Собаков не боишься? Мой-то мелкий, але лядащий крепко. Голосистый. Ну кыш! Кыш, я сказала...

Последним в калитку шмыгнул Васька и, вскочив на подоконник, довольно заурчал.

– Ну пошли, пошли, я тебе молочка налью... взяла котенем здохлым, а он и вымахал за год. Ты не гляди, что такой из себя. Ласковый он. Заходь. Чаю попьем. Поговорим. А то ж не с кем тута.

Дом распирало от вещей. Они теснились в сенях, заполоняли пространство кухоньки и единственной комнаты. Они норовили скользнуть под руку хрупким фарфором, тыкали острыми углами в ноги, ставили ступеньками и приступками подножки.

Они тонули в пыли и грязи и молили о спасении.

– Садися, садися, – баба Гэля ткнула пальцем на заваленную узлами лавочку. Из-под нее выглядывал короб с битой посудой и бочонок с соломой. – Сейчас... чайку. Так значит, подруга? Ты гляди, Мишка-то хороший парень. Конечно, тепериче весь городской из себя, да не шалопай, как некоторые. Рукастый.

Глиняные чашки с облезшей глазурью. Треснутая тарелка с кусочками сухого батона, уже тронутого синеватой пыльцой плесени. Загустевшее варенье отчего-то лилового колера. И ароматный травянистый чай.

– И чегой это вы все в один год повернулися? Владичка сколько лет носу не казал, и нате, жить приехал. Что, небось не заладилося? Тетка его врала, дескать, богатый. А разве ж богатый стане тута жить?

Черный – все-таки черный, как в битуме искупанный – кот забрался на печь и сидел, трогая лапой вязанки прошлогоднего сухого лука, почерневшего чеснока и травок, похожих на пучки мышиных хвостиков.

– Она мне: не твоего ума дела. Может, и так, только если сама людям в глаза вреть, то чего от правды-то нос воротит?

– Не знаю, – честно сказала Аленка.

– И я не знаю. А ты, значится, прячешься? От мужика сбегла?

– Ага.

Старушечьи глазки радостно заблестели.

– Бьеть? Маньку Сидорову тож бил, бегала все к мамке. А я и говорю: куда бегаешь? Чего детей сиротишь? Какой ни есть, а батька! Терпи, раз пошла.

Икон здесь тоже хватало, но не пустых, бумажных, как у Влада, а солидных, на дереве писанных, выцветших от времени и потемневших от грязи. И совсем они не страшны, святые. Жалко их, заперли в углах, занавесив рушниками и тряпками, почетом, цена которому – привычка. И мухи, которые по ликам ползают, ближе к святости, чем люди.

– Бабе-то от Бога терпеть заповедано... – наставительно сказала старуха, поднимая чашку. Чай она переливала в блюдце, подбирая капли кусочком замшелого батона. На блюдце дула, батон отправляла за щеку и долго мусолила, пережевывая.

– А... а вы, выходит, знали Влада?

Не нужно было спрашивать, баба Гэля подобралась, как гончая, ставшая на след.

– Знала. И Владика, и Мишку, и Женьку... Ох воевали ж они! Ни одного дня, чтоб ктой-то кому-то носу не расквасил. А то, дело молодое, заведутся по-за ерунды и давай. Матери в крик! Каждая за своего. Бывало, что и волосья друг дружке драли. А чего лезти? Сами б разобралися. Я так и говорила: не трожьте деток, нехай себе гуляются.

– А из-за чего они?

– Тю... из-за чего. Вестимо, из-за чего. Из-за мамок. Детки за их валтузятся, они за деток. Смех да и только.

Ног коснулось что-то большое и живое, царапнуло.

– Хороший, – Аленка не без опаски погладила зверя, и тот благодарно заурчал.

– Ишь ты. А ко мне-то и не подойдеть лишний раз. Ну, иродище, я тебе кормлю, а ты к чужим, значится, ластишься? Чистый ведьмак! У той-то тож черный кот водился. Как он орал, когда она повесилася, прям не кот – человек. Мы три дня спать не могли, пока Федька его не застрелил. Я ж потому и взяла этого, думаю, а может, и он по мне поореть. Хоть кто-то...

Она еще долго говорила, когда жадно, выплескивая на нового человека старые сплетни, вытаскивая жизнь, захламленную чужими бедами, как дом ненужными вещами. Когда с жальбой и причитаниями, отпевая сразу и всех. Когда выспрашивая, но довольствуясь короткими ответами и предпочитая сама досочинять историю Аленкиной жизни.

И только когда зазвенели, застрекотали, защелкали разом часы, собранные в кухне, баба Гэля спохватилась:

– Ох ты боже ж ты мой! Засиделися! А мне-то, мне отдыхать пора... старая уже. Больная. И ты, девонька, иди. Иди.

На улице окончательно стемнело, заморосил мелкий снег пополам с дождем. Вдоль заборов легли узкие полосы сугробов, которые к утру или смерзнутся, или растают. Луна скрылась за тучами, и Алена, выбравшаяся на улицу, вдруг поняла, что ей страшно.

Серое небо, черные дома, дорога, которой не разглядеть. Тени. Взгляд натирает спину, гладит затылок, словно примеряясь, как бы половчее в волосы вцепиться. А под ногами черным пятном мечется разбойник-Васька.

Она заставила себя сделать первый шаг. И второй. И даже отсчитала десять, когда давление чужого взгляда стало невыносимым. Ее буквально парализовало. Алена стояла посреди дороги, не в силах пошевелиться. Руки свинцовые. Ноги ватные. Сердце в животе колотится, к горлу подскакивая. Дышать нечем.

И на помощь не позовешь – онемела.

Кот заурчал и, поднявшись на задние лапы, пропорол когтями джинсы.

– Ай! – К Алене разом возвратился дар речи и способность двигаться. – Ты что делаешь? Нет, стой, спасибо. Правильно. Пойдешь со мной?

Васька крутанулся на месте и нырнул в темноту. К забору? К бабке возвращается? И Алена вернется. Неудобно, конечно, старого человека беспокоить, но... но не оставаться же здесь! Да она ненадолго. Просто фонарик попросит. Скажет, что дорогу развезло и боится упасть.

А если фонарика нет, то хотя бы свечу. Свечки в этом хранилище хлама просто обязаны быть!

Назад Алена шла медленно, то и дело оборачиваясь, пытаясь понять, наблюдают за ней или ей просто кажется, что наблюдают. Вокруг было тихо, только земля похрустывала под ногами и свежий снег хлюпал, превращаясь в грязь.

А баба Гэля не спала: из-под ставен пробивалась узкая полоска света. И когда Алена была уже у забора, дверь распахнулась, выпуская человека.

– И чтоб без обману мне! Гляди, а не то все расскажу! – донесся визгливый старушечий голос.

Алена отскочила, упала, зацепившись за доску, скатилась в низенькую канавку у дома и замерла, скукожившись.

– Ты ж мене знаешь, – продолжала дребезжать бабка уже где-то рядом. Провожает гостя? Правильно, не отдыхать она собиралась, а ждала кого-то. И часы навела. Никто не ложится спать по звонку. По звонку просыпаются...

– Я ж тебе, шалопаю, помогала, как умела. Жалела...

Старухи часто днем спят, а ночью бессонницей мучаются. Наверное, баба Гэля тоже спит по вечерам. А сегодня у нее встреча, которую никак нельзя проспать. Вот часики и навела. Она же не знала, что Алену встретит.

Домой пригласит.

Разговорится.

А потом выставит, чтобы Алена случайно не увидела... кого? Того, кто ее мучает? Того, кто собирается убить? Но кто он, самозваный охотник на ведьм?

Жалко, голоса не слышно. И разглядеть удалось лишь, что высокий и плотный. Или кажется, что плотный? Может, дело не в нем, а в куртке? Сейчас многие носят пуховики.

Например, Влад.

Уехал? Или просто соврал, что уехал?

– А про Фимку слышал? Померла! Повесилася! А такая баба была, строгая... что, не помнишь? Все вы быстро забываете. Ох жалко ее...

Наверное, нужно было выскочить и потребовать объяснений. Пригрозить милицией. Плюнуть, в конце концов, в рожу этого урода!

Или хотя бы рассмотреть получше.

Или тайком пойти за ним, узнать, где обитает...

Наверное, много всего можно было сделать, но Алена просто сидела в ямине, свернувшись калачиком, и молилась всем святым сразу, чтобы ее не заметили.

Часть II

СКИТАНИЯ

Год 1691-й

Вопрос 5: Многих несчастных осудили за то, что на их теле обнаружили какие-то соски, однако всем известно, что немало людей, в особенности в преклонных летах, страдают от бородавок на разных частях тела и прочих естественных наростов, которые происходят от геморроя, деторождения и других причин, и лишь на этом основании один человек в компании одной женщины решает объявить подозреваемого виновным или оправдать.

Ответ: Те, кто выносит суждение, в состоянии доказать его основательность кому угодно и привести причины, почему такие отметины не только противоестественного свойства, но и не происходят ни от одной из тех причин, которые указаны выше. Что же до решения, которое они якобы принимают с глазу на глаз, то это ложь и неправда, ибо нет ни одного человека, которого осудили бы только на основании обнаруженных на его теле отметин. Каждый раз, когда осматривают мужчину, делают это в присутствии не менее дюжины самых надежных и здравомыслящих обитателей прихода, а когда осматривают женщину, то присутствуют опытнейшие женщины и повитухи, и все они, а не только обнаружитель и его помощники, подтверждают подозрительный характер найденных отметин, и все, включая зрителей, выражают свое неодобрительное к ним отношение и соглашаются, что эти знаки не могут происходить ни от одной из упомянутых выше причин.

Помойка кишела крысами. Серые и черные тела, голые хвосты, визг и кровь.

– Смотри, – человек в добротном черном плаще и шляпе, низко надвинутой на глаза, остановился. – Смотри, Бетти, внимательно.

Бледная девочка с золотыми волосами послушно остановилась. В серых глазах ее отразились и грязные стены переулка, и задний двор таверны, и крысиная война, но тонкое личико осталось неподвижным. Ни отвращения, ни страха – ничего.

– Они как люди, – продолжал человек, выпустив руку девочки. Теперь он опирался на трость, которой время от времени ударял по камням, метя в крыс. Те, вдруг теряя агрессивность, отбегали и скрывались в дырах между домами. – Душат друг дружку за кусок еды. Правда, люди душат не только за еду. Понимаешь?

Девочка кивнула.

– Не понимаешь, не ври, – человек раздраженно стукнул тростью по черному ботинку. – Соглашаешься... нужно мне твое согласие... Люди – твари. Им еды мало. Веру крадут. Надежду крадут. Любовь крадут. Тебя вот пытались украсть... но я не дал! Не дал я!

– Да, отец.

Голос девочки почти утонул в уличном шуме, но человек расслышал. Закашлялся, отворачиваясь, а после бодро заковылял прочь.

Идти было недалеко: улочка вывернулась, выплеснулась на грязную пристань и оборвалась. Человек пересек мостовую, обматерив невнимательного кучера и сонную лошадь, разрушил муравьиную цепь грузчиков, чем вызвал поток брани, и, добравшись до причала, замер. Теперь его взгляд был устремлен на море.

– И тут грязь. Везде грязь, – он даже не обернулся, чтобы проверить. Знал – никуда Бетти не денется. И она, подтверждая знание, печальной тенью стояла сзади. – Смотри, Бетти, хорошенько смотри.

Она смотрела. На суету, которая мало отличалась от крысиной возни, разве что люди не пищали. Они орали, визжали, хохотали, пели, стонали, умоляли о милостыне. Молча сновали в толпе, облегчая чужие карманы. Люди волокли ящики и катили бочки, забивая корабельные трюмы. Люди выволакивали груды соленой и свежей рыбы, овощей и фруктов, заражая воздух зловонием.

Люди были повсюду.

Бетти больше нравились корабли.

– Мы уедем отсюда, милая моя, – человек вдруг заговорил ласково, и девочка вздрогнула. – Скоро уже уедем. На край мира, куда все это не доберется...

Широкий жест, и крыло плаща распласталось в воздухе. Бетти отступила. На шажок, крохотный шажок, такой, чтобы он не заметил.

– Земля обетованная, рай на земле...

– ...па-а-аберегися! С дороги! С дороги!

– Эй, красавчик, хочешь...

– Подайте, Господа милосердного ради...

– ...невинна незнанием, не оскорблена грехом...

– Эй, ты чего застыл? Чего? Двигай! Я те толкну! Я те...

Широкоплечий грузчик, изрезанный шрамами, словно книга письменами, на скандалиста и не глянул. Зачарованный, он не сводил глаз с бледнолицей девочки. И очнулся лишь тогда, когда странная парочка исчезла.

– ...и мы будем счастливы в этом раю. Понимаешь?

Бетти кивнула. Она всегда соглашалась с ним. Так безопаснее.

Шхуна «Элизабет» вышла в море на третий день. Дряхлая и скрипучая, брюзгливая, как все старухи, она была еще крепка и, поймав попутный ветер грязными парусами, бодро заскакала по волнам. Спустя неделю отчалил и голландский «Герб Гамбурга». Солидный и медлительный, он вез ткани, дамские наряды, виски, десяток коров, парочку кобыл и весьма странного пассажира.

Впрочем, матросы были нелюбопытны.

– Смотри, Бетти, смотри! – Человек стоял, вцепившись в борт, и смотрел на берег. Лицо его, загоревшее, побледнело, выдавая склонность к морской болезни, губы потрескались от соли, а глаза покраснели. Однако человек был упрям.

– Разве этот мир не прекрасен?

Море раскатало синеву, украсив белыми барашками мирных волн. Рыжие скалы обнимали бухту, защищая от ветра, и тому оставалось лишь трепать зеленые гривы лесов. Вдалеке, в молочной предрассветной дымке, проступал силуэт города. Огни маяка, трескучий голос колокола, что возвещал о начале нового дня.

Постепенно туман разрывали огни: корабельные фонари и масляные лампы на юрких лодочках, что стайкой рыбешек окружили «Элизабет», гудящие костры на берегу и мелкие, какие-то скучные звезды.

Вот шхуна подобрала паруса, обнажая голени-мачты, длинные и не слишком молодые. Вот качнула бедрами-бортами, отзываясь на ласку волны, и осторожно, как девица в первом танце, поползла к причалу.

– Ни с кем не разговаривай! – Человек снова ударил тростью, но на этот раз не по ботинку – по руке. – Слышишь? Не смей!

– Да, отец.

– И не глазей по сторонам... держись рядом... если я увижу, что ты...

Его голос глушили приветственные крики, вопли зазывал и торговцев, менял и прочего беспокойного люду, которым полон каждый порт. Впрочем, Бетти и без того знала, о чем говорит отец.

Она изо всех сил старалась не отставать, держалась близко, пожалуй, ближе, чем когда либо. Не из любви или послушания, но из страха: слишком много всего вокруг. Смуглые лица, красные лица, черные лица, лица цвета чая и лица цвета латуни. С широкими губами и плоскими носами или с узкими щелочками-глазами. И все они смотрят на нее! Все они тянутся, говорят, перемалывая тысячи языков в один, предвечный и непонятный.

Кто-то схватил за рукав, кто-то – за плащ, и сильно, почти сорвав. Бетти взвизгнула и сделала то, чего не делала никогда: вцепилась в отцовский локоть.

То ли дело было в том, что они выбрались из толпы, то ли в том, что отцовская трость, гулявшая по рукам и плечам наглецов, внушила-таки уважение, но идти стало легче.

Постепенно порт с его суетой остался позади, и Бетти увидела город. Она удивилась тому, сколь странно он выглядел. Дощатые дома с пологими крышами, крашеные стены, уже частично вылизанные дождями, хижины и строения добротные, даже солидные. Все это мешалось, лезло друг на друга, слипаясь стенами, срастаясь крышами, дымило, коптело, скрипело и стучало. Людей было много, пеших и верховых, одетых вычурно или же, наоборот, просто и бедно. Мужчины и женщины, старики и дети, белые и цветные...

– Что я тебе говорил? – Удар трости обрушился на пальцы, от неожиданности Бетти не сдержалась – зашипела, чем еще сильнее разозлила отца. – Ты себя ведешь как портовая шлюха! Кого ты высматриваешь? Чего хочешь?

– Ничего, отец. Прости.

– Не у меня прощения проси, а у Господа нашего, который видит и мыслишки грязные твои, и устремления! – Голос звенел, и люди начали останавливаться, предвкушая новое развлечение. – Он видит, какими глазами ты смотришь... возжелала? Кого? Его?

Трость ткнула на рыжебородого гиганта, который сначала нахмурился, а потом расплылся в усмешке, хлопнул в ладоши:

– Да, детка, смотри на меня! Ни одна не пожалела...

– Или на него?

Смуглый паренек явно мешаных кровей шарахнулся, поспешив скрыться в толпе.

– Или на этого? На этого? На кого?!

– Отец!

Бетти закрыла лицо руками, щеки ее полыхали, глаза горели от сдерживаемых слез – только разозлят, – а в голове билась одна-единственная мысль: вот бы умереть, тогда все закончится.

Толпа же свистела и улюлюкала, кто-то кинул огрызком яблока, который попал по плащу, следом полетело тухлое яйцо. А давешний гигант, оказавшись вдруг совсем рядом, схватил за плечо и, дыхнув в лицо перегаром, предложил:

– Пойдем со мной, детка. Я не он, я тебя не обижу... Эй, дед, сколько за нее хочешь? Говори, я нынче при удаче!

Отец разразился бранью, но замахнуться на рыжего не посмел, а тот продолжал уговаривать:

– Ты не думай, я ж не так, я ж жениться. И заплатить готов! И...

– Не надо. Пожалуйста, – Бетти было очень стыдно перед этим добрым человеком, который, верно, подумал про нее дурное. И было в ее голосе и взгляде нечто, заставившее рыжего отступить.

Он крякнул, скрестил руки на груди и, повернувшись к толпе, сказал:

– Ну? Чего стали? Бездельники! Вон пошли! Вон!

Тех, кого не проняли слова, бородач прогнал пинками, а после предложил, уже к отцу обращаясь:

– Может, вас подвезть докуда? А то ж нездешний, вижу. Враз облапошат. А я за недорого...

Как ни странно, отец согласился.

Голландец, изрядно потрепанный бурей, но сохранивший остатки степенности, причалил через месяц. На берегу странный пассажир принялся выспрашивать окрестную босоту про «Элизабет», подкрепляя вопросы звонкой монетой. Постепенно его вопросы становились все более конкретными, а ответы, напротив, размытыми. Пока мелкий пацаненок-квартерон не подсказал:

– Вы Рыжего Джо поспрошайте. Он аккурат этих и повез. А третьего дня вернулся. Пьет теперь. Где? Да туточки...

Человек принял совет с благодарностью.

– Чего? А тебе чего? – Рыжий здоровяк, оттолкнув стакан, попытался подняться, но рухнул на расшатанную скамью. – Да кто ты такой будешь?

– Мэтью. Хопкинс.

Собственное имя человек произносил с заминкой, словно стесняясь его.

Джо икнул и, вывернув голову, вперился внимательным, трезвым взглядом.

– Хопкинс? Мэтью? Мэ-э-тью... его от тоже Мэтью зовут. Хопкинсом. Я запомнил. А знаешь, почему? Нет? Чтоб знать, как зовут падлу, которой голову сверну. А он падла и есть. Девочку обижает... она маленькая совсем. Вот такая.

Ладонь застыла в полуметре от пола, но Хопкинс кивнул. Маленькая и хрупкая, нежная, как ее мать. Потерянная, казалось бы, навсегда и найденная случайно лишь для того, чтобы снова потерять.

– А он ее бьет! Бьет! Я бы пальцем не тронул! Я бы любил. И люблю. Вот как увидел, так и... – кулак ударился в грудь. – Говорю ей, давай убежим. А она ни в какую. Отец... отца бросать нельзя... а он же скотина!

Скотина. Сволочь. Тварь.

– Ты чего, М-мэтью? На вот, выпей. Знаешь, я ее украду. Вот сейчас подумал, что дураком был, когда уехал. Надо было тишком, и все... поженились бы. Небось против Боженьки не посмели б. А он бьет. Тростью.

– Черной тростью с серебряным набалдашником.

Рыжий Джо кивнул.

– Во-во. Аккурат. Я б ее и об колено, чтоб неповадно... нельзя. Ничего нельзя! Почему она так? Не нравлюсь? Так то ж дело не быстрое. А у меня деньги есть. Я б дом купил. Или сам бы построил. Жили бы. Душа в душу, я ж никогда бабу ни пальцем. Ни-ни! Деток народила бы... – он мечтательно прикрыл глаза. Потом, опомнившись, спросил: – А ты ей кто? Или ему?

Мэтью поспешил успокоить:

– Ей. Отец. Настоящий.

Машку узнал сразу. Длинная нескладная девка с мозгами курицы и амбициями павлина. Она появилась, опоздав на сорок минут, и долго стояла на пороге, разглядывая зал ресторана через лаковые стекла очков. Затем позволила препроводить ее к столику и, сев вполоборота, сказала:

– Так и быть, я вас прощаю!

– Спасибо, – Владу стало смешно.

– Знаете, когда Наденька позвонила, я не хотела сюда идти. Мне было страшно! Очень страшно!

Ладошки взлетели над столом, прикрыв ротик. Ресницы затрепетали, а глаза осоловели, словно красавица собралась впасть в спячку.

– Но она поклялась, что ты уже нормальный. Ну и я решила, что если можно проблему уладить, то почему ее не уладить?

– Действительно.

– Вот! А еще я хочу сказать, что если ты не прекратишь, то я в милицию заявила!

Тщательно поставленный голосок сорвался на визг, а ручки шлепнули по столу, заставив стаканы подпрыгнуть. Росту в Машеньке изрядно, и силой ее Боженька не обделил. И вот такая, разозленная, она была куда более симпатична Владу.

Похоже, у него развивается аллергия на манерность.

– И если ты хоть что-то со мной сделаешь... – пальчик с коготком уперся в лоб. – То тебя посадят!

Влад взялся за пальчик, сжал – Машенька дернулась, но вырваться не смогла – и тихо спросил:

– Кто тебе велел сказать, что я умру?

Под слоем пудры вспыхнул румянец, мягкий подбородок поднялся вверх, обнажая белое горло с крохотным шрамиком. Приготовилась умереть, но не сказать ни слова? Влад чуть повернул палец.

– Сломаю. А потом второй. Даже если здесь отпущу, то все равно сломаю...

Заозиралась. Вскинула было руку, чтобы позвать официанта, но послушно опустила.

– Н-никто! Это шутка была, идиот! Я выпила. А у Надьки карты. Я с детства гадать люблю! И правду говорю! Да, правду, можешь не верить, остолоп убогий! У меня все сходится!

– Тише.

– Надька попросила раскинуть. На то, чтоб знать, получится у вас с ней или нет. Я раскинула! Между прочим, я ей сразу сказала, что хрен что выйдет, потому что ты ее бросишь. И права была. Заметь, права! Господи, да отпусти ты руку, смотрят уже...

Отпустил. Никуда она теперь не убежит, слишком разозлилась, чтобы отступать. И в порыве злости готова выплеснуть на него все, что знает.

– Мы выпили, чтоб ее успокоить. И еще выпили. А потом я тебе гадала. Ну да, не нужно было сразу вываливать... но кто ж знал, что ты такой чувствительный. И придурок к тому же! А в милиции я была. Серьезно говорю. И про тебя все рассказала! И еще расскажу. Палец чуть не сломал... Надька обещала, а ты...

Она поднялась.

– Эй, Машка, а ты не думаешь, что письма мог присылать не я?

Тряхнула гривой – длинные сережки скользнули по шее.

– Мне незачем. А вот тому, кто тебе гадание заказал...

– Ему тем более... ой. Придурок ты, Влад!

Цокот каблуков, бегство, которое не остановить. Броситься в погоню? Охрана встрянет. Гораздо проще организовать еще одну встречу. Машенька подумает. Одумается. Если много денег предложить, быстрее одумается...

И Влад махнул официанту. Раз уж в городе, то можно получить удовольствие от ужина.

– Он... он там, – свидетельница полыхала маковым цветом. – Он мне угрожал! Он хотел мне руку сломать.

– Разберемся, – пообещал Димыч.

Правда, как разбираться, он понятия не имел. Он не пошел на встречу, хотя Машенька всячески намекала, что будет бесконечно рада, если ей составят компанию.

– Вы идите, я дальше сам.

Она удалилась, и Димыч остался один. Сначала он ходил, потом присел на лавку под одиноким фонарем, просидел целую вечность – а часы показали всего-то семь минут – и, замерзнув как собака, решился.

Нужно действовать, пока не околел.

Швейцар, смерив незваного гостя презрительным взглядом, заслонил было путь, но, увидев удостоверение, ретировался.

В крохотном зале ресторана было тепло и даже жарко. Руки тотчас закололо, ноги свело судорогой, в пояснице стрельнуло.

– Меня ждут, – просипел Димыч официанту. – Вон там.

И корочками на всякий случай махнул, отпугивая.

– Милиция. Есть вопросы, – он сел за столик, не дожидаясь приглашения. Плеснул в бокал из графинчика, понюхал – так и есть, водочка – и осушил одним глотком.

Подозреваемый поинтересовался:

– Закусывать будете?

– Н-не отказался бы. Фух. Замерз как собака. Дмитрий.

– Влад. Значит, это вам Машка нажаловалась? Но вы не там ищете.

Длинный, сухопарый, нескладный, как кузнечик. Руки-ноги торчат, спина горбом выгибается, а тонкая шея гнется под тяжестью слишком умной головы.

– А с каких это пор милиция анонимками занимается? Или заплатили? Так я больше дам, только чтоб ты отстал.

Выпитая водка рухнула в пустой желудок, расползлась, просочилась в кровь знакомым раздражением. Конечно, этому типу просто: бабло как средство от проблем. Этому дал, тому дал. И все позволено! Хочешь, доводи девчонку. Хочешь, убивай. Хочешь...

– Да иди ты...

– Сам иди. Это ты ко мне пришел. И закусывать надо. Так в чем дело, если не взятка? Горячее будешь? Официант! Итак, некто пишет анонимки. И Машка знает, кто. Она не рассказывала, что однажды мне погадала? Нет?

– Шутка была.

– Шутка, значит... Заказали ей. Кто? Не знаю. Только с того гадания у меня здесь, – Влад постучал по виску, – как перемкнуло.

Шизик. И сам в этом признается. Это вранье, что психопаты не осознают собственного безумия. Еще как осознают. Вон, сидит, лыбится, радуется, как он хорошо придумал.

Спокойнее, Димыч. Лучше еще выпей.

Влад разливает. Приносят горячее: запах еды вызывает зверский аппетит. И некоторое время Димыч, позабыв обо всем, ест. Плевать на манеры и приличия, на то, что подумает этот холеный типчик, который всю свою жизнь на таких, как Димыч, свысока смотрел.

...ждали в малиннике, затаившись и прикрывшись вырезанными ветками. Выскочили с гиканьем, эти же ветки подхватив. Закружились, заплясали разукрашенными мордами. Маняшка завизжала, падая на землю – по ногам хлестанули.

По рукам.

По лицу, едва не выбив глаз колючкой.

– Падай! – Димка орал, толкая Лелечку. А сам летел вперед, ныряя под зеленые хлысты, сжимая зубы, чтобы ни стона, ни крика. Добраться. До рожи. Ударить. Повалить. Вцепиться. Кататься по скользкой глине, сжимая горло врага.

Другие разбегаются, вопя о помощи, и скоро придет. Остановят, отдерут. Палыч, не разобравшись, в чем дело, отвесит подзатыльников и запрет в кладовке.

Несправедливо! Они первые напали!

Палыч к вечеру выпустит и ничего не скажет. Потом появится участковый, уставший и задерганный. Будет расспрашивать, тыкать в нос исписанными листами и требовать признаться.

Не было засады. Не было колючих веток. Точнее, Димка сам их срезал и подкараулил тех, чтобы ограбить.

– Тебе четырнадцать скоро. Смотри. Дурной дорогой идешь. Посадят.

Это участковый скажет, собирая бумаги. И Палыч вздохнет: он отчаялся доказывать правду.

– Иногда, – Палыч говорит это не Димке и не участковому, просто произносит слова для тех, кто хочет слушать, – стоит наступить на горло себе, чтобы помочь другому.

К чему это было сказано? И почему вспомнилось?

– Я знаю еще одного человека, кому приходят письма. Так что рассказывай, – Влад нарушил молчание. – Ты помогаешь мне. Я тебе.

Послать его? И что изменится? Самолюбие против логики? Наступить на горло? Молодец, Палыч. Вовремя предупредил.

– Их убивают.

Ну же, выдай себя. Вздрогни. Отвернись. Улыбнись. Но Влад смотрит прямо, глаза в глаза. Вызов? Предложение? Чего?

– Я подозревал. Значит, все и вправду серьезно. Во-первых, я не писал писем. Я находился в деревне. Сидел безвылазно, но доказать не могу. Свидетелей нет. Технически мог уезжать и возвращаться. Во-вторых, письма получает и Алена. Это моя... знакомая. Она приехала в деревню, пытаясь спрятаться, но ее все равно нашли. Это опять же говорит не в мою пользу. В-третьих, мотив... зачем мне?

Играет в обвинение? Что ж, Димыч поддержит. Приняв бокал – уже не водка, но темный янтарь коньяка, он предположил:

– Ты сумасшедший.

– У них тоже есть логика. Своя, но есть. Итак, если Машке я готов был мстить, то зачем мне Алена? Она не моего круга.

– Там почти все не твоего круга.

Разве что владелица магазина будет близка к подножию олимпа, на котором восседает Влад.

– Допустим. Тогда зачем Машка? Зачем подставляться? Хотя... да, если по-честному играть, то мотив есть. Мне ведьмы снятся. Каждую ночь. Предсказывают, что скоро сдохну. Знаешь, тяжело жить, зная, что не живешь, а доживаешь.

Душевный стриптиз перед незнакомым человеком? Нельзя им верить! Никому нельзя!

Маняшка влюблена. То вспыхивает майской розой, то бледнеет, замыкаясь в себе. В город сбегает. Чтобы рядом, чтобы к нему ближе, чтобы...

Палыч запретил. И Димка согласен с запретом, но его согласие исчезает, стоит заглянуть в Маняшкины глаза. Даже завидно: сколько в них света! Солнце в зрачках, вселенная целая. Как в планетарии и даже лучше. И ревность растворяется в безвоздушном пространстве.

Три месяца летнего счастья и старый баркас как дом. Четвертый месяц – страха. Бабье лето надежды и дожди предвестниками слез. Женщина в котиковой шубке протыкает листья шпильками.

Цок-цок. Судьба.

Маняшка жмется к плечу, дышит в ухо.

– Она ведьма, ведьма...

Дверь кабинета слишком тонкая, чтобы защитить от голоса и слов. Маняшка, не дослушав, убегает. Найдут лишь к вечеру, промокшую и некрасивую. Солнце в глазах погасло. Вселенная не выдержала безнадеги.

Был скандал. Обвинения: шлюха, тварь и стерва малолетняя. Виновный – невинный Ромео, слабо оправдывавшийся перед Палычем. Маняшкина болезнь и что-то, сделанное с ней, о чем все знали и молчали.

– Я ему морду набью! – Димкино обещание, которое он так и не сдержал.

– Эй, ты сам-то нормальный? – Щелчок перед носом, бокал. Еще один? Который по счету? Кажется, Димыч нализался. Хорош следователь-расследователь. Шел по следу, пришел в кабак. А в кабаках пьют, не закусывая.

Поехали!

– Твое здоровье! – В коньяке лицо Влада кривится, плывет.

– И тебе не хворать. Но давай-ка, друг мой, поподробнее... Значит, он их убивает? Как?

– Вешает. Стопроцентное самоубийство. Выглядит. Только я знаю, что это не самоубийство. Он дату назначает...

– И если кто-то не умрет к назначенной дате, план будет нарушен?

– Именно! – Злость сменяется радостью. Все-таки надрался. Скотина ты, Димыч, променял работу на бутылку коньяка.

– Логично. Машку потряси. Она должна знать, кто... Черт, я кажется, пьяный. А вернуться хотел.

– Куда?

– В деревню. Я там живу теперь. Достало все. Если бы ты знал, как достало. Тебе, наверное, кажется, что если бабла много, то и счастья тоже? А ни хрена. Не деньги на тебя, ты на них работаешь. Золотой телец... я, выходит, язычник. Но Аленка одна осталась. Переживаю. Не моего круга... к счастью, не моего.

Официант, услужливой тенью стоявший на грани видимости, исчез, а вместо него появился метрдотель. Наклонившись, принял подношение в виде стопки купюр. Исчез. А спустя несколько мгновений Димычу поднесли куртку. Помогли упаковаться. Вывели. Усадили в такси, и Влад, бухнувшийся на переднее сиденье, велел:

– Едем ко мне! Говорить будем. Ты мне нравишься.

– А ты мне – нет, – честно ответил Димыч, пытаясь не заснуть.

Не вышло.

Человек жалел лишь о том, что не может находиться рядом с нею постоянно. Деревня – не город, заметят чужого, даже если чужой – свой. Да и она, лань лесная, ушки на макушке держит. Нет, рядом опасно. А не рядом – мучительно.

Хотелось заглянуть в глаза, а лучше сразу в мысли, глотнуть от души страха и закусить робкой надеждой, которая оставалась у каждой из них.

Первая. Неумелые руки, колотящееся сердце. Бессонница на неделю. Ожидание: придут и заберут. Не пришли, не забрали – всем было наплевать.

Вторая и третья. Обучение. Удовольствие, которое он начал получать от процесса. Снова бессонница, но уже не мучительная, преисполненная сомнений – а вдруг ошибся, – но ласковая. Ночью с ним разговаривал Бог.

– Ты верно поступаешь, – сказал Он.

Паршивая овца способна извести все стадо, – сказал Он.

Да не ослабнет рука твоя, – сказал Он.

Рука не ослабла, страх отступил вовсе, ибо Господь милостью своей ослепил всех, оставив зрячим лишь избранного.

Впрочем, об избранности своей человек думал редко, со стыдливой опаской, ибо ведал, что жребий любимых Им тяжек, и не ведал, хватит ли сил душевных дойти до конца.

Новое испытание – мерзкая старуха, которой вздумалось шантажировать. Ее нужно убить иначе, не так, как остальных, ибо она, нарушив замысел Господень, обрекла себя на гибель скорую.

И это тоже знак!

Алена сидела в канаве, пока не замерзла настолько, что перестала чувствовать руки и ноги. Она разогнулась – кости заскрипели, как у старухи. Выкарабкалась на четвереньках – ладони скользили по жидкой грязи, а каменные горбики земли норовили поставить подножку. Пошла, хромая и прячась в тени заборов.

Она скулила, не находя в себе сил плакать или позвать на помощь. Шарахалась от каждого звука, пусть даже звук этот был ее собственным дыханием. Она села на корточки у калитки, разом лишившись сил, и вяло подумала, что замерзнет.

А небо с пьяной купеческой щедростью сыпало снегом. Он садился на плечи, ложился на руки и вяло таял, купая ладони в ледяной воде.

Она умрет. Сегодня или первого мая. Она уйдет, потому что в прежней жизни нет никого, кто бы смог удержать ее в этом мире. А будущее пугает.

Она...

– Аленка? Аленка, что ты тут делаешь? – Мишка вынырнул из темноты, как черный кот бабы Гэли. – Измазалась вся. Ты что, плачешь? Чего?

Мишка тормошил, тянул, заставляя подняться, и Алена попробовала, но сил не осталось, тогда он попросту подхватил на руки и понес к дому.

– Что случилось? Я приезжаю, а дверь вынесена. Тебя нету. Думаю, все, кабздец.

Он посадил у печки, в которой уже шумело, разгораясь, пламя. Стащил сапоги и носки – шлепнулись на пол мокрыми жабами. Достал откуда-то бутылку водки и принялся растирать ноги.

– Больно!

– Конечно, больно. Лазит, понимаешь, по ночам.

Сотни иголочек впивались в ступни, ползли к коленям и к бедрам, разливаясь жаром застоявшейся крови. Алена позволила снять с себя куртку и свитер. Молчала, когда Мишка стаскивал штаны и укладывал в кровать, холодную и сырую.

– Сейчас, сейчас растопится и тепло станет.

Он налил водки, заставил проглотить и сел рядом, обняв. Потом, приложив горячую ладонь ко лбу, вздыхал и морщился.

– Зачем ты здесь? – спросила Алена, оттаяв в достаточной степени, чтобы думать. – Ты... ты завтра приехать должен был. А ты сегодня.

– Подозреваешь?

Кажется, он ничуть не обиделся.

– Завтра у меня дела. И Танька просила. Позвони, если не веришь.

Мишка сам вложил телефон в руку, нажал кнопку вызова и, преодолевая Аленино сопротивление, заставил поднести к уху. А сам вышел во двор.

Разговор с Танькой вышел коротким, каким-то мятым и нервным, словно ее раздражала необходимость отрываться от дел и разговаривать.

– Ну что, проверила? – Мишка спрятал телефон в карман и, усевшись на кровать, сказал: – А теперь давай поговорим серьезно. Ты с Владиком сошлась?

А ему какое дело? Подозрительное любопытство. Подозрительное появление. И сам он стал вдруг подозрительным.

Это потому, что Аленка перепуганная и захмелевшая. Водка желудок жжет, напоминая, что с самого утра во рту ни крошки.

– Смотри, дело, конечно, не мое, но типчик он еще тот.

Мишка выговаривал слова медленно, старательно, словно опасаясь, что она не поймет.

– Мы с ним... знакомы. С детства. Вот. Он к тетке приезжал. Мы каждое лето дрались. Я и он. Я сильнее. А он псих.

Алена слушала молча, и Мишка постепенно смелел.

– Он тогда жмотом был. И стукачом. Следил за всеми. А потом пропал вместе с сестрицей своей придурочной, и мамка сказала, что его в больничку сунули, которая для психов. Что на учете стоит и вообще... Теперь он большой человек. Компания у него своя. Серьезная. Сама подумай, зачем ему тут торчать, если нормальный? У него невеста была. Разошлись. Из-за скандала. Владичка девку одну чуть не придушил. Прямо на людях. Орал, что она – ведьма.

Ведьма, ведьма, ведьма... отозвался пульс в висках. Неужели Мишка прав? Ну да, зачем ему врать? Из-за детских обид?

У Влада дом икон полон, бессмысленное скопище ликов пресвятых. И свечей церковных связка в ящике стола. И за дело ее уцепился, как собака за кость. Чего ради?

А Мишка, смутившись, пошел на попятную.

– Я не говорю, что это – обязательно он. Просто осторожнее тут. Лады?

– Лады, – пообещала Аленка, зарываясь в одеяло. Ее трясло не то от холода, не то от страха.

Старая церковь была мертва. Плоть ее давно истлела, и лишь остов каменных стен вяло сопротивлялся времени. Машину пришлось бросить на подъезде, и теперь Машенька шла очередным знакомым-незнакомым двором. Липы мерзлые, горбики снега на забытых качелях, свежестиранные простыни костенеют на морозе. За редкими желтыми окнами мечутся силуэты.

В арке из-под ног разбегаются коты. Воняет.

А вот обрыв под покрывалом снега, пречист. Редкие проплешины смотрятся дырами, которые тот, кто сверху, видит и непременно залатает. Уже латает, швыряя горсти белого пуха.

Спускалась Машенька наугад – тропинку занесло. В который раз порадовалась, что удачно ботиночки купила. Без каблучка, с рифленой подошвой и тепленькие.

Как всегда, церковь вынырнула неожиданно, будто чья-то рука содрала полог темноты, явив белесые стены и осевший купол с косым крестом. И белое поле с кромочкой леса вдалеке.

Машенька остановилась, вытащила из сумочки платок и, накинув поверх шапочки, кое-как завязала.

– Эй, – тихо позвала она. – Я здесь!

Машенька не сомневалась, что он уже ждет. Он всегда приходил раньше и прятался в развалинах. Вот и сейчас тень колыхнулась и выплюнула черный силуэт.

– Он догадывается! И милиция... зачем милиция?

Он знаком велел замолчать, но Машенька была слишком возбуждена, чтобы слушаться.

– Проблемы? Так я могу решить! Пара слов, и этого урода по стенке размажут.

Он подал руку, помогая спуститься, и крепко сжал пальцы – совсем как Влад сегодня в ресторане.

– Пойдем.

Перечить ему не стоило.

В церковь повел. Пришлось перепрыгивать через выбоины, из которых черными очами пялилась вода, нырять под бревно – из него гнилыми клыками торчали гвозди. Проползать в щель между воротами.

Нет, определенно зря она связалась с ним.

А ведь поначалу-то каждое слово ловила. Как собачка служить готова была, лишь бы сделал, как обещал. Сила в нем виделась. Надежда.

Дура. Никакой он не колдун! Да и Гошка ее безо всякого колдовства любит.

– Ты думаешь не о том, – сказал человек, когда-то казавшийся очень близким. И сиплый его голос, привычка шептать, когда можно говорить нормально, злили.

– Я выхожу из игры. Не бойся. Владу ничего говорить не стану.

Молчит. Смотрит.

– Мне надоело! Ты меня используешь! И с самого начала использовал!

Машка выдавила слезы, обычно действовало, но этот лишь головой покачал.

Ну и плевать! Она все равно уйдет! Сейчас! И ничего-то он не сделает! Потому что трус. Вот.

– Я тебя не держу, возлюбленная сестра моя. Иди с миром.

Она развернулась, кинулась к выходу из церкви и, выскочив за порог, споткнулась. Упала, ударившись лбом о бревно. Растянулась на земле и, сдерживая слезы обиды, поползла. Почему-то ей не пришло в голову встать на четвереньки или подняться на ноги. Страх – внезапный и несвойственный – гнал вперед.

Сверху захрустело, застонало, и бревно вдруг медленно закачалось. А в следующий миг рухнуло, накрывая.

– Помоги!

Тяжело. Больно. Помоги. Отпустил ведь! Пожалуйста!

Сапоги перед глазами. Белый снег на черной коже. Грязь. Он через поле пришел. И прежде приходил. Из-за поля, из-за леса, из далекой страны, где обитают безумцы.

Машенька закричала.

Ей казалось, что она кричит, но из горла вырывался хрип. И человек, перекрестив лежащую на земле девушку, отступил. К утру ее не станет.

Он еще некоторое время бродил, сматывая леску и выдирая колышки.

И снова в рухнувшем бревне – не пришлось бить самому – виделась высшая воля. Благословение.

Вопрос 6: Ни один мужчина и ни одна женщина на свете не могут верно судить о том, что такое эти отметины, ибо они очень близки к естественным наростам, а те, кто их обнаруживает, не могут показать под присягой, что их сосали злые духи, пока не подвергнут обвиняемых противозаконным пыткам, под которыми те признают что угодно, да и кто бы не признал? Хотелось бы знать, как же ему удается отличать противоестественные выросты на теле от естественных?

Ответ: Вкратце способов, при помощи которых он отличает противоестественные отметины от естественных, три, а именно:

1. Необычность расположения сосков, далеко от тех мест, где они бывают, если вызываются естественными причинами. К примеру, если колдун уверяет, что шишка, найденная мною у него на копчике, геморрой, неужели я должен ему верить, когда знаю, что ничего подобного не бывает; также и другая уверяет, что шишка у нее вылезла после родов, тогда как находится она в прямо противоположном месте.

2. Чаще всего такие наросты нечувствительны к боли, что бы в них ни воткнуть, булавку, иглу, шило или что другое.

3. Форма этих отметин часто колеблется и меняется, что подтверждает истинность обвинений. Ведьмы, за месяц или два услышав о приближении обнаружителя, отваживают от себя своих помощников и отправляют их сосать других, не щадя даже собственных своих новорожденных детей. Когда ведьм обыскивают, то соски у них сухие, сморщенные, почти сросшиеся с кожей. Но если такую ведьму продержать взаперти 24 часа, не спуская с нее глаз, чтобы ни один помощник не проник к ней незамеченным, то ее соски снова набухнут так, что того гляди лопнут. И стоит ее оставить одну всего на четверть часа, как помощник придет и опустошит ее, так что соски снова усохнут.

Probatum est. (Проверено.) Что касается применения пыток, то об этом в свое время.

– Ах, моя маленькая, капризная Бетти, – отец моргнул и мизинцем снял слезу с уголка глаза. – Если бы ты знала, как я тебя люблю.

Бетти старалась не смотреть на него.

В пол и только в пол. На ботинки. На доски. На зеленого жука с длинными завитыми усами, что вынырнул из щели и тут же спрятался. На что угодно, но только не на человека, который был рядом.

То, что произойдет дальше, известно. Всегда одинаково, всегда мучительно и стыдно потом.

– Ну же, солнышко, неужели ты меня не поцелуешь? – горячие пальцы ухватили за подбородок, дернули. – В глаза смотри!

Смотрит. Прячет ненависть поглубже, и страх, и отвращение, и все, что есть, – в сундук. Чтобы снаружи пустота. Пусть утонет!

Но он плывет, держится, смеется, глядя в ее глаза, губами губ касается, в последний момент хватает зубами, раздирая до крови.

– Я люблю тебя, Бетти. Я спасу тебя, – говорит, слизывая капельку ее крови. – Запомни. Никто, кроме меня, не сумеет помочь тебе, никто, кроме меня, не знает, как гнилую кровь одолеть, никто...

Бормочет, ерзая руками по телу, путаясь в одежде, но не злясь. Наоборот, игра его забавляет.

– Проклятая, с детства проклятая... ведьмино отродье... дитя демона...

Поворачивает спиной, заставляя нагнуться. Хорошо. Можно закрыть глаза и потерпеть. Посчитать до десяти и назад. Или вот жук... снова выполз. Жуку все равно, что люди делают с людьми. И Бетти все равно.

Ее сейчас нету.

– Скажи, – рука рванула волосы, заставляя задрать голову. Больно! Нельзя показывать, что больно. Ни звука, пока он не разрешит. – Скажи, тебе ведь понравился этот рыжий громила? Понравился?

Еще рывок, побуждением к ответу. Правильный Бетти давно знает.

– Нет, отец.

– Врешь! – взвизгнул, снова за волосы рванул. – Нравился! Ты смотрела на него! Ты желала его, маленькая похотливая тварь! Ты вертелась перед ним, пробуждая отвратные желания и...

Скорей бы уже закончилось. Бить будет. Наверняка будет. Хорошо, если тростью, а не розгами. Розги дольше болят.

– Ты искала его любви, которая лжива! Лжива! Ты думала убежать, бросить меня. Так, Бетти?

– Нет, отец.

А жук снова выбрался и замер, уставившись на Бетти блискучими глазенками. Хорошо, наверное, не быть человеком... хорошо бы совсем не быть.

– Нельзя меня бросать, маленькая моя, – отец, успокоившись, обнимает. Прижимается всем телом – до чего противно-то, бормочет на ухо. – Нельзя... мы ведь вместе. Мы ведь семья.

– Семья.

– И ты знаешь, что я люблю тебя. И я спасу тебя. Чего бы мне это ни стоило.

– Да, отец.

А хорошо бы, чтоб его убили. Индейцы, например. Или тот рыжебородый, который тоже обещал любить и убежать предлагал. Но Бетти не побежала. Зачем? Любовь одинакова, а рыжий сильнее отца. Значит, и бить будет больнее.

– Правильно, – сказал отец, поправляя одежду. – Ты очень хорошая девочка, Бетти.

– Хорошая. Самая замечательная. Прекрасная, как сама жизнь. Когда я увидел ее, то понял – Бог существует. Не там, – Мэтью указал пальцем на провисшее небо. – Но здесь, среди людей.

Рыжий Джо слушал внимательно и даже с почтением, в общем-то несвойственным этому шумному, диковатого норова человеку.

А Мэтью Хопкинс говорил. Сначала ему, отвыкшему от бесед, почти потерявшему само умение разговаривать, было тяжело. Но теперь, начав, он не мог остановиться. Слова рвались полноводной рекой, пронося в ее водах воспоминания.

– Только ведь как бывает? Где Бог, там и дьявол. Тоже среди людей. Он пришел однажды, просто постучал в дверь, и мы открыли. Ошибка. Еще одна ошибка в моей никчемушной жизни.

Рыжий Джо лишь крякнул да пришпорил конька. До Салема оставалось миль двадцать, а исповедь лишь началась.

– Я тоже на ведьм охотился. Искренне верил, что добро несу. А теперь... неужели Абигайль за мною сотворенное платит? Разве справедливо так?

– Нет.

– Я не знаю, как его зовут, – сказал Мэтью, когда молчание стало невыносимым. – Он говорил, но... тогда я держался за свое имя, доказывал, что тот, кем называюсь. Не верили. Сказали: Хопкинс умер, а ты одержим. Сказали, ведьма виновата. Сказали, нужно спасать. Спасали.

Джо крякнул и протянул плоскую флягу.

– Я предал их. Мою Луизу и мою Абигайль. Думал когда-то, что если чист душой, то все выдержишь. Значит, я был грязен, если не вынес и малости. Подписал все, что давали подписать. Говорил то, что требовали говорить. Думал лишь о том, чтобы отстали от меня... свободы хотел.

От самогона горло сводит судорогой. И Мэтью пьет еще и, пытаясь откупиться от призраков прошлого, продолжает говорить.

– Получил. Меня освободили из плена ведьмы. Мою душу скоблили камнями, как грязное полотно, пока не разодрали в хлам. И Господь сжалился, послав безумие. Я помню, как планировал побег и как убегал. Это было просто. Помню, как добирался до Грэмшира. Я знал, что Абигайль отдали туда. Я желал выкрасть ее и спрятать. А когда пришел...

...кованая решетка, серый дом-крепость с узкими бойницами окон. Химеры-сторожа и химеры-надсмотрщицы. Женские платья, похожие на мундиры, броши и серьги как знаки различия. Застывшее время, одинаковые дети. Кладбище неподалеку. Первые похороны и крошечный гроб, который катили на тележке, как на лафете. Отчаяние: а если это Абигайль?

И еще большее отчаяние, когда ему сказали: умерла.

Почему поверил? Почему не предложил денег? Не было тогда? Но ведь потом, позже появились! Надо было вернуться, надо было заставить их, форменно-суровых, говорить...

– Это он ее украл?

Отчаяние отступило перед басом Джо, не желая связываться с человеком, которому отчаяние неведомо.

– Он. Я не знаю, но я думаю. В Лондоне, на пристани, я узнал его, а уже потом и ее. В мать пошла. Луиза тоже была такая, тонкая и светлая. Замечательная.

Выпивка закончилась, а хмельной легкости не появилось. Душу снова жгло знакомым огнем, и Мэтью радовался, памятуя о прошлом облегчении. Тогда Магдалена-блудница, раскаявшаяся и прощенная, умеющая прощать, помогла ему. Может, и теперь спасет? Он ведь хранит ее дар. Сначала как память о Луизе, потом по привычке, теперь вот с новой надеждой.

– Зачем она ему? Зачем, а? Чтобы потом сказать – вот ведьма, ловите?! Чтобы отправить на виселицу, как отправил Луизу? Чтобы поквитаться со мной? Но за что?! Тогда он победил. А я струсил!

Джо хмурится, и рыжая борода его будто бы тускнеет от злости.

А Хопкинсу кажется, что этот дикарь видит все, каждый день его, Мэтью, никчемного существования. Как было? Лондон, бурлящий котел, в котором дьявол мешает золото с дерьмом, надежды с разочарованиями, кровь с вином, а вино с ромом. Бесконечное похмелье, бесконечный угар, в котором или сам утонешь, или, выплывая, утопишь того, кто рядом.

– Охотник на ведьм. Одержимый. Безумец. Нищий. Бродяга. Вор. Игрок. Принц шулеров... карьера, – Мэтью не вдается в подробности, а Джо не спрашивает. Здесь, в Америке, не привыкли лезть в чужое прошлое. – Удача шла. Я вообще везучий, потому что несчастный. Это как либо в картах, либо в любви. Любовь отобрали, а картишек полные руки. Играл. Бывало, проигрывал, но чаще наоборот. А однажды понял – не могу больше. Тошно. Вот так вот тошно.

Мэтью полоснул ладонью по горлу, и Джо кивнул: дескать, понимает.

– На кой мне деньги? На кой шлюхи? Вообще жить зачем? А одна старуха, истинно ведьма, хотя мне было наплевать на это, и говорит: иди-ка ты помолись. Я и молиться? Я ж в храм не заглядывал, крестов вообще... с того самого дня, как со мною Иисус говорил. Не хотел. А ноги сами. И не к Нему, а к Магдалине... все ей рассказал, вот как тебе сейчас. Прощения просил за то, что когда-то разуверился... не думал, что простит, я бы не смог, но она... внутри вдруг посветлело. Душу слезы омыли. Три дня как в тумане ходил, а на четвертый все бросил, пошел в порт, в грузчики. Говоришь, не бывает так? Может, не бывает.

Джо ничего не говорил, и по лицу его было непонятно, верит ли в историю Хопкинса. Но Мэтью было все равно.

– На пристани я его и увидел. Хромой, в плаще, с тростью. Скрипучий голос, взгляд мутный. Показалось – узнал! Сейчас крикнет помощников, и все начнется наново. Испугался. А кто бы не испугался? Я ведь жить хочу. Наверное. Не знаю уже. Только потом ее увидел и... и как будто очнулся. Словно не было ничего. Будто я, Мэтью Хопкинс, проспал все эти годы. И вправду зачарованный...

Мэтью мог бы рассказать, что, когда он очнулся, странная парочка уже исчезла. И пришлось долго расспрашивать портовый люд, прежде чем удалось стать на след. А «Элизабет» к этому времени уже покинула порт. Пришлось возвращаться в брошенное логово, потому что догнать шхуну могла лишь другая шхуна, а для фрахта требовались деньги... мог бы, но заговорил о пустяковом, силясь отвлечься от мрачных мыслей.

Не помогало.

Салем стоял на берегу моря. Те же рыжие скалы, та же, отливающая зеленью, морская гладь, мокрый песок и острая галька на берегу. Черные туши лодок и аккуратные дома с внимательными окнами.

Бетти казалось, что, куда бы она ни пошла, эти окна-дома следят. Запоминают. Заглядывают в нее и видят спрятанное, чтобы потом донести хозяевам.

Жители чопорные и медлительные, стая ворон, людьми притворившаяся. Ходят, раскланиваются друг перед другом, крестятся и ведут благочестивые разговоры. А сами то и дело стреляют хитрыми глазенками: видит кто-то настоящую натуру или нет?

Бетти видела. И благоразумно молчала. Да и кому рассказать? Отец ведь тоже из их, вороньего, племени. Вернулся в стаю и теперь счастлив. Настолько, что и не трогает ее.

Пускай.

– Бетти! – Из-за перевернутой лодки показалась Абигайль Уильямс и помахала рукой. – Иди сюда! Здесь красиво! Иди же! Скорее! Я тебе кое-что покажу!

Бетти хотела убежать – отец запрещал разговаривать с кем-либо, – но вместо этого начала спускаться по тропинке.

– Ну скорее же! – девочка пританцовывала от нетерпения.

Некрасивая, с побитым оспой личиком, длинноносая и длиннорукая, она отличалась той особой живостью, которая свойственна маленьким детям. Хотя сама давно уже вышла из юного возраста. Сколько ей? Десять? Одиннадцать? Двенадцать? Не поймешь. А спрашивать неудобно.

– Какая ты медленная, Бетти! – упрекнула Абигайль, подавая руку. – Пойдем же! Пока не увидели!

Бетти совсем не удивилась, увидев за лодкой Элизабет – кузину и лучшую подругу Аби. Девочка улыбнулась и молча указала на находку.

На серой гальке, на выложенном белыми камушками кругу лежал коровий череп.

– Правда, забавно? – спросила Аби, пританцовывая. – Как ты думаешь, кто его сюда положил?

– Н-не знаю.

Бетти смотрела, не в силах оторвать взгляд. Кость белая, словно в мелу вывалянная, и бурые письмена на ней – язык незнаком – выделяются.

– Наверное, это кровь, – прошептала Элизабет, беря Бетти за руку. Ладонь девочки была холодной и мокрой. Должно быть, со страху. – Наверное, это кто-то колдовал.

– Конечно! Колдовал! – подхватила Аби. – Колдовал-колдовал...

Она закружилась в танце, хохоча и хлопая в ладоши, а потом, споткнувшись, упала. Но и лежа не перестала смеяться, пока смех не перешел в рыдания.

– Ну же, Бетти, – с упреком сказала Элизабет. – Помоги ей. Разве не видишь? На нее кто-то навел порчу!

Аби уже не смеялась, она каталась по песку, рыча и скуля. Скрюченные пальцы, закатившиеся глаза, посиневшие губы, пена изо рта, и голос, который пробивается словно сквозь вату:

– Ве-е-е-дьмы!

Подхватив юбки, Бетти бросилась бежать. Она не хотела видеть. Не хотела слышать. Не хотела помогать птенцу вороны.

Бетти бежала, не оглядываясь, а потому не видела, как Элизабет подала руку подруге, помогая подняться.

– Как ты думаешь, скоро она всем растреплет?

Аби пожала плечами и принялась счищать с платья грязь.

– Скоро, – сама себе ответила Элизабет, поднимая череп. Подумав, она подошла к воде и кинула так далеко, как могла. – Она испугалась. Пока только она.

– Будет весело.

– Ага.

Спустя несколько дней девочки поняли, что Бетти Хопкинс решила промолчать о странном происшествии, случившемся с ней на берегу. И это было огорчительным.

– Дура, – прошептала Элизабет, с трудом подавив зевок.

– Ага, – согласилась Абигайль.

– Или что-то прячет.

– Ага.

– Мы должны выяснить, что, – приняла решение Элизабет, и Абигайль поддержала, как поддерживала подругу всегда:

– Ага.

Утром Влад выбирался из квартиры на цыпочках: ни с Наденькой, ни с новым знакомым встречаться он не желал. Первая станет пилить, второй – допрашивать. А у Влада дела.

Алена одна и боится.

Нуждается.

В нем целую вечность никто по-настоящему не нуждался. И это пробуждало к жизни.

...немного! Немного тебе осталось! Скоро-скоро бубновый король под трефовой дамой. Трефы-пики, смерть на кольях. Смерть на вилах. Смотри-смотри!

Карты скользят в изломанных морщинами руках. Ногти алые, точно кровью мазанные, и губы в цвет.

Она всегда старалась, чтобы цвет в цвет. И юбки любила, надевала сразу несколько, одну поверх другой.

Кто она? Влад знает ее?! Почему он раньше не подумал, что знает? И его сны – лишь память, которая пытается достучаться.

Но разве он что-то забывал?

Влад опомнился на стоянке. Серое поле, машины, охранник, замерший в почтительном отдалении. Ключи в руке. Ехать. Он собирался ехать к Алене, но провалился в видение.

Он вспомнил, что что-то забыл.

– С вами все в порядке? – Охранник таки решился подойти.

– Да. Спасибо.

Нет. Не в порядке. Голова болит, и перед глазами мелькают крапчатые рубашки старой колоды. Это было! Ему гадали? Кто? Женщина, любившая носить несколько юбок, надевая одну поверх другой?

Еще серьги всплыли. Кольца из золота, старые, тяжелые. И кольцо к ним. Но кольцо ей велико.

Можно было подогнать по размеру.

Нельзя. Она тайком брала. Кто она? Кто?

– Я врача вызову! Погодите!

Охранник убежал. Значит, Влад кричал? Похоже, безумие прогрессирует. И надо бы к врачу, но... Алена осталась одна. Он должен ехать.

А еще вспомнить, кто та женщина из снов.

Проснулся Димка от запаха кофе и духов. Аромат вызвал чихание, а чихание – острый приступ головной боли. А над ухом раздалось насмешливое:

– Вставай, алконавт несчастный.

Димыч, не успев удивиться, откуда взялась женщина, зарылся в подушки.

Чужие подушки. В винно-бордовых наволочках с золотистой крапинкой. И вышитыми монограммами, одна из которых клеймом отпечаталась на щеке.

– Вставай, вставай! Господи, не хватало одного придурка на мою голову, как второй появился.

Вставать тяжело. До чего он вчера докатился? Сначала до водки. Потом был коньяк. Потом еще что-то, уже в такси и в квартире...

– Простите.

Прикрыв рукой глаза, он пытался защититься от слепящее-яркого света, в котором плыл хрупкий женский силуэт.

– А ты, – сказала незнакомка, поворачиваясь, – совсем не изменился. Что, не узнал?

– Маняшка?

– Надя. Можно Наденька. Или Надежда. Которая умирает последней, – она сидела на кухне, подперев щеку рукой, но и этот, прежде характерный жест не делал ее прежней. – Только я, друг Дима, выжила. Изменилась вот.

Стала такой, как они. Ухоженная, стильная, хищная. Неуловимо похожая на женщину в котиковой шубке. И на домашних тапочках каблуки, правда, протыкают они не кленовые листья, а толстый ковер, но ковру тоже бывает больно.

Ни к чему эти мысли. У каждого своя дорога. И Палыч так говорил. Лучше кофе пить да искать предлог, чтобы можно было свалить отсюда.

– Молока дать? Правда, не знаю, есть ли молоко. Я на кухню редко заглядываю.

Ухоженные руки с лакированными когтями, кольца-перстеньки-браслеты, золоченые кандалы на покорных запястьях. Серьги в ушках. Мертвые глаза. А раньше светились.

– Да ладно тебе, – сказала она прежним голосом. – Тоже мне... герой. Думаешь, у меня были варианты? Нет, конечно, были. Пойти в училище. На парикмахера. Я ведь и пошла. И стояла с ножницами. Ты не представляешь, до чего это мерзко. Капризные бабы, которые думают, что новая прическа решит их проблемы. И что, заплатив, имеют право мне нервы драть. Химия, от которой руки к вечеру чешутся, а кожа трещит. Жирные волосы, тонкие волосы, сухие и выпадающие, пережженные. Мерзость! И я не хотела купаться в этой мерзости до конца жизни. Подвернулся шанс – использовала. И вот...

И вот она сидит на кухне, шокируя прислугу. Поит кофеем старого товарища и зачем-то исповедуется.

– Ты красивая. И раньше была.

– Ну да. Была. Красивая. Наивная. Влюбленная. Навеки вместе. Счастье до гроба... на кресле гинекологическом мое счастье закончилось. Что кривишься? Думаешь, сама виновата? Мне все так говорили. А я не виновата. Я ведь по любви... на хрен любовь. Расчет и только расчет. Любовь же... дорогое удовольствие. И не удовольствие ничуть.

Глаза на мгновение вспыхивают и тут же гаснут под покровами ресниц.

– А ты, значит, в ментовке работаешь? Извини, но должна же я была понять, кого Владинька приволок. У него в последнее время вообще крышу сорвало.

– Ты ему кто?

– Была невеста. Теперь... бывшая подруга. Прямо как тебе.

Клокочущий смех, от которого мурашки по коже.

– Зачем он тебе? Про какие убийства ты вчера нес? Про каких таких ведьм? Рассказывай, Димочка, я ведь тварь любопытная.

– Не могу. Извини. Пора.

– Да ладно, – мягкие руки легли на плечи, Надькино лицо оказалось близко. – Я ведь нравлюсь тебе? Нравлюсь. И всегда нравилась. Только ты был слишком благороден, чтобы рушить чужую любовь. Но теперь-то...

Запах кофе, духов и сигарет. Волосы-травы, руки-лианы. Вырваться, пока не удушила. Ведьма. Ту, в нарядной шубке, называли ведьмой. И Маняшка теперь такая же.

– Мы поможем друг другу. Ты мне. Я тебе. Нужен Влад? Я помогу. Отдам. Мне не жалко.

Димыч высвободился из объятий, испытывая острое желание залепить пощечину.

Почувствовала. Отпрянула и зашипела:

– Глупый, глупый Димочка... драконоборец... кому это нужно сейчас? Посмотри на себя! Нищий герой, который вот-вот издохнет от зависти. Ты же завидуешь! Владичке, мне, тем, кто сумел забраться выше. А я тебе шанс даю. И заплатить готова. Тебе нужен маньяк? Ты думаешь, что это Владик? Возможно. Он сумасшедший.

Надежда наступала, Димыч отступал. Пятился к выходу, не решаясь отвести взгляда.

– Я помогу тебе доказать. И даже заплачу. Много. Спорим, столько тебе еще не предлагали.

– Ты сама психичка!

– Нет, Димочка, я нормальная. С волками жить по-волчьи, как говорится... Ты, кстати, где живешь? Ах да, общага. И перспектив вырваться никаких? Но хочется, правда? Чтобы квартирка, чтобы своя... хотя бы однушка.

Впору перекреститься и поверить, что она в голову пробралась, подсмотрела желание.

– Если договоримся, деньги будут. А можно сразу и квартиру. К примеру, на мне двушечка числится. Подарок, так сказать, от одного поклонника. Приличный район, хороший метраж. Заживешь по-человечески, женишься, детей заведешь. Счастлив будешь. У тебя ведь счастье простое, многого не надо...

– Ты ведьма!

– Ведьма, ага. Ведьмы выживать умеют. Так что? Договариваемся? Ты делаешь так, чтобы Влад сел, и получаешь квартиру.

– А что получишь ты?

Ответила, хотя могла бы промолчать, но, верно, решила, что победа близка:

– Я получаю компанию Влада. Я уже имею часть. Хочу остальное. Хочу самостоятельности. Свободы.

– И не жалко?

– Владика? Нет. Мы, ведьмы, вообще к жалости не предрасположены.

Домой человек вернулся незадолго до рассвета. Он долго возился во дворе: тянул воду из колодца, мыл колеса старого велосипеда, шебуршал в поленнице. И только когда небо посветлело, зашел в дом.

Дверь он запер на засов и два замка. Разулся, оставшись в тонких носках, которые нисколько не спасали от холода, скинул куртку и бухнулся на колени перед единственной иконой, и застыл надолго.

...она никогда не молилась. И икон в доме не держала, даже ту крохотную, найденную им на чердаке, велела выкинуть. А потом долго-долго объясняла, что Бога не существует, и религия – манипуляции одних людей другими.

Манипуляции в его воображении стали продолжением римских манипул, о которых она рассказывала чуть раньше. Слово в яркой медной броне, ощетинившееся мечами, оскалившееся пиками.

Потом он понял, что в неверии своем она защищалась от страха. Скажи, что нет Бога, отрекись от бессмертия души – отречешься от суда и ада. Она ошибалась. Закрытые глаза спасут от воображаемых демонов, но истинные останутся рядом.

Человек поднялся с колен. Хромая, подошел к кровати, рухнул поверх одеяла, сжался комком, но так и не решился накрыться.

...муки тела очищают душу...

Он лежал без сна и смотрел на стену с темными обоями в белом инее. Мысленно перебирал имена, к которым сегодня добавится еще одно. А скоро и второе.

Да, скоро. Чего тянуть? Время крадет силы и решительность.

– Спаси и сохрани, – прошептал он, крестясь. Потом все-таки залез под одеяло и сразу, по выработанной годами привычке, провалился в сон.

Алена слышала, как приехал Влад. Рокот мотора разодрал тишину деревни, и Алена натянула одеяло по уши, уже понимая, что вставать все же придется: печь топить, за водой идти, завтрак готовить. Да и разговора, сколь бы ни был он неприятен, избежать не удастся.

Влад появился, когда она возилась с печью, пытаясь засунуть в жерло кривое полено.

– Осмелела, значит? – рявкнул он, пиная дверь. Подскочил, вцепился, поднимая. Тряхнул. – Уже, значит, не боишься?

Шальные глаза, перекошенное лицо, того и гляди, на губах пена появится. Мишка говорил, что Влада нужно опасаться.

– Ты... ты чего?

– Я чего? Нет! Это ты чего?! Я тебе сказал дома сидеть. Запереться. А прихожу – дверь нараспашку. По дому ветер гуляет. Тебя нету... – Оттолкнул, да так, что едва не упала.

– Извини.

– Да иди ты...

Он выскочил на улицу, громко хлопнув дверью. Псих ненормальный! Да что она такого сделала? Из дома вышла. Но она, в конце концов, не под арестом!

– Вот именно, – Аленка запихала в печь газету. – И мириться я не пойду. Если ему надо, пусть сам.

Влад появился ближе к обеду, с молотком, гвоздями, новеньким, в масле, замком огромных размеров и раздражением, которое пробивалось в каждом жесте. Не спрашивая разрешения, он занялся починкой и на Алену даже не смотрел.

Подумаешь...

– Влад, – все-таки она не выдержала первой. Подала полотенце вытереть руки. – Ну извини. Получилось так. Ты уехал и... иконы. Во двор вышла. Просто подышать. А потом старуха, и... она денег требовала.

Хмыкнул, собирая гвозди. Дуется?

– Я видела, как к ней приходили. Это он! Точно он! И она его знает! Понимаешь?

– Не понимаю. И понимать не хочу. Мы договаривались, что если я берусь решать твои проблемы, то ты начинаешь делать то, что тебе говорят. А если нет, то дальше без меня.

– Ты не уйдешь!

– Уйду.

– Нет.

– Да.

– Ну... ну и вали отсюда! Без тебя как-нибудь... была и буду. И... – Она икнула, поняв, что сейчас расплачется, и снова разозлилась, потому как выходило, что плакать она будет, шантажируя Влада слезами. А на самом-то деле слезы от обиды и еще потому, что никому, кроме маньяка, она, Алена, не нужна. Что даже Влад просто предлог нашел. Прокатился до города, сообразил, что не с руки чужими проблемами заниматься, вот и пошел на попятную.

Договаривались... как будто кто-то когда-то в точности придерживался договоров. И в последнем шансе сдержать истерику Алена сказала то, что в другом случае никогда бы не сказала:

– Мишка говорил, что ты на голову ударенный! Что психом был и остался. Не хотел помогать, не нужно было лезть! А ты полез. Теперь назад, да? Предлог нашел...

– Да что ты несешь!

– Правду!

– Дура!

– Ненормальный!

Влад вдруг расхохотался. И этот переход от гнева к смеху испугал больше, чем если бы Влад попытался ударить.

– Я... Мишка знает, что ты тут живешь. И если со мной что-то случится...

Алена отступила к стене, сдерживаясь, чтобы со всех ног не броситься во двор, крича о помощи. Влад поднял руки вверх, увидев молоток, бросил и протянул раскрытые ладони.

– Погоди. Да стой ты. Ничего я тебе не сделаю. Тем более что Мишка знает. Мишка – это аргумент. И я ненормальный. Да, я ненормальный, если ввязался в эту историю.

Шаг влево, и теперь Влад загораживает проход, отрезая путь к бегству.

– Он... он говорил, что ты на учете.

– На учете, значит. С головой не дружу. А он так наоборот. Черт, и ведь не поспоришь. Я ж и вправду на учете состоял. И в психбольнице лежал. Видишь, каюсь в грехах как на духу. Да постой ты... авария была. Сотрясение мозга. Последствия...

Влад бросился вперед, схватил, прижимая Аленины руки к бокам.

– Да стой ты! Не съем я тебя! Значит, Мишка заходил?

Алена кивнула и прошипела:

– Отпусти!

– Отпущу. Потом. А Мишка, он тебе кто?

– Никто. Муж подруги.

– Ты хорошо его знаешь?

Вопрос Влада удивил Алену. Хорошо ли она знает Мишку? Да, конечно, хорошо! Он познакомился с Танькой в парке и долго ухаживал, каждый день таскал цветы, а признаваться в любви не спешил. Робел. Он вообще весь такой, вроде бы и спокойный, надежный, а по характеру так робкий.

– И кто это тебе сказал? Или собственные наблюдения?

– Собственные, – огрызнулась Алена.

Чем дальше, тем меньше нравился ей этот разговор. Алена попыталась вырваться, но Влад держал крепко.

– Твоя подруга ведь знает про твою бабку-ведьму?

Так вот к чему он ведет, сыщик-любитель, Шерлок Холмс деревенский. Мишку подозревает. Конечно, Танька рассказала ему про Аленкину бабку, а Мишка, будучи на самом деле скрытым психом, ненавидящим ведьм, решил от Алены избавиться.

– Чушь!

– Неужели? – Влад не спешил раскаиваться. – Но возвращаясь к первому вопросу. К примеру, знаешь ли ты, что его мать, сестры и брат погибли? И что именно мать, дождавшись, когда дети заснут, подожгла дом? Мстила мужу, сбежавшему к любовнице.

Боже мой! Какой кошмар!

– Та же, из-за которой разыгралась трагедия, повесилась. Печально, правда?

– Я не понимаю, при чем...

– При том, что до сих пор поговаривают, будто самоубийца не сама в петлю шагнула, помогли ей. Кто? А тот, у кого она душу на силу ведьмовскую обменяла. И кого ради ворожила и привораживала. И кому в жертву семью принесла. Только вот ему, неназываемому, жертв всегда мало. Вот и прибрал верную служанку. Итак, имеем парня, потерявшего из-за ведьмы всю семью. Вот тебе и мотив.

Он наконец разжал руки и предложил:

– Пошли, что ли, поговорим по-настоящему.

Влад не собирался рассказывать ей всей правды, хотя бы потому, что сам не очень понимал, где эта правда начиналась и где заканчивалась.

Не помнил! Он, Влад, гордившийся тем, что никогда ничего не забывал, сейчас не помнил собственной жизни! И более того, не замечал дыр в ней.

Алена сказала про больницу, и в голове точно вспыхнуло – да, была. Лежал.

Палата на одного. Кровать у стены. Тумбочка между решетчатой спинкой и подоконником. На последнем две трещины, словно кто-то сверху уже поставил крест на Владе. Серое стекло за синей решеткой, кусок двора с двумя тополями и стеной. Он лежит и смотрит...

На что?

На кого?

Ждет. Кто-то должен прийти, а не приходит. Папа. Обещал, а уже который день и нету. Владику скучно – читать нельзя и телевизор смотреть тоже. Из игрушек – детское домино, на косточках которого фрукты и машинки намалеваны. А в домино играют вдвоем.

Влад же один.

– У тебя когда-нибудь было такое, что ты что-то забывала? – Влад сел на табурет, который закачался и заскрипел, взывая о починке. – Не пустяк, вроде чьего-то номера, а серьезное. Настоящее.

– Вроде бы нет. Но... как можно сказать, что ты забыл, если ты так и не вспомнил?

Алена старалась держаться подальше. Напугал? Он не хотел. Он сам испугался, когда увидел открытую дверь и горку снега на пороге. Когда представил, что она мертва.

Тот, вчерашний мент, с его смешной ненавистью, сказал – все серьезно. Он много вчера говорил, называл имена, одно из которых показалось смутно знакомым. Нужно проверить. И позвонить. Наденька небось сожрала беднягу с потрохами. С нее, с Наденьки, станется.

– А что твой Мишка еще говорил?

– Тын-да, тын-да! – Голос скатывается с высокого берега, плюхаясь в зеленоватую воду канавы. Крик подхватывают камыши и ленивое стадо гусей. Змеи-шеи поворачиваются, красные клювы сталкиваются друг с дружкой, повторяя:

– Тында-тын-да-тындатын...

Конопатому мальчишке внизу слово кажется обидным.

Почему?

Влад не помнит. Этого тоже не помнит. Но мальчишка бежит, карабкается вверх по склону, скользит босыми ногами по земле, валится, катится, плюхается в воду.

И гуси гогочут:

– Тында!

Надо поговорить с Мишкой. Оба ведь взрослые, а взрослые не обижаются на слова, тем паче сказанные невесть когда. Зато Мишка может помнить. О чем? О ведьме с картами? О больнице?

– Влад, – Аленина ручка легла на лоб. – Ты горишь весь. У тебя температура? Может, приляжешь?

Он позволяет себя отвести...

...отвезти. Машина другая, не папина. Пахнет плохо, и ему страшно находиться в ней.

Авария? Ну да. После аварии естествен страх перед автомобилями.

...бело-красный шлагбаум поднимается и опускается, отрезая пути к отступлению. Узкая дорога между рядами елей. Люди в халатах: одни в белых, другие в байковых, разноцветных, надетых поверх пижам.

Больница. Воспоминания возвращаются? Это хорошо? Конечно, хорошо. Алена рядом. Тоже хорошо. Почему-то Владу страшно вспоминать одному.

Квадратная тетка. Ноги-столпы шаркают по клетчатому полу. Владу приходится бежать, он жмется к ватному бедру и изо всех сил цепляется за жесткий палец. Красно-белый деревянный, совсем как давешний шлагбаум.

– Все будет хорошо, – обещает тетка, вытаскивая из кармана связку ключей. Ковыряется в замке, как в зубах.

– Все будет хорошо... ты уже большой мальчик.

Сколько ему было? Одиннадцать? Двенадцать? Больше? Меньше? Не настолько меньше, чтобы не помнить. Пропущенный год, переезд, другая школа. Папины объяснения, что так будет лучше, Влада перестанут дразнить.

Мамино молчание.

Иконы, которые она начала собирать. Это связано? Да. Но как?

– Аленка, – Влад ложится на бок с трудом. Его трясет как в лихорадке, и ледяной пот плывет под воротник. – Ляг со мной. Пожалуйста. Мне... мне страшно одному.

...особенно по ночам. Тени приходят извне. Мягкими лапами шоркают по клетчатому полу, останавливаются у запертой двери и начинают ковыряться в замке. А другие, прилипая к серому стеклу, пялятся на Влада. Ждут, чтобы их впустили.

Он накрывается с головой одеялом – в нос шибает запах хлорки – и старательно не дышит.

Если притвориться мертвым, тени не тронут.

Но скрипит, отворяясь, дверь, и кто-то – другой? чужой? страшный? – замирает у кровати. Стоит долго – у Влада заканчивается воздух, и перед глазами начинают плясать огоньки.

– Тихо, тихо, все хорошо. Я тут. Влад, тебе к врачу надо, тебе... – влажные Аленины ладошки гладят лицо. И ее собственное близко. Испуганные глаза, в которых сострадание.

Никто никогда не жалел Влада.

– Спасибо, – хочет сказать он, но вместо слов вырывается хрип. Теперь Аленка решит, что он и вправду сумасшедший. И наверное, будет права.

Вопрос 7: Как это может быть, чтобы дьявол, дух, не нуждающийся в питании и поддержке, желал чужой крови? К тому же, будучи духом, он не может сосать никакие такие выступы, ибо у него нет ни плоти, ни костей, его нельзя почувствовать и так далее.

Ответ: Он не ищет их крови, поскольку может жить без этой поддержки, но приходит к ним и берет у них кровь, чтобы усугубить проклятие ведьмы и не дать ей забыть о заключенном договоре. А поскольку он дух и князь воздуха, то он может прийти к ним в любом обличье, которое получается из частичек сконцентрированного загустевшего воздуха. И так он принимает облик любого живого существа. Создать же что-нибудь не в его власти, ибо сия способность принадлежит только Богу. Однако для того, чтобы сосать кровь ведьм, дьявол входит в тела реальных существ из плоти и крови и заставляет их (находясь внутри) делать то, что ему нужно. Он приводит в движение органы их тела, в кого бы он ни вошел – в кошку, крысу или мышь, – так что они говорят с ведьмами, и так заключает с ними договор.

Бетти выбралась из дому. Решение это зрело давно, пожалуй, с самого первого раза, когда она валялась на грязных простынях, скуля от боли и унижения.

Тогда она еще умела плакать. Тогда она не знала, что слезы лишь дразнят человека, который притворялся ее отцом. Тогда она пыталась ненавидеть.

Ни слезы, ни мольбы, ни ненависть не спасли. Постепенно измученная душа уползала, разум гас, а вместе с ним и желания. Постепенно Бетти привыкала. К вспышкам гнева, предугадать которые было невозможно, к приливам нежности, еще более отвратительной, чем гнев. К собственной беспомощности, что и в первом, и во втором случае приводила отца в восторг.

Бетти не знала, как и когда получилось, что ей стало все равно.

Но происшествие на берегу, вид коровьего черепа, измазанного – теперь Бетти в этом не сомневалась – кровью и свечным воском, припадок Абигайль Уильямс пробудили уснувшую душу к жизни.

Страх? Нет, Бетти не боялась колдовства.

Предчувствие? И предчувствий она не испытывала.

Просто вдруг стало понятно, что она, Бетти Хопкинс, никогда не сумеет вырваться из вороньей стаи, как никогда не сумеет притвориться одной из них. И давно забытое решение вновь стало единственно возможным.

Несколько дней она выжидала, пытаясь вести себя как прежде. Получалось. Отец, расслабившийся и успокоившийся, перестал носить ключи на поясе, припрятав связку в тайник.. Думал, Бетти не догадается. Догадалась: она тоже успела хорошенько его изучить.

Действовать следовало ночью. Чтобы не нашлось того, кто бы остановил.

На улице холодно. Ветер бродячим псом то ластится, то кусает за босые ноги. И те леденеют. И пальцы не гнутся. И страшно вдруг... нет, не поддаваться. На конюшню. Пустая внутри, щелястая стенами, как рот бродяги.

Петлю сплести, узел покрепче. Забраться на загородку. Перекинуть через стропила. Надеть на шею и... Шагнуть.

Жесткая веревка обвилась вокруг горла, сдавила, сжала, соскребла шкуру и, натянувшись струной, лопнула. И тут же раздался знакомый голос:

– Зачем ты так, Бетти? Убивать себя грешно!

– Да. Очень грешно.

Бетти лежала на соломе, закрыв глаза, с трудом сдерживая рыдания и не понимая, как эти двое, которым полагалось спать, оказались здесь.

– Мы беспокоились о тебе, Бетти, – тонкие ручки стянули петлю и легли на щеки, согревая. – Открой глаза. Не бойся.

– Мы не причиним тебе вреда.

– Мы просто хотим поиграть.

– Ага.

Абигайль Уильямс и Элизабет Пэррис. Неразлучные подруги. Птенцы вороньей стаи.

– Вставай же, – Абигайль потянула за руки. – Холодно. Ты замерзнешь. Мы не хотим, чтобы ты замерзла.

И Элизабет, поднимая веревку – двумя пальцами, как дохлого ужа, спросила:

– Тебя кто-то обидел? Конечно, тебя кто-то обидел.

– Я... я должна вернуться...

– Вернешься, – сказала Элизабет, кидая веревку в кучу сена. – Конечно же, ты вернешься. И никому не скажешь про то, что сегодня было. Правда, Аби?

– Ага.

– Зато прежде, чем вернуться, ты расскажешь нам.

– Что?

– Все, Бетти. Мы очень хотим тебе помочь. И поможем. Правда, Аби?

– Ага.

Это безумие. Но разве сама жизнь, от рождения и до сегодняшнего дня, не безумна? И Бетти, зарывшись в сено – не так холодно, – заговорила. Все? Они получат все. Каждый день, каждую минуту ее ненавистной жизни. Пусть пьют ее слабость, как отец вино. Пусть причащаются ненавистью. Пусть... пусть помогут, хотя это невозможно.

– Бедная Бетти, – Абигайль села рядом и обняла.

– Бедная, – согласилась с ней Элизабет. – Бедная, глупенькая Бетти. Зачем тебе умирать?

В темных глазах дьявольским пламенем отражалась свеча.

– Нужно просто дать ему то, что хочет. Нужно им всем дать то, что они хотят. Нужно обмануть... – Элизабет замолчала и молчала несколько мгновений, обдумывая внезапную мысль. А когда заговорила, голос ее был весел: – Мы тебе поможем!

– Ага.

– А ты поможешь нам. Они хотят ведьм? Так пусть получают. Только пусть ведьмы будут правильными... твой отец ведь знает, какой должна быть правильная ведьма?!

Никто точно не мог сказать, когда эти двое прибыли в Салем. Просто у старухи Мод, беззубой и жадной, объявились жильцы. И если первый, шумный бородач, был типичным охотником за удачей, то второй представлялся личностью престранной, даже подозрительной.

С виду он был щуплым, каким-то перекрученным и неуклюжим. Однако Сэм, вздумавший порасспрошать пришельца, после рассказывал про ледяной взгляд и железные пальцы, которыми пришлый, назвавшийся Марком, едва не переломил Сэму все косточки. И синяки показывал.

Ну да сам Марк никого не трогал, наоборот, был вежлив и незаметен. Поутру выходил из комнатушки и принимался бродить по городу. Он мерил улицы шагами, часто замирал напротив окон, вглядываясь в мутные стекла, точно желая разглядеть кого-то за ними. А стоило подойти – убегал, но не бегом, а быстрым шагом.

Порой Марк спускался к пристани, но с рыбаками не заговаривал. Он вообще ни с кем не говорил, разве что с рыжим своим спутником. Да и то делал это, лишь оставаясь наедине.

– Он хитер, – Хопкинс ложился не на кровать – на пол, со стоном распрямляясь на жестких досках, ровняя искалеченную некогда спину. – Один неверный шаг, и он почует. Увезет. И я не сумею найти...

– Ну да, – хмыкал Джо.

– Или избавится от меня. Это же просто. Кто он? Кто я? Никто. Что я могу? Ждать.

– Подойти.

– К ней? И что я скажу? Здравствуй, Абигайль? Я твой отец, который забыл о твоем существовании? Который должен был быть рядом, но не был? Который убил твою мать? Который...

– Который пришел.

– Зачем пришел? Прощения просить? Это нужно мне, а не ей. Увезти? Куда?

Джо молча поднимался, заканчивая разговор, который повторялся каждый день. Джо уходил из комнаты, хлопая дверью и переполняясь решимостью сделать все то, что следовало бы сделать сразу. Джо выходил во двор, вдыхал сырой зимний воздух и останавливался.

Он и сам не мог объяснить, что же удерживало его от поступка простого и логичного. Жалость к человеку, который действию предпочел нытье? Нет, слабых Джо не жалел. Слабые вредили сильным. Надежда, что проблема разрешится сама? Никогда не решались. Страх стать преступником? В некоторых городах он уже числился преступником...

И не зная, что думать о себе и собственной неожиданной нерешимости, Джо просто стоял некоторое время, а потом возвращался.

Сегодня все было иначе. Хопкинс, вернувшись в дом, не упал на пол, но принялся расхаживать по комнате, жестикулируя:

– Он снова это начал! Снова! Представляешь? Господи... да разве можно ждать от пьяницы, что он перестанет пить? От слепца, что прозреет? От безумца, что станет вдруг разумным? От волка, что откажется от мяса...

Пламенная речь и заломленные руки. Квохтанье старухи, доносившееся из-за стены. Молчаливые ружья неиспользованным аргументом. Снова мысль – надо убираться. Забыть и Хопкинса, точнее, даже двоих – и Бетти, к которой сам Джо не решился подойти.

– Вот, – Мэтью содрал с шеи веревку, на которой висел амулет. Серая палочка с семью камнями, блестевшими ярко, несмотря на отсутствие света. – Вот то, что я должен отдать моей девочке. И не смогу... не понимаешь? Стоит мне оказаться рядом, и он обвинит ее в колдовстве. А если не передам, то... она будет слепа, как и прочие в этом городе. Не понимаешь?

Полусмех-полувсхлип. Желание вмазать по этой дрожащей физии, стереть виноватое выражение, чтобы он, подобранный в порту чужак, стал хоть немного похож на себя прежнего.

– В Салеме охотятся на ведьм. И Абигайль, моя Абигайль будет свидетелем... так говорят.

Новость принесла старуха Мод. В ее корзинке с шитьем, которую она всюду таскала с собою, нашлось место и для сплетен. И старуха, разом позабыв о дряхлости телесной, поспешила домой: поделиться, благо новостей становилось больше день ото дня.

Ведьм было трое: Титуба, рабыня индейских кровей, но крещенная, проживавшая в доме Пэррисов. Сара Гуд, нищенка, подвизавшаяся при доме и не единожды замеченная в разговорах с Титубой. И Сара Осборн, вдова, известная тяжелым характером и дурным глазом.

– Оно ж сразу понятное, что без ведьмовства тута не обошлося, – старуха Мод, счастливая вниманием, рассказывала обо всем подробно и с охотой, поглядывая то на Джо, то на Хопкинса, который слушал молча. Только в пальцах вертел свой растреклятый амулет.

– Когда младшенькая-то Пэррисов заболела! Ох и трясло ее! Говорят, что прям наизнанку выворачивало, так бедолажку злые духи мучили! Ее аж к Сэмюэлю спровадили, чтоб, значится, спрятать. Но как спрячешь-то? Ведьмы скоренько на двери знак тайный намалевали, вот их помогатые и нашли. А с нею и Абигайль, которая Уильямся дочка. Настрадались бедные... спасибо, нашелся мудрый человек, который догадался, что дело тут нечисто.

– И кто же он?

– Так Хопкинс. Мэтт Хопкинс. Они с дочкою недавно сюда приехали. И дочка эта папочке сказала, что, дескать, неспроста болезнь эта, что сны девочкам дурные снятся, непотребные прям-таки. А он уже и скумекал, откудова ветер дует. Слава тебе господи, послал доброго человека...

Мэтью Хопкинс, прижав к губам амулет, застонал.

Бетти прижалась к доскам, стараясь не пропустить ни слова из того, что происходило внутри дома. Рядом сопела Абигайль, а вот Элизабет оставалась странно безучастной. Она сидела и грызла сухую веточку.

– Сара Гуд, с кем из злых духов ты знакома? – Грозный голос отца вызывал дрожь, и чтобы успокоиться, Бетти нашла руку Абигайль. Девочка понимающе улыбнулась, легонько сжала пальцы.

– Ни с кем.

– А если он ей поверит? – прошептала Аби, наклоняясь к самому уху.

Бояться нечего: не поверит. Он уже стал на след и теперь, пока не добьется своего, не соступит. А добивается он всегда, чего бы это ни стоило.

Зато занят. Ему сейчас не до Бетти. И это замечательно!

– Разве ты не подписывала договор с дьяволом?

– Нет.

– Зачем ты вредишь детям?

Аби сдавленно хихикнула, но замолчала, когда Элизабет приложила палец к губам. Да, нужно быть осторожными. Очень-очень осторожными, чтобы все получилось так, как задумано.

– Я ничего им не сделала. Да и не опустилась бы никогда до этого! – Старуха скрежещет, как старое колесо. Противный голос, и сама отвратительная: грязная, вонючая. Нет, нисколечко не жалко.

Тем более что теперь Бетти немножко свободнее, чем раньше. И она готова платить эту цену.

А отец не отступает, задает следующий вопрос:

– Тогда кому ты поручила вредить им?

– Я никому этого не поручала.

– Какую тварь ты наняла для этого?

– Никакую – на меня возвели напраслину...

Абигайль надоедает сидеть, и она отползает, пятясь задом. Колени едут по грязи, руки оставляют на земле смешные отпечатки, и Аби снова прыскает. А потом грязными пальцами хлопает Элизабет по лицу.

– Перестань, – малышка брезгливо кривится, но не спешит стереть грязь.

– Не перестану. Мы только начали, правда? Бетти, тебе ведь понравилось играть?

Глаза Аби из синих становятся черными, дурными, что предвещает припадок. Нет, только не здесь! Отец разъярится, если поймет, что Бетти подслушивала. А еще заподозрит нехорошее. Он и так не очень-то хотел ей верить.

– Успокойся! – Элизабет отвесила пощечину подруге и, схватив за руку, дернула. – Идем. На берег. Поговорить надо.

Из-за тонкой стены доносится вой и стук. Деревом по дереву. Жутковато.

А на берегу ветрено. Море морщится мелкой волной, качает древесную щепу, грязную пену и черное пятнышко-лодку у самого горизонта.

– Смешно получилось, правда? – Элизабет садится на мокрый песок, подбирает юбки и выставляет тонкие ноги в серых чулках. Кривые, похожи на два сучка, которые засунули в ботинки. – Сара Гуд называла меня уродиной. И дурой.

– Сама дура!

Абигайль скачет вокруг, размахивая руками, словно взлететь собирается. Потом, устав, падает навзничь и замирает. Домой придет вся измазанная, но ей теперь можно. Ей теперь почти все дозволяют.

Вчера вот отец рассказывал, что ходил в дом Уильямсов вместе с преподобным Деодатом Лоусоном, читать проповедь во избавление от ведовства. И Абигайль снова выказала признаки одержимости: дождалась, когда пропоют псалмы, и обратилась к преподобному со словами: «А теперь вставай и говори свой текст». И Лоусон не осмелился перечить, прочел, а она сказала: «Это очень длинно». После полудня же, когда преподобный неосторожно сослался на свое учение, Абигайль Уильямс заявила: «А я и не знала, что у тебя есть какое-то учение. Если ты о нем и говорил, то я забыла».

И самое странное, что отец не возмущался подобным ее поведением. Он искренне скорбел о болезни и клялся, что ведьмы не уйдут от наказания.

– А Титуба доносила отцу, – продолжает Элизабет перечислять чужие прегрешения. Она не оправдывается – думает вслух. – Придумывала про меня всякое. Он порол. Больно, когда тебя порют, правда?

– Правда.

Кому, как не Бетти, это знать?

– А у Сары Осборн четыре мужа было. И все умерли. Если она не ведьма, то почему они умерли?

– Ведьма потому что! – захохотала Абигайль. – Ведьма она! И меня мучит! Кусает! Крутит! Кости ломает! Больно-больно! А...

Все-таки припадок случился. Аби каталась по песку, плевалась пеной и кусала руки. Потом на белой коже проступят отпечатки зубов, и отец получит еще одно доказательство. Говорить ему, что Бетти и сегодня видела, как злые духи мучают Абигайль? А если он начнет подробности выведывать?

– Старикашка Готорн заходил к папе. – Элизабет смотрела на море, бледное личико ее оставалось бесстрастным, и даже губы почти не шевелились. – Он хочет, чтобы мы завтра предстали перед судом. Аби, слышишь?

Не слышит: лежит, зарывшись лицом в песок, стонет. Что ж, завтра судья Готорн, увидев бедняжку, поверит в существование злых духов.

Бетти улыбнулась. Ей уже давно не было настолько хорошо.

Зал был полон людей. Стая воронья, рассевшаяся по лавкам. Одинаковые лица, горбатые носы-клювы, бусины глаз, белые шеи и тугие ошейники-воротнички. Бетти тоже сидит: отец сказал, что она должна увидеть. Нет, не свидетельствовать – к огромному облегчению Бетти, он был против ее выступления в суде. Но вот посмотреть на то, как вершится правосудие, она обязана.

И Бетти смотрит. Бетти видит.

Судью Готорна: лицо, изрезанное морщинами, красное, как прибрежные скалы, и потрепанным облаком на вершине нелепый парик, щедро посыпанный пудрой.

Отца: строг и неподвижен, статуя в черном одеянии. Только трость мелко постукивает о пол, выдает, что Мэтью Хопкинс – живой человек.

Сару Гуд: комок тряпья и дрожащие руки. Взгляд мечется, пытаясь уцепиться за людей, и соскальзывает.

Сару Осборн: сидит прямо, только ладони, широкие как лопаты, подрагивают. Да корявые пальцы в складках юбки прячутся, стыдно им, что некрасивые.

– Итак, Сара, – судья смотрит между обвиняемыми, и оттого непонятно, к кому именно он обращается. К обеим? Пусть так. – Ты говоришь, что не виновна.

Осборн кивает.

– Невиновна! – скулит Гуд, закрывая лицо руками.

Противно? Больно? Бетти тоже было больно и противно. Теперь пусть мучаются другие, а она отдохнет. Это справедливо.

– Мне очень хотелось бы поверить тебе, Сара, – взгляд судьи устремлен поверх голов. Толпа вздыхает. – Но я, будучи судьей, обязан разобраться в происходящем. Пусть позовут свидетелей...

Удар молотка беззвучен, но воронья стая вздрагивает и поворачивается к дверям.

Элизабет идет по проходу, не девочка девяти лет от роду – старуха. Сгорбленная, скрученная, шаркающая ногами. Она позволяет смотреть на себя, и люди смотрят. Замечают. Шепчутся. И ропот заполняет зал.

– Элизабет Пэррис! – Голос судьи становится ласковым, а взгляд теплеет. – Расскажи, что с тобой случилось.

– Больно! – Личико Элизабет кривится. – Мне очень больно! Пусть она меня отпустит! Скажите ей, чтобы отпустила... мне так больно!

Она тычет пальцем в Сару Осборн, и зал взрывается криками.

– Это она, она... она приходит ко мне ночью! И тычет булавки под ногти! Посмотрите! Все посмотрите! – Элизабет поднимает руки, и крики смолкают: тонкие пальцы ее в крови, а ногти синие. – Я умоляла ее оставить меня! А она... она говорила, что оставит, если я соглашусь присягнуть дьяволу! Я не хотела! Я служу Господу нашему Богу, я верую в Иисуса, но...

Молоток судьи и трость отца стучат по перилам, пытаясь успокоить людей. Элизабет улыбается. Почему никто не видит, что она улыбается?

Потому что они рады верить лжи. Им нужны ведьмы, нужен кто-то, на кого можно повесить все грехи. Пусть вешают. Пусть ликуют, думая, что дьявол повержен. А он всегда с ними и даже не прячется.

Абигайль вел дядя. Пастор Сэмюэль Пэррис выглядел растерянным. Абигайль он держал под руку, но как-то небрежно, словно не верил. Зря. Все должны верить! Все! И Аби старательно отыгрывала роль. Она хромала, вздыхала, то и дело останавливалась и хватала воздух ртом, так, чтобы все видели, насколько она ослабла.

– Абигайль Уильямс, – снова судья был ласков. – Расскажи нам, узнаешь ли ты кого-нибудь из этих женщин? Вредил ли кто-нибудь из них тебе?

– Они! Они! Обе! Вредили! Боженька мой, больно было! Она, – Аби ткнула пальцем в Осборн, – ночью приходит, крадется к кровати и на ноги садится. А тяжелая-то! Я спихиваю, а она сидит и пальцем машет! У нее на пальце родинка! На мизинчике левом!

Сара Осборн спрятала руки под мышки, но по тому взгляду, которым наградил ведьму отец, Бетти поняла: проверит. И убедится, что родинка существует.

Верно сказала Элизабет: врать надо с умением.

– А потом вторая прилетает и начинает меня мучить! Булавки тычет и смеется! Тычет и смеется! Вот так! – Абигайль захохотала и закрутилась на одной ноге. – Отпусти! Отпусти! Отпусти меня... больно! Ай, смотрите, вон она! Вон же!

Вытянутые руки распростерлись над толпой, замершей в ужасе. Они смотрели, они внимали каждому слову Аби, а та, счастливая вниманием зрителей, продолжала играть:

– Энн! Сара! Она к вам идет...

Две девушки вскочили с лавки и завизжали в один голос, закрутились, отмахиваясь от невидимого врага, а после рухнули и забились в конвульсиях.

– И ко мне! И ко мне! – заголосила третья, закрывая лицо руками. Она сползла с лавки и потеряла сознание. Как же ее зовут? Ах да, Элизабет, как Пэррис.

– Видите? Они даже здесь не останавливаются... – Абигайль подошла к отцу и, заглянув в глаза, попросила: – Спасите нас, пожалуйста!

В течение недели были арестованы и помещены в городскую тюрьму: Дороти Гуд, четырехлетняя дочь Сары, Марта Кори, Ребекка Нёрс и Рэйчел Клинтон.

С обвинением выступали Сара Биббер, Элизабет Хаббард и Энн Патнам.

В палату пришлось прорываться с боем. Дверь охраняли двое из ларца, одинаковых с лица, обряженных, правда, не в красные кафтаны, а в черные строгие костюмы.

– Не велено, – сказал один, взглядом скользнув по Димычу.

Второй кивнул.

Им было плевать на разрешения и полномочия. Они исполняли приказ. Лечащий врач, которого Димычу удалось поймать в коридоре, сказал немногое. Доставили утром. Переохлаждение. Травма позвоночника. Пациентка в тяжелом состоянии. В сознание не приходила. Бредить не бредила. Разговор в данный момент невозможен. Когда будет возможен, он, врач, не знает.

Не знал он и того, что́ Машенька Свиридова, дева и дива, делала ночью в развалинах церкви.

Из больницы Димыч выходил с острым чувством невыполненного долга, которое усугублялось угрызениями совести.

Влад? Назначил вторую встречу? И, напоив Димыча – вот тебе и алиби, – поехал устранить свидетельницу? Не сходится. Девица, пусть и блондинка, но не полная дура. Ей-то зачем переться за тридевять земель ночью в церковь эту? Она Влада боялась.

Или делала вид, что боится. Как он вчера говорил? Машка играет. И кто-то, похоже, ее переиграл. Выбил слабое звено, не подумал, что у девчонки хватит сил телефон достать и позвать на помощь.

Но если так, то выходит, что Влад пусть и невиновен, но всяко замешан в деле. Кто-то очень хочет от него избавиться. И ответ лежал на поверхности.

Димыч, достав визитку, набрал номер:

– Алло? Надька? Встретиться надо, поговорить...

– Так вроде бы уже говорили, – промурлыкали в ответ. – Или ты передумал?

– Вроде того. Приходи в парк, погуляем. Помнишь, ты любила гулять.

Парка в городке не было, зато был старый сад, одичавший и заросший патлатым малинником. К июлю вызревали ягоды. Мелкие, но сладкие, и Димка, закутавшись в старую куртку, нырял в колючее море, чтобы принести Маняшке горсть или две.

Ели вместе. Смеялись. А старые яблони в шубах из зеленого мха скрипели над головой.

Этот парк лежал в котловане, окруженный бетонными стенами домов, укутанный влажным городским дымом. Большой и невыносимо тоскливый.

Центральная площадка и заброшенные на зиму карусели. Красные лодочки, синие лошадки, розовые слоны и верблюд с перекошенной набок головой. Облезлая будка механика и выцветшее объявление: «Аттракцион временно не работает».

– Уже года два как. Или раньше, – тихо сказала Наденька, трогая пальчиком сетку. – Я летом сюда приходила. И прошлым тоже. А до того – нет.

– Прогуляемся?

Он предложил ей руку, и Наденька приняла.

В парке было пусто. Грязная дорожка сизой лентой растянулась под ногами. Блестели редкие лужи. Выползло из-за туч блеклое солнце, глянуло вниз и снова спряталось.

– Ты... ты не думай, что я такая стерва, – начала Наденька. – Что хочу человека упечь, а сама... да, хочу. И ведьмой стала. Настоящей. Которой плевать на всех, кроме себя. Только разве я виновата? Жизнь такая, Димочка. И живу я как умею. Выходит, что не очень-то и умею, ну да ладно.

– Расскажи мне о нем.

– Поможешь? Хотя нет, не отвечай. И так понятно. У тебя лицо такое, что и слова не нужны. Ты всегда идеалистом был. А Влад... он странный. Когда мы только познакомились, сошлись, я решила – свезло. Впервые в этой долбаной жизни свезло!

Веревка, перекинутая через сук, и автомобильная шина. Залазить нужно, чтобы ноги в дыру, руками цепляться за черную резину и раскачиваться. Вверх-вниз, вверх-вниз. Еще! Димка, еще давай! Выше!

Ветка скрипит, возмущается дерево. Вот-вот не выдержит, рухнет. Но выше! Выше!

Пожалуйста, Димочка, я летать хочу!

– Богат. Не уродлив. Не садист, не извращенец. Не скряга. Целая куча «не». Предложение сделал. Я согласилась. Еще бы... завидовали. Впервые не я завидовала, а мне! Что странности, старалась не замечать. Кошмары снятся? У всех бывает. Регулярно? Так он трудоголик, всегда занят, а это на здоровье сказывается. Бродит по ночам... ну, случается. Один раз, правда, испугалась сильно. Просыпаюсь, а его нету. Ну, думаю, снова-здорово. Звать не стала, один хрен не ответит. Встала. В одну комнату. В другую. В третью. Нету! Смотрю, в ванной свет и тихо. Стучусь. Дверь приоткрыта. Толкаю. Сидит. На коврике, колени так вот в растопырку. Ну, знаешь, дети так часто сидят, но он же не ребенок! А главное, в руках у него пояс от халата, и из пояса этого он петлю скрутил, растянул между руками, посмотрел и, повернувшись ко мне, спрашивает: «Смотри, что я сделал. Как ты хотела!»

Пара голубей, вяло ковырявшихся под лавкой, прервали занятие, уставились на Наденьку удивленно, заворковали, обсуждая услышанное.

Сочиняет? Правду говорит? Останься она прежней, Димка сразу понял бы.

– Верь-не-верь, верь-не-верь! – Маняшка скачет на одной ноге и вытягивает руки. В кулаке конфета.

– Тут? – Димка показывает на правый, она, смеясь, мотает головой, а щеки румянцем вспыхивают.

Не угадал!

– О чем ты думаешь? – Надежда остановилась и заглянула в глаза. – О чем?

– Не о том, о чем надо. Значит, он петлю вязал?

– Да. Вязал. А наутро, когда рассказала, разозлился. Даже нет, в ярость впал! Я его никогда прежде таким не видела. Он же рыба по натуре, холодная, как... как рыба! Дурой обозвал. Истеричкой долбаной, хотя сам он истеричка. Ушел. Вернулся – извинялся. А я уже тогда подумала, что он не такой, каким кажется. Искать начала. Просто чтобы понять, куда лезу и к чему готовиться.

– И что нашла?

Дыру в стене за кирпичом, левый угол которого Димка сам крестиком пометил. В дыре – тайник. В тайнике – Маняшкин дневник, в который он клятвенно пообещал не лезть, и его тетрадочка. Пустая, но нужно же что-то положить!

Интересно, а Маняшка свое обещание сдержала? Или заглянула и втихую над глупым Димкой посмеивалась?

– Он в психушке лежал. Долго, почти год. А после этого семья переехала. Знаешь, я никогда не видела родителей. Они где-то в Москве живут. Он как-то обмолвился, что они всегда хотели там жить, но ждали, когда он вырастет. А когда вырос – свалили. Словно сбежали от него. И нет, Дим, не ссора. Когда в ссоре или в обиде, ненависть остается. А тут вообще ничего. Будто друг для друга не существуют! Открытки, звонки раз в полгода, но... это все вежливое, внешнее. Настоящего нет! Бред какой-то, правда?

Может, и не бред.

Оказывается, этих, домашних, тоже бросают. Правда, прилично, дождавшись совершеннолетия и подыскав предлог.

– Я вот чего подумала. Они знали, что он псих. И что когда-нибудь сорвется. И не хотели нести ответственности. И я не хочу. Я еще сомневалась, но потом Машка и гадание ее...

Очень своевременное гадание, из-за которого у адекватного в общем-то человека вдруг слетают тормоза.

Ой, адекватного ли? С каких это пор Влад стал симпатичен? Не с тех ли самых, когда рядом с ним объявилась Маняшка-Надежда с маниакальным желанием изничтожить благодетеля.

– Надь, а почему мы с тобой потерялись? Ну после детдома? Ведь хотели вместе держаться. Встречались даже, а потом... что было? Не помню.

Фыркнула, сдувая с носа прядку, глянула сверху вниз, с насмешечкой. Ответила:

– А потому, Димочка, что я повзрослела. Ты же так и остался подростком. Мечты о благородстве. Форма. Удостоверение. Шарапов ты недоделанный. Но чур без обид. Сам спросил.

– Разве так, как ты, лучше жить?

– А разве хуже? – резонно возразила Наденька.

...буду резать, буду бить! – Ноги в белых носочках замерли напротив кровати. Он видел круглые носики туфель, новых, но уже помеченных царапинами. И худые щиколотки. И даже колени с темной коркой сукровицы.

Позавчера она упала с велосипеда. А пороли его.

Тварь!

– Выходи! Выходи-выходи-выходи! – Она говорила шепотом, но каждое слово отдавалось в его голове ударом колокола. Еще немного, и мерзкий голос разломает тонкие косточки, выплеснет наружу мозг.

Он заставил себя лежать, не шевелясь.

– Ну и дурак! Дурак! Да! – Она плюхнулась на кровать, и теперь перед ним были не носы, а каблуки – низенькие, подковками.

Мысленно он добавил еще одно слово. Нехорошее.

– Ты все равно не сможешь сидеть тут вечно. Тебе пить захочется. Или есть.

Или в туалет. В животе нарастала знакомая тяжесть, которая давила изнутри, грозя, как и ее голос, разрушить его хрупкое тело. Но он потерпит. Немного. Скоро ей надоест торчать тут и тогда...

Она вскочила, прошлась. Стукнула чем-то, вернулась, забравшись на кровать с туфлями, улеглась. Зашелестели страницы.

Нет! Пожалуйста! Ему в туалет надо... очень надо! Пусть она уйдет!

Она не уходила.

Человек, очнувшись ото сна, вскочил с кровати, схватился за штаны: мокрые!

– Тварь! – Он заплакал, как когда-то давно. Правда, теперь не перед кем было оправдываться. И никто не станет смеяться, называя Ссыкуном. И никто не заставит спать на клеенке.

– Никто, Господи, спасибо тебе... – Человек упал на колени перед иконой, крестясь, лопоча молитву и сам уже не понимая слов. Пожалуй, сейчас он был почти счастлив.

Влад отключился на полуслове. Взгляд его остекленел, губы сжались, челюсть как-то некрасиво, нелепо выдвинулась вперед, а руки вцепились в покрывало. Потом Влад начал медленно заваливаться на бок и едва вовсе не скатился с кровати, но Аленка вовремя успела подставить плечо.

– Я «Скорую» вызову, я...

Не ответил. Из носа скользнули две струйки крови, ярко-лаковой, точно ненастоящей, и Аленка вдруг подумала, что если он умрет, то она будет виновата.

Дозваниваться пришлось долго. И еще дольше объяснять, куда и зачем ехать. Слушать отказ. Снова звонить. Обещать денег... снова звонить, на сей раз Таньке. А она, опять недовольная, Мишке.

Мишка приехал быстро и не один. Из машины, приподнимая полы серого длинного пальто, словно дама фижмы, выбрался человечек. Был он лысоват, бородат и похож на карлика. Только ладони у него оказались нелепо большими, а пальцы – столь же нелепо тонкими. Они паучьими лапками бегали по лицу Влада, иногда замирая, прислушиваясь, иногда выбивая замысловатую дробь. Когда пальцы коснулись век, Влад открыл глаза.

– Пгэкгасно! – пришел в восторг доктор-карлик. – Пгосто пгэкгасно!

Он ловко перехватил запястья – Влад попытался высвободиться, но не сумел, – поднял руки, заставил выгнуть ладони, сам же, наклонившись носом к носу, уставился в глаза.

– Стагая тгавма, полагаю? Ну конечно, все пгизнаки. Вам, молодой человек, в больницу бы.

– Нет.

– Дело, конечно, ваше, но в данном случае мой долг – пгедупгедить о последствиях.

Два щелчка перед носом, прикосновение ко лбу, резкое движение, словно доктор собрался нырнуть под кровать, и печальный вывод:

– Опгеделенно, я бы настоятельно гекомендовал госпитализацию. Или, на худой конец, постельный гежим.

– И что со мной? – невзирая на слабые протесты врача, Влад сел в постели, схватился за голову и пожаловался: – Кружится.

– Ты это, давай в больничку отвезу, – подал голос Мишка, до того молчаливой статуей замерший в углу.

– С головой шутки плохи, молодой человек. Позвольте...

В руках врача появился фонарик. Тонкий лучик заметался, заплясал тайным посланием на азбуке Морзе, и Влад с шипением закрыл глаза.

– Болит? Кгужится? Звуки слышим? Голоса? Видим что-то? Позвольте вашу гуку... Что ж вы так? Со стагыми тгавмами шутить нельзя. Как давно началось? Молодые люди, не будете ли вы столь любезны, чтобы оставить нас наедине.

Мишка, хмыкнув, вывалился во двор, Алена вышла за ним, стала в отдалении, не решаясь спросить. Сомневалась, что ответит.

– Эт Фрол Степанович. По мозгам лучший. Он меня когда-то... что смотришь? Выживет твой дружок. Если Фрол Степаныч криком не идет, чтоб в больничку везли, значит, не все так плохо. Мы с Танькой разошлись.

– Что?

Переход был неожиданным, а информация ввела в ступор. Как это разошлись? У них же любовь. У них семья и планы на будущее, до самой смерти и даже потом. Квартира, дача, дети, старость...

– Это я так, чтоб знала. А Танька если... скажи, что не было у меня никакой любовницы! Не было, и все. Напридумывала. Дура! Что с ней стало? Как сглазили. Что ни слово – плевок в душу. Я ж не за так, я ж за-ради нее стараюсь. Ай...

Махнул рукой, сплюнул пожеванную, но так и не зажженную сигарету, наступил, растирая в табачную пыль. И совсем другим, деловитым, тоном сообщил:

– Я Владика проверил. Лежал он в больничке, и очень долго. А знаешь за что? Сестру свою родную убил.

Земля под ногами качнулась, холодный угол дома в спину толкнул, заставляя держаться. В обморок? Нет, нельзя в обморок.

– Да не дергайся ты. Он же малый совсем был... в общем, тут такое... я-то узнал, но мало чего. Мутное дело. Она старше была. За ним приглядывала. Родители вернулись, а она в петле. И Владик бормочет, что виноват, что играли, а он виноват... нервный срыв. Больничка. Жалко его. Ага.

Рыбу ловили со старой березы. Толстый, в три обхвата ствол в рваной бело-черной коре, нависал над самой водой. Путаные корни проволочными канатами ныряли в землю, удерживая дерево от падения. А редкие зеленые листья – береза упрямо доживала свой век – гладили речную спину.

Чтоб добраться сюда, приходилось ползти по крутому бережку, цепляясь руками за траву. После нырять в яму, в любую, даже самую засушливую засушь, полную жидкой глины. И уже после, перемазавшись по уши, карабкаться по корням. И по стволу, широкому, как конская спина.

И сидеть приходилось, как на коне, обхватывая дерево коленями да чутко прислушиваясь – не затрещит ли, не застонет сзади, упреждая о падении. Впрочем, нрав у березы был спокойный.

– И когда это было? – спросил кто-то, отвлекая Влада от темно-синей, с прожилками водорослей, воды. – Гасскажите подгобнее.

Чего рассказывать? Удочка в руке. Самодельная. Гибкая и длинная, с леской, поплавком и кусочком свинца, на котором видны отпечатки Владовых зубов. Крючок ржавый, но острый. Тетка все стонет про заразу да выбросить грозится.

Хлебный мякиш сам липнет к железу.

– Пгевосходно! – хвалит кто-то.

А то! Размах, шлепок, круги по воде. Рыбьи тени разбегаются. Тишина. Стрекоза повисла. Вот бы такую да в банку. Или приручить, чтоб всегда с собою.

Поплавок ныряет, натягивая леску-струну. Вверх! Рывком, чуть не падая. И серебристое рыбье тело вылетает из воды. Туча брызг. Смех. Пескарь на ладони. Потом второй...

– Эй ты! Чего приперся! – кричат сверху.

– Захотел и приперся!

– Твое место, что ли?

– Скажи еще, что твое!

Мечутся рыбы в воде, мечутся стрекозы над водой, пугаясь теней. Мальчишки дерутся. И тот, который отступает, наносит удар:

– А у тебя сестра психичка! Психичка-психичка-пси...

Речной песок на зубах. Удивление. У Влада нет сестры.

– Пгэвосходно! Пгэвосходно... – Голос выдергивает из воспоминаний, которые тускнеют, увядая. Было ли это вообще?

– Было, было, – уверяет доктор, пряча в рукаве монетку на веревочке. – Вопгос лишь в том, почему вы это забыли.

У него слезятся глаза, и красный нос подрагивает, точно пытается нащупать след истины.

– Я сумасшедший? – Теперь Владу не страшно признать это, но хотелось бы подтверждения. А доктор не спешит, он долго и суетливо оправляется, разглаживая несуществующие складочки на пальто. Даже не разделся. Ну да, здесь же холодно. Адски холодно!

– Безумие – слишком тонкая матегия, чтобы с ходу можно было сказать, кто безумен, а кто ногмален. У вас же, полагаю, имеют место подавленные воспоминания. Ваша голова, молодой человек, подобна шкафу, в котогом скгывается множество вещей. Одни на виду, дгугие в тайниках лежат. В ваших тайниках чегесчуг много всего. Кгитическая масса, если можно так выгазиться.

Память из обогащенного урана? Накапливается-накапливается, а потом бах? И голову в щепки. Вдребезги!

– Смею пгедположить, что когда-то оггомный пласт воспоминаний был заблокигован. Вегоятная пгичина – стгесс.

– Авария?

Аварию Влад тоже не помнит. Папа сказал, что она была, и Влад поверил. Зачем им лгать?

Действительно, зачем?

– Авагия. Или нечто дгугое, что скгыто за официальной вегсией. Нельзя убрать, не дав ничего взамен, – он часто моргает, и в уголках глаз скапливается белесая жидкость. – Пгедположим, что с вами случилась некая... непгиятность, котогая очень сильно повлияла на вас как на личность. Настолько сильно, что ваш газум, возможно, не без помощи специалистов, изменил ваше пгошлое. Заменил опасную память на безопасную. Но!

Замена памяти? Разве такое возможно? Влад прикоснулся к голове, пытаясь нащупать шрамы. Ему вдруг представилось, как он лежит в больнице, и кто-то – та самая медсестра, с ногами-столпами, которые шоркали по клетчатому полу, – вскрывает череп. Вынимает перегоревшую деталь из мозга и вставляет другую.

– Но постепенно ваше сознательное увеличивало давление на ваше бессознательное, находя аггументы пготив официальной, так сказать, вегсии. И чем дальше, тем остгее становился конфликт. С дгугой стогоны, его, несомненно, усугублял вгеменной фактог. Ничто не вечно, так сказать...

– И что мне делать?

– Вспоминать. Пгосто вспоминать. Лучше всего, конечно, обгатиться к специалисту. Пгоцесс восстановления будет болезненным.

Ему легко сказать: вспоминать. Как будто Влад не хотел бы. Хотел! И пытается. И не понимает, что же такое скармливает ему его собственное «я», будто задавшееся целью его, Влада, свести с ума.

– Поговогите с вашими годителями.

– О чем?

– Хотя бы о вашей, как вы утвегждаете, несуществующей сестге. И если будет желание, то обгащайтесь, – он протянул черный прямоугольник. Ну надо же, мозголом, а визитки как у гробовщика. – И не спешите судить их. Не спешите судить кого бы то ни было. Повегьте, это совегшенно беспегспективное, и более того, очень вгедное занятие.

Мудрый карлик явно чего-то недоговаривал, и Влад хотел было возмутиться, но перед глазами вдруг возникла монетка, заплясала, завертелась, засверкала серебром, совсем как пескарь на удочке...

– Психичка! Психичка! – донесся ехидный голос. И комок грязи шлепнулся на голову. Ну скотина... дай только догоню.

И вспомню, как тебя зовут.

Димыч чувствовал себя цирковой лошадкой. Бесконечность круга арены, белый песок под копытами, шлепки хлыста, ленивые, потому что лошадка и так знает, что нужно бежать. Софиты. Взгляды.

Смотрят с фотографий умершие ведьмы. Крестом разложены – не нарочно вышло.

Смотрит, выжидая, Надежда.

Пялится из прошлого Маняшка, подмигивает: дескать, что ж ты, дурачок, понять не можешь? Все ведь просто. Ты мне, я тебе, и все довольны.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник лысый тип в клетчатом пиджаке. За плечами типа возвышались еще двое, выше и шире в плечах, облаченные в одинаковую костюмно-черную униформу телохранителей.

– Это к тебе, что ли, Машка бегала? – поинтересовался тип, усаживаясь на стул. Он закинул ногу на ногу, достал из кармана толстую сигару, которую зажал в кулаке, словно дубинку.

Наверное, над типом можно было бы посмеяться.

Невысокий, уродливый – голова лысая и какая-то приплюснутая, шея короткая, мясистая, вылезает из воротника-ошейника складочками шкуры, а квадратный подбородок отливает синевой свежей щетины. И костюм смешон, ладно скроен, да криво сидит, собираясь складочкой на впалом брюхе.

– Так к тебе?

– Если о Свиридовой Марии речь, – почему-то Димыч сразу понял, о какой Машке его спрашивают, – то да, она приходила. Я заявление принял.

– Принял он... только не предпринял! Девочку поуродовали, а он мне – «принял»!

Голос у гостя низкий, рокочущий. Тон ничего хорошего не предвещает.

– Ты мне скажи, кто это сделал?

– Дело будет...

– Ты мне лапшу на уши не вешай, а? Я тебя как человека спрашиваю. Кто?

– Как человеку и отвечаю: разберемся.

Пыхтение. Голова уходит в плечи, а плечи подаются вперед. И выходит, что тип уже над столом нависает, над бумагами Димычевыми. Руки легли поверх фотографий, локти растопырились, принимая вес тела.

– Слушай сюда, умничек. Пока ты разбираться хочешь, моя девчонка помереть может. А Машку я люблю. Я жениться на ней собираюсь. И чтоб детей родила. Мечта у меня такая. А за свои мечты я любому глотку перерву.

Димыч поверил. Сразу и безоговорочно.

– Я сюда вообще не пришел бы, когда б не Надька. Она сказала, что ты точно знаешь, кто это сделал... – пальцы собрались в кулак.

Ну Наденька-Маняшка, удружила, нечего сказать. Она что думает, что Димыч просто так возьмет и сдаст Влада? А ведь думает. И радуется замечательному варианту.

– Я. Не. Знаю. И буду благодарен, если вы сделаете так, что меня пустят к потерпевшей...

– Машка в отключке. Это первое. Второе.

Сигара уперлась в нос Димыча. Пахла она прекрасно.

– Второе – когда она прочухается, то разговаривать с ней буду я. Понятно? А ты, паря, сделаешь так, как тебе скажут. Ты же будешь сотрудничать, верно?

Ему не нужен ответ. Он и так уверен, что на такое предложение невозможно ответить отказом. И Наденька уверена. Все вокруг уверены, что могут купить Димыча с потрохами. Кто он в этом долбаном мире? Никто. Шарапов, промахнувшийся со временем.

– Надька сказала, что у тебя серия, – лапа сгребла фотографии со стола. Снимки замелькали в корявых пальцах, словно карты в руках гадалки. – И что ты сам хочешь остановить этого психа. И я хочу. Мы будем хотеть вместе. Ты не стесняйся, говори. Чем смогу – подмогу. Только уж и ты постарайся, лады?..

...постарайся сделать так, чтобы мне больше не приходилось разбираться с этим! – Палыч зол. Когда зол, усы у него топорщатся, как у кота дворового. И левый отчего-то становится выше правого.

– Они первые начали!

– И что?

– Ну... они обзывались. Я что, молчать должен? – Димка заводится с пол-оборота. Жива еще недавняя обида. Просека. Качели. Небо, разбитое на лоскуты сосновыми ветвями. Зеленые яблоки на дичке. Кисло, но вкусно. И еще рожь, которую можно на костре пожарить.

И компашка. Загодя увидел, еще с опушки. Хотел уйти, но передумал. Он тоже имеет право быть здесь. Подходили медленно, с опаской. Пусть их больше, но он сильнее и не раз показывал. Но сейчас воевать лениво. Качели скрипят, небо сыплет зеленой хвоей, а яблок надрал много.

Впервые захотелось поделиться.

Наверное, если бы не то его желание, не рука, протянутая Васюку, с яблоками и миром в ладони, все было бы иначе. Но удар – по пальцам, а будто под дых, – и яблоки в песок. И слова как иглы под ногти. Сволочи. Бил в нос, и в зубы, и катался с кем-то, визжа и пытаясь зубами за ухо ухватить.

Но они же первые начали!

– Пойми, Дима, не имеет значения, кто начал первым, – Палыч снимает очки и достает сигареты. – Ты уже достаточно большой, чтобы понять: жизнь не всегда справедлива. И порой приходится поступиться правдой для того, чтобы кому-то другому стало лучше... Ты лезешь в драку, а страдают все. Смотри, закроют приют, разошлют вас по другим домам. Разве это хорошо? Стоит ли Париж такой обедни?

– Так что, паря, договорились? Скажешь имечко?

– Да пошел ты!

Димыч вскочил, готовясь ответить ударом на удар, но лысый лишь хмыкнул. Он ушел спокойно и с достоинством, как уходил бы дьявол, уверенный, что обязательно вернется.

– Черт! – Димыч сгреб снимки в ящик стола. – Черт, черт, черт... Надька, куда ты лезешь? А я куда?

Ответа не было, а время улетало.

Вопрос 8: Когда эти соски находят, но этого мало для осуждения, ведьм пытают, не давая им спать две или три ночи подряд, чтобы они наговорили на себя что угодно; такой способ хорош для приручения диких соколов или лошадей.

Ответ: Когда дело обнаружения ведьм пребывало еще во младенчестве, такой способ считался не только подходящим, но и рекомендовался судьями Эссекса и Саффолка с одним только намерением: если не давать ведьме заснуть, то она скорее у всех на виду призовет на помощь своих бесов, что часто и случалось. Редко, почти никогда ведьмы не жаловались на недостаток отдыха, но после того, как некоторые из них разбили себе в тюрьме головы, судьи запретили такую меру, и с тех пор – а тому уже полтора года – это средство не применялось, никого не держали без сна по указанию суда. Но, может статься, некоторые ведьмы не спят из чистого упрямства, хотя никто их такой возможности не лишает, и даже наоборот.

– Ты не понимаешь, я должен остановить это! Она... она дает испытание, – Мэтью Хопкинс говорил с убежденностью безумца. – Однажды я оказался слишком слаб. Допустил. Позволил. И что было? Я потерял все, что имел. Теперь я могу вернуть, но только если буду силен. Украсть Бетти? Нет! Теперь я понимаю, что так нельзя. Я – Мэтью Хопкинс!

– Дурак ты, – Джо сплюнул под ноги. – Дураком и помрешь.

Наверное, он был прав, рыжебородый великан, случайный друг, который добровольно взялся помогать и застрял в этом проклятом городке.

Безумие, начавшееся в феврале, продолжившееся слякотным мартом, сломало планы. Теперь молодые девушки почти не покидали дома, а если и выходили, то в сопровождении подруг. Стоит приблизиться, и поднимут крик. А жители городка, который ныне походил на разворошенное осиное гнездо, не станут искать виноватых – на месте пристрелят. Так, во всяком случае, утверждал Джо, и Хопкинс ему верил.

Оставалось ждать.

Новости приносила старуха Мод, ожившая и будто помолодевшая – вот уж истинное колдовство, или Джо, который регулярно наведывался в суд. Хотя читать он не умел, но оказалось, что памятью обладал отменной, и пересказы его были дословны.

«Свидетельствовала Элизабет Бут, восемнадцати лет, которая под присягой подтвердила, что с тех пор, как началась ее болезнь, ее безжалостно преследует сосед, Джон Проктор-старший собственной персоной или его призрак. Также она видела, как Джон Проктор-старший собственной персоной или его призрак преследовал и мучил Мэри Уолкотт, Мерси Льюис и Энн Патнам-младшую, которых он щипал, выворачивал им конечности и едва не задушил. В этом она клянется суду...»[4]

– Они всегда клянутся, только много ли правды в клятвах? – Мэтью спрашивал не столько у Джо, сколько у себя. – Я ведь тоже когда-то верил, а теперь... как быть?

Молчали сны, блестели слезы по невинным душам, которые горели, сами собирая для себя хворост прегрешений. И Абигайль-Бетти была среди них. Пусть не свидетельствовала в суде, чему Хопкинс радовался, но находилась рядом, словно отгороженная китайскою ширмой, но причастная, как и все в Салеме.

«Свидетельские показания Сары Холтон, вдовы Бенджамина Холтона, покойного, которая утверждает и говорит, что «около трех лет тому назад примерно в это же время мой дорогой любимый муж Бенджамин Холтон, ныне покойный, был еще жив. И находился в добром здравии до тех пор, пока Ребекка Нерс, которую сегодня обвиняют в ведовстве, не пришла однажды субботним утром в наш дом и не накинулась на моего мужа с бранью за то, что наши свиньи пролезли на ее поле. Хотя все наши свиньи носили ярмо, как и положено, а у них изгородь была в нескольких местах повалена. Но, что бы мы ни говорили и как бы ни упрашивали, она продолжала ругаться и браниться. Потом кликнула своего сына Бенджамина и велела ему бежать за ружьем и перестрелять всех свиней до единой, пока они не ушли с поля, и во все это время бедный мой муж не сказал ей ни одного худого слова. Вскоре после этого случилось моему мужу выйти из дому очень рано, а когда он возвращался, у самого входа в дом случился с ним странный припадок: он вдруг ослеп и почувствовал боль, как будто его сильно ударили два или три раза. Когда он пришел в себя, то сказал мне, что думал, будто не войти ему уже больше в дом. Все лето после того случая он проболел, то и дело теряя зрение и мучаясь сильными болями в желудке. Недели за две до смерти у него начались странные припадки, наподобие тех, которыми страдали эти бедные девушки, когда мы все думали, что они скончаются. Доктор, которого к нему позвали, не мог сказать, в чем причина болезни. За день до смерти ему полегчало, и он был в хорошем настроении, но в полночь снова начались ужасные припадки и продолжались до следующей полночи, пока мой бедный супруг в страшных мучениях не расстался с жизнью»[5].

– Отравился. Он просто отравился! Черное зерно... я видел такое в Шотландии. Там тоже считали, что завелась ведьма, а оказалось, что зерно виновато!

«Девятого числа сего мая месяца мистер Барроуз перенес меня на вершину высокой горы, показал мне оттуда все царства мира и сказал, что все они будут мои, если я напишу в его книге, а если нет, то он сбросит меня вниз и сломает мне шею. Но я отвечала, что царства земные не принадлежат ему, а значит, не ему их и раздавать, и отказалась писать что-нибудь в его книге, пусть хоть на целый лес торчащих вил меня бросает»[6].

– Ложь! Господи, они даже не понимают, что творят! Прости их... прости меня... Дай мира этой земле... Дева Мария... Магдалина милосердная, очисти глаза их, собери слезы, дабы...

Бормотание Мэтью Хопкинса сделалось и вовсе неразборчивым. Джо уже привык, что спутник его завел привычку беседовать сам с собою. И что беседам этим лучше не мешать, ибо в подобные моменты Хопкинс становился похож на одержимого. Однажды с кулаками набросился, приняв Джо за того, другого. Хотя, видит Бог, Джо на него ни капли не похож.

Поэтому сейчас Джо натянул сапоги и тихо вышел.

Хорошо.

Май месяц держит оборону, закрывает Салем влажными валами морского воздуха от южной суши. Вылизывает листья до блеска, бережет траву. Но недолго уже. Сначала солнце широким языком пройдется по окрестным скалам, выжигая мятежную зелень. А там и лето подберется, сползет в долины вязкими болотами духоты, бандами звонкого гнуса да вонью, что собирается на берегах мелких озер.

Уходить надо сейчас, пока земля за спиной не превратилась в пустыню.

Давно надо уходить. Сколько он уже в Салеме? Да, почитай, три месяца как застрял, а то и больше. Нет, никогда прежде Рыжий Джо не задерживался в поселениях так надолго. И никогда не тратил время настолько бесполезно.

Что он делает? Сидит? Ходит за безумцем? Слушает стенания да принимает покаяния, будто он, Джо, пастор.

Видит сны с черноокою девой, которая плачет и, собрав слезы горстью, льет на костры, которыми пылает город. Ничего не изменить ей, небесной. Никого не спасти ему, земному. Так зачем же?

Издали донесся тоскливый вой, который подхватили собаки. Проклятье! И тут покоя нет!

Джо сошел с крыльца, выбрался на улицу – узкий коридор между домами. Окна смотрят, точно прицеливаются, того и гляди пальнут наперекрест, не оставляя шанса.

О чем он думал, когда в это дело полез? О любви? Так той любви цена – пара монет в борделе, а то и задаром, если с девочкой ласково поговорить. Жену купить? Осесть где-нибудь? Землю копать или лошадок разводить? Гнить, как эти, салемские, черствея душой? Чтобы потом тоже кого-нибудь в ведьмовстве обвинить да под виселицу подвести?

Нет, не по нраву такая жизнь, не под него, Джо, скроена.

Тогда бросить все и уйти? Завтра же. Он обещал Хопкинсу помочь, и помогал, сколько хватило сил. Но дальше... сидеть, смотреть, ждать от моря попутного ветра? К черту!

Решено. Завтра же. Куда? А неважно, подальше от Салема.

Из подворотни выбежала собака и заступила дорогу. Крупный зверь серой масти, с порванным ухом и круглыми глазами.

– Вон пошел, – тихо сказал Джо.

Пес оскалился. Белые зубы четко выделялись на броне черной пасти, вывалившийся язык казался лиловым, а изо рта вытекала нитка слюны. Неужели бешеный?

– Вон. Пошел, – Джо потянулся к револьверу и с тоской понял: кобура пуста. Когда вынул? Зачем? Проклятый город отбирает разум!

Пес же, точно понимая беспомощность человека, зарычал. Он опустил голову – длинная грива стояла дыбом, – прижал уши, задрал губы, показывая клыки во всей их красе. Шагнул.

– Пшел...

Нож из-за пояса удалось вытащить только со второй попытки. Руки тряслись, хотя прежде-то Джо на медведя ходил, и ничего, не боялся. А тут...

– Видишь? – Лезвие блеснуло в темноте.

Пес остановился.

– Я тебя не боюсь, тварь. Я...

Джо размашисто перекрестился, повинуясь некоему внутреннему толчку.

– Я не боюсь тебя! Я с тебя шкуру сдеру! И отдам...

Пес тенью бросился под ноги, распластался на земле, уходя от удара. Толкнул, сбивая, и вместо того, чтобы схватить поверженного человека, исчез.

– Дьявол! – Джо вскочил на ноги, завертелся, выглядывая четвероногого врага, и, убедившись, что того нет поблизости, вздохнул с облегчением.

– Как есть дьявол... Господь милосердный, помилуй меня... – слова молитвы вырвались непроизвольно, и Джо еще раз перекрестился.

Значит, нет в Салеме ведьм? Или все-таки есть? Надо бы Хопкинсу рассказать... хотя Джо точно знал, что никому и ничего не расскажет. Он вернулся домой, то и дело оглядываясь: казалось, из темноты следят.

– Слышите, вы! – На пороге Джо не выдержал, обернулся и крикнул: – Я верю в Бога! Что бы там кто ни говорил, но верю! И душу свою не отдам!

– А он забавный, – сказала Элизабет, поглаживая старого волкодава. Тот блаженно жмурился и терся головой о колени девочки. – Совсем забавный.

Большой. Громкий. Сердитый. И с ножом. Опасный. Но никак не забавный. Появился. Следит. Думает, Бетти не заметила. Она все замечает, привыкла за долгие годы.

– Если хочешь, мы поиграем и с ним, – предложила Абигайль. Она забралась в пустую бочку и теперь сосредоточенно ковыряла в ней дыру. – Да, Элизбет?

– Нет.

– Почему? Бетти хочет, чтобы мы с ним поиграли. Правда, Бетти?

– Н-не знаю... он... он ведь нам ничего не сделал. Зачем тогда? И так уже... – Бетти вовремя прикусила язык. Нельзя, чтобы подруги обиделись. В конце концов, все, что они делают, – для ее же пользы. Для их общей пользы.

– Именно, Аби, мы и так уже много с кем... играем.

– Ну и что?

– Ничего. Совсем ничего. Но ты же не хочешь, чтобы они отпустили Джона Проктора? – мягкий голосок Элизабет утонул в ворчании пса. – Или стервуНерс?

Аби засопела, нож заелозил по бочке, выдирая узкие волокна древесины.

– Или еще кого-нибудь? Помнишь, Аби, мы с тобой говорили, что играть нужно осторожно. Очень-очень осторожно...

Лезвие застряло.

– А если мы будем не осторожны, то они поймут...

Бетти выбралась из закоулка и подошла к заборчику, за которым прятался дом старухи Мод. И рыжебородый великан, обещавший ей защиту и дом.

Зачем он здесь? За ней приехал? Но тогда почему, вернувшись, не стал встречаться ни с отцом, ни с Бетти? Не захотел? Или задумал что-то недоброе? Если так, то его нужно остановить.

В ладонь ткнулся мокрый нос, и горячий язык тронул пальцы.

– Все хорошо, Дикий, все хорошо, – Бетти потрепала пса по загривку. – Видишь, окна темные? На самом деле, он сейчас смотрит. И гадает, где же прячется пес, который его напугал. А ты ведь славно его напугал, хороший мой...

Рыжего Бетти увидела две недели тому у здания суда. Он стоял среди людей, возвышаясь над ними, и глядел прямо на нее. Тогда Бетти отвернулась и поспешила спрятаться. Потом мучилась два дня, не зная, рассказывать ли о встрече отцу, и если рассказывать, то как?

– Он счел бы меня виноватой. И сделал бы больно. Понимаешь?

Но молчать тоже было невозможно. Тем более что Рыжий появлялся снова и снова. Всегда замирал в отдалении, но ожидание встречи, которая обязательно – в этом Бетти отчего-то не сомневалась – состоится, изматывало и порождало прежние страхи.

– Поэтому я рассказала Элизабет. Она ведь очень умная. Она все придумала.

И самое главное, что ее выдумки всегда срабатывали. Порой Бетти начинала думать, что это неспроста, что единственной ведьмой в Салеме была именно Элизабет Пэррис, но...

– Но какой у меня выбор? – спросила Бетти, склоняясь к самому уху пса. – Скажи, какой?

Зверь не ответил, только лениво хвостом махнул: человеческие проблемы были ему непонятны.

На этот раз Джо ждал темноты и прислушивался к бормотанию Хопкинса. А тот, как назло, не собирался засыпать, все ходил, ходил, говорил что-то связное и, наверное, умное, но неинтересное. Когда же терпение Джо готово было лопнуть, Хопкинс просто упал в кровать и закрыл глаза. Дышал он ровно, на тихий окрик не отозвался, и было похоже, что Хопкинс и вправду спит.

Слишком уж крепко спит для обыкновенного сна.

Джо, сняв со стены распятье, положил его на грудь товарищу, осенил крестом и, пробормотав наскоро молитву к Деве Марии, вышел из дому.

Револьверы он на сей раз захватил оба.

Ночь дышала прохладой, ветер гонял пыль по улице, небо пестрело звездами. Джо крался вдоль домов, стараясь держаться в тени и ступать тихо. Пусть вокруг было пусто, но он чувствовал: рядом. Сзади? Нет. Слева, в расщелине между домами? Тоже нет. Впереди? Где тень мелькнула? Всего лишь тень. Почудилось.

Просто почудилось. И вчера тоже. Набрал в голову, нашел предлог, чтобы остаться.

– Джо... – вздохнула темнота.

Он повернулся, выхватывая револьверы. В последний миг сдерживаясь, чтобы не выстрелить. Рано.

– Кто тут?

– Джо... Джо! – Ночь на кошачьих лапах подбиралась ближе, гладила, трогала, смотрела, звала, упрекая. – Ах, Джо...

– Выходи! Выходи, или я стрелять буду.

Рассмеялись и исчезли. Кем бы они ни были, но решили не связываться. Испугались? Хорошо. Если боятся они, то не боится Джо.

И он, не пряча револьверы в кобуру, осторожно двинулся в переулок. Шаг. Еще шаг. Ближе к стене. Пахнет странно, будто мятным маслом. Откуда здесь? И кто здесь?

На большой бочке стояла девочка. Короткая, не на нее шитая ночная рубашка едва прикрывала колени. Наброшенная на плечи шаль съехала. Косицы растрепались.

Знакомое лицо. Он ее видел в городе, но живой, веселой. А сейчас девочка будто спала. Ресницы ее чуть дрожали, губы вяло шевелились, а с пальцев стекало что-то черное.

– Помогите... – прошептала девочка сквозь сон. – Пожалуйста, помогите... Пэррис... папа...

Элизабет Пэррис сидела на кровати, кутаясь в несколько одеял. Потерянная и растерянная, птенец, выпавший из гнезда и в него же возвращенный. Матушка ее, остроносая женщина в белом чепце, суетилась, отец – пастор Сэмюэль Пэррис – с трудом сохранял невозмутимость.

– Это... это было ужасно, – девочка говорила шепотом, но так, что слышно было каждое слово. – Я спала. Я точно знаю, что спала. А он пришел во сне и сказал: пойдем, Элизабет. Я не хотела, но...

Матушка с квохтанием подвинула подушку, отец перекрестился.

– Но он взял меня за руку, и я оцепенела, не в силах ни кричать, ни противиться его воле. И он снова сказал: пойдем, Элизабет. И повел меня сквозь стену. И сквозь вторую тоже. И сквозь многие-многие стены. Все время говорил: смотри, как я умею! Я плакала и умоляла отпустить, но он только хохотал надо мной!

Врет девочка. Нет в ней страха, видимость одна. Вон как смотрит, сквозь ресницы, с прищуром, словно опытная шлюха, которая приценивается к незнакомому клиенту.

Но зачем ей?

– Мы шли очень-очень долго. Я сбила ноги, вот, – Элизабет высунула из-под одеял кривоватую ножку, продемонстрировав красные мозоли. – И тогда он посадил меня на плечи и полетел...

Или не врет? Ей всего-то девять. Да и зачем? Чего ради боль терпеть, ноги уродуя? Сбегать из дому? Бродить по улице? Стоять, дожидаясь его... его ли?

– Бедная моя, – вздохнула матушка, смахивая с кончика носа слезу.

– Почему они не оставят меня в покое? Он требовал, чтобы я отреклась, говорил, что будет мучить, что... – Она вдруг затряслась, как мокрая собака, схватилась руками за лицо, сжала, точно пытаясь прорвать кожу. Завыла: – Отпусти! Отпусти! Отпусти!

Соскочила с кровати, завертелась, сдирая с себя ночную рубашку.

– Остановите ее! Помогите! Бога ради, – отец попытался схватить Элизабет, но та ловко увернулась, оказавшись прямо перед Джо. Застыла, почти голая, грязная и угловатая, некрасивая.

– Я тебе нравлюсь? – повела плечом, запрокинула тощую шейку. – Скажи, нравлюсь?

– Держите ее!

Джо схватил горячие руки, оказавшиеся вдруг нечеловечески сильными. Попытался удержать и понял, что еще немного, и сломает. Или его сломают.

– Нравлюсь? Нравлюсь? Нра-а-а...

Изо рта Элизабет хлынула пена с отчетливым запахом мяты. И разом обмякнув, девочка опустилась на пол, глаза ее закатились, а из тонких губ высунулся кончик языка.

Лгунья. Мыло в рот сунула, и мятного листа, чтобы пахло приятно. И теперь пеной плюется, страх наводя. Но вот зачем она лжет?

– Это ведьмы, – Сэмюэль Пэррис имел собственное объяснение произошедшему. – Они мучают девочек давно, хотят, чтобы на суде Элизабет отказалась от своих слов. Но этого не будет!

Маленькая ведьма приходила в себя. Растерянно оглядываясь по сторонам, рыдая с сухими глазами, хватаясь за остатки одежды.

– Ведьмы должны ответить за это, – сказал Сэмюэль Пэррис, укрывая свое безумное дитя одеялом. – И поверьте, ответят. А вам спасибо.

– Б-большое с-спасибо, – прошептала Элизабет. – В-вы очень помогли... нам.

– Ну зачем ты это сделала? Зачем?!

– Тсс, – Абигайль зажала Бетти рот. – Не кричи. Услышат. Ты же не хочешь, чтобы нас услышали?

– Она не хочет. Она просто не понимает, что все это – для ее же блага. Правда, Аби?

– Ага, Элизабет.

Бетти вывернулась из цепких ручонок Абигайль, но убегать, как хотела вначале, не стала. Она отошла к старой лодке и нырнула в пролом. Внутри привычно пахло воском, маслом, гнилью и водорослями. Пучки солнечного света, проникая сквозь щели, рассыпались по гальке, белому валуну, служившему столом, и нескольким чурочкам-стульям.

– Извини, – фигурка Элизабет заслонила дыру в борту, и на мгновение стало темно. – Я должна была спросить твоего совета. Я хотела. А потом подумала, что лучше, если будет сюрприз.

– Подарок! – крикнула Аби с другой стороны. И ткнула ножиком в щель между досками, расшатывая. – Подарок для Бетти!

Они ведь безумны, обе. Абигайль, с ее приступами и готовностью ненавидеть всех. Элизабет, уже ненавидящая и слишком умная для своих девяти лет.

– Все получится очень-очень хорошо, – опустившись на колени у ног Бетти, Элизабет взяла ее за руки. Она смотрела снизу вверх, но при этом почему-то казалось, что именно Бетти ниже. Слабее. – Ты ведь хочешь избавиться от него?

– Да, да. Хочешь! Сама говорила!

Ножик скребся о доски, расшатывая. Совсем как в тот раз, когда Аби бочку дырявила.

– Он делает очень плохие вещи, – крошечные пальчики сжали запястья, дернули, заставляя сесть на песок. – И это следует прекратить. Но если ты расскажешь о том, что он делает, то тебе не поверят.

– Или объявят ведьмой!

– Именно. Объявят ведьмой. Духом, который совратил родного отца.

– Ты попадешь на виселицу!

Нет! Что они такое говорят? На виселицу? За что? Бетти ведь не делала ничего плохого! Это с ней делали, это ее...

Холодная ручка коснулась щеки, вытирая слезы.

– Не плачь, Бетти. Мы поможем тебе.

– Поможем! Поможем! – Нож повернулся в щели, с хрустом выдирая доски. – Конечно, поможем!

– Если тебя не послушают, то послушают меня. Еще как послушают, когда узнают, что Мэтью Хопкинс – не тот, за кого выдает себя... но следует быть очень осторожными, чтобы не испортить все.

Элизабет хихикнула и, вскочив, предложила:

– А давайте играть? В догонялки? Чур, ты водишь...

Человек появился на берегу с утра. Сначала он просто бродил вдоль линии волн, выглядывая что-то в меняющемся рисунке песка. После столь же дотошно исследовал развалины камней, а добравшись до рощицы молодых деревьев, скрылся в густом кустарнике.

Человек не ушел. Он терпеливо ждал, периодически сверяясь с серебряными часами. И поднялся, лишь когда небо порозовело, предчувствуя закат. Человек потянулся, выругался вполголоса, кляня затекшую ногу. Поудобнее перехватил трость, бесполезную на мокром песке, и зашагал, хромая, по узкой тропинке.

Направлялся он к старой лодке, уже не первый год гниющей на берегу. Она лежала, зарывшись носом в землю, глядя на темное море глазом-пробоиной.

– Есть тут кто? – нарочито громко спросил человек и стукнул тростью по доскам. – Эй, есть...

Прислушался и, наклонившись, сунул голову в пролом.

– М-маленькие дряни... грязные маленькие дряни... погодите... я вас... – он выбирался, пятясь задом и нервно озираясь по сторонам. Он говорил, не замечая, что с каждым словом тон его повышается и скоро шепот перейдет в крик.

Он не видел ничего и никого вокруг. В том числе и кривую тень, легшую на скалы. У тени были длинные руки с носатыми револьверами, широкая шляпа-тарелка и выгнутые бочками ноги.

Рыжий Джо с трудом сдерживался: чего проще, один выстрел, и конец проблеме. Свидетелей нету, про Джо шериф и не узнает. Про него, про Джо, все давным-давно забыли, а значит...

– Значит, вот как? Думали обмануть меня? Меня, Мэтью Хопкинса! – Человек погрозил тростью небесам и, повернувшись спиной, живо заковылял прочь.

Все еще можно выстрелить. Ну же, Джо, чего ты медлишь? И какая сила привела тебя на этот берег?

Человек снова крался.

Центральная улица – благо, фонари давным-давно ослепли. Дома рядком. Нужный за забором. Штакетины-копья и пустые банки на них словно головы поверженных врагов. Калитка. Нащупать запор удается не сразу – руки дрожат. Но человек справляется и с запором, и со страхом. И даже не вздрагивает, когда под ноги ныряет рычащий ком шерсти. Собака мелкая, хватает одного удара битой, чтобы рычание перешло в визг. И второго, чтобы визг смолк.

– Кто там? – она все-таки услышала.

Со скрипом открылась дверь, выплескивая на порог прямоугольник света. И черный громоздкий силуэт, в котором ничего человеческого. Широк, длиннорук и рогат, хотя он знает, что рога лишь отражение хвостов косынки, но все равно пугается, бормочет:

– Спаси и сохрани.

А еще молится, чтобы старуха вышла. Но она тоже чует и топчется на пороге, подслеповато щурясь в темноту.

– Рыжик! Рыжик! Ходь сюды.

Рыжик молчит, и человек, осмелев, подходит ближе. Последние шаги и вовсе бегом. Плевать, что под подошвами хрустят глиняные черепки.

В последний миг старуха отпрянула, попыталась скрыться в доме. Дверь дернула, но он успел раньше. Попал не по голове, как планировал, – по длинным цепким пальцам, которые хрустнули совсем как черепки.

Заголосила. Заслонилась руками. Поползла.

Теперь он не торопился. Страх ушел, осталась ненависть. Эта старая стерва тоже виновата! Они все здесь виноваты. Кто судил? Он судил! Господа именем, правом крови. И много лет спустя был судия явлен, пред которым все равны. И дано ему будет решать и миловать. И разделять овец от козлищ, и спасать, когда спасение возможно.

Он наступал, и старуха в ужасе смолкла, уставилась снизу вверх бельмами безумных глаз.

– Ты же... я же... молочком тебя... приглядывала... я... я бы молчала... молчала... никому...

Бормочет, выкупает словами секунды жизни. А он слушает. Ибо он – судия справедливый, он не даст уйти, не покаявшись.

– Что же ты так, а?

И когда она назвала его имя, человек ударил. Снова хрустнуло, и хлюпнуло, и брызнуло в стороны грязью. А старуха, выгнувшись дугой, засучила ногами, пуская по ковровой дорожке волны. Добивать не стал, присев рядом, зашептал молитву.

Ночь Алена провела у Владовой постели. Мишка уехал вместе с врачом, оставил продуктов, денег и совет плюнуть на все и вернуться в город.

Алена согласилась. Вернется. Но потом. Когда Влад выздоровеет. Он же спал и говорил во сне. Оправдывался. Упрекал. Умолял. Звал. А потом замолчал, и тогда стало по-настоящему страшно.

Трижды звонил его телефон, но Алена не решилась поднять трубку. Имя «Наденька», вспыхнувшее на экране, вызвало обиду. Пускай бы эта Наденька сейчас и сидела у постели, прислушиваясь к дыханию и терзаясь вопросами.

К полуночи Алена вдруг вспомнила про подругу, некоторое время ходила, сжимая телефон в руке, и гадала: удобно ли будет позвонить сейчас. А потом все-таки решилась.

– Алька? – Танькин голос звенел обидой. – Алька... он...

– Он мне сказал, что вы разъехались. Временно.

Алена представила лицо подруги, распухшее от слез. Сигарету в губах. Палец с белой полоской – следом от обручального кольца. Его Танька швырнула на пол, не глядя.

А потом передумает и станет искать, и материть негодяя Мишку.

– Временно? Да глаза б мои эту скотину не видели! Временно... врал мне! С самого начала врал! Говорил, что на работе... я верила. Дура, правда?

Всхлипы и хрипы. Танькин нос-картошка, налитый краснотой. В школе она жутко стеснялась, а в универе носилась с мыслью о ринопластике. Потом встретила Мишку и успокоилась. Зачем меняться, если ты и так принцесса?

И что делать, если дали отставку?

– Он, когда мы тебя привезли, уехал... я сначала думала, что это ты... прости, Алька! Прости!

Во второй руке у нее бокал с красным-густым-псевдофранцузским. Танька любит такое, ведется на латиницу на этикетке. Но сейчас ей все равно, что пить.

– А потом... я их увидела. Его и эту с...

Собачий лай за окном, визг и снова тишина, только Танькины всхлипы и горе, просочившееся сквозь трубку, смешавшееся с другим.

– Красавица. Высокая. Грудастая. Чернявая. Тварь! Ведьма! Она его приворожила... я знаю, он бы меня не разлюбил! А он разлюбил. Значит, приворожила. Скажи, Алена?

Молчит. Алена не верит в гадания, но вспоминает бабку, к которой бесконечной вереницей шли женщины. За чудом, за надеждой, за шансом на любовь, пусть бы и краденую.

– Алена, а Ален, – Танькин голос становится заискивающим. – Тебе ж бабка твоя говорила... ты ж сама умеешь! Верни его, а? Пожалуйста, Аленушка, солнышко. Ты же знаешь, как я люблю этого гада.

– Я не умею!

...плавится свеча церковная в эмалированной кастрюльке. Снизу кастрюля черная, перегоревшая, а сверху – беленькая, сияющая. Воск расползается на дне прозрачной лужицей, а в центре лежит этаким масляным брусочком. Бабушка бормочет и крестит таз. Потом ловко поддевает тонкую нить-фитиль, вытаскивая из варева. Кидает в ведро. Сыплет порошком, от которого по комнате расползается вонь. Хватает соседку – дебелую девицу с рябым от веснушек лицом – за руку и чиркает ножом.

– Ты просто не хочешь! Ты мне завидуешь! Всегда завидовала... у тебя ничего нету, а у меня Мишка. Семья. Счастье! Правильно, что тебя убить хотят! Сдохни, ведьма!

...грязный платок с бурыми пятнами, ножницы в бабкиных руках мелькают, вырезая. Пятна падают в варево, следом с ладони летит комок волос. И бабкино бормотание больно отдается в голове.

– Аленушка, прости... прости меня, дуру... я ж теперь не понимаю, чего говорю. Больно-то как... если бы просто ушел, так нет, променял! Меня на эту шалаву променял! Скоро на развод подаст. А пусть подает. Пусть пробует. Квартирку небось выцепить хочет. Только хвост ему собачий, а не квартирка! Не его она. Моя! Мамкой оставлена. Не отсудит ведь? Скажи, что не отсудит...

– Нет, конечно.

...воск застывает, и бабкины пальцы мнут его, придавая форму человека. Побелевшая девица бережно берет воскового уродца в руки, баюкает, словно младенчика, и, завернув в порезанный платок, с собою уносит.

К концу недели в деревне зашепчутся, что Колька-учитель бросил свою бухгалтершу и теперь с Манькой, председателевой дочкой, гуляет.

Голова болит. Тесно в ней воспоминаниям. Может, у Алены тоже амнезия?

Вот уж правда, сошлись два несчастья.

Она обернулась и вскрикнула: за спиной стоял Влад. Был он бледен, а взгляд блуждал по комнатушке. Он осторожно прикоснулся к волосам, тронул нос, губы. Положил ладонь на плечо – тяжелая – и сказал:

– Пожалуйста, не делай этого!

– Чего? – шепотом спросила Алена, едва сдерживаясь, чтобы не закричать.

Влад же приложил палец к губам и медленно развернулся. Он вышел из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. Из окна Алена видела, как он пересек улицу и скрылся в своем дворе. Следовать за Владом она не решилась.

Влада разбудил истошный крик:

– Убили! Убили! Ай божечки ж ты мой!

Орали с улицы, надрывно и с подвываниями, на которые окрестные собаки отзывались радостным лаем. Вот к женскому голосу добавился другой, мужской и хриплый. Потом третий, тоже бабий, но молодой, звонкий, подхвативший причитания.

Влад выскочил из хаты. У соседнего дома уже собиралась жиденькая, разношерстная толпа.

– Убили стерву старую, – поделился с Владом небритый тип с желтыми зубами. – Давно напрашивалася, торгашка!

Сплюнул сквозь зубы, сунул в щербину между передними сигарету и, не дожидаясь вопроса, принялся излагать:

– Родную мать за деньгу не пожалела б. Вот и вышло-то. Небось задолжал ктой-то крепенько...

От мужика пахло самогоном и навозом, распахнутая на груди фуфайка обнажала розовый батист рубашки, а синие джинсы тонули в широких халявах сапог.

– Дурень! – Баба, вынырнув из-за плеча, ухватила мужика под локоть. – Чешешь, чешешь языком, мелешь всякое... кто должен? Никто никому не должен!

Хитрые глазки, острый носик, узкий лоб под вязаной короной шапки. Мужик было заспорил:

– Ну а...

Но получил тычок в брюхо и заткнулся.

Влад постоял в толпе еще минут пять, обменялся сигаретами с молодым, похмельного вида парнем, переговорил с языкастой Ядвигой, которая точно слышала, что ночью кричали, но напугалася и не вышла. А теперь радовалася, что не вышла. Влад кивнул знакомому деду, который мялся у забора. И ушел, не дождавшись милиции.

Эта смерть, неожиданно близкая и совсем непонятная, заставляла задуматься. И мысли Владу совсем не нравились.

– Ты уезжаешь, – сказал он, заходя в дом. Алена вздрогнула и уставилась непонимающим взглядом.

– Куда?

– Куда-нибудь. Неважно. Главное, отсюда. Соседку убили. Ту, у которой я молоком закупаюсь. Старуха-процентщица. Жадная. Что из этого следует? Что не особо чистоплотная. Пыталась шантажировать, вот и нарвалась. Ты сама говорила, что она кого-то шантажировала. Говорила ведь? Когда? Черт! Не помню. Как же меня задолбало не помнить!

Алена, вскочив, попятилась. Смотрела она с таким откровенным ужасом, что Владу стало не по себе. Он что-то сделал? Что? И главное, когда?

Проснулся дома... а до того? Что было? Город был. Разговор с Машкой – надо бы найти мерзавку, и поскорее. Пьянка с ментом – зовут Дмитрий, парень неплохой, но со своими тараканами. Возвращение. Пустой дом. Алена пропала. Нашлась. Врач какой-то... он что-то говорил и... и обрыв.

– Что с тобой происходит? – тихо спросила Алена.

Влад не знал, что ответить: как объяснить, когда он и сам понимает плохо. Ловит призрака сачком для бабочек, и толку от этой ловли ноль целых ноль десятых.

Вчерашний день ушел в никуда, и обезумевшая память, спасаясь и спасая Влада, жадно накинулась на день сегодняшний.

– Старуху убили, – напомнил Влад, падая на лавку. – И это не случайность. Ты же видела, как она с кем-то говорила? Денег просила? Требовала даже. Грозилась рассказать. Она ведь все про всех знала. Про Мишку твоего я от нее узнал. Меня ведь здесь уже не было...

Почему не было? Он ведь каждое лето приезжал, пока... пока что? Что произошло с ним?

...пояс в руке. Желто-махровый, словно из солнечной пряжи. Скользкий. Тугой. Шею обхватил, врезался – и пальца не просунуть. А узел на затылок давит.

– Опять? – спросила Алена, глядя с сочувствием и страхом. – Тебе и вправду лучше в больницу.

...клетчатый пол. Запах лекарства. Его пить не заставляют, только вон те, розовые и сладенькие, которые Илья Семенович называет витаминками. У него сухие руки и ногти желтые, прокуренные. Запах табака прочно въелся в халат – никакой стиркой не вытравишь. А на подоле бурые пятнышки-жучки.

– Ну что, Владик, – говорит он, протягивая стаканчик с таблетками. – Давай мы с тобой поиграем. Смотри...

Солнце на цепочке вспыхивает ярко. Зажмуриться Влад не успевает.

– Старуха. Кто убил старуху? – вопрос-страховка, и Влад цепляется за него обеими руками. Разрезает шкуру в кровь подозрениями, выдавливая болью прошлое. – За что? Кого она узнала?

В глазах Алены читается ответ: его, Влада.

Он чужак в этой деревне, и он почти сошел с ума.

Он разговаривал с ней и выуживал сплетни.

Но в тот день, когда Алена слышала разговор, Влад был в городе! Конечно, разговаривал с этой, с Машкой. И с Наденькой. И пил с ментом. У него есть алиби!

Влад вздохнул с облегчением. Потряс головой, пытаясь прогнать шум в ушах, который был свидетельством его ненормальности, и сосредоточился на главном.

Если вчерашнего вечера не помнит он, то должна помнить Алена.

И она помнила, только рассказывала как-то невнятно, мямля и выдавая информацию так, словно бы он о неприличном спрашивал. Оказалось, кое-что он помнит. Например, доктора. Смешного карлика, который картавил и говорил, что нормальность – это тонкая материя. Или так он про безумие выразился?

– То есть я ушел к себе? Так? – уточнил Влад, когда Алена замолчала.

– Да.

– И все?

– Ну... все. Наверное.

Подозревает, хотя стесняется высказать подозрения вслух. Действительно, неудобно, должно быть, спрашивать человека: а не вы ли вчера старушку убили? И уж тем паче неудобно, когда человек этот не в состоянии ответить. Он и сам не уверен: может, и убил. А может, и нет.

– Мне незачем ее убивать! Меня нечем шантажировать. Мое прошлое...

Тайна за семью печатями, умело поставленными на разум. Кто сделал? Илья Семенович. Сухие руки, табачные пальцы, пятна-жучки на халате. Таблетки.

– Это... это Мишка. Твой дружок. У него из нас двоих скелетов больше...

– Он Таньку бросил, – сказала Алена и, сунув в рот карандаш, уточнила: – Это подруга моя. Жили-жили. Так любил, а потом бросил. Из-за чего? Она думает, что его приворожили. И просит, чтобы я помогла назад приворожить. Но я не умею.

Тень в глазах, задумчивость, словно бы сомнение – и вправду ли не умею. У нее очень живое лицо, легко читать.

– И когда бросил? – Влад заставил отвести взгляд.

– Когда меня сюда перевез, тогда и... только это не он. Я тоже думала. Всю ночь думала-думала. Ему нет необходимости рвать с Танькой, чтобы доставать меня, понимаешь? Он спокойно может приезжать и уезжать. Зачем тогда лишние сложности? Еще его с любовницей видели. Танька видела.

Ее рассуждения были верны, и все же Влад попросил:

– А ты можешь позвонить своей подруге? Она согласится встретиться со мной?

Горе уродует женщин. У высокой блондинки опухло лицо – не то от слез, не то от водки, бутылка которой стояла на столе. Волосы свалялись и повисли желтоватыми сосульками. Халат пестрел пятнами, а пальцы – чешуйками лака.

– Скотина он, – с чувством сказала Танька, хлюпая носом. Нагнулась, достала из-под стола две рюмки, плеснула водки и, подвинув одну Владу, вторую опрокинула.

– Я ему так и сказала. Скотина ты. В папашку пошел. Хорошо, что у нас детей нету, а то бы... нет, не смотри так. Я не дура, чтоб из-за этой сволочи себя мучить. Мне обидно просто. Вот обидно, и все! Я ж из него человека сделала! Говорить научила нормально, а не матом. Вести себя, чтоб не как дикарь какой. Пить бросила... тьфу, он бросил, потому что сказала, что пьяный он мне на фиг не нужен. Из-за меня он мастерскую открыл, делом занялся. А теперь что? Теперь все ей, а я побоку? Ты Аленке передай, что я... что я чего угодно! Только пусть поможет. Ей же несложно... пожалуйста... у нее талисман.

Пьяные слезы, чужие обиды и никакой информации, на которую Влад рассчитывал. В квартире боль и тлен издохших надежд.

– Она бы на него, такого, как был, и не глянула... это я все! Я! Себя положила, а он...

Икание и мутный взгляд. Бессвязная речь и внезапный сон, сопротивляться которому она не смогла. Легла на стол, на скрещенные руки, столкнув бутылку и стакан. Разметались волосы-пакля. Раздался храп.

Лекарство подействовало.

Влад для верности несколько раз уколол спящую спичкой – даже не шелохнулась – и поднялся. Он не знал, что именно собирается искать, но чувствовал: охота может быть удачной.

Начал с гостиной. Разрушенное гнездо пыталось сохранить остатки уюта. Ковры на стенах и на полу были незыблемы, словно стены древнего Иерихона. Сытым блеском сияли чеканные тарелки на стенах, вальяжно рассыпали искру хрустальные бокалы в горке. Вяло тикали огромные часы. Время, спрятавшись в лакированном коробе, скатывалось по длинным тросикам, толкало маятник и шевелило стрелки.

Общее спокойствие портили бумаги и одежда. Первые валялись на столе, вторая пестрой кучей облюбовала угол. Из кучи торчали ножницы.

Влад, присев, извлек изрезанный лентами пиджак, прощупал карманы, сунул руку в дыры в подкладке. Пусто. И рубашка. И второй пиджак. И брюки, растерзанные в клочья. Портмоне, залитое алым липким вином. Пакет из химчистки.

Когда с одеждой было покончено, Влад перешел к бумагам. Договора. Чеки. Снова договора. Копии паспорта и свидетельства о браке... ничего полезного.

Нужное нашлось в спальне. Квадратная комната, низкий потолок на плечах атлантов-шкафов. Кровать-подиум. Озерная синева стен и люстра-колесо, ощерившаяся желтыми головками лампочек. Низкие тумбы. И фото, найденные в одной из них.

На первом – семья. Черноусый мужчина со скучным лицом, серая и какая-то неопрятная женщина, дети, выстроенные по росту. Младший сидит на коленях у матери и улыбается.

На втором – лысый мальчик с оттопыренными ушами и чересчур длинным носом. Смотрит хмуро, с ненавистью.

На третьем – молодая женщина, смуглолицая, длинноволосая, красивая до умопомрачения. А на обратной стороне надпись: «Милому Мишеньке. Я так долго тебя ждала».

Этот снимок был разорван пополам и снова склеен. И надо думать, будет разорван не раз и не два. Влад сложил все и, скрутив, сунул во внутренний карман куртки. Оставалось найти Мишку. И начальнику службы охраны позвонить, проверить, чего накопал.

Вопрос 9: Мало того, что им не дают уснуть, так еще и заставляют ходить до тех пор, пока ноги не покроются волдырями, и через эту пытку заставляют многих сознаваться.

Ответ: Такое тоже случалось в самом начале, ведьму заставляли ходить туда и сюда, а смысл этой величайшей жестокости заключался в том, чтобы не дать ей уснуть. А делалось это вот для чего: когда ведьма сидела в кресле или лежала, она начинала засыпать, и тогда те, кто был с ней, заставляли ее вставать и ходить, потому что иначе, стоило дать ей задремать, являлись ее помощники, пугали часовых и подбадривали ведьму. Случалось такое, что, вопреки смыслу этого действия, сельские жители, прослышав, будто кто-то признался в ведовстве, злоупотребляли этим способом, доводя обвиняемого до смерти, однако никому еще не удалось доказать, что такое происходило при участии или с согласия обнаружителя. Этим способом он также не пользовался с тех пор, как запретили держать ведьм без сна.

– Вставай! Вставай!

Голос требовал. Давно? Давно. Всегда. Ненавижу. Надо вставать. Подчиниться. Идти? Куда? Ноги болят. И спать, хотя бы на минуточку спать.

– Думала обмануть меня, маленькая ведьма?

Тычок. Укол. Больно!

Все началось, когда отец вернулся домой. Он выглядел довольным и даже счастливым, как и в предыдущие дни. Ласково поцеловал в щеку, спросил о чем-то неважном. Потом велел ложиться спать. Запер двери. Запер окна.

Создал ад.

– Признавайся, чем вы там занимались? Поклонялись дьяволу? Вызывали духов? Сношались с ними? Кто тебя научил?

Не отвечать. Ненавидеть. Ненависть помогает дышать. Ненависть помогает двигаться. Ненависть помогает остаться собой.

– Это ведь малышка-Пэррис тебя надоумила? Дитя Сатаны!

Нет, это он дьявол! Он!

Как она раньше не догадалась? Люди не могут быть настолько жестоки. Но если он – дьявол, то она, Бетти, – дитя дьявола?

– Говори, дрянь! – пощечина почти неощутима, будто ветер ладонью по лицу провел. Губы мокрые, соленые стали. Пить. И спать.

Кровь. Конечно, вот доказательство, что Бетти человек. Просто... просто ее украли. Давно, когда она была маленькой...

– Говори, иначе я отдам тебя судье...

– Отдай, – Бетти вдруг перестала бояться его. – Отдай, и я всем расскажу, кто ты на самом деле! Ты – не Мэтью Хопкинс, ты...

Договорить не позволил, заткнул рот тряпкой, связал – она не сопротивлялась, ошеломленная истинностью догадки, – и, кинув на пол, долго пинал.

Не больно. Не страшно. Не хочется жить.

Тело испытывает муки, но они ничто пред адом для души. Бетти не хочет больше ада. Теперь она знает правду и будет свободна.

Человек остановился, когда увидел, что девочка улыбается.

– Сумасшедшая! – крикнул он, брызгая слюной в лицо. – И пойдешь жить к сумасшедшим!

Элизабет Пэррис пришла сама. Она долго стояла, не решаясь пересечь невидимую границу, и старуха Мод прекратила жевать табак, предвкушая новую забаву. Она была права.

– Простите, – голосок Элизабет звенел колокольчиком. Бледное личико ее выражало растерянность и смущение, только в глазах проскакивали бесовские искорки. – Простите, Мадлен, а не могли бы вы пригласить...

Старуха, сплюнув на цветущие настурции, поинтересовалась:

– Зачем тебе?

– У... у меня есть очень важные известия. Про Бетти Хопкинс.

Мэтью рванулся к окну, но Джо удержал товарища и велел:

– Жди.

Он сам вышел, вежливо поприветствовал старуху, поклонился девице Пэррис и спросил:

– А твой отец знает, где ты?

Конечно, не знает. Вон как дернулась. Небось и не желает, чтобы узнал. Ну да ее проблемы.

– Домой иди, – велел Джо, надеясь, что девица ослушается. Так и получилось. Просто рядом с Пэррис вдруг появилась Абигайль Уильямс и пропела:

– Он хочет украсть душу у Бетти! Ага. Мы говорили. Всем говорили. А нам не верят. Говорят, он – Хопкинс, он на ведьм охотится. А мы-то знаем, правда, Эл? Мы знаем, что он никакой не Хопкинс! Врун. И вор. Украл чужое лицо. Дьявол!

Она тараторила, время от времени оглядываясь на подругу, словно сверяясь – верно ли говорит. Элизабет лишь вздыхала и кивала.

Вот, значит, что они задумали.

– Откуда вы узнали? – Мэтью Хопкинс все-таки не выдержал, вышел во двор. – Откуда?

Элизабет, хитро усмехнувшись, ответила:

– Нам ангел сказал! Ангелы правду знают...

Прогретое море лениво ворочалось в бухте, выплескиваясь на гальку низкой волной. Поперек прозрачного неба растянулись облака, и тени их скользили по берегу.

– Мы сразу поняли, что он врет, – Элизабет старательно глядела на воду, Мэтью – на Элизабет. Абигайль, сняв ботинки и чулки, радостно шлепала босиком. – Как будто кто-то на ухо прошептал: смотрите, вот дьявол едет. А ведь это вы его привезли, мистер Джонатан.

– Я.

Джо старался держаться на расстоянии от этой странной девицы. Она больше не казалась ему безумной, но не была и нормальной. Скорее она являлась чем-то, и вправду пришедшим из иного мира. Ангелы, демоны... и те, и другие от одного корня.

– Черная лошадь, черный фургон, человек в черном одеянии. И вороны взвились над городом! – Элизабет вскинула руки, словно сама стала птицей. – Это был знак, но никто не заметил его.

– Никто! Никто!

– Никто, кроме меня и Аби. А потом началось... В Салеме не водилось ведьм до появления этого человека. Титуба служила отцу давно. Сара Гуд живет здесь не один год. Сара Осборн, хотя и скверного характера, но... это он виноват. Совратил слабые души, поманил их могуществом, а потом сам же под суд и отдал.

– Зачем?

Джо ей верил и не верил. Верил в то, что сейчас Элизабет Пэррис говорила искренне. Не верил в то, что она сама не причастна к происходящему в Салеме.

– Затем, чтобы посеять смуту в душах, сильных верой. Мой отец считает, будто слабые сами бегут к дьяволу, они и так принадлежат ему, а вот другие... посей сомнения, пожнешь ересь. А ведь он сеет щедрою рукой. Смотрите, говорит он, и вы увидите, что Бог не защитит вас от мучений! Молитва не прогонит тьму...

Абигайль, застыв на полосе мокрого песка – еще не море, но уже и не берег, – начала раскачиваться, подвывая.

– Но ведь на самом деле Господь лишь посылает испытания, которые очищают человека...

Элизабет замолчала, опустив взгляд.

А на ладони Хопкинса блестели серебром слезы Магдалины. Интересно, они тоже ересь? Или возможность очиститься без мучений?

– Значит, все, что делает Хопкинс, он делает по воле Господа, – не удержался Джо.

– Да. Нет. Он, конечно, бессилен перед силой Бога, но... искушение – испытание для одних. Твердость пред ликом сомнений – для других. Спасение заблудших – для третьих. Я желаю спасти. Всех, кого сумею. Бетти, бедную мою Бетти... она такая славная!

Лицо Мэтью застыло.

– Очень добрая. Светлая. Нежная. Она... она воплощает все то, что отвратительно дьяволу, и потому он желает получить ее. Терзает тело, чтобы добраться до души и...

– Как? – глухой голос, короткий вопрос и воодушевление, мелькнувшее на личике Элизабет. Она ждала именно этого вопроса.

И ответила на него с омерзительными подробностями.

Тогда Джо обрадовался, что не убил призрака на берегу. Пуля – слишком легко для подобной сволочи.

Веревки перепиливали руки. Медленно, но неотвратимо. Бетти чувствовала, как жесткое волокно продирает кожу, проваливается в мышцы и замирает перед костью. Волокно устало, и Бетти тоже. Ничего. Скоро они отдохнут и продолжат.

Если удастся перепилить веревку, Бетти сможет убежать.

Если удастся перепилить руки, Бетти тоже сможет убежать. Очень-очень далеко.

Чужой не-человек спал, но сон у него чуткий, и поэтому следовало действовать осторожно.

Скрип-скрип. Спи-спи. Шевели носом, вздыхай, ворочайся и замирай на боку, обратившись лицом к стене.

Открывает глаза, мутные, как кисель тетушки Анны. Потягивается, хрустя суставами. Садится. Жалко, что сбежать не успела.

– Ну что, – голос после сна хриплый, лицо оплыло, а движения стали вальяжными. – Ты хорошенько подумала, моя маленькая девочка?

Ответить Бетти не может: рот забит мягкой ветошью. Но кивает: она очень хорошо подумала.

– Умница. Я ведь люблю тебя. Очень люблю. И не хочу делать больно, – он притворно-ласков. Изо рта несет гнилью, и зубы желтые. Наверное, он скоро умрет. Тот дед, который жил в Лондоне в соседней комнатушке, тоже очень сильно вонял перед смертью. И зубы были такими же.

Секундное сомнение: может, стоит подождать? И догадка: не умрет. Будет гнить, будет ползать, разваливаясь на части, как сифилитичная проститутка, но от Бетти не отстанет.

Убегать нужно сейчас.

– Вчера ты очень сильно обидела меня. Сказала, что я – не твой отец. Но подумай, если бы я не был твоим отцом, зачем бы я стал возиться с тобой?

Чтобы мучить.

– Я вынужден был тебя наказать. Но это в прошлом... – Пальцы возятся с веревками, тянут, дергают, крутят. Но узлы затянулись, и он начинает злиться. – Сейчас я тебя отпущу, и мы заживем по-прежнему.

Интересно, можно ли убить дьявола?

Он поворачивается спиной. Медленно, словно ждет удара и даже надеется – на один он ответит десятком, сотней, тысячей...

Не плачь, Бетти. Не время сейчас.

Деревянные пальцы соскальзывают с запястий. Жестких. Жестяных. В засохшей крови и бледных лохмотьях кожи. Содрать. Ногтем. Ногти синие.

– Сейчас ты мне расскажешь обо всем, правда, моя дорогая? – У него ногти тоже синие, с желтой каймой, которая светится. Прикосновение отвратительно.

Терпи, Бетти. Радуйся, что он не видит твоего лица.

Пальцы сжимают камень. Тяжелый камень. Кривой, словно окаменевший вороний клюв. Острый. Хватит ли сил? Конечно.

Она поднимается. Руки-ноги на веревочках. Сами двигаются, заставляя тело принимать причудливые позы. Вдох-выдох. Поворот на носочке ноги. Замах. Столкновение. Кость хрустит, брызжет красным.

Каменная плоть граната раскрывается в руках. И глаза гаснут. Падает. Хрипит, тянется.

Уходи, Бетти, уходи.

Только лампу столкни на пол, выпусти лодочку-огонек на темное озеро масла. А сама беги, пока на улице мечется гроза, хлопает крыльями, трясет чернотой из мокрых перьев и отворачивается, не желая становиться свидетельницей.

Хлещет дождь, стонет море. Кричит ветер:

– Убила-убила-убила!

И слизывает с губ соленые капли дьявольской крови.

Дом самозванца возвышался над обрывом, врастая фундаментом в скалистую породу. Кривоватые стены его напоминали черепаший панцирь – неказистый, но крепкий. В узких окнах было черно, а распахнутая дверь хлопала на ветру.

Мэтью сразу понял – случилось. Он еще не знал, что именно, но понимал неотвратимость. И это пугало. И снова будило совесть. И страх. Тот самый страх, который все это время держал его на цепи, сковывая малейшие движения души.

– Что-то случилось! – Рыжий Джо перехватил винтовку, как дубину. И второй рукой прижал шляпу к голове.

Случилось. Камни выскальзывали из-под ног, скатываясь в темноту.

Узкая тропа. Дверь норовит двинуть по носу. Справился. Потянул. Отпрянул: внутри дома рыжей лисицей метался огонь. Увидев человека, он озверел, заверещал на сотни голосов и ударил тугой плетью жара.

– Назад! – Рыжий Джо ухватил на шиворот. – Назад, ее там нет...

Есть! Горит, пляшет, кутаясь в рыже-алые меха. Звенит-трещит браслетами. Улыбается. Грозится. Хохочет.

– Прекрати! Прекрати, слышишь...

Зовет. Она зовет и отталкивает. Не простит! Опоздал. Ждал. Чего? Медлил-медлил. А ее мучили. Разве можно было ожидать от дьявола добра?

– Тихо, тихо... – Рыжий Джо прижимает, как ребенка. – Поздно уже... уже поздно.

На другой день он вернется и узнает, что в доме нашли останки Мэтью Хопкинса, а дочь его, Елизавета, исчезла.

И маленькая Абигайль, взявшись холодными пальцами за руку, прошепчет:

– Неправильно все получилось... он раньше успел.

Эту встречу Надежда назначила сама. Не в парке, но на окраине города. За троицей серых домов, похожих друг на друга, словно отражения, начиналось поле. Грязно-бурое, прорезанное кое-где белыми пятнами снега, оно уходило вниз, упираясь в черную ленту леса.

Через поле вела узкая тропинка, растоптанная многими ногами в грязь.

– Там станция, – объяснила Надежда, закрывая зонтик.

Мелкий дождь, предвестник грядущей весны, блестел в ее волосах и на норковом воротнике пальто. И на лайковых перчатках. И на сапожках, которые не привыкли к подобным дорогам.

– Предложи даме руку, что ли? – поддела Надежда. – И зонтик возьми. Зря я сюда пришла, правда?

– Зря.

– Но я часто прихожу. Знаешь, зачем? Чтобы напомнить себе, где могу оказаться. Пустырь – это помойка. Вот эти, которые в домах, живут на границе. Прямо как ты. Одно неловкое движение, и ты, Димочка, окажешься на помойке. Пусть и не в буквальном смысле этого слова.

Грязь под ногами хлюпает, прошлогоднее былье, омытое дождем, торчит из земли. Словно руки тянутся, взывая о милосердии.

Не смотри туда, не верь этой женщине. Она не такая, какой кажется.

– Или я... но я на помойку не хочу. К тебе ведь приходил Гошка? Я знаю, что приходил... он умный тип, не пропустил бы намека.

– Я послал его подальше.

Не удивилась.

– Надюх, только честно, зачем ты его ко мне отправила? Неужели думала, что я вот так возьму и натравлю его на Влада?

Думала. Хотела. И ответа ждать не надо – взгляд откровенен.

– А сама почему тогда промолчала? Побоялась? Всего-то пара-тройка слов, фамилия – и проблема решена. А, Надь? Или пытаешься руки умыть? На чужой спине в рай въехать?

– Побереги нервы, Димочка. Никто на тебе ездить не собирается. И не воображай себя скакуном, ты – рабочая лошадка. Максимум. И то бесполезная, как выяснилось. А вот Гошка – сообразительный. Что, думаешь, не знает, что я с Владом жила? И замуж за него собиралась? И что мы расходимся? Да, я могу назвать имя. Но моим словам веры... – она щелкнула пальцами. – Для таких, как Гошка, мои слова – пустой звук. Стон обиженной бабы. А кому охота лезть в чужие разборки?

Хитра, змея. Противно.

– А вот ты, дорогой, мог бы дать информацию проверенную... почти точную. И должен был дать! Но нет! Ты решил, что гордый, что лучше назваться дохлым львом, чем живой собачкой.

– Ты хоть представляешь, что они с ним сделают?

Представляет и надеется. Даже нет, для таких надежда умирает, остается голый расчет. Так точнее.

– Тебе ведь плевать, сядет он или сдохнет? Так? Тебе и думать не хочется, что он ни при чем.

Надежда фыркнула и, дернув за руку – Димычу пришлось повернуться к ней лицом, – сказала:

– Какая разница, при чем он или нет? Что это меняет? Ничего! Он... он должен уйти, а я остаться. И только тогда ты, Димочка, получишь свой гонорар.

Ведьма. Настоящая. И договор составлен по правилам. Подмахни, это ведь пустяк, ничего не стоит, и цена за твою душонку приличная и даже очень. Честным будь – на квартиру свою ты в этой жизни не заработаешь, а до самой смерти в общаге торчать...

И ведь тебе не нравится Влад. Раздражает. Так, может, стоит избавиться от двух проблем одним махом?

– С кем встречалась твоя подруга? Был ли у нее любовник, кроме того, который за любовь свою платил? Может, в последнее время за ней что-то странное замечалось? Чего прежде не было...

Наденька высвободила руку и зонтик забрала:

– Дурак ты! Дураком и помрешь! А я без твоей помощи справлюсь... сама! Вот увидишь!

По ее лицу непролитыми слезами скользили капли дождя.

– Извини, – сказал Димыч. Он и сам не знал, за что именно извиняется.

А потом позвонил Влад.

Сидели в комнате. Две кровати, одна со скатанным матрасом и обнаженными пружинами. Вторая под грудой шмоток. Шкаф сосед вывез, выселяясь, а новый Димка так и не удосужился приобрести. Стол. Компьютер. Холодильник. Бедность, за которую вдруг стало стыдно, будто это он, Димка, сам себе такую судьбу выбрал.

А была бы своя квартира...

– Смотри, – Влад сдвинул стопку книг и тетрадей, которые Димка уже неделю собирался разобрать и большей частью отправить в мусор. Достал из кармана фотографии. Положил. Сел на стул и поморщился. – Чего ремонт не сделаешь?

– А на фига?

Какое ему дело до Димкиного жилища? Его, между прочим, не звали. Сам напросился. На нейтральной территории, по делу...

Хрен собачий ему, снобу, а не дело.

Слева из-за стены ударила музыка.

– Хотя ты прав. Не мое дело. Извини. Так вот, это Мишка. Михаил Курасев. Он появился в деревне вместе с Аленкой, но... короче, когда ты сказал про Серафиму, я вспомнил. Она учительницей была. Нет, не у меня, я-то только на лето там появлялся, а вот Мишка из местных.

В стену забарабанили, заорали матом.

– Уф, бестолково выходит. Короче, если сначала, то Мишкин отец бросил их мать и ушел к другой, про которую поговаривали, что она ведьма. А мать сошла с ума и подожгла дом. Погибли все, кроме Мишки. Ведьма же эта после повесилась. Или ее повесили. Вот такие пироги.

Он выдохнул и руку поднял, точно собираясь перекреститься. Но вместо этого взял фотографии и протянул Димычу.

– Моя служба и других проверила, из тех, которых ты в ресторане называл. Они все когда-то в Шильцах жили, понимаешь? А если не сами, то родители. У студентки твоей мамаша известной шалавой была, но умерла пару лет назад, хотя дочка, говорят, в нее уродилась. Думаю, он и заменил.

Музыка рокотала и трясла стены, смывая слова. И смысл сказанного доходил до Димыча медленно. Не верилось, что вот этот вот ненормальный тип взял и просто так выцепил связь, которую Димыч пытался нащупать.

– Я знал, где искать, – примиряюще сказал Влад. – Я подозревал, что дело не в ведьмах, а в том, кому ведьмы мерещатся. Тот, кто очень сильно пострадал от них.

Или еще пострадает, если согласится на заманчивое предложение обменять душу на квартиру. Черт!

– Да заткнешься ты или нет! – Дверь пинком распахнулась, пьяный взгляд зашарил по комнате. – А... это, извини, Димыч...

Через пару секунд заколотили в соседнюю дверь, началась ругань, грозящая перейти в драку. Да уж, дьявол точно знает, когда жертва пытается спрыгнуть с крючка.

– Ты думаешь, что это – он, – Димыч, отгоняя сомнения, взял снимок. Мальчишка. Лысый – а Палыч в детдоме брить головы не давал, хотя ему часто советовали – чтоб вшей избежать. Уши-блины приклеились к лобастой голове. Его небось дразнили. Точно дразнили, а дать сдачи силенок не хватило. Только у затравленных бывает такой ненавидящий взгляд.

– Ты мне не веришь, – констатировал Влад. – Право твое. Но ты хотя бы проверь. Потом сочтемся.

Прозвучало приказом. Конечно. Проверь, подведи гипотезу, сделай так, чтобы этот, незнакомый Димычу, человек оказался за решеткой. И взамен тебе что-нибудь предложат.

У дьявола много вариантов, найдется и для тебя, Димыч, подходящий.

Он молился, истово и страстно, избавляясь от сомнений. Он плакал, не видя, как слезы смывают с лица пыль и мел. Он дрожал всем телом и не чувствовал ни холода, ни жара.

И Господь, сошедши с распятия, преклонил колени рядом. Взял его руки в свои, деля раны на двоих, и кровь, полившаяся на пол, стала общей.

Терновый венец, возложенный на чело, был мягок. А рана в боку – когда взялась? – не мешала дышать.

...посмотри на себя! Ты ж ничтожество. Тесто перебродившее! Да меня засмеют, если...

Красные губы плюются ядом, глаза сверкают гневом. О, как прекрасна она, дева манящая, распутница-Лилит, черная кровь сердца пронзенного. Очаровала, околдовала, протянула надежду улыбкой, но лишь затем, чтобы ударить.

– Ты ж урод! И бестолочь! И... – она устала перечислять и приказала: – Дай сигарету.

Зловонный дым становится дыханием. А он смотрит на руки. Матово-прозрачная кожа, мрамор, разрезанный узором прожилок-вен. Тени под костяшками пальцев и сами пальцы. Хрупкая красота, которая не имеет права принадлежать другому.

– Слушай, ты псих, – говорит она, стряхивая пепел ему в ладонь. Дерзкая, но прекрасно знает безграничность власти своей. – Когда ты так смотришь, у меня мурашки по шкуре бегут. Мля.

Она добавляет последнее слово, желая показаться взрослой, и на мгновение такой становится. Не прожитые пока года изменяют лицо, являя истинное обличье демоницы.

– Слушай... – Она поворачивается, заглядывает в глаза и предлагает: – Если хочешь, можешь меня поцеловать...

Ее губы вкуса сигарет, но ему все равно. Он счастлив. А на следующий день она стоит, курит и смотрит, как его бьют. И хохочет... тварь.

Автобусная остановка синей бородавкой торчала на макушке холма, и ветер весело носился между четырьмя столбами. Сквозь дыры в крыше сыпало мелкой моросью, растрескавшийся фундамент прочно зарос грязью и пускал черные слюни-сели на дорогу, словно пытаясь доплюнуть до куцых елочек на другой ее стороне. Стряхивая ржавчину, звякал прикрученный к столбу железный лист. Судя по расписанию, до автобуса оставалось еще полчаса. Дорога была пуста. И Аленка подумала, что зря она затеяла этот побег.

Нужно было сидеть на месте.

Влада ждать.

Надеяться на лучшее.

Она фыркнула и сунула руки под мышки. Холодно. Даже не так – зябко. Предвесенняя сырость просачивалась сквозь толстую шкуру пуховика, липла к коже и пиявкой сосала тепло. Миру хотелось согреться.

Алена подпрыгнула и еще раз. Сапоги хлюпнули в грязи, но теплее не стало. Ветер же толкнул в плечо, точно уговаривая: возвращайся. Назад, в деревню. Прячься и жди!

Надоело! В конце концов, она, Алена, не овца, чтобы ждать, когда придут и убьют. Она устала играть пешкой на чужой доске, и... и она понятия не имеет, что нужно сделать, чтобы остановить игру, но обязательно сделает и остановит.

Для начала доберется до города и поговорит с Мишкой. И Таньку успокоить надо. Танька – она нежная, пусть и кажется сильной. А на самом деле... как оно на самом деле, Алена додумать не успела: на крыше загрохотало, посыпало мелкой трухой дряхлого кирпича, и в следующий миг под ноги Алены плюхнулся черный ком. Зафырчал, отряхивая все четыре лапы единовременно, и зашелся воем.

Спокойно. Всего лишь кот бабы Гэли, который, как все коты, гуляет сам по себе и, должно быть, понятия не имеет, что хозяйка мертва.

Кот забрался на остов лавки и принялся вылизываться. При этом он не спускал с Алены глаз.

– Тоже в город собрался? – спросила она. Кот фыркнул и отвернулся.

Снова потянулось ожидание. Время медленно тянулось за стрелками наручных часов, дорога была пуста, а небо начало темнеть. Серые тучи наступали со стороны елей, и в клочковатой шкуре их то и дело посверкивали молнии.

Плохо.

– Надо возвращаться, – сказала Алена коту, и тот, спрыгнув, шагнул к ней, потерся о ноги и замурлыкал. Надо полагать, выражал согласие.

Наверное, она бы ушла, если бы не пятно света на дороге. Сначала Алена решила, что это автобус, и совсем не обрадовалась – теперь отступить не выйдет. Но по мере приближения пятна – уже двух пятен фар – стало понятно, что едет машина.

Почему она промедлила? И руку вытянула, голосуя? Ведь надеялась же, что не остановится. Но старый «ВАЗ» неопределенного колера замер и загудел, поторапливая случайную пассажирку.

– Вот видишь... – Алена оглянулась на кота, но зверь уже исчез, только из тени донеслось раздраженное шипение.

Дикий совсем.

Она села рядом с водителем, с облегчением подумав, что у «ВАЗов» нет центрального замка и закрыть ее в машине человек, кем бы он ни был, не сможет. Потом высмеяла собственный дурацкий страх и попросила водителя:

– Добрый день. Мне бы в город.

Он кивнул и тронулся с места. Машина медленно поползла по дороге, а Алена принялась рассматривать нового знакомого. Высокий, наверное, вон макушка мало в крышу не упирается. Сидит как-то боком, загораживаясь от нее плечом, словно готов в любой момент выпрыгнуть из машины. Сам светловолосый, лохматый, лица особо не разглядеть. Разве что бледный очень.

И почему молчит? Зря она в машину села. Идиотка. А если это тот самый? Если... попросить остановить? И что дальше? Остаться на пустой дороге между городом и деревней? В преддверии грозы? Небо с каждой минутой становилось все более неуютным, а деревья, выстроившиеся вдоль дороги, шатались, кланялись машине.

Вот дорога полетела с холма, и вдали показался город. Вольготно разлеглась бетонная туша, дышала клубами пара теплостанций, дразнила красными огоньками вышек.

– Вас где высадить? – спросил водитель, не поворачиваясь к Алене. Голос у него был сиплым, простуженным.

Нормальный человек. Случайный. И ничего-то такого не думает. А если и думает, то не станет убивать в городе?

Успокоиться надо. И руки из кармана вытащить, а отвертку, в которую вцепилась, оставить.

Алена назвала адрес, радуясь, что голос ее не дрожит. А когда машина остановилась у Танькиного дома и Алена выбралась наружу, водитель окликнул:

– Погоди. Обронила.

Он протянул конверт, на котором расплывались мокрые пятна грязи.

– Это... это не мое! Не мое!

– Твое, – он с удивительной ловкостью перелез через сиденье и схватил за руку. – Твое. Мне чужого не надо. Бери.

Пальцы-клещи, мокрая бумага. Тухлый взгляд, от которого Алену передернуло.

– И не теряй больше.

Ее отпустили. А машина сорвалась с места, обрызгав напоследок грязью. Алену трясло. Ей хотелось кричать, плакать и напиться. С последним было проще всего.

Конверт она, не раскрывая, швырнула в урну. И запоздало подумала, что зря не посмотрела номер авто.

В квартире Таньки царил бардак. Дверцы шкафов распахнуты, вещи вывалены на пол, перемешаны со старыми газетами, крупами и мукой, которая ровным слоем покрывала дверь перед кухней. На муке виднелись следы туфелек, а из разбитой пятилитровой банки вытекал ручей сока.

– Таня? – Алена остановилась на пороге, не решаясь переступить первый из завалов. – Таня, ты дома?!

Тишина. Бежать. Вызывать милицию. И «Скорую». Или просто на помощь.

Но пока приедут... и ей нужно знать, что с Танькой.

– Танечка, это я! Алена!

Алена перепрыгнула через гору из обуви. Обошла стороной рисовую россыпь, подняла расколовшуюся надвое вазу – Танька привезла ее из Египта и очень любила – и горшок с розой.

– Таня! Ты где?

В квартире что-то звякнуло, лязгнуло и донесся протяжный стон. Алена бросилась на звук.

В зале, на груде шмотья, прижимая к груди осколки гипсовой Венеры – Мишин подарок на годовщину, – сидела Татьяна. Она смотрела в потолок, с которого свисали обрывки проводов, и стонала.

– Танечка, солнышко, ты ранена? Где?

Алена попыталась коснуться, но Татьяна отпрянула, швырнула гипсовой головой и снова завыла. Из глаз ее градом сыпанули слезы, а красные губы скривились обиженной дугой.

– «Скорую» вызвать? Милицию? Танечка, это я, Алена... Таня...

Таня вытянула дрожащую руку, обводя комнату, и снова заскулила.

В комнате, как и в коридоре, царил разгром, и Алена не сразу поняла, что произошло. Люстра исчезла. Телевизор. И плеер. И домашний кинотеатр. И комп – на пыльном столике остался отпечаток клавиатуры. И ноут Танечкин, надо думать, тоже пропал.

– Тебя ограбили?

Танька кивнула и, приняв руку, поднялась.

– М-мишка... с-скотина. Он! У н-него к-ключи. Я з-заснула. С-слышала, как ходят, но... тут что-то... – Танька сунула руку в спутанные волосы. – Как ударили. А очнулась, и тут... это он, я знаю. Подослал дружка...

Шальной взгляд метался по комнате, Танька опустилась на колени, принялась разгребать одежду, не переставая говорить.

– Или ты подослала? Не помню. Как по голове стукнули. Все забрал. Тварь. А говорил, что ничего не надо... мог бы и по-человечески. Я ведь человек, а он со мною вот так. Ничего. Я милицию вызову. Пускай разбираются. Колечки тоже забрал... цепочки... деньги. Как мне жить теперь?

Алена, сев рядом, принялась помогать. Она брала вещь из кучи, складывала и перекладывала в другую кучу. В работе этой не было смысла, но она успокаивала.

– Я к гадалке ходила. Приворожить его хотела. Чтоб вернулся. Я ж его люблю. Сволочь, а люблю. А он со мною так. Скажи, где справедливость? Ведь я же никогда ничего плохого ему... и мог бы нормально... а она говорит, что крепкий приворот наведен. Дорого обойдется. Я бы принесла, а теперь что? Ничего...

– А если это не он? Не Мишка? – осторожно спросила Алена.

– Кто тогда? Дружок твой?

Алена не знала. Зачем Владу грабить квартиру? Устраивать разгром? Выносить телевизор и обезглавливать несчастную Венеру. У него есть деньги, он сам говорил.

Но стоит ли верить словам?

Позвонить ему Алена не решилась. Вместо этого вызвала милицию.

Влад с удивлением обнаружил, что не может открыть дверь квартиры. Похоже, недавние приключения разозлили Наденьку больше ожидаемого, и она сменила замки. Влад хмыкнул. Он набрал знакомый номер и, дождавшись ответа, спросил:

– Ты где, зайка моя. И что себе позволяешь?

– Да пошел ты! – донеслось в ответ. – И не звони мне больше, скотина психованная!

Кажется, в этом мире что-то снова пошло не так.

Второй звонок как выстрел в небо, гудки долбят по барабанной перепонке. Пустота. Ну и черт с нею! Сама психичка!

...Психичка!

Удар по губам. Больно же!

– Не смей больше так говорить о сестре. Не смей, слышишь? – Руки вцепились в плечи, словно лапы птицы-Рох. Потянули, готовые вознести над полом и даже выше, чтобы потом разжаться и низвергнуть непокорного на скалы.

– Она психичка!

Молчать бы... глаза тоже птичьи, круглые, желтые в черных провалинах теней.

– Не смей. Так. Больше. Говорить. О сестре.

Каждое слово равно пощечине. Сколько их всего? Сбился? Пересчитай. Раз-два-три-четыре... больше-меньше? Карт в колоде пятьдесят, было больше, но несколько потерялось. Главное, что сохранились черные, ее любимые.

Они предвещают смерть.

– Смотри, видишь? – она-другая-ненормальная с тоже птичьими глазами пихает карту ближе. Палец кривой, ноготь облезлый. Грызет постоянно, как точилка карандаш. – Тут череп! Череп – это смерть.

– Кто умрет?

– Ты. Я. Кто-нибудь. Какая разница? Совершенно никакой. Главное, что это случится...

Случается. В подъезде на первом этаже. Гроб с алой обивкой, восковое тело, похожее на манекен. Глаза зажмурены, а щеки блестят жирно. И она, стоящая рядом, тянется к гробу, склоняется – волосы касаются мертвого лица, и от них потом долго пахнет смертью.

Ей нравится.

Она любит похороны.

А Люська-алкоголичка обозвала ее ведьмой и креститься стала вслед. На самом деле она никакая не ведьма – она психичка.

Выпадение из мути, знакомая головная боль. Телефонная трубка, хрустнувшая под ногой. Кулаки, впершиеся в дверь. Стучался? Пытался сломать? Идиот, железная же.

Не идиот – псих, который умудрился забыть собственную сестру. Чего от такого ждать?

Собрав остатки телефона – куча разноцветных деталей в горсти, – Влад побрел к выходу. Наверное, можно было вызвать слесарей. Милицию. Службу охраны. Вместо этого Влад сел на лавочку у подъезда и попытался вспомнить. Если у него на самом деле была сестра, то почему получилось так, что она исчезла? Когда? Определенно в то лето, когда он сам попал в больницу. Авария... да, если была авария, то сестра могла погибнуть. Но смерть – это далеко не исчезновение. Остались бы вещи, фотографии, воспоминания родителей, соседей...

Стоп. Переезд и новая школа. И в деревню его больше не отпускали. И мама почти все время молчала. Папа говорил, что она болеет, но... выходит, родители пытались сохранить это беспамятство? Почему?

Возможно, потому, что именно он, Влад, виновен в аварии. А значит, и в смерти сестры.

– Ты... ты что здесь делаешь? Вставай давай! Господи, я же говорила, чтобы ты оставил меня в покое! Не можешь? Ненормальный... садись в машину! Садись, тебе сказала. Сергунь, помоги. Да не бойся, не видишь, что ли, он нажрался, как свинья. Свинья и есть. Тупая.

– Н-надька... – позвать на помощь. Пусть протянет руку, скажет, как ему быть и что делать. Надька умная и сильная, выдержит за двоих. Куда пихает? Пахнет в салоне отвратно, мятой. Его выворачивает, хотя блевать уже нечем.

– Боже мой, до чего ты докатился! А был нормальным человеком! Нет, Сергунь, не нужно. Иди домой. Я поздно приеду. Завтра встретимся.

Кто такой Сергунь? Влад не помнил. Он столько всего не помнил, что почти исчез в дыре, в которую превращалась голова. Сестра. Влад забыл сестру. Влад убил сестру. И теперь должен сдохнуть. Отсроченное возмездие.

– Убил? Ну конечно, что еще от психа ожидать. Не трогай руль! Руки убери, сказала! Мать твою, Влад, что ты творишь?! Разобьемся же. Куда едем? Домой. К тебе домой. Ты забыл, что теперь живешь в деревне? Да, да, домик в деревне. Уютненький и тихий. Ты там прячешься. Тоже забыл? Алена? Не знаю никакой Алены. Уже нашел. Потаскун ты. И псих. За что Машку избил? Кто? Ты избил! Да, Владичек, именно ты!

Когда? Тоже не помнит. Это просто кто-то украл память. Кто? Ведьма. Кругом ведьмы.

– И Машку ты ведьмой называл. У тебя мания. Ма-ни-я, говорю. Что это значит? У врача спроси. У психиатра. Господи, когда ж я от тебя отделаюсь, а? Связалась на свою голову. Нет, Влад, я тебя не люблю... и никогда не любила. Почему? А за что? Посмотри на себя. Весь такой сытый, довольный. Хозяин жизни. Ненавижу. И Димка тоже. Димка неудачник, но его жалко, а ты... это из-за таких, как ты, появляются такие, как мы. Да, Владичка, ведьмы. Сон разума рождает чудовищ. А у вас разум давно заснул, и совесть, и вообще все чувства. Вы врете про любовь, покупая игрушки, мы тоже врем, продаваясь. Спрос-предложение. Голая экономика. И никакого романтизма. Кончился.

Когда? Ему не сказали.

– Давно, Владичка. Еще когда я была глупенькой девочкой, которая верила, что клятвы что-то да значат...

Ее обманули. Бедная. Всех обманывают. И Влада тоже. Родители. Обидно, когда родные и врут. Зачем они замолчали, что он, Влад, убийца? Это ведь очень опасно оставлять убийцу на свободе.

Нужно было в больнице. Клетчатый пол. Медсестра. Илья Семенович... он хороший. Он разговаривает. А в кармане его солнце на цепочке. Совсем как у вчерашнего карлика.

– Ты не он. Но такой же. Прямо как с одного конвейера по выпуску чистых мальчиков. И мамаша у него снобка. Шлюхой меня назвала. Виноватой сделала. В чем? Вот скажи, в чем моя вина была? Разговаривала не так? Как научили, так и разговаривала. Одевалась бедно? Что было, в то и одевалась. Вела себя... кто мне рассказывал, как нужно себя вести? О да, теперь я умею. Но это я! Только я!

Она плачет? Устала от ненависти. Влад точно знает, что ненавидеть тяжело, хотя и не помнит, кого ненавидел. Илья Семенович точно бы ответил, ведь когда-то Влад рассказывал ему обо всем. Но вот беда, Влад забыл, кто такой Илья Семенович.

– Все. Приехали. Выметайся. Нет, я с тобой не пойду. Оставь меня в покое... и не надо так смотреть, иди лучше Алену свою найди. Пообещай ей золотые горы. Поверит. Мы всегда вам верим. Дуры.

Вопрос 10: Но самое отвратительное, бесчеловечное и немилосердное обращение с этими созданиями заключалось в том, что их связывали и бросали в воду – испытание, запрещенное как законом, так и совестью, которое обнаружитель должен объяснить.

Ответ: Не отрицаю, что многие из тех, у кого были обнаружены соски, подверглись такому испытанию и всплыли, другие, у которых отметин не было, тонули, а причины использования такого способа в следующем:

1. Хитрость дьявола настолько велика, что он убеждает многих из них приходить в суд по собственной воле, говоря им, что их соски совсем маленькие, так что никто их и не заметит. И находились такие, которые добровольно проходили пешком по десять-двенадцать миль для того только, чтобы их обыскали, а потом повесили (так было с пекарем Меггсом, который жил в семи милях от Норвича и был повешен во время выездной сессии суда в Норвиче за ведовство). Потом, когда они обнаруживают, что дьявол их обманул, они снова обращаются к нему, и он (как ясно из признаний сорока ведьм) советует им под присягой заявить, что они не ведьмы, а в доказательство требовать испытания водой, и клянется им, что они потонут и будут оправданы. На самом же деле он снова предает их, они всплывают, и его обман становится очевиден.

2. Результаты погружения в воду ни один суд не принимал в качестве доказательства вины.

3. Король Яков в «Демонологии» пишет, что ведьмы, как известно, отказываются от своего крещения, а поскольку вода является единственным элементом оного, то она не принимает ведьм в свое лоно, когда их туда бросают (за то, что эти еретики отвергают крещение), и потому они плавают сверху, как пена морская, которую вода не принимает, а бросает их туда-сюда, покуда не выбросит на берег, где и оставит высыхать.

4. Заметьте также, что нынешние ведьмы, стоит кому из соседей оскорбить их, назвав шлюхой или воровкой, тут же начинают кричать, ломать руки, проливать слезы и бегут с горькими жалобами к какому-нибудь мировому судье, доказывая тем самым свою глупость. Ибо, когда их обвиняют в ужасном, гибельном грехе ведовства, виновных в котором отторгает сама природа и стихии, они и глазом не моргнут и слезы не уронят.

Первое время Бетти спала. Долго спала. Иногда она просыпалась и пила воду. Иногда жевала влажный и безвкусный хлеб, запивая его водой. Иногда выползала из убежища, но тотчас возвращалась. Она не думала, откуда появляется хлеб и вода, кто ее раздел и снова одел, сменив грязное тряпье на тряпье почти чистое.

Она будто вовсе потеряла способность мыслить.

Во сне было безопасно.

– Бетти, Бетти, – порой казалось, что ее зовут, тормошат, спрашивают, требуют, но она, хохоча про себя, крохотной рыбкой ускользала сквозь сети чужих желаний.

Пусть их.

Дайте умереть. Не дали.

– Бетти! – Постепенно голос обретал плоть, становясь назойливым. Хлеб горчил, вода воняла тухлятиной, а мир вокруг наполнялся запахами.

Однажды она все-таки открыла глаза и подумала, что не знает, где находится. Потом, присмотревшись к черному небу с кружевом дыр – сквозь них тянулись желтые канаты света, – подумала, что место это определенно знакомо.

Песок. Ракушки. Череп с обломанным рогом. Оплывшая свеча. Свиной жир в горшочке. Хлеб и вода. Ботинки из козлиной кожи с черною шнуровкой.

Тонкие ноги в шерстяных чулках. Бледные руки с тряпичной куклой. Прозрачные глаза.

– Здравствуй, Бетти. Я так рада, что ты выздоровела, – сказала Абигайль, протягивая куклу. – Посмотри, что я сделала.

Серое полотно, скрученное жгутами, связанное в причудливые узлы.

Ручки-ножки... колени-локти... шейка. Голова. Не тряпичная, но из красной глины. И мукой покрытая, словно коростой.

– Похоже, правда? Я старалась. Для тебя. Для нас.

Острый нос, острый подбородок, редкие нити-волосы, ленточки-брови. И бусины-глаза, которые смотрят, как живые.

Бетти закричала.

Мэтью Хопкинс, враз постаревший, каждый день навещал пепелище. Он останавливался на границе, за которой начиналась чернота, и стоял, не шевелясь. Взгляд его, устремленный на останки дома, мутился. И сколько бы Джо ни пытался угадать, какие теперь бродят мысли в этой голове, не мог.

– Уедем, – предлагал он и каждый вечер себе обещал, что завтра точно. Но наступало утро, Хопкинс собирался к пожарищу, и Джо плелся следом.

Иногда появлялась Абигайль Уильямс со своей вечной подругой. Притихшие девицы стояли, взявшись за руки, и пялились в спину Хопкинсу. Иногда они обменивались взглядами, быстрыми, как случайная пуля. И тогда уродливое личико Элизабет кривилось, меняя одну гримасу за другой.

– Она его убила, – сказала однажды Абигайль. Шепотом. Так, чтобы услышал лишь Джо. И когда он, вздрогнув, уставился на нее – вдруг да показалось, – кивнула.

И прежде, чем Джо успел схватить маленькую дрянь, та исчезла. Будто и вовсе ее не было.

Убила, убила, убила... убила ли? Возможно. После всего, что урод сделал.

Ну и что, если убила? Джо и сам собирался.

Не успел.

А она смогла. Наверное, случайно. Попыталась защититься и... дальше пожар? Тело одно. Если прежде Джо думал, что именно лже-Хопкинс избавился от бедолажки-Бетти, а уж потом сгорел волею Всевышнего, ибо подобная мерзость не имеет права на жизнь, то теперь...

Бетти убила. Она его, а не наоборот. Всевышний ни при чем, это сам дьявол подбросил огонь в костер, призывая верного слугу своего. А Бетти? Убежала?

Конечно, она ведь хрупкая, слабая, нежная... она испугалась содеянного, и не зря. В этом городе, где не осталось ни одного разумного человека, и за меньшие прегрешения отправляют на виселицу.

Логично? Правдиво? Да. Правильно ли? Джо не знал. Да и не интересовала его правильность, на другой вопрос хотелось получить ответ: если Бетти жива, то где она теперь?

Тело горело. Однажды накалившись изнутри, оно не желало остывать. Ломкий жар распространялся по косточкам, и Бетти ощущала каждую из них. Особенно пальцы.

– Ничего, скоро совсем потеплеет, – утешала Абигайль, говоря очевидное. И тыкала иголкой в беззащитное тело куколки, причиняя мучения тому, кто и без того уже мучился.

Если в мире есть справедливость.

– Этот Рыжий мне нравится. Он большой. И глупый. Легко управлять. Пойди за него замуж.

– Нет.

– Почему?

Острие иглы, на миг зависнув, пробивает черную горошину глаза.

– Потому что... потому...

Страшно. Опять больно. Опять бить и ни за что. Руки, которые почти перепилены веревками. Пустота внутри, что уже понемногу зарастала. Если подождать – долго-долго подождать, – то и совсем затянется, спрятав ненужное.

– Я просто не хочу, – Бетти ложится на другой бок, кладет голову на колени Аби и зажмуривается, когда маленькая ручка начинает перебирать волосы.

Грязные. Она вся грязная, что снаружи, что внутри. Убийца. Дитя тьмы. Обреченная.

– Мне кажется, что он знает. Или догадывается. Он глупый, но... чует. Вот тут.

Аби касается Беттиного лба и губ.

– Не выдавай меня.

– Не выдам, конечно. Но ты не сможешь прятаться вечно... вечно – это очень долго. А еще ты заболела. И если не станешь лечиться, то умрешь. Я не хочу, чтобы ты умирала.

Элизабет, сидевшая снаружи, заколотила по лодке. Камень с хрустом вонзался в доски, совсем как в кости.

– Он бы тебя увез. Спрятал. Очень хорошо спрятал. А потом, если бы вдруг стал обижать, то ты знаешь, что делать...

Жар становится невыносимым. Бетти хочет кричать, но закусывает губу. Нельзя-нельзя-нельзя... муки адовы. Заслуженные.

Для убийцы.

– Спи, моя дорогая.

– Дима? Дима, это ты? Не бросай трубку, пожалуйста. Послушай... нет, помоги. Я его сдала. Господи, что же я за дура! Нельзя тебе говорить, сделано, значит, сделано. Он же сам признался...

– Надька, ты?

– Я. Дима... он же убивал. Сам сказал, что убивал. И я подумала... он пришел ко мне. А Машка...

Димыч тряхнул головой, сбивая остатки сна.

– Так, погоди. Кто и в чем признался? И кого ты кому сдала?

Можно было не спрашивать. Вспомнился лысый тип в клетчатом костюме, требовавший назвать имя, и Наденькина ненависть, от которой он, Димка, пытался сбежать.

Трубка в руке всхлипывала и стенала, как буря за окном. Надька ревет? Она-нынешняя вообще плакать не умеет.

– Я замки сменила. В квартире. Она ведь моя, Влад сам бумаги подписал, – дрожащий голос, такой знакомый... Маняшка вернулась? Пробила ледяной панцирь чужой души. – Моя квартира... а он все не уходит. Я и сменила. Звонит. Я послала подальше. Не хочу видеть. Приезжаю, а он там... плохо ему.

За стеной гудит музыка, в щели оконные тянет сквозняком, и под батареей расползается темная лужа. Стены блестят. Днем тусклые, а ночью по старым обоям мерцают узоры плесени.

И вправду, ремонт пора бы сделать. Живет как бомж, и некого в том винить.

– В машину и в деревню его. А он по дороге говорит и говорит. Что сестру убил. Я и не знала, что у него сестра была... потом на меня кричать начал, что я ведьма. Ведьма! Кого сделал, с тем и живет. Злая была. Приехала назад и думаю, как долго оно продолжаться будет?

Бесконечно, как ночь за окном. Растянулась вдоль дорог, ухмыляется. Серо-сизая, в веснушках фонарей. Машины катятся, редкие – на часах почти три. Снова выспаться не выйдет. Женщина в слезах, женщину спасать надо. Только одеться сначала. Штаны-майка-рубашка. Пуговицы холодные, пальцы неловкие, трубка норовит выскользнуть, а Маняшка все плачет.

– Я и позвонила. Нет, не Гоше, а знакомой одной, которая его хорошо знает. Пожаловалась. Я же... я сказала, что Влад нажрался и в убийстве кается, что я видеть его больше не могу и... и нарочно ведь! Она передаст Гошке и скажет, где Влада искать.

Носки, ботинки, куртка. Дверь. Ручка кривая и с царапиной. Замок выплевывает ключ, и тот норовит резануть тупой кромкой по коже. Электрический свет и грязный коридор, уходящий в никуда, но перекрытый окном. Говорят, что в прошлом году кто-то из него шагнул, не то по пьяни, не то не выдержав крушения надежд. Врут.

– И они его найдут! – всхлипнула Маняшка, которая зачем-то притворялась чужой женщиной с мертвым именем Надежда.

– Ты же этого хотела.

Холодный ветер пощечинами приводит в чувство. С тобой играют, идиот. А и плевать.

Случайное такси как корабль, причаливший к необитаемому острову. Сонный шофер в шапке, надвинутой по самые брови. Приглашающий жест и торг на пальцах.

– Я... я хотела. И хочу. Нет, не понимаю. Ты появился, и все кувырком. Еще раньше я бы смогла. И счастлива была бы, а теперь... спаси его.

– Кого?

– Влада.

– Любишь?

– Нет. Но ты спаси. Ради меня. Ради той, которая была.

За бортом автомобиля реки улиц, случайные огни витрин и силуэты деревьев. Протянутые к небу руки молят о весне и о надежде. Не той, которая ждет Димку, но той, что настоящая.

Дом. Подъезд. Консьержки взгляд, случайная мысль – вот сейчас откроет журнал и занесет туда Димкин ночной визит в графу «преступления». А потом, после Димкиной смерти, журнал окажется на небе и придется отвечать по каждому пункту.

Надька встречала на пороге, заплаканная и растрепанная, слегка пьяная и все еще чужая.

– Пришел? Я не надеялась. Поцелуй. Просто поцелуй, ты же всегда хотел, но никогда не решался. Почему? Скажи, ты драться решался, а целовать нет? Если бы сумел, как знать...

Порог-граница, и за ним безграничность чужого мира, от которого нужно убежать, иначе будет поздно. А поздно – это почти никогда.

Руки на плечах, губы у щеки. Горячо и даже жарко. Испепелит. Остановиться и сбежать?

– Нет, не оставляй... хотя бы сейчас не оставляй меня. Это не я ушла, это ты бросил. Очень страшно быть брошенной, ты же знаешь.

Димка знает. Перед глазами списком бесконечным бегут прегрешения, бывшие и будущие. Отвечать придется. И за эту ночь прежде всего. За предательство.

Кого? Когда?

Раньше и теперь снова. И права Маняшка, это он сбежал. Не решился. Не сумел.

– Я тебя не люблю, – шепчет она, пытаясь ухватить губами мочку уха. – Ты не думай, не воображай...

– Не воображаю.

– Не люблю.

– Неважно.

Ложь, и оба знают. В окна луна уставилась. Наблюдает. Пишет. Будет сплетничать с подругой-консьержкой, но... это тоже ничего не значит.

– Ты ведь не уйдешь? – хватается за руки, хватая губами воздух. – Ты не уходи... пожалуйста...

– Конечно.

Окна дома ее были темны. И человек сделал еще один шаг – крошечный совсем, – уперся руками в забор и почти лег на него, шаткий. Тишина. Вернулась? Сбежала? И если да, то как теперь искать?

Никак. Все в руце Господа, и Он, всемогущий, однажды приведши ее в руки судии, сделает это вновь.

В мире не бывает случайностей, человек это понял однажды.

Дорога. Перекресток. Трехглазый светофор и блеклая зебра на асфальте. Машины ползут муравьиной шеренгой. Он на балконе. Смотрит. Прячется за рыжими коронами бархатцев, наблюдая за ней. Считает.

Когда досчитает до тысячи, дверь в квартиру откроется и ее визгливый голос убьет тишину. Ему не хочется, он нарочно растягивает секунды, пытаясь отложить неприятное мгновение, а сам смотрит.

Вот лоток с мороженым. Стоит. Выбирает. Считает купюры в кошельке. Ей хватит на любое, но она слишком жадна, чтобы потакать собственным желаниям. Тычет пальцем. Придирчиво перебирает брикетики и наконец отходит. В одной руке кошелек, в другой – мороженое. Портфель под мышкой, выскальзывает, но она упрямо давит на дерматиновый бок локтем.

Перекресток. Зеленый взгляд мигает, но она выходит. Пытается есть мороженое и деньги складывать. А портфель вот-вот выскользнет.

На бархатцы садится пчела, желто-черная, как георгиевская лента. Жужжит. Он отворачивается, пытаясь отогнать насекомое, и пропускает момент смерти. Визг. Крик, который подхватывают. Вой сирен. Тельце на дороге, такое маленькое и смешное... непонимание случившегося.

Похороны. Могила. Все равно непонимание.

Тишина в доме, которая не боится шепота. Слова: роковая случайность. И собственная робкая догадка – случайностей не бывает. На самом деле это он не хотел, чтобы она вернулась домой. Он растягивал время. Он победил.

Он еще не знал, что эта смерть стала знамением.

А окна горели в соседнем доме. К тому, который жил в нем, у человека тоже были счеты, но месть – удел низких духом. Он не мститель. Он судия. И каждому воздаст по делам его.

Лишь бы Алена вернулась. Кажется, ее час настал.

Милиция ушла за полночь, оставив смутные надежды и следы на полу. Танька принялась за уборку, и Алена стала помогать ей. Работали молча, упорно, пытаясь действиями сгладить неловкость ситуации.

– Этот твой, – наконец нарушила молчание Татьяна. – Он богатый. И думает, что самый умный. Про Мишку спрашивал. Зачем ему?

– Друзья были, – соврала Алена, собирая в совок рисовые россыпи. – В детстве. А потом вдруг...

– Он подозревает, что Мишка – псих. Я тоже так думала, когда он ушел, и... поняла, что мне все равно. Что даже если псих, то все равно люблю. Я бы алиби сделала, сказала все, что попросил бы. Страшно, правда? А как иначе?

В ее глазах вновь вспыхивает пламя, смотреть на которое Алене страшно.

– Ты мне подруга, но... он – другое. Думала, что другое. А он квартиру... и меня... и не хочу! Ненавижу! Пусть катится к своей! И ты катись! Убирайся к чертям собачьим, помогать она мне пришла. Не нужна мне ничья помощь. Я сама... сама... что смотришь? Вон пошла!

Обломок вазы полетел в Алену и, промахнувшись, брызнул от стены фарфоровой искрой.

– Вон! Ненавижу!

Алена выскочила на лестницу и дверь захлопнула, прислонилась, переводя дыхание. Танька ненавидит? Неправда. У Таньки просто стресс, такое не каждый выдержит. Будет завтра, и будут перемены. И все наладится чудесным образом.

Сжав в руке бабкин амулет – камушки впились в ладонь, – Алена загадала, чтобы все закончилось хорошо. Пусть Танька простит Мишку, а Мишка вернется к Таньке. Пусть Влад помирится со своей Наденькой и найдет потерянную память. Пусть тот, кто охотится за Аленой, поймет, что она – не ведьма. Изнутри точно теплом полыхнуло, пробежало по пальцам.

Конечно, все будет именно так и не иначе.

Из подъезда Алена выходила успокоившаяся и почти счастливая. Некоторое время она стояла, не зная, куда пойти, а потом направилась к дому.

И конверт, терпеливо ждавший ее в ящике, совсем не испугал. Сначала Алена твердо решила, что выкинет его, но после передумала. Открыв ножом, вытряхнула на ладонь бумажку – все та же прозрачность и хрупкость, а оттиски букв как жилки на стрекозиных крыльях.

Слова прочитались не сразу.

«Время пришло».

Поднял с постели звонок. Дребезжал, дребезжал, вбиваясь в сон кастрюльной латунью, пока Алена совсем из сна не выпала. И не исчез, стал назойливее, громче.

Алена, накинув халат, поползла открывать. И совсем не удивилась, увидев на пороге Мишку.

– Привет, – зевнула она и только теперь заметила высокую черноволосую девицу в лисьей шубке. – И тебе привет.

Девица хмыкнула, а Мишка спросил:

– Войти можно? Разговор есть.

В прихожей стало тесно, а на кухне – неудобно. Чужие взгляды – особенно смоляной, девичий – сковывали движения, заставляя прочувствовать и беспорядок – запустила квартиру, и собственный не слишком презентабельный вид.

– Это Вася, – представил спутницу Михаил. И девушка сиплым голосом поправила:

– Василиса. Извините. Закройте окно. Ангина.

Алена не извинила, но форточку захлопнула, с раздражением подумав, что эти двое ну совсем не те гости, которым она бы обрадовалась. У девицы длинное лицо с острым подбородком и глазами рыбы-телескопа. Губы тоже рыбьи, жесткие, и серьга в них как крючок, с которого Василиса когда-то сорвалась.

И на нее Мишка Татьяну променял?

Девица взяла кружку, плеснула теплой воды из чайника и, прополоскав горло, сплюнула в раковину.

– Вась, прекрати. Алена, что там случилось? – Мишка не стал садиться, мялся на пороге, видно, совесть покоя не давала. – Танька звонила. Орала.

– Дура, – буркнула Василиса.

– Ее ограбили. Вынесли из квартиры все, что можно было. Она думает, что это ты.

Мишка не удивился, головой качнул – китайский болванчик в тулупе – и ответил:

– Не я. Мы с Васей целый день. Она подтвердит.

С Васей, значит. Обнимал-целовал, трогал серьгу-крючок в губе, шептал на ушко ласковые признания в любви и обещания, что разведется.

– Сволочь ты, – не выдержала Алена. – И... и уходите отсюда!

Василиса снова потянулась к чайнику.

– Алена, послушай, ну все не так, как тебе кажется. Я Таньке объяснить пытался, а она в крик. Может, тебя послушает? Я же люблю ее.

– Дурак.

– Вася! Просто... просто так получилось, что я Васю нашел. Нет, наоборот, она меня нашла. Представляешь, подошла как-то на улице и сказала...

Что она могла сказать, хладнокровная, рыбьеглазая? Привет, давно мечтала влюбиться в такого, как ты? Истинный принц для железной принцессы? Пойдем со мной, я покажу тебе, что значит настоящая страсть?

Противно.

– Он мой брат, – сказала Василиса, кидая кружку в мойку. – Он мой единокровный брат. И должен был меня найти. А он...

Мишка выглядит виноватым. Голова в плечи, уши красные, взгляд мечется по кухне.

– Найти и помочь отомстить.

Василиса садится на табурет. Колени в стороны, пальцы впиваются в край, а спина выгибается дугою.

– Ненавижу ведьм. Это из-за них все случилось. Из-за нее. Мы жили. Нормально вроде, правда, Мишка? Семья как семья. Я помню, папа конфеты покупал. Шоколадные. А потом взял и ушел. Приворожила, падла. Не сама, нет... твоя бабка помогла. Что выпучилась? Я помню. Я меньше Мишки была, но все распрекрасно помню. И тварь эту старую, к которой полдеревни ездило. Вязино от Шильцев недалеко. Через поле, через лес... было бы желание. Это из-за вас папочка к другой ушел. Да, да. И не отворачивайся. Я помню этот амулетик. Его сначала та тварюга носила, не снимая. А потом взял и исчез. Верно, им с бабкой твоей расплатилась, да? Обменяла счастье на деньги.

Неправда! Амулет на груди прилип к коже, грелся, словно прожечь пытаясь.

– Папочка про нас забыл. Я пришла к нему, я плакала, чтобы вернулся. Плохо без папочки. А он сказал: уходи. Прогнал. Меня прогнал! – она до сих пор удивлялась этому факту. – И мама к нему тоже ходила, просила. А он ей: лучше бы вас не было.

И их не стало. Смерть в огне и смерть на веревке, запоздалое раскаяние, которому никогда не стать искуплением.

– Тогда я решила сбежать из дому. Чтобы меня не было. Просто не было, понимаешь? Как если бы никогда на свет не появлялась.

– Она сбежала в ту ночь, когда мама подожгла дом, – подхватил рассказ Мишка. – Поэтому решили, что она тоже умерла. Не искали. Не знаю почему, ведь должны были! Я справки наводил, потом, уже когда взрослый стал, когда разрешили.

Ошибка? Случай? Злая воля, перекинувшая Василису-живую в ряды погибших? Спустя годы сложно найти виноватого, но факт остается фактом: ее посчитали мертвой.

– Я попала в детдом. Там погано. Вот Мишка знает. И я знаю. Тебе, чистенькой, не понять, каково там. Я еще молчала. Я ж упрямая. И боялась, что вернут мамке-папке... знала бы... узнала, уже потом, позже.

– Чего вы хотите от меня? – Алена запахнула полы халата и поежилась. На собственной кухне вдруг стало очень холодно и неуютно. Это из-за поздних гостей, которые пришли незваными, принесли давнишнюю беду и явно хотят помощи. Алене же помогать нечем. Ей бы со своими бедами справиться.

– Я знаю, кто за тобой охотится, – сказал Мишка.

– И мы хотим его поймать, – добавила Василиса. – А ты нам поможешь.

Возразить Алена не успела. Рыбоглазая вскочила, оказавшись вдруг близко-близко. Одна рука легла на плечо, а другая коснулась шеи.

Не рука. Игла. Тонкая, и больно.

– Вася!

Оттолкнуть. Убежать. На помощь. Кого? Кого-нибудь и как-нибудь... что от нее хотят? Она не знает. Она потерялась, как когда-то в лесу. Все большое, а она маленькая.

Съешь меня.

Выпей меня.

Хочешь узнать правду? Спрашивай. Но губы онемели, и пол с полосатым половиком прыгнул навстречу, обнимая Алену желто-синими руками. Легко лежать. И голоса сверху...

– Не нервничай, к утру прочухается достаточно, чтобы ехать. А там кое-что полегче попробуем. Лучше принеси мой чемодан.

Чемодан-чемодан-чемоданище. Кожаная пасть и галстуки-языки. Щелкает зубами, вещи жрет. И Алену сожрет. Она же теперь маленькая. А все такое странное-смешное. Брюнетка с крючком в губе склонилась, светит в глаза. Трогает веки и губы. Шарит по шее.

Цепочку дернула.

Отдай! Это не твое! Это бабушкино!

Алену не слышат. Ее переворачивают, поднимают, несут.

– Вась, ну мы же договаривались... ты же обещала... она нормальная, поняла бы... помогла... а теперь что? Она ж на нас потом заяву накатает. И Танька...

– Не накатает, – заботливые пальцы убирают волосы с лица. – И про Таньку свою забудь. Зачем она тебе, когда я есть? Смотри, Мишенька, вот из-за этой штучки с камушками нашу жизнь разрушили. Забавно, правда?

И снова пробуждение, и дом, хотя память оборвалась на запертой двери и звонке. Потом пустота, в которой осколками болтаются голоса. Наденька была. Приезжала? Привозила? Это она его привезла. Точно.

А сама? Уехала. Они в ссоре, и Наденька поменяла замок на двери, а потом послала его подальше. Смешная. Почему нет злости? Тоже пропала в пустоте.

Ведьмы украли.

А сейчас почти и нормально. Голова чутка кружится, да взгляды святых угодников на нервы действуют. Поснимать бы их всех. Все равно толку ноль, одно свидетельство собственной ненормальности.

Вместо этого Влад оделся и вышел из дому. С каждым шагом он чувствовал себя все хуже, но до Аленкиной избы добрался, правда, только затем, чтобы убедиться – закрыто.

На лавке под окном восседал черный кот с седыми усами. Встретил Влада он протяжным мявом, потом выгнул спину и зашипел.

– Ухожу, ухожу... только отдышусь. А ты случайно не знаешь, куда она опять подевалась? Я ж ей сказал тут сидеть, а ее опять понесло. Вот придет – шкуру спущу.

Кот одобрительно мяукнул. А Влад подумал, что, вполне возможно, в это самое время с Алены шкуру и спускают. В самом прямом смысле.

– Я ее найду, – пообещал Влад не то коту, не то себе. – До первого мая время есть. До первого мая он ее не тронет, правда?

Кот фыркнул и зажмурился.

Кого Влад обманывает? Найдет он. Обещал помощь, чужими проблемами свои заслоняя, да только ни фига не сделал. С Машкой нормально переговорить не смог. Димыча до конца не проработал. Службу охраны свою если и задействовал, то на треть. Голова-головушка безголовая. Решето на плечах, в котором бродит тесто из беспамятства и безумия. Лечиться ему надо, а не в сыщиков играть...

Машины Влад увидел, когда почти добрался до своей калитки. Передняя почти летела, подпрыгивая на колдобинах дороги и рыская от забора к забору. Широкий нос в хромированном глянце. Высокое днище и ватерлиния глиняных брызг по черным бортам. Сияние покатого лобового стекла. И плохое предчувствие где-то в желудке.

За джипом тянулся второй, чуть помельче и погрязнее. Оба остановились у Владовых ворот. Дверцы распахнулись одновременно, выпуская на волю людей.

Из переднего выбралась рыжая девица в белом полушубке и широкоплечий тип в клетчатом костюме. Красавица и чудовище. Лицо красавицы скрывали зеркальные очки, а макушку чудовища венчала четырехугольная войлочная шапка с помпоном.

Влад решил, что он бредит. И эта мысль несколько успокоила. Бред, по сути, вещь неопасная, и бугаи, появившиеся из второй машины, даже показались вполне симпатичными ребятами.

– Вы ко мне? – на всякий случай Влад решил быть вежливым. – Проходите. Милости прошу. Чувствуйте себя как дома.

Ответить не соизволили. Один из телохранителей приоткрыл калитку, пропуская красавицу. Чудовище шмыгнуло следом. Оно прихрамывало на левую ногу, а в правой руке сжимало сигару.

Влад двинулся за ними. Обогнал девку – показалась знакомой, снять бы очки и в лицо заглянуть. Может, тогда память вернется? Хорошо бы...

– Вас как зовут? Мы знакомы? В последнее время, знаете ли, что-то не то с головой...

Девица шарахнулась, а тип, стянув с головы шапку – лысый он, как коленка, – спросил:

– Он?

Подтвердила:

– Он, – и, подумав, вяло добавила: – Сволочь.

Почему это Влад сволочь? И кто она такая? И этот лысо-клетчатый, разом посерьезневший, буравящий взглядом? Черт, похоже, все-таки не глюки. А значит, он, Влад, кому-то успел крепко насолить.

Девушка меж тем поплотнее запахнула шубку и проворковала:

– Я в машине подожду. Только ты осторожнее, он ведь... ненормальный.

– Разберусь, – рявкнул лысый. Подошел вразвалочку, руку выбросил: пальцы-клещи сжали гортань.

– Ну что, сволочь? Допрыгался?

– Ты кто?

– Я кто? Да так. Знакомый один. Твоей знакомой. Машеньку Свиридову помнишь?

Вот, значит, в чем дело. А Надька ведь предупреждала. Машка, письма, друг... вот он друг, стоит, пышет здоровьем, дышит перегаром. Харю чешет, раздумывая. Что, решить не может: сразу убивать или только по костям пройтись?

– Ты это, чего? К девушке чего привязался, а? Чего она тебе сделала?

Сказать, что Влад ни при чем? Во-первых, не поверят, во-вторых, на хрен.

– Ты псих, да?

И Влад радостно согласился:

– Да.

– Ну так это... того тогда.

Влада отпустили, но лишь для того, чтобы лысому было удобнее бить. Он и ударил, коротко, но сильно. Сбоку добавили и по затылку, сбивая с ног.

– А говорили, что ты был крут, – пинок по спине. – Ты это... совсем того.

Второй пинок. Третий. Ленивые. А в голосе лысого печаль. Проклятье, нужно встать и... нужно ли? Зачем что-то делать, если любые действия лишены смысла?

– Чего? Да ты, паря, полный псих...

Дальше было больно. Влад лежал, подтянув ноги к груди, закрывая голову руками, и молча считал удары. Когда же чья-то рука, вцепившись в волосы, потянула вверх, с раздражением подумал, что могли бы уже успокоиться.

– Хватит с тебя, – подтвердил лысый, вытирая платочком шею. – Ты это, хоть и псих, но я это, прибью, если Машка помрет. Понял?

Потом медленно, как в кино, отвел руку, сжал в кулак и выкинул, целя в лицо. Хрустнуло, потекло.

– Это того, чтоб запомнил. Пошли.

...запомнил? Забыл. Опять забыл. Рыбка над водой взлетает и, сорвавшись с крючка, плюхается в мутное стекло пруда. Брызги в стороны. На штанах зеленый мох. Но тетка не ругается. Она никогда на него не ругается, а смотрит с грустью и обниматься лезет. Прижмет к себе, к урчащему животу, и гладит-гладит-гладит...

– Бедненький...

Почему?

– Пото-пото-потому! – раздается веселое. И карты взмывают веером. – А ты так не умеешь! Не умеешь, и все!

– Дура!

– Сам дурак!

Розовый язык на подбородке, и пятно от варенья на губе. Лица не видно. Влад старается разглядеть, но оно словно уходит в туман.

– Хочешь, я тебе погадаю? Смотри. Раз-два-три. Это на прошлое. А вот тут настоящее. Дама червовая... Ленка, что ли?

– Нет.

– Врешь.

Врет. Ленка. Белый волос тканною волной до самой попы. Личико сердечком, губки бантиком. Розовые шорты и шлепанцы со стразами. Рюкзак тяжеленный, который Влад тащит.

– А это на будущее. Ой, черное все! Смотри-смотри! Видишь? Это смерть! Мамочки... мамочке все расскажу! Все-все-все! Ты меня обидел! Мама...

Бессмыслица. И лица не разглядел. И с Аленкой не помнит чем закончилось.

Вопрос 11: О! Но стоит этому не брезгующему пытками обнаружителю ведьм вырвать слово-другое признания у кого-нибудь из этих глупых, невежественных, косноязычных, нищих созданий, пусть даже этого не услышит никто, кроме него, он запугает ее виселицей, если она будет молчать, и пообещает отпустить ее домой, если она станет говорить, и так вынудит ее признаться в чем угодно.

Ответ: Он не столь плох, как вы думаете, и чтобы вы лучше поняли его характер, откроется здесь всем и объяснит, какие признания (даже если ведьма показывает против самой себя) он никогда не позволяет, полагает лишенными оснований и не заслуживающими доверия, считал таковыми всегда и будет считать впредь.

1. Он полностью отвергает признание ведьмы, если оно вырвано пыткой или насилием; хотя в результате бессонных ночей, «выгуливания» и испытания водой многие пострадали, однако судьи с большим тщанием и прилежанием обследовали всех обвиняемых, дав им предварительно отдохнуть, и сочли их состояние удовлетворительным.

2. Он полностью отвергает признание ведьмы, добытое лживыми обещаниями, как то: «Сознайся, и пойдешь домой, тебя не посадят в тюрьму и не повесят».

3. Он полностью отвергает признание, если в нем говорится о вещах неправдоподобных и невероятных, к примеру, о полетах по воздуху верхом на метле и так далее.

4. Он полностью отвергает признание ведьмы, если оно вложено в ее уста допрашивающим в таком, к примеру, порядке: глупую, хотя и злую ведьму спрашивают: «У тебя четыре помощника, так?» – «Так», – отвечает она твердо. «И они сосут тебя, правильно?» – «Правильно», – отвечает она. «А зовут их так-то и так-то?» – «Да», – говорит она. «Одного из них ты послала убить моего ребенка, верно?» – «Да», – отвечает она, и так весь допрос. Такой допрос не имеет для него никакой цены, и он искренне желает, чтобы все судьи и присяжные задавали обвиняемым вопрос о том, как именно их допрашивали.

Они шли от берега. Старшенькая, Абигайль, бежала вприпрыжку, размахивая тяжеленной палкой, которую и взрослому-то как удержать. Девица же Уильямс плелась сзади, то и дело оборачиваясь, словно силясь разглядеть нечто, Джо невидимое.

Поравнявшись с зарослями, обе ненадолго остановились, словно желали быть увиденными. А после подхватили юбки и бегом бросились вверх по тропе.

Выбраться из засады Джо решился не скоро. Чудилось: врет, дрянь. Толкает в плечи, прямо-таки ведет, как вела остальных, заставляя видеть невидимое. Но сопротивляться сил не было.

Он должен найти Бетти.

Узкая тропа утонула в гальке. Под сапогами захрустело, и звук этот заставил поудобней перехватить ружье.

Куда теперь? Влево? Вправо? Прямо в море? С этих станется вынудить его блуждать по берегу, они удовольствие получают, над людьми издеваясь.

Маленькие ведьмы.

А лодка-то исчезла. Волной снесло? Да нет, она глубоко в гальку зарылась. Перетащили? Кто? У ведьмочек – легло на язык – сил не хватит, разве что и вправду из преисподней помощь кликнут.

Джо перекрестился и, подумав, двинулся влево. Камни. Берег. Кучи ила. Гниль. Рыба дохлая, уже поклеванная.

Лодка. Знакомый черный горб теперь лежал на камнях, будто крыша странного дома. И сквозь многочисленные прорехи выбивались тонкие струйки дыма. Да и пахло паленым...

– Эй, – Джо остановился в нескольких шагах, перекинув ружье назад, поднял руки. – Не бойся! Я тебя не обижу. Я... я помочь хочу!

Не ответили. Он стоял, говорил, звал, умолял выйти, а потом решился и заглянул в дыру между камнями.

Белая рука как мертвая чайка на темной ткани. Закрытые глаза. Горящий алым лоб. И губы, которые шепчут:

– Убийца.

Ей снилась колыбель с запахом табака. Рыжая кошка, присев на краю, внимательно разглядывала Бетти.

– Кис-кис, – сказала Бетти, пытаясь дотянуться до кошачьего носа. – Не уходи. Здесь страшно одной. А вдвоем мы справимся.

Она не помнила, с чем именно предстоит справляться, как не помнила, зачем это вообще нужно. А потому просто лежала в колыбели, позволяя кошке качать.

В зеленых глазах стояли слезы.

– Не плачь, – сказала Бетти. – Нельзя плакать. Он разозлится. И будет мучить. Он всех мучает, и кошек тоже. Беги!

– Нет, – ответила кошка, облизываясь. Белые усы ее встопорщились, а шерсть на загривке встала дыбом. – Я его не боюсь. И ты не бойся.

– Не буду.

Бетти вспомнила, что тот, кого она боится, умер. И рассмеялась. Кошка хохотала вместе с ней, а потом заплакала, и на ладошке Бетти прозрачными камнями заблестели кошачьи слезы.

– Тише, маленькая моя, тише, – приговаривал Хопкинс, целуя горячие руки. – Не бойся. Теперь тебе ничего не страшно. Ничего... я не позволю тебя обидеть.

Джо вышел из комнаты.

К дому старухи Мод малышку он нес на руках, удивляясь хрупкости и легкости тела. Девчушка была больна, и если Джо хоть что-то понимал, оставалось ей день-два. Лихорадка и здоровых мужиков на тот свет отправляла, а в Хопкинсовой дочке силенок не оставалось.

И амулет, на который так надеется Хопкинс, не поможет.

Но милосердием будет молчать.

А благоразумием – убраться из проклятущего городка, который явно что-то задумал. Даже не город, но маленькие твари – Абигайль Уильямс и Элизабет Пэррис. Теперь Джо не сомневался, что девицы оказались на берегу не случайно. И что они знали о слежке. И привели его к лодке.

Зачем?

И почему до сих пор не объявились? Старуха Мод, увидев новую квартирантку, вмиг сгинула, небось понесла новость по городку.

Уходить... нельзя... девчонка дороги не выдержит.

Джо сел на камень и принялся чистить винтовку. Пусть видят.

Ждать пришлось недолго. Первым гостем, в тени которого норовила спрятаться Мод, оказался Уильям Пэррис. Пастор вежливо поздоровался – Джо ответил поклоном – и спросил:

– Правда ли то, что мне довелось услышать? Что дочь Мэтью Хопкинса жива?

– Жива, – подтвердил Джо, добавив. – Пока.

Пастор вошел во двор. То, как он шел, как глядел на Джо, Рыжему не понравилось. Да и сам тип... в тот раз, когда девку его домой возвращал, то на папашу не больно глядел, да и темно было. Сейчас же дело другое.

Невысокий, сутуловатый, словно даже теперь, на жаре, мерзнет. Руки держит поджавши к груди, отчего становится похож на луговую собачку. И рожа такая же – вздернутый нос, длинная верхняя губа и желтоватые зубы, выглядывающие при улыбке.

– Я слышал, что девочка больна, – Пэррис благоразумно не стал приближаться. – Что у нее лихорадка.

Мод за его спиной закивала, словно боялась, что Джо станет отрицать.

– Ваша правда. Лихорадка. Но с Божьей помощью выздоровеет.

– Конечно, конечно. Я буду молить Господа, чтобы он помог бедняжке. И более того, я полагаю, что в моем доме ей будет удобнее... – пауза. Глаза как шильца норовят проткнуть куртку Джо, добраться до памяти. – Хотя бы потому, что молодой девице не совсем прилично находиться...

– Я ее жених.

Джо перекинул винтовку через колено. Он в жизни не отдаст малышку этому змееглазому.

– Вы?

– Я. С ее папашей мы сговорились.

Удивление. Недоверие. Просто неверие. Но в глаза обозвать Джо лжецом не решится. Чертов святоша.

– И я бы хотел, чтобы вы, пастор, нас обвенчали. А то сами знаете, лихорадка – такое дело... – Джо перекрестился.

– Я... да, конечно... я сейчас...

Ну и забегали-то глазки, заметались. И Мод притихла, присела даже не то от удивления, не то от страха.

– Вот именно, что сейчас. Чего тянуть, раз уж вы тут?

Обряд вышел скромным и печальным. Хопкинс этакой женитьбе перечить не стал, невеста и вовсе металась в горячке. Но в нужный момент она вдруг села в кровати, открыла глаза – взгляд был удивительно ясным – и сказала:

– Да.

А на другой день за ними пришли.

В зале суда яблоку было негде упасть. Исходили испариной разгоряченные тела, сияли праведной яростью бледные лица, гудели многими голосами мухи под потолком, сочилось потом лицо судьи Готорна.

И только девица Пэррис была свежа, словно майская роза.

Она сидела на обычном своем месте. С одной стороны ее поддерживала за локоток подруга, в кои-то веки серьезная и даже выглядящая нормальной. С другой что-то нашептывал отец.

В какой-то миг Абигайль оглянулась, окинув рассеянным взглядом толпу, нашла Джо – по губам скользнула улыбка – и вновь повернулась к людям спиной.

Тварь! Мелкая гадкая тварь, которой бы шею свернуть! Но теперь руки не дотянутся. Теперь...

– Скажи, Абигайль, – голос судьи был сладок и мягок. – Сама ли Элисбет Хопкинс, ныне Элисбет Улафсон, сказала тебе о том, что убила своего отца?

– Сама, ваша честь. Но она не виновата! Он... он был ужасным человеком, ваша честь! Он был настоящим колдуном, укравшим чужое имя и чужую жизнь!

Лицо судьи брезгливо скривилось, кажется, ему начали надоедать колдовские дела.

– Он мучил Бетти. Он пил ее душу и склонял ко греху... он овладевал ею, как муж овладевает женой.

Абигайль покраснела, зал же затаил дыхание.

– Это она тебе рассказала?

– Да, ваша честь. Она.

– Да, да, ваша честь, – подхватила девица Уильямс. – Она! Рассказала! Я сама слышала! Ужасный человек, ваша честь!

Судья нахмурился и задал следующий вопрос:

– Если все было так, то отчего же она не обратилась за помощью?

– Боялась, ваша честь. Она очень-очень его боялась. И я тоже. Однажды ночью, когда я спала, он явился ко мне и...

Эту историю Рыжий Джо уже слышал, но прочие внимали каждому слову. Актриска знала, как работать на публику. Ей верили.

И ее боялись.

– А потому, когда она сказала, что... что хочет убить его, я в слабости своей подумала, что это будет правильно! Что тогда проклятие, которое лежит на городе, исчезнет, и я тоже стану свободной.

– Да-да-да! – залопотала Уильямс. И вскочив, заскакала по залу. – Только как колдуна убить? Колдуна убить тяжело! Живой он! Живехонек. Ходит-бродит! Ищет новое тело! Подбирается! К муженьку твоему подбирается! Смотри, Мэг! Сейчас как ухватит, как...

Раздался визг, который подхватили многие глотки, разнесли по залу. Собравшийся люд заволновался, засуетился, многие повскакивали с мест, желая выбраться. Другие начали озираться и тоже увидели призрака. Третьи упали на колени, молясь.

Судья Готорн зря стучал молотком, звук этот тонул среди прочих, а гнев судейский был несравним с гневом Божиим.

И только Абигайль Уильямс улыбалась, глядя на охватившее людей безумие.

– Она лжет! – Рыжий Джо крикнул, стараясь переорать всех. – Она вам и тогда лгала. И теперь. И если здесь, в Салеме, есть ведьмы, то вот одна. И вот вторая. Только им веревки не надо, хватит хорошей порки!

Но кажется, его не услышал никто, кроме самой девицы Уильямс. Она снова улыбнулась, кивнула, показывая, что поняла. А много позже, когда выходила из зала, остановилась рядом и тихо произнесла:

– Если я ведьма, то кто твоя Бетти? Смотри.

В руке Джо оказалась кукла из серой мешковины. Перекрученные руки-ноги, рыжая пакля-борода, а еще целый десяток игл в голове.

– Димка, вставай! Проснись, Димка... Димочка, ну пожалуйста... господи, ну перестань же! Не сейчас, потом...

Розовый мрамор кожи в розовом шелке халата. И птицы на халате тоже розовые с глазами-бусинами.

– Ну вставай, вставай, – Надька шлепнула влажной ладошкой по щеке. – Мы... мы вчера...

– И сегодня мы. Всегда мы.

– Нет.

Димыч сел в постели – чужой постели с бельем все того же розово-кисельного оттенка, который больше не казался милым, – и повернулся к Надьке спиной. Пора было уходить, а он никогда не умел прощаться.

– Я рубашку твою поутюжила, – Надька села рядом. Спина к спине, и ладно – лица не видно, уже хлеб. В лицо заглядывать страшно. Чье оно? Маняшкино, несчастно-растерянное, вчерашнее? Или той, другой, по имени Надежда, безнадежной в своей одержимости?

Скорее всего. Вчерашнее – минутная слабость, а стальные женщины оправляются быстро. И рубашку поутюжила. И сейчас попросит, чтобы он, Димыч, помалкивал о произошедшем. Он ведь джентльмен.

– Димка, ты...

– Буду молчать.

– О чем? – робкое удивление. Дразнится?

– Обо всем.

Розовые тени на белом полу, подкрадываются к босым ногам, того и гляди ухватят.

– Молчать, значит... изменился, Димочка, да? Ну конечно, все меняются, что ж это я понадеялась? Вчера прилетел, сегодня улетаешь. Счастливо...

Она встала и вышла из комнаты.

Встретились в холле.

– Здравствуй, – с этой новой, которая продолжение прежней, Димыч был вежлив. – Провожаешь?

Сейчас на ней темно-красное платье с узким золоченым пояском. На ногах высокие сапожки, в руках – сумочка-конверт.

– Нет. Мы поедем вместе.

Жесткий голос, ледяной взгляд. Ненавидящий, будто это он, Димыч, успел сделать что-то, что вызвало ее гнев.

– И куда?

– На деревню к дедушке, – она набросила на плечи курточку из щипаной норки. – Или ты забыл? Ну же, Димочка, сделай усилие. Влад. Гошка. Машенька. Счеты. Тебе нужен свежий труп? Хотя, наверное, уже имеется в наличии, но... учти, я буду отрицать свою причастность. Недоказуемо.

Если бывают без вины виноватые, то эта стервь, гордо вышагивающая по ковровой дорожке, с виной невинная. Сдала бывшего хахаля и теперь раскаяние играет. И его в игру втянула. Позвонила, вытащила, приручила и теперь ведет на поводке.

А и вправду, что теперь делать, если Влада убили? Сознаваться, что мог предотвратить преступление, а вместо этого кувыркался в постели со свидетельницей? Фактически он, Димыч, соучастник.

Вела Надежда аккуратно. Пассажира не замечала. Только когда свернула с трассы на широкую грязную дорогу, бросила:

– А я на другое надеялась.

Объяснять, на что именно, не стала. А Димыч не переспрашивал. Сосредоточился на пейзаже – черное поле, рассеченное надвое зябким осинником. По ту сторону торчит остов далекой церкви, косым крестом опираясь на небо. Смутно знакомо, но... Дома, заборы, колдобистая дорога, словно выстланная шкурой доисторического зверя. Камни-чешуи, вмятины вдоль хребта и лужи каплями черной, звериной крови.

– Приехали, – Надежда увидела его первой. Вдавила тормоз – Димыча бросило на стекло, – выскочила.

– Влад! Владичка, ты...

Димыч выползал неуклюже, кляня и заклинивший ремень безопасности, и машинку – по-женски крохотную, норовящую поставить подножку.

– Он живой? Он ведь живой, правда? Димка, ну не стой столбом! Сволочи...

Притворяется, Димка, не верь ей. Она хорошая актриса, и на самом деле плевать хотела на избитого Влада. Беспокоится, чтобы не окочурился? Да счастлива будет, если...

Влад застонал, разлепил глаза – левый заплывал лиловым – и улыбку изобразил.

– Врача... надо врача... – Надежда крохотным платочком пыталась оттереть кровь с лица. – В дом его и врача.

В доме убого. Святые пялятся со стен, и взгляды их как дуло автоматов. Того и гляди, скомандует Спаситель: «Пли!» И ляжешь под крест да без покаяния.

Мыли лицо ледяною водой. Ждали врача, а он все не ехал. Влад же, очнувшись, сказал, что и врач, и Димыч, и Наденька с ее заботой могут валить ко всем чертям. Святые ухмылялись, им было известно будущее.

– Аленку найди, – Влад вцепился в ворот рубахи, дыхнул кровью в лицо. – Аленку, слышишь? Я ей помочь обещался и соврал. Свои проблемы. Ее нет. Нету ее, слышишь?

– Слышу, отпусти.

– Найди.

– Найду.

– Владичка, ляг, тебе в город надо.

– Да отцепись ты, дура! Аленку найдите... она следующая... убьет...

Человек наблюдал за происходящим с чердака. Было холодно. Окошко, перечеркнутое трещиной, иней на подоконнике, влага в углу. Старый дом рыдает по своим хозяевам. А чужое дыхание пятнами остается на грязном стекле.

Человеку хочется порисовать, как когда-то в детстве, но нельзя оставлять следов.

– Сколько можно грязь таскать! Ноги мой, слышишь ты, ублюдок! – она кидает в него грязную тряпку и, попав в лицо, расплывается улыбкой. – Глаза бы мои тебя не видели...

Уже почти не видят. Острова катаракты в синих некогда океанах растут стремительно – куда там кораллам-атоллам.

Божье наказание.

Господь справедлив, хотя она этого не понимает.

Она идет на кухню, поскальзывается на пороге, падает. Хрипит. Губы синеют, а руки грудь сжали. Нужно вызвать «Скорую» или...

Он выходит из квартиры, предварительно затерев следы тряпкой, которую развешивает на лестнице. Потом будут похороны и искренние слезы – наконец он освободился.

Машины у дома напротив несколько беспокоят. Человек гадает – уедут они или нет. Первой убирается грязный фургончик с эмблемой «Скорой». Затем вышла девица стервозного вида – еще одна, которая мешает жить, – и унылый парень.

Стояли. Спорили. Затем она схватила его за рукав и толкнула к машине.

Правильно. Уходите. Все уходите. Алена же пусть вернется... она нужна. Господь сказал, что время пришло.

И когда у дома возникла еще одна машина, человек ничуть не удивился.

Алена лежала в сумерках. Лилово-кисейных, сладко-кисельных. Бабка кисель варила из черной смородины. Ягоды россыпью по столу, и черные пятна от них, как от крови. Тереть приходится жесткой щеткой, свиная щетина елозит по мылу, развозя грязь.

Качает. Влево-вправо, а еще вверх-вниз. Голова упирается во что-то, стукается, но не больно. Просто в висках отдается: трам-парам-парам.

Лежать неудобно. На бок бы и ноги вытянуть, а то мурашки кусают за ляжки.

Алена хихикнула, но смешок не выскочил изо рта – заклеен.

Куда ее везут? Кто? Сумасшедшая девица с глазами рыбы-телескопа и крючком в нижней губе, на который она ловит доверчивых мальчишек? Мишка взрослый уже, но доверчивый... ведьма! Она сказала, что Алена ведьма, а на самом деле – сама такая.

И медальон забрала.

– Это слезки Магдалинины, – бабушка гладит цепочку, и медальон вращается, блестит глазками-камушками, которые не камушки, а слезы. – Грешница была, большая грешница...

Прямо как Алена, она вчера тоже нагрешила – в сад соседский залезла. А еще потом врала, будто это не она, а Машка, которая Гэлина.

– Но Иисус ее простил. Знаешь, что сказал, когда ее решили камнями побить и до самой смерти? Не судите, сказал. И еще – пусть бросит камень тот, на ком греха нет...

Алене странно: камнями ведь больно. И за что?

– А когда Иисуса казнили, то все, кто его любил, горько-горько плакали.

Алена плакала. Страшно умирать и очень жалко подвески. Не потому, что слезы – она не верит в каменное милосердие, способное любую душу отмыть добела, – а потому, что бабушка верила.

Постепенно становилось душно. Холодно, но душно. Воздух крали, и голова, переполненная звуками, начинала дергаться болью.

– Прощать врагам надо, как Господь прощал, – бабушка качает медальон на ладони, осторожно касаясь пальцами металла. – Жалеть их, несчастных, потому как гневом и злобой они сами себя сжигают. И других тянут.

Алена на полу. Она опять не понимает, но просто слушает: бабушкин голос ласков.

– Нету зла вовне. Зло внутри. Это как в зеркало смотреться, когда отражение видишь. Только вместо зеркала – другие люди. Чего ненавидишь в себе, то и в них искать станешь...

Блестят слезы несчастной Магдалины, раскаявшейся и прощенной.

– Она ведь тоже ненавидела тех, кто сделал ее той, которой была...

Прощать. Магдалина сумела, и Алена сможет. Кого? Влада, который бросил ее, хотя обещал помочь.

Мишку-предателя.

Васю-Василису.

Безымянного и ненавидящего, которого Мишка с Василисой хотят поймать. Зачем? Чтобы заплатить. Око за око, зуб за зуб. Старая правда, продолжающая ненависть.

Вырваться. Стянуть ленту с губ, рассказать об открытии своем. Остановить. Не ради них – ради себя.

Она не сразу поняла, что машина остановилась. Заскрипело. Поднялось вверх черное небо, пустив полоску синего. Жесткие руки потянули, заставляя подняться. Наклонили, сорвали ленту и волосы придержали.

– Ты не переборщила? – заботливый Мишкин тон.

– Ее просто укачало. Все будет хорошо. Правда, маленькая? Мне отец тоже говорил, что все будет хорошо... врал. А я тебе правду.

Покатые глаза блестят слезой.

– Пойдем. Приехали. Не узнаешь? Это дом твой. Ты здесь живешь...

– Влад...

– К Владу мы заглянем. Обязательно заглянем. Мы ведь не хотим, чтобы он помешал. Правда, Миша? А ты сейчас ляжешь в кроватку. Разденешься. И укольчик. Больно не будет. Я хороший доктор. Очень хороший. Давай, закрывай глазки и считай... десять... девять... восемь...

Алена считает, но губы мягкие-мягкие, и звуки в них застревают.

– А она не...

– Часа два, и очнется. Ну в какой-то мере очнется. Конечно, жаль, что мы не можем совсем... решить проблему, но что сделаешь. Паук на дохлую муху не клюнет. Муха должна дергаться. Правда, милая? Дергаться, но не улетать.

– Вася, ты в своем уме?

– Я? Да. А вот ты, бедный, обезумел. Обуржуился. Променял нас с мамой на воблу крашеную и живешь себе счастливенько. В ус не дуешь. И скажи спасибо, что я тебя нашла, а то так бы и подыхал до старости в своей...

Ворчит-ворчит. Злая. Слезы душу омоют, очистят, отпустят на свободу, совсем как Аленину. Лети, птица-пташечка, смотри с небес на землю, пой песенку веселую да не возвращайся – запрут в клетке-теле.

Свободы всего на пару часов. А потом отпустит.

Медленно. Как в меду плыть. Вязкие движения, сладость во рту и язык неповоротливый. Вставай, Алена. Вставай и иди. Влада позови. Расскажи. Только осторожно, эти двое рядом.

Рядом-рядом. В засаде. Парочка львов, жмущихся к земле. А она, Алена, глупая, охромевшая на все четыре ноги, антилопа.

Встать. Сесть для начала. С трудом выходит, но выходит же... плывет все. Сумерки? Новые или вчерашние? Сколько времени уже прошло? Нога натыкается на что-то, и что-то переворачивается. Мокро. Холодно. Кружка с водой была, а теперь носки мокрые.

Вода. Нужно добраться до ведра и выпить. И окунуться с головой, чтобы стряхнуть это дурманное оцепенение.

Встать не вышло. Ничего, она на четверенечках. Раз-два-три-четыре. Это медленнее, чем когда раз-два... масленица придет и...

– Помочь? – участливый голос раздался над самым ухом. Алена повернула голову влево. Увидела кроссовки. И джинсы в рыжих пятнах сухой глины. И даже край бурого пуховика.

– Тебе плохо, да? Давай я помогу.

Человек подхватил под мышки и дернул вверх.

– Держись за меня. Крепче.

Тут уж как получается. Пальцы-то как деревяшки. И сама она уже не антилопа, а березка, что стоит, качаясь. Смех да и только!

Нет, не березка – муха. А рядом с ней заботливый такой паук-паучок.

Вот она какая, смерть...

Избиение пошло на пользу. Тело ломило, зато в голове образовалась удивительная ясность.

То, что было с сестрой, значения не имеет.

То, что происходит с ним и Наденькой, также значения не имеет.

А вот то, что может произойти с Аленой, очень и очень важно.

Он обещал помочь? Поможет. А с прочим... Димыч получил имя, выплывшее из глубин памяти, и благословение. Наденька – заверения, что квартиру отбирать не станет. Врач «Скорой» взятку. Служба охраны – распоряжения. А сам Влад несколько часов медикаментозного сна и пробуждение с желанием кого-нибудь убить.

Во-первых, следовало найти Алену, которая упрямо отказывалась брать трубку.

Во-вторых, нужно было разобраться с маньяком.

В-третьих...

– С добрым утречком, – окликнул Влада кто-то. – Здорово же тебя отделали. Что и с кем не поделил-то?

– Не твое собачье дело! – рявкнул он, разглядывая гостью. Девица. Та самая, с Мишкиной фотографии. В жизни более стервозна. Квадратное лицо с плоскими скулами, хищный рот с серебряной серьгой и наглый взгляд.

– Да ладно тебе, – сказала девица, подвигая пакет с молоком. – Неужели совсем не рад?

– А должен быть?

Влад подошел к столу. Болели ребра, руки, спина. Нос почти не дышал, а левый глаз не видел. А молоко – кислое, кстати, – потекло из разбитого рта.

Влад повторил вопрос:

– Кто ты такая?

– Ну... – она склонила голову набок. – Скажем так, гостья. Из прошлого. Вот есть из будущего, а я совсем наоборот.

– Кто тебя сюда позвал?

Молчит. Нарочно злит, незваная, нежданная и очень-очень странная.

– Никто, – девушка откинулась на спинку стула, сунула в рот папиросу. – Просто зашла. Мишка говорил, что ты здесь, вот я и решила. Ты же помнишь Мишку? Конечно, ты помнишь Мишку. Как вы с ним в детстве дрались! А меня вот ты не замечал. Я же в тебя была влюблена. Ходила-ходила по пятам. Следила. Смотрела. А ты гонял. И Мишка тоже... Василиса я.

Василиса? Пустое имя случайной пулей свистнуло над ухом. Ни о чем не говорит.

– Мишкина сестра, – охотно подсказала гостья, чиркая спичкой по измочаленному коробку. Спичка сломалась, Василиса выругалась. – Которая его нашла. Знаешь, ведь случается же! Живешь-живешь, думаешь, что совсем-совсем один, что умерли все, а кто не умер, тем глубоко на тебя плевать. А потом вдруг раз и... брат находится. Великолепный родной брат. А теперь еще и ты.

– Понятно.

На самом деле Владу ничего не было понятно. Допустим, она Мишкина сестра. Допустим, каким-то чудом уцелела при пожаре, исчезла на долгие годы, чтобы объявиться, как кролик из шляпы фокусника. Но какого черта она тут делает?

– Да ладно тебе, не нервничай. Я ж просто... Дай, думаю, взгляну на старую любовь, а вдруг да оживет в душеньке моей. Или в твоей? Вдруг бы да увидел, влюбился, поженились бы и жили как в сказке, долго и счастливо.

Она расхохоталась. И от смеха этого у Влада побежали мурашки по коже. Любить? Любить он не способен. И она тоже. Рыбак рыбака, как говорится. У Василисы глаза перегоревшие, выжженные, как окна в пустоту, из которой выколупали душу.

– На самом деле извини, что я так, без приглашения. Иногда просто очень хочется заглянуть в прошлое. И заглядываешь. И в очередной раз убеждаешься, что ничего-то в нем не изменилось. Все, происходящее здесь и сейчас, неважно. Нету сейчас. Нету завтра. Есть только вчера. И хоть в кровь разбейся, но ни на минуту, ни на мгновение этого вчера не изменишь! Понимаешь? Ты же должен меня понять!

Сумасшедшая. В эту деревню явно тянет безумцев, словно кто-то свыше нарочно ведет их сюда, выставляя на пути Влада пешками из прошлой жизни. Память пробуждает?

– Извини. Рад был встрече и пообщаться. Извини.

– Да нет, ничего, – странным тоном произнесла она. – А ты мне должен. Ты не представляешь, сколько всего мне должен. Но мы рассчитаемся, не волнуйся. А вообще ты куда собираешься? Ты слишком слаб, чтобы куда-то ходить, и я как врач, а я врач, и тут без шуток, настаиваю на постельном режиме.

– Да иди ты!

– А вот это уже невежливо, – палец уперся в нос Влада. – Совсем невежливо. Разве можно так с дамой? Тем более что дама вполне способна помочь. Если ей расскажут, что нужно делать.

Помощь Владу не помешала бы. Сейчас он сам себе напоминал куклу с негнущимися руками-ногами.

– Я должен найти одного человека.

– Неужели? Надо же какое совпадение. – Василиса помогла надеть куртку и завозилась с молнией. – Я вот тоже одного человека ищу. Знаешь, по-моему, это моя планида – кого-то искать. Сначала Мишку, потом...

– Алену?

– Алена? Какая Алена? – Она глянула снизу вверх с удивлением и даже, как показалось, некоторой злостью, словно ждала совсем иного имени. – Ах, Алена... да, Мишка что-то такое упоминал. Твоя девушка, так?

– Нет.

– Тогда зачем искать? Если не девушка?

Ревнует? Смешно. Детская любовь и взрослая ревность несовместимые вещи.

– Миша говорил, что у нее неприятности... маньяк охотится, верно? Это очень грустно. Статистика утверждает, что удается раскрыть лишь малую часть преступлений, совершенных безумцами. А тут и преступления... скользкие. Даже если поймать выйдет, то вину не докажешь.

Она дернула замок вверх, и собачка с визгом скользнула по молнии, добираясь до Владова подбородка.

...ай! Прищемила! Больно же! Чего смеется? Разве смешно, когда больно.

Владик трет подбородок варежкой, но становится только хуже. Варежка колючая, и на белой шерсти капельки крови проступают. От обиды он готов зареветь, но та, которая стоит рядом, корчит рожу:

– Плакса-вакса-гуталин!

Он хмурится и держится изо всех сил. Он сражается и с собой, и с жарой. В кофте и куртке он преет, как каша в печи, и спина начинает свербеть. И руки чесаться. Выйти бы, но одному нельзя – мама заругает, а Машка не спешит. Медленно натягивает сапожки, долго мнет куртку, прежде чем натянуть. Застывает у зеркала.

– Ну пойдем же! – не выдерживает Владик, дергая ее за руку. – Пойдем!

Она оборачивается. Черные глаза как провалы, изломанные брови и капля крови на губе. Из скрюченной руки выпадает карта...

– Эй, Влад, ты чего? – Василиса хлопнула по щеке, не сильно, но обидно. – Совсем уплыл, да? Но это не страшно, это даже хорошо...

– Вась, – голос чужой, и Влад сам его пугается. – Вася, а ты ведь знала... знала мою сестру? Что с ней случилось? Расскажи. Пожалуйста.

– Умерла. Ты ее убил. Разве не помнишь?

Ненавижу! Убийца! Сволочь! Господи, кого я родила... это же тварь, ублюдок... выкормыш! В тюрьму его надо... в детский дом! Расстрелять!

Владик в комнате. Сидит под столом, заткнув пальцами уши. Но мамин голос все равно пробирается в голову. Как будто маленькие рыжие муравьи, которые поселились на кухне, тащат слова по невидимым дорожкам. От уха к уху, цепочкой в пустой голове.

И голова кружится-кружится. Скорей бы совсем закружилась и оторвалась, тогда бы он, Владик, тоже умер. Мертвым хорошо. Мертвых никто не обидит.

Голос за стеной стихает, а в коридоре скрипит. Шаг-шаг-шаг. Стон старой паркетины у двери. И щелкает замок, ключ принимая. Поперек порога ложится тень, и кто-то зовет:

– Влад, выходи.

Пальцы застряли в ушах – не вынуть. А руки-ноги закаменели. И вообще больше нету Владика. Совсем-совсем нету, как и Машки. Еще бы дышать перестать.

Тень приближается, заглядывает под стол и предлагает:

– Выходи, покушаем. Проголодался? Конечно... извини, что так долго.

Теплые руки хватают и вытаскивают из укрытия. Прижимают к пахнущему аптечкой животу. Круглая бляшка ремня впивается в щеку, но Владику хорошо. Он может плакать.

– Ничего, маленький, мы справимся. Мы с тобой обязательно справимся... и не слушай маму. Мама болеет. Она не понимает, что говорит. Ты никого не убивал.

– Я никого не убивал, – повторяет Влад, и Василиса заходится в новом приступе смеха. Она запрокидывает голову, и цепочка на шее ползет вверх. Ровно настолько, чтобы в темном разрезе рубашки показался знакомый медальон с каплями стеклянных слез.

– Откуда... откуда у тебя это?

Влад тянет руку, но Василиса ускользает от прикосновения. А потом достает пистолет и приказывает:

– Садись.

Вопрос 12: Если все эти признания он отвергает, то что же тогда он считает признанием, ибо все выше перечисленные виды признаний принимали всерьез, и многие через то пострадали, и что же тогда такое для него признание?

Ответ: Да, есть такое признание, которое в его глазах имеет достаточно ценности, чтобы на его основании повесить ведьму. Вкратце оно таково: когда ведьму обыщут и найдут на ее теле противоестественный сосок, заберут ее из дома – с той только целью, чтобы оградить от прежних контактов, – и, неустанно наставляя ее, дадут ей почувствовать весь ужас совершенного ею греха и тяжесть грозящего ей приговора, так что она отчается, познав злобу и тонкий обман дьявола. И вот когда она раскается, опечаленная тем, что так долго союзничала с дьяволом и нарушала священные заповеди Господни, и желание открыться охватит ее, так что она без всяких описанных выше жестокостей или наводящих вопросов, по доброй воле признается, когда и при каких обстоятельствах дьявол явился к ней впервые, и что именно – невежество, гордыня, гнев или зложелательство – владело ею в тот момент, и о чем они говорили, как дьявол выглядел, какой у него был голос, каких помощников и в каком количестве он ей послал, где и против кого она пользовалась их помощью (причем свидетели не должны слышать ее признания), а затем, если показания свидетелей совпадут с ее словами и преступления, таким образом, будут доказаны, такого свидетельства достаточно для ее осуждения, как бы она потом ни отказывалась.

Девица Уильямс пришла сама. Ночью, как и положено маленьким ведьмам. Дребезжание стекла, в которое падали камушки, тихий смешок и белый силуэт в глубине двора.

Абигайль поманила за собой. Конечно, идти за ней не следовало, тем паче что больше всего Джо хотелось добраться до цыплячьей шеи, сжать покрепче, чтобы хрустнули косточки, и держать, пока из блеклых глаз мерзавки не вытекут последние капли жизни.

Вместо этого он вышел во двор и послушно, словно и вправду зачарованный, двинулся за девчонкой. Она шла по улице, пританцовывая и кружась. И рукава-крылья широкого ее одеяния разрезали темноту. На повороте, за домом кривоглазого Джима, она остановилась, указал куда-то во двор и исчезла.

Джо перекрестился.

В дворике, между колес и ящиков, на пустой бочке сидела подружка Абигайль – Элизабет Пэррис. Девица была в ночной рубашке и высоких шнурованных ботинках. Она пересыпала из руки в руку разноцветные камушки и мурлыкала под нос песенку.

– Привет, – сказала Элизабет, отвлекаясь от занятия. Высыпала камни на подол, поворошила пальцем и вытянула один, карминно-красный. – Смотри, что у меня есть.

Звук ее голоса снял наваждение. Джо бросился, попытавшись схватить Абигайль за руку, но та увернулась.

– Не нужно так делать, – попросила Элизабет, выступая из тени.

– Не нужно! Иначе я буду бояться! Да-да!

– Истинная правда, Аби у нас очень пугливая.

Из-за спины раздался смех.

– На самом деле, Аби, его не нужно бояться. Он просто хочет узнать, зачем мы все это делаем. И сейчас вот думает, проще ли спросить нас или убить.

– Убить?! – возмутилась Уильямс, выглядывая из-за бочки. – Нас нельзя убивать! Это неправильно!

Они обе захохотали, захлопали в ладоши. Девица Уильямс вдруг оказалась сзади и тронула Джо за локоть.

– Но мы ведь ему расскажем, правда?

– Правда, Элизабет. Мы за этим и пришли. Мы с самого начала хотели ему все рассказать. Но он... он же не согласился бы поиграть с нами? И сейчас сердится. А я не хочу, чтобы он на нас сердился. Я хочу, чтобы он нам помог.

Джо крутанулся, выбросив руку, но Абигайль оказалась быстрее. Отпрянула, погрозив пальцем, и снова спряталась за спину. Она была быстра, как змея, и столь же опасна.

Джо выхватил револьвер и, только направив на нее – бледная тварь с пустыми глазами, – заметил, что на самом деле руки пусты. Ему лишь казалось, что он взял оружие с собой.

– Вот видишь, Элизабет, до чего нетерпелив, – Абигайль тронула тень, в которую превратились револьверы. – Бетти будет с ним сложно...

– Бетти скоро умрет, – с трудом выдавил Джо. Теперь ему хотелось лишь бежать. Из закутка между домами, из города, где явно поселился нечистый, из страны... – Из-за тебя.

– Неправда, – возразила Уильямс, подходя на шаг ближе. – Я тут совершенно ни при чем. Разве я виновата в том, что ты... что они все здесь такие пугливые?

– Ты ведьма.

Ответа не последовало. Но теперь Элизабет стояла рядом. Маленькая, чуть выше пояса, голову задирает, силясь разглядеть выражение лица Джо. И собственное, бледное, искажается. А кожа на шее натянулась, став почти прозрачной. Пальцем ткни, и прорвешь. А если ударить... Действительно, какого он с ними разговаривает?

Отправить к дьяволу, пусть сам разбирается, что с ними делать.

– Вот видишь, сейчас ты тоже нас боишься, – влажная ладонь коснулась щеки, и отстраниться Джо не смог. – Ты никогда не задумывался, почему люди боятся ведьм? Конечно, нет. Такие, как ты, редко думают. И вообще все-все-все редко думают.

Ее голос был спокоен, а взгляд слегка рассеян. Эта девочка словно находилась не перед ним, а у себя дома, раздумывая над словами Священного Писания.

– Люди боятся ведьм, милый Джо, потому что ведьмы решились на то, чего другие лишь желают. Люди боятся не устоять перед искушением. В каждой ведьме они видят себя, собственные страхи, собственные слабости, собственные желания. И казнят они не ведьм, а себя. Избавляются прилюдно от несбывшихся мечтаний. Пытаются таким образом откупиться от Бога. Но Он-то все видит! И невинные будут спасены, а виновные низринуты в ад. Пойми, Джо. То, что происходит на земле, не имеет никакого значения. Важно лишь то, что произойдет на небе.

Он все-таки оттолкнул руку, крикнув:

– Да что ты несешь, маленькая дура!

– Маленькая. Но если бы я была дурой, разве я сумела бы сделать все это? А сделаю еще больше. Ради Него, Отца небесного, ради тех, кто взыскует вечного блаженства, ради... но тебе-то нет до этого дела, правда, Джо?

В затылок ударило твердое. Джо обернулся: теперь Абигайль Уильямс восседала на бочке и швырялась камнями.

– Аби, прекрати. Не смотри на нее. Она такая... блаженны нищие духом, ибо для них есть царствие Мое. Аби уже на небесах и никогда их не лишится. А я должна заслужить свои. И ты должен.

Розовый язык на подбородке, пыль и труха на подоле, широко разведенные колени и белые ляжки с косыми царапинами. Царствие Небесное? Для вот этой? Или для второй, в притворстве которой живет безумие иного рода?

– Ты хочешь забрать Бетти и уехать? Хочешь. Я тоже. И помогу. Но тот, который пришел с тобой, должен остаться.

– Хопкинс?

– Значит, его и вправду зовут Хопкинс? И почему я не удивлена? Ты знаешь, что никто, кроме меня, не увидел, что его тень рогата? Козлище в овечьей шкуре. Помнишь, в Писании сказано, что избранные сумеют отделить овец от козлищ и спасти стадо Господне? Я избранная. Я вижу дальше многих. И если прежде люди желали избавиться от ведьм, то теперь они пожелают избавиться от сомнений и совести. А значит, нужна жертва искупительная.

– И для этого ты заставила Бетти убить этого... подонка?

Абигайль лишь пожала плечами.

– И что здесь такого? Ты ведь тоже хотел его убить. Так какая разница, кто это сделал?

Она говорила правду, но в то же время Джо понимал, что разница есть. В конце концов, он – это одно. Ему случалось убивать. И еще одна смерть не добавила бы ничего, кроме легкого сожаления, что ублюдок умер быстро. А Бетти, крохотная Бетти – другое. Эта смерть повиснет на ее душе камнем, измучит совестью.

– Но нет, я не заставляла. Да, ты видел, что я хотела избавиться от него. И избавилась бы. В свое время. Но Бетти поспешила. И очень сильно затруднила мне работу... раньше они довольствовались бы, повесив Хопкинса. Теперь... теперь никто до конца не поверит, что он виноват. А это плохо. Нужна замена. Не люблю, когда планы разрушают.

– И поэтому ты рассказала о том, что она сотворила?

– Нет, не я. Аби. Она иногда такая глупенькая.

Абигайль закивала и в раздражении швырнула камнем в Джо. Он увернулся.

– Я не глупенькая! Случайно получилось! Я не хотела говорить, а он... он сам говорил, что тайна исповеди священна! Тогда почему он ее нарушил?

– Не тебе судить, – ответила Элизабет.

Джо понял, что речь идет о преподобном Пэррисе. Вот, значит, как все получилось. Следовало догадаться.

– Если ты заметил, то все, что я говорю, я говорю в защиту Бетти. Убить колдуна – не грех и не зло. И когда все поверят, что он был колдуном, то Бетти отпустят. Поэтому не мешай мне.

– Не мешай! – для пущей серьезности повторила Элизабет.

– Если ты всем будешь говорить, что я вру, то этим разрушишь замысел. И причинишь вред не только Бетти, мне и Элизабет, но и всем, кого я уже спасла и еще спасу. А я не могу допустить, чтобы это случилось.

Две пары глаз, как четыре револьверных дула. Шевельнешься, и плюнут огнем.

Он боится? Да, он, Джо Улафсон, прозванный Рыжим, боится двух девчушек, в руках которых нет ничего, кроме веры в собственную избранность.

– Я помогу тебе и Бетти.

– И что ты хочешь взамен?

Джо не верил, что она сделает хоть что-то просто так. И не ошибся.

– Взамен я хочу, чтобы твой друг, тот, кого ты называешь Хопкинсом, а зовешь Мэтью, сделал то, что ему скажут.

– Мы скажем!

– Он ведь не будет против немного постараться ради Бетти? Он ведь хочет, чтобы она была счастлива? А с тобой она будет счастливее, чем с кем бы то ни было другим.

– Осторожнее, малышка, я ведь могу решить все иначе.

Абигайль улыбнулась легко и светло.

– Сам ты не добудешь ее из тюрьмы. Стены, решетки, охрана... слишком много для человека, но ничтожно мало для Господа нашего. Ибо все в руце Его. И моей. Убьешь меня – тебя повесят. Бетти тоже. Сделаешь, как говорю, и спасешься.

– Спасетесь!

Похоже, маленькая дрянь все очень хорошо рассчитала.

– Итак, завтра твой друг должен явится к судье Готторну и назваться Мэтью Хопкинсом. Старуха Мод охотно подтвердит, что ты не единожды называл его этим именем. Правда очень важна, когда строишь ложь. Твой друг расскажет, как он в прежнем своем обличье явился в город, чтобы сводить порядочных женщин с пути истинного, приучая к черному колдовству...

– Ты соображаешь, что говоришь?

Гнилой язык, черная душа, хрупкие ручонки – переломать ничего не стоит, но крепко держат Рыжего Джо, да и весь треклятый город. Вот он, истинный дьявол в облике младенческом.

– Я соображаю, – сказал дьявол, скорбно опуская очи долу. – Все очень серьезно, Джо.

– Очень-очень, – хихикнула Абигайль, зачерпывая из бочки новую порцию камней.

– Людям отчаянно нужен тот, кто взвалит на плечи грехи, позволив овцам заблудшим вернуться в стадо. Настало время искупительной жертвы. И, помогая мне принести ее, ты вершишь дело благое. А твой друг... он ведь все равно мертв.

– Тут жив, – Абигайль ущипнула себя за руку, а потом хлопнула по груди. – А тут нет.

– Именно. Тело живо, но душа давным-давно сгорела. И будь уверен, он сам прекрасно о том знает. Его держат лишь надежды и слезы той, которая некогда была безнадежна.

Джо вернулся домой под утро. Бродил по городу, выглядывая в окнах людей. Где они? Овцы, испуганно спрятавшиеся от жизни. Стадо, бегущее по вычерченному ведьмой пути, в надежде, что закончится он у ворот райских?

Почему молчат? И он сам отчего не спешит возмутиться? Не пытается докричаться? Не делает ничего, чтобы изменить предначертанное. Неужели поверил маленькой ведьме?

А она оказалась права. Предложение, переданное сбивчиво и невнятно, Мэтью принял сразу, словно ждал чего-то подобного. Сказал:

– Что ж, это тоже выход. Я был с теми, кто охотится. Я был тем, на кого охотятся. Я стану тем, кто погибнет на охоте.

Больше он не стал ничего ни объяснять, ни рассказывать. Поправил цепочку, обвившую запястье Бетти, вложил в руку амулет. Сказал:

– Потом... когда она очнется, пусть носит. Если кто и умеет лечить души, то пресвятая Магдалена. В ее слезах надежда безнадежных.

В металле тусклыми огоньками сверкали камушки, было их всего семь, грубой огранки, неприметного виду, но какого-то удивительного, мягкого сияния.

Пока отяжелевшее солнце взбиралось на небосвод, Хопкинс молился. Вместе с ним бормотал забытые, казалось бы, слова и Джо, взывая к милосердию и не надеясь на него.

Утром же Хопкинс ушел.

А через неделю, которую Джо провел в бессоннице и нервозном ожидании беды, на пороге дома появилась Уильямс.

– Пойдем. Бетти. Забери.

Ее вернули, как взятую взаймы вещь. Очнувшаяся, ослабевшая от лихорадки, девушка совершенно не понимала, что происходит вокруг. Тем же вечером в домике снова появилась Уильямс и передала:

– Уезжайте. Сегодня. Пока можете.

Чертова деревня, чертова поездка и чертов Влад с его битой рожей и упрямством. Чуть очнулся, и туда же, бормочет, дескать, все в порядке, нужно иным заняться... Димыч ведь не мальчик на побегушках, в конце-то концов! Но побежал как миленький.

– Да позаботятся о нем, – пробормотала Надежда, отводя виноватый взгляд. Она остановила машину в переулке, не доезжая до отделения. Ну да, стесняется. Но руку на руку положила, царапнула коготками пальцы.

– Дим, ты же разберешься во всем, правда?

– Разберусь.

Нельзя давать несбыточных обещаний, но ей он противиться не мог.

Околдовала, что ли?

И крепкое у нее колдовство, даже когда убралась, держится. Только и мыслей о том, что ночью было. Но стоит ли мечтать о несбыточном? И пинка самому себе – работай, Димыч, разбирайся в бормотаниях психа-Влада. Ищи Илью Семеновича Прокофьина, кем бы он ни был.

А если найдешь, поищи заодно и девушку по имени Алена, которая пропала, но Влад понятия не имеет, куда и когда. И вообще знать не знает ничего, кроме имени.

Значит, все-таки с Прокофьина начинать придется.

Прокофьиных в городе было трое. Илья Семенович открывал список. Было ему семьдесят три года, из которых полвека он проработал в местной психиатрической больнице, последние три десятка лет – директором.

И снова повезло: трубку взяли сразу.

– От Владика, значит? Ну заходите, поговорим... поговорим... когда? Да вот сейчас и заезжайте. Адрес пишите. Жду.

Илья Семенович был высок, широкоплеч и подтянут. Смолистые волосы, едва тронутые сединой, усы-пики, острая бородка и белые слепые глаза.

– Проходите, – велел Прокофьин, отступая к стене. – На кухню. Но будьте добры разуться. Тапочки возьмете сами.

Димыч, переобуваясь, не удержался от замечания:

– Вы беспечны. А если я мошенник? Или вор? Или грабитель?

– Ну, дорогой мой, во-первых, это останется на вашей совести. И поверьте мне, сие не является сугубо оборотом речи.

– А во-вторых?

Ответом на вопрос из комнаты высунулась широкая бульдожья харя. Оскалилась, облизнулась и исчезла. Димыч готов был поклясться, что круглые глаза зверя были вполне по-человечески умны.

Илья Семенович, несмотря на слепоту, двигался легко и уверенно. На кухне и вовсе трость бросил, раздраженно, словно в ней была причина его слабости.

– Кофе? Чай? Лучше чай, поелику кофе у меня преотвратный. Сколько раз просил купить натуральный, а Венечка все эту растворимую дрянь приносит. Дескать, милейший, в вашем возрасте беречься надо, без кофеина напиток потреблять. Это он мне. Представляете? Курите? Нет-нет, курите, буду рад составить компанию, но если Венечка объявится, вынужден буду свалить вину на вас... к слову, как вам кухня? Венечка ремонт делал, но его вкус...

Хром, белый камень и стекло. Ровные поверхности, сглаженные углы, но при этом ощущение операционной.

– Очень мило.

– Врать не умеете, – покачал головой Илья Семенович. – Зря. Преполезный навык, да будет вам известно. У Венечки мизофобия[7], но мы с этим боремся. И уверяю вас, не безуспешно. От бахил вот отказались. И полы лишь дважды в день моем. А вы, значит, от Владика? Или от Лидочки? Бедная женщина...

В стеклянной мозаике фасадов отражался Илья Семенович и сам Димка, какой-то нелепый, маленький по сравнению с доктором. Стоило пошевелиться, и отражения дергались, как куклы у неумелого кукольника.

Пожалуй, хорошо, что Прокофьин слеп, на этой кухне и самому недолго умом двинуться.

– Скорее я насчет Влада Марьева. А Лидочка – это...

– Его мать. Итак, рассказывайте. Что он снова натворил?

– А что он натворил раньше?

Илья Семенович замер с кружками, словно забыл, куда нужно их поставить, но тут же вспомнил, пристроил на глянцевый столик и мягко заметил:

– Это вы ко мне пришли. И следовательно, испытываете нужду в помощи. Мне же предстоит решить, оказывать вам эту помощь или нет. И поскольку я собираюсь разгласить информацию конфиденциальную, то должен знать, чего ради. К слову, окажите старику любезность, подайте пепельницу. И сигареты. Придется ваши, ибо мои Венечка изничтожил.

Димка заговорил. Начал издалека, с разрытой могилы и искореженного тела, но постепенно, направляемый вниманием и вопросами, на которые Илья Семенович оказался щедр, рассказал все.

Даже больше, чем хотел.

– Антипатия в вашем случае совершенно естественна, – Прокофьин прикурил одну сигарету от другой. Дым он пускал смачно и, затягиваясь, щурился от удовольствия. – Вы уж простите, что полез, но тут, знаете ли, скучно. Классовая ненависть – чушь. А вот индивидуальная – дело тонкое... дело прошлого. Все мы родом из детства, слышали? Выражение буквально, и в том его ценность. Взять хотя бы вас.

Димка опустил голову, хотя Прокофьин и не мог видеть выражения лица.

– Из вашего детства родом ваша подозрительность ко всем, кто находится, метафорически выражаясь, «по ту сторону забора». Вы не доверяете им априори. И потому ищете совсем не там.

– В каком смысле?

– Влад не мог убить этих женщин. Конечно, проявленная в отношении девушки агрессивность несколько нехарактерна, но... скорее всего, это разум сопротивляется воспоминаниям. И он же желает знать. Вот такой парадокс... а я ведь их предупреждал о возможных последствиях. Уговаривал...

Не согласились. В мире, ограниченном слепотой, память всевластна. Она дает возможность ощутить себя зрячим, и пусть Илья Семенович лучше, чем кто-либо, знает, сколь призрачно это ощущение, он не собирается отказываться.

Лидочка кругла и лунолика. Лидочка носит платья, сшитые на заказ, и кокетливые шляпки. Пожалуй, за всю жизнь Илья Семенович не встречал больше женщин, которые бы носили шляпки. Не панамы, косынки или лохматые сооружения из норки, а именно шляпки.

Сколько их было? Бессчетно. Но их время отошло. На Лидочке был платок из скрипучего синтетического шелка. На лоб наполз, прилип к потным щекам, сбился под подбородком корявым узлом. Краски сожрал.

– Ильюша, ради меня... пожалуйста. Я... я не могу так! Я сама скоро с ума сойду. И попаду к тебе.

– Буду рад.

Он кривит душой, да и попытка ее рассмешить обречена на провал. Кто будет веселиться, потеряв ребенка.

– Я все равно его сдам. Не тебе, так кому-нибудь другому. Он ненормален!

– У него шок, Лидочка. И он не виноват, пойми. Никто не виноват.

Наверное, если бы он тогда указал на виновного, она бы успокоилась, точнее нашла точку приложения ненависти, которая распирала ее изнутри. Но Илья Семенович пытался быть честным, и вышло глупо.

Ложь – великий дар.

Лидочка раскачивается на стуле, мурлыча песенку. Пальцы ее скользят по чешуйчатому боку сумки, а в глазах плывут туманы безумия.

Он не может это видеть. Он соглашается. Он делает все, что просят, – для обоих делает, и хранит тайну. Но, видно, срок хранения вышел. И это тоже хорошо: тайны держат на земле, а Илья Семенович устал жить.

Вот покается, Венечке поможет, а потом уже...

– Лидочка была моей ученицей. Очень талантливой, но в свое время предпочла семью карьере.

Илья Семенович говорил ровно, спокойно, но Димычу почудилось в этих словах неодобрение. Или ревность? Не был ли влюблен Прокофьин в ученицу свою?

– Она ушла из больницы, устроилась в поликлинику. Наверное, была счастлива. Надеюсь, что была. Меня избегала. И да, ваша догадка имеет право на жизнь.

Хлопнула входная дверь, и Илья Семенович торопливо затушил сигарету, подвинув пепельницу поближе к Димычу. А вот голос его даже не дрогнул.

– Она совсем было исчезла из моей жизни. А объявилась с просьбой о помощи. К этому времени у нее уже было двое детей. Машеньке шесть, Владику три.

– Илья Семенович, вы опять... – раздалось из коридора. – Кто на этот раз? Водопроводчик? Телефонный мастер?

– Милиция.

Димыч сунул удостоверение под нос круглого человечка, вкатившегося на кухню. Тот вжал голову в плечи, дернул носом, крохотным, будто вдавленным в лицо, и забормотал что-то не то возмущенное, не то извиняющееся.

– Иди, Венечка, иди. Мы по делу разговариваем.

Венечка чихнул. Уставился на пепельницу, побагровел, но послушно отступил к двери.

– Вы не думайте, он хороший, только слишком заботливый. Патология. И у Лидочки сходная была. Она без ума любила старшую дочь, но сын казался ей докукой. Ненормальным. Крикливым. Шумным... в общем, когда человек раздражает, поневоле ищешь недостатки. Она попросила меня выписать Владу лекарство.

– Вы отказались?

– Естественно. Он был нормален. Совершенно нормален для своего возраста. А вот Машенька... очень тихая и замкнутая. Безусловно, это еще не патология. Вообще у нормальности широкие грани, и не всегда можно однозначно поставить диагноз, а тем паче что Машеньку я видел всего дважды и беседовать с ней не беседовал. И вообще знал лишь то, что говорили Лидочка и Влад. А что узнаешь от трехлетнего ребенка и матери, обожающей дочь? Достаточно, чтобы насторожиться. Недостаточно, чтобы настаивать на более подробном исследовании. Ну и еще один нюанс. Я не специалист по детской психологии. Я психиатр, а это совершенно иная профессия.

– Что было дальше?

– Ничего. Мы разошлись, недовольные друг другом. С одной стороны, мне было неприятно видеть Лидочку такой. С другой – она не получила того, что хотела. Последовало еще пара лет разрыва. И снова звонок. И снова визит. Постаревшая Лидочка, повзрослевшие дети. Влад, который и пяти минут на месте не усидит. И улыбчивая Машенька, которая, как выяснилось, избила одноклассницу, да так сильно, что та в больницу попала. Естественно, Машеньку ставят на учет, а дирекция грозится исключить из школы, если мать не предоставит заключения врача, что девочка нормальна.

– И Лидочка попросила у вас составить заключение?

– Попросила? О нет, Лидочка потребовала. Вы когда-нибудь пробовали объяснить любящей матери, что ее дитя – не гений? Что в лучшем случае обыкновенен, в худшем... дайте сигарету.

– Илья Семенович! – Венечка вновь выкатился из-за двери, уставившись на Димку, в котором, кажется, видел источник всех бед. В одной руке человечка была швабра, во второй – розовая тряпочка и флакон чистящего средства. – Вы... вы же обещали!

– Ты тоже обещал, что не станешь сегодня убираться.

– Но грязно же! Он приволок! Он...

Илья Семенович махнул рукой, Димыч поднял удостоверение, и Венечка вновь испарился, оставив после себя аромат хлорированного яблока.

– Маниакально-депрессивный психоз. И не учителя виноваты, что у девочки с учебой не ладится. И одноклассники ни при чем. И Влад не мешает сестре жить. Не снаружи причины ее неудач, но внутри. Лидочка обозвала меня старым идиотом. Тотчас вспомнила, что я когда-то пытался ухаживать за ней. Да, был грешок. Вытянула его наружу, отыскала причину диагноза в моей застарелой ревности, пригрозила подать в суд... и я дрогнул. Да, я подписал это треклятое заключение и сказал ей, что лучше Машеньке, тонкой нежной Машеньке, учиться дома, а в школе ее затравят... признаюсь, я играл на Лидочкиных слабостях, но единственно для того, чтобы защитить и ее, и Машеньку.

Сигарета тлела в худых пальцах, но Прокофьин не спешил затягиваться. И рассказывать стал медленнее, как человек, откладывающий крайне неприятное, но неотложное дело.

– Я отстоял себе право приходить к ним. К ней. Ведь у Машеньки травма. Могут быть последствия. И лучше, если рядом будет понимающий человек. Лидочка поверила. Господи, стоило сделать вид, будто на ее стороне играешь, и она мигом отбросила прежнюю подозрительность. Я же понадеялся, что сумею лучше изучить Машеньку, предоставлю доказательства своей правоты или же неправоты, что тоже было вполне возможно. Никогда не идите на поводу у тех, кого любите. Слабости лишают разума.

– Лидочка, послушай, мальчик не виноват! Она сама...

Круглое лицо идет морщинами, собираясь тяжелыми складками на подбородке и шее. Белые пальцы с черными ногтями впиваются в скатерть, а глаза, туманные глаза, вспыхивают злостью.

– Лидочка, даже если бы Влада не существовало, Машенька все равно умерла бы. Петля, нож, прыжок с крыши, твое снотворное...

– Заткнись!

Надо бы, но Илья Семенович продолжает говорить, цепляясь словами за надежду. Молчать – значит поддаваться ее безумию.

– Если кто и виноват, то ты! Да, Лида, именно ты. Я же предупреждал. Я просил тебя прислушаться. Но ты не хотела! Ты, врач, пусть и не практикующий, должна была видеть.

Лицо отдаляется. Не признает она, потому что сама безумна в любви своей, отданной одному.

Тяжело вспоминать свои ошибки, еще тяжелее – каяться. Пусть не перед священником, но перед человеком посторонним, которому совершенно ни к чему подробности старой истории.

– Я начал навещать Машеньку и Влада. Сначала редко, потом чаще. По-моему, ей даже льстило такое внимание к проблемам дочери.

Вот только проблемы Лидочка видела совсем не те. Ах, Машенька снова замкнулась в себе. Ее, наверное, обидели. Кто? Список бесконечен: подруга, консьержка, продавщица из магазина, нахамившая крохе. Влад. Пожалуй, он был единственной постоянной величиной в списке обидчиков.

– Супруг Лидочки оказался человеком мягким, внушаемым. Жене он верил. Детей любил, но вяло, так, чтобы эта любовь не причиняла душевных неудобств. В воспитательный процесс, соответственно, не вмешивался. Трагедия случилась спустя несколько лет. К тому времени я уже числился другом семьи и сам начал верить, что играю именно эту роль. Более того, я уже сомневался, была ли болезнь.

Ах, эта широкая грань нормальности, по которой Машенька гуляла, как кошка по парапету крыши девятиэтажного дома! Одно неловкое движение...

– Владу было одиннадцать, когда Машенька повесилась. Лидочка оставила их вдвоем, поручив Владику присматривать за сестрой.

Человек рядом шевельнулся, мутная тень, пробивающаяся сквозь бельма глаз, чтобы слиться с тенями иными. Не задает вопросов, не мешает. Слушает.

Спасибо.

– Машенька играла с картами. Не знаю чем, но ей нравилось это занятие. Она и мне не раз раскладывала пасьянсы, правда, предсказывала всегда одно – смерть. Полагаю, в тот раз было так же. Пасьянс. Предсказание, засевшее однажды в больном мозгу, и ссора. Владик сказал ей, что она врет. Что она постоянно предсказывает смерть, но никто не умер. И тогда Машенька заперла брата в ванной. Сама же соорудила петлю из пояса Лидочкиного халата и повесилась. Она доказала правдивость своего гадания. Влад же... что он мог сделать?

Но разве Лидочке объяснишь? Господи, как она кричала. На Влада, на мужа, на него. На милиционеров, которые приходили опрашивать. Требовала избавить ее от маленького ублюдка. Успокоительные почти не помогали. Лекарства отключали Лидочку, погружая в нервный сон, но, проснувшись, она начинала скандал наново, подхватывая оборванную ноту.

– Это она убедила Влада в том, что он ненормален и виновен в Машенькиной смерти. Она довела его до истерики, после которой я согласился взять мальчика на лечение. Условием было, что работать буду и с ней.

Можно отрезать руку или ногу. Можно вычистить гнойник. Можно... многое можно, но с телом. Разум сложнее. Из него не вытряхнешь ненависть, не выдавишь злобу.

– Я сделал то, на что не имел права. Я украл память. Сначала у Влада, с ним проще. Ребенок сам желал избавиться от прошлого. Лидочка же за прошлое держалась. Но ее супруг согласился мне помогать.

Мягкотелый муж, проявивший внезапную жесткость. Лекарства в чай. Разговоры. Гипноз, который многие считали шарлатанством, а сам Илья Семенович не более чем любопытным парадоксом человеческой психики.

– Она помнила, что у нее была дочь, которая умерла в результате несчастного случая. Она продолжала любить Машеньку, но уже по инерции. И ненавидеть Влада, но тоже по инерции. Связанные чувства и навязанная ответственность.

А еще уничтоженные фотографии, одежда, игрушки, вещи, вывезенные на свалку. Спрятанные документы, которые могли бы пролить свет на прошлое. Переезд на новую квартиру.

Суррогатная жизнь для двоих, построенная под мудрым руководством Ильи Семеновича и наблюдением супруга. Во благо ли?

– Лидочка так и не сумела побороть отвращения к сыну. И потому, когда стало возможным, они с Сергеем переехали. Мы до сих пор созваниваемся, и насколько я могу судить, с ней все нормально. Влад же... что ж, похоже, к нему возвращается память. Но поверьте, убивать он не станет... не должен.

Часть III

Переломы

Год 1695-й

Вопрос 13: Как можно верить, будто дьявол и ведьма, объединившись, получают такую силу, что могут убивать людей, детей, лошадей, коров и прочих; веря в это, мы умаляем силу Господа, который уж наверное кладет предел могуществу дьявола и ведьмы; и вообще, я не верю, будто у них есть какая-то власть.

Ответ: Господь часто попускает, чтобы дьявол творил зло, а дьявол часто обманывает и вводит в заблуждение ведьм, убеждая их, будто они являются причиной смерти такого-то и такого-то, вызванной им с их согласия, тогда как на самом деле ни он, ни они никакого отношения к этой смерти не имеют, и вот почему. Дьявол, как всем известно, существует давно, более 6000 лет, и за это время он успел сделаться лучшим в мире знатоком всех искусств и языков человеческих, а также овладеть познаниями в медицине и искусством физиогномиста, так что он может сказать, какая болезнь владеет телом того или иного человека (то же и со скотиной), едва поглядев на них, ибо таков его опыт. Этот коварный соблазнитель, зная, что такой-то человек вскоре скоропостижно скончается (как ему подсказывает опыт), так как в нем гнездится какая-то болезнь, скажем плеврит, обращается к ведьмам, которые знают этого человека, и сеет между ними и этим человеком раздор, например, говорит, что этот человек грозился вскоре обыскать ведьм и повесить их за ведовство. Ведьмы обращаются к Сатане за советом, а тот того только и ждет: «Что вы желаете, чтобы я сделал для вас, дражайшие мои и ближайшие дети, связанные со мной и моей адской лигой договором, который вы подписали своей кровью, сладчайшие мои адские головешечки?» – «О, ты, – отвечают они, – тот, кто обещал спасти нас, твоих слуг, от наших смертельных врагов и отомстить и покарать всякого, кто оскорбит и обидит нас и на кого мы укажем. Убей этого несчастного, который грозит разоблачением твоим верным слугам». Он тут же обещает все исполнить. Вскоре разносится слух, что враг мертв, и тогда дьявол является к ведьмам, которые воздают ему всевозможные почести и осыпают его похвалами и благодарностями за его мощь и поддержку, тогда как на самом деле противную сторону свела в могилу болезнь, а вовсе не ведьмы и не дьявол (который единственный знал, какая болезнь гнездилась в покойном), и ведьмы, вступая в связь с дьяволом и выказывая снисхождение к его делам, еще усугубляют свое проклятие и попадают под действие закона. Так Сатана обыкновенно обманывает ведьм, однако не всегда, ибо он и ведьмы делают много другого разного зла. Однако мне жаль, что судьи и присяжные, выслушав признание ведьмы в совершении такого-то и такого-то убийства, никогда не спрашивают свидетелей смерти жертвы, не был ли покойный болен какой-нибудь болезнью, которая могла привести к смерти, в то самое время, когда на ведьму пало подозрение, или немного ранее.

Фургон катился по бездорожью. Темногривая лошадка весело месила копытами грязь, колеса слегка вязли, разбрызгивая мутную жижу. Девушка, сидевшая на козлах, смотрела вперед. Не то на буро-зеленое травяное море, не то на небо, не то на тонкую, белую линию горизонта. Она была молода, красива, но постороннему наблюдателю ее лицо показалось бы несколько странным из-за выражения: отрешенного и будто бы спящего.

Правивший лошадкой мужчина слишком уж старательно не смотрел на спутницу, а если обращался к ней, то говорил коротко и как-то сердито. Она же будто и не слышала.

К вечеру фургончик подкатился к реке. Берег был широкий, пологий и удобный для стоянки. Мужчина распряг лошадь, разбил лагерь и развел костер. Девушка не шевельнулась. Только когда он прямо велел пересесть к костру, она подчинилась.

Ела она так же молча, неспешно и словно через силу.

– Я хочу вернуться, – вдруг сказала она.

Звук ее голоса заставил мужчину вздрогнуть и уставиться на спутницу с удивлением.

– Вернуться. В Салем.

И тут она заговорила очень быстро, с каждым словом громче, будто боясь потерять решимость.

– Ты говоришь, что я должна забыть, что все наново. И жить теперь иначе, чем как раньше. И я смотрю на тебя. Ты хороший, очень хороший человек. А я убийца.

Мужчина вздохнул.

– Пожалуйста, не начинай снова! Я все помню, я все знаю! Но тяжело мне! Если я вернусь, то... я не знаю, получится что-то или нет, но я должна попробовать! Хотя бы потому, что я хочу жить с тобой, но хочу жить нормально! Не такой, какая сейчас.

Второй вздох был тяжелее первого.

– Ты же сам говорил, что там все стихло, что на ведьм больше не охотятся. Что нету их!

– Ведьм нету, но твоя подружка осталась.

– Элизабет... она не ведьма, она... она просто...

Руки вцепились в серую цепочку, сжали подвеску, словно пытаясь найти якорь в ней.

– Маленькая тварь, которая убила десяток человек, а ради чего – непонятно.

– Не говори так, пожалуйста. Я плохо помню, что тогда было. Но если она виновата, то и я тоже! Мы ведь вместе.

– Ты не ведала, что творишь.

– Но разве это может служить оправданием?

Город был прежним. Теснота улиц, дворовая пыль, в которой купались собаки и куры. Люди-тени, мутные стекла. Суета разрастающегося порта и тишина берега. Сизая галька и хлопья пены, что медленно тает под низким солнцем. Черный остов лодки, словно костяк невиданного зверя, разлегшегося на белесых камнях.

Знакомо пахло водорослями и дымом. Ветер доносил обрывки звуков и запахов, но под вечер унялся, растянул тонкую кисею заката, да и сгинул.

– Если хочешь, можешь уйти, – сказала Бетти, поднимая голову. Она редко решалась говорить, еще реже смотрела в глаза. Она словно боялась выпустить что-то или кого-то, кто жил в этом хрупком девичьем теле. И как за спасительный якорь цеплялась за амулет.

– Останусь.

– А если она не придет? Если не захочет разговаривать со мной? Джо, я... я боюсь.

Ее рука в его руке. Уже ради этого стоило ехать в треклятый город. Близость большая, чем за все три года совместной жизни. Горькой жизни, которой оба не заслуживали.

– Знаешь, а я помню тебя. Там, в порту. Когда мы прибыли, ты сказал, что возьмешь меня в жены. Предложил заплатить. А потом еще помог добраться сюда...

Узкая ладонь, тонкие пальцы, мизинцы кривые, со шрамами старых переломов. Не сгибаются, и Бетти стесняется этого кажущегося недостатка.

Джо коснулся пальцев губами, и она не убрала руку. Не замолчала, отвернувшись. Не зажмурилась, как делала всегда, когда он подходил слишком близко.

– У тебя борода рыжая-рыжая. Как пламя. И теперь я знаю, что, если бы попросила, ты бы помог. А я испугалась. Я всех боялась. Я думала, что все такие же, как он.

Море шелохнулось, вздрогнуло свинцовой шкурой и бросило вперед длинную волну. Соленый язык тронул камни, перевернул и, выплюнув буро-зеленый ком пережеванных водорослей и дохлую рыбину, убрался в пасть.

– И теперь знаю, что он тоже думал, что вокруг такие, как он. Или как я. Люди и ведьмы.

– Не замерзла? – Джо накинул на плечи спутницы старую куртку, обнял, с удивлением отмечая, что Бетти больше не дрожит.

– А на самом деле есть люди и люди. Разные. Ты хороший. И... мне очень нужно поговорить с Элизабет.

Пэррис появилась в полночь. Узкий серп луны гляделся в неспокойное море, пускал по волнам дорожки и выплескивал на берег скудные горсти света. Шумели далекие деревья, молчал близкий порт, темными мушками гляделись далекие корабли.

Элизабет Пэррис стала старше. И заменой красоты появилась в ней какая-то внутренняя строгость.

– Добрый день, – поздоровалась она, глядя мимо Джо. И серые глаза потемнели. – Я слышала, что ты приехала. Маленький город, все обо всем знают...

– Здравствуй, Элизабет.

Бетти неловко поднялась, она вдруг словно вернулась в прошлое, которое безуспешно пыталась забыть. И, испугавшись возвращения, вцепилась в руку Джо.

Как хорошо, что он рядом.

Как замечательно, что он был с нею все это время и сейчас не собирался уходить. Положил ладонь на плечо, погладил нежно.

Наверное, он прав, не следовало приезжать сюда. Но разве могла Бетти поступить иначе? Нет. И теперь она попросит о новой услуге.

– Джо. Я хочу поговорить с Элизабет наедине.

Не стал ни спорить, ни переспрашивать. Отступил в темноту – стало одиноко без его молчаливого присутствия – и растворился.

– Ты стала хорошенькой. Очень-очень хорошенькой, как сказала бы Элизабет. Знаешь, я рада, что тогда спасла тебя.

Спасла ли? И кого она спасала? И зачем? Не было дня, чтобы Бетти, новая Бетти, очнувшаяся в месте незнакомом, рядом с человеком, который назвался ее мужем, не задавала себе этих вопросов.

И теперь легко повторила их вслух.

– Кого? Зачем? Тебе и вправду хочется знать? – Элизабет склонила голову, посмотрев исподлобья. Теперь она в точности повторяла себя прежнюю.

Маленькая дрянь? Единственная подруга? Спасительница? Убийца? Кто она?

Ведьма.

– А он тебе рассказывал, что его дружок был твоим папашей? Трогательная история... – Элизабет двинулась по дуге, медленно, не приближаясь и не отдаляясь. Так, чтобы Бетти приходилось поворачиваться за ней. – Я выслушала ее всю. Хочешь, расскажу? А лучше... он надеялся, что ты вернешься. И кое-что оставил.

Оставил – Бетти тронула драгоценный амулет, ощутив, как пальцам становится тепло. Слезы Магдалины утешали, приносили успокоение и мир в душу. Обещали надежду.

– Вот, – в руке Элизабет появился сложенный в несколько раз лист бумаги. – Письмо. Заметь, я не прошу ничего взамен.

Плотная бумага, в которой буквы скорее вдавлены, чем вычерчены. Острое желание швырнуть в костер, избавляя себя от остатков тайны.

– Читай, – велела Элизабет. – Сначала читай. А потом поговорим.

Читала. Продираясь сквозь слова и мысли, глотала слезы, которые вдруг затопили душу.

Ее мать звали Луизой, и она была ведьмой.

А отец – охотником. Тот, которого Бетти не знала, был точно таким же, как тот, которого убила. Кого же она убивала?

Любовь. Надежда. Предательство отречением. Смерть. Свобода. Встреча.

Случайность случайностей, причудливый узор судеб, в который Бетти вплели против воли ее. Но была бы ее другая жизнь лучше нынешней? Она не знала.

Слезы Магдалины согревали озябшую душу. И хотелось поделиться теплом. С Джо, он заслуживает больше, чем кто-либо... он ведь знал или догадывался, что Бетти тоже причастна к салемским судам, но взял в жены. Ее прежнюю, ее-чудовище.

А письмо продолжается. Теперь в строках раскаяние. Нерешительность. Отец думал, что с тем, другим, Бетти будет лучше. Он не знал, что ей плохо, иначе... иначе не случилось.

Пожар. Суд. Условие. Об этом Бетти уже знает, но читает, старательно выискивая в буквах ответы, но их нет.

Джо – хороший человек и позаботится? Благословение? Спасибо. Бетти знает. Бетти... Бетти, наверное, любит.

Любит? Любит! Она тоже способна любить!

И прощать. Всех, бросавших камни. Всех, отвернувшихся и оставшихся равнодушными. Всех ненавидящих. И всех виноватых. Она не судит и не желает быть судима. Бетти... Бетти хочет уехать.

Бетти хочет жить. Просто жить.

– И что, тебе совсем не интересно узнать? – Элизабет усмехается. И улыбка ее преображает. Черты лица становятся жестче, взгляд злее.

Ведьма? Похожа. Но... но какое Бетти дело? Она не продолжит охоту.

– Что ж... право твое. Уезжай. И никогда, слышишь! Никогда! Не возвращайся сюда!

Темногривая лошадка весело месила копытами грязь. Фургон скакал по кочкам. Девушка на козлах прижималась к мужчине, и он смотрел на нее удивленно и словно бы не веря.

Позади осталась дорога на Салем.

Впереди расстилалась ярко-зеленая равнина.

Она спала. Она была прекрасна, и человек, спустившись с чердака, преклонил колени.

– Спала Богородица Мать во святом граде Вифлееме. И явился ей сон страшен и ужасен, – прошептал он, убирая с лица пряди волос. Спящая не шелохнулась.

Следовало поторопиться, но... прежняя решимость внезапно исчезла. А если ошибается? Если и тогда, раньше, ошибался?

Нет! Все верно! И пусть нету на груди медальончика заветного – спрятала. Ничего, скажет, где. Вернет отнятое.

– Всю ночь маялась Божия Мать, места не находила, сердце и душу свою теребила. Снился ей сын ее единый Христос, к столбу привязываемый, веревками крепкими связанный, кнутом избиваемый, плетьми битый. Видела Божия Мать, как сына ее стальными прутами били, кости и плоть его давили, пинали, плевали, терзали, покою и продыху не давали...

...всю жизнь били-били, мамочка. Давили. Ломали, вытравливая последнее свое, пихая в душеньку чужое. А ты ушла. Бросила. За что? Из-за кого? Разве достоин был тот жертвы твоей? Разве мог я жить без тебя?

Тяжкий путь Боженька положил, но я шел. Я нес свой крест на гору, где распят буду.

Скажи, мамочка, как мне теперь быть?

Уйти нельзя остаться? Казнить нельзя помиловать? Где искать ответов?

– Я не знаю, – шепотом пожаловался спящей, развязывая горловину мешка. Узлы тугие. А ногти короткие, скользят по бечевке. Вместо молитвы из горла рвалось продолжение клятого сна. – На гору гнали, на кресте распинали, гвозди в руки и ноги его вбивали, копьем ребро протыкали, уксус к губам подавали, с креста снимали, в полотно покрывали, во гробе укладывали...

Его тоже укроют в гробу каменном. Если поймают.

Ничего, оплачет Мария-Магдалина душеньку грешную, омоет слезой, как водицей, и чистенькую положит к престолу Господню. Скажет: живи вечно, невинным возрожден.

Наконец, веревка поддалась, и человек вытащил моток веревки с завязанной петлей, черную коробочку со шприцем и двумя ампулами, свечу и молитвенник. После взял одну из ампул и аккуратно разломил у носа спящей.

– С добрым утром, ведьма, – сказал он.

Нынешнее пробуждение было резким, как нырок в ледяную воду. Вонь ударила в ноздри, по телу прошел разряд электрического тока, и Алена открыла глаза.

Человек, склонившийся над ней, улыбнулся.

– Ну здравствуй, – сказал он, убирая ампулу в прозрачный пакет. – Вот мы и свиделись. Не ожидала? Ты прости, что не по плану, что... но мне знак был. Нельзя тянуть. Но так даже лучше. Правда?

Неужели это он, ее палач и мучитель? Пришел слишком рано. Незваный гость, которого прогнать бы. Или хотя бы руку оттолкнуть. Алена хочет. Поднимает руку, но ей только кажется, что поднимает, – рука неподвижна. А ног и вовсе не чувствуется.

Страх мгновенный – парализовало. Воспоминания: Василиса и уколы. Муха должна быть живой, но не должна улететь.

– Ты очень красивая. Тебе говорили об этом? Нет? Зря. Ты на самом деле красивая, но красота – это зло. Заботясь о теле, мы забываем о душе. Выбираем минутное-тленное, отворачиваемся от вечности. Это неправильно.

Он повернул ее голову, чтобы Алена могла видеть. Она видит. Широкие ладони на шарнирах суставов, неправдоподобно узкие запястья, болтающиеся в байковых рукавах. Плечи и голова на короткой шее, будто вдавленная в тело.

Смешной и неуклюжий. Невыразительный. Кожа цвета недопеченного хлеба с черными зернами угрей на лбу. Тонкие стрелки-брови, глубоко запавшие глаза. Губы с короткой щетиной усов.

– Я тебе помогу. Я тебя отпущу... ты поймешь. Они, те, кто раньше, не понимали. Да и я сам не хотел говорить. Какой смысл открываться тем, кто есть тьма? Ты – другое. Я за тобой смотрю.

Подсматривает. Подкрадывается по ночам, преследует днем, кружит голодным волком, дожидаясь, пока добыча ослабнет.

Трус! Сволочь!

Он зажег свечу, поставив в изголовье, сам сел на пол, скрестив ноги – с грязных кроссовок на пол посыпались комья глины, – и открыл тонкую книжицу в черной обложке.

– Мы умерли для греха: как же нам жить в нем? Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни[8].

Алена слышала только одно слово – «смерть».

Убьет-убьет... а Влад помочь обещал. Сбежал. Мишка предал. Танька не узнает, что его поймала на кольцо-крючок черноволосая ведьма. Танька будет проклинать и пить. И тоже когда-нибудь умрет от горя. И сам Мишка, не выдержав неволи в руках той, которая притворилась его сестрою. И она... и маньяк... и все умрут, чтобы... что?

– Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения...

Ничего. Смерть – конечна. Нету ничего за чертой. Не там, но здесь прощать надо, чтобы уйти легко, даже когда уходить не хочется.

– ...ибо умерший освободится от греха, – закончил чтение убийца и представился: – Евгений. Пить хочешь? Нет? Что ж они тебе вкололи-то?

Сейчас его прикосновение не было ни отвратительным, ни ужасным. Теплые руки.

А на полу шерстяной змеей веревка свилась. Не стоит на нее смотреть, но выбора у Алены нету, она не в состоянии голову повернуть. Разве что глаза закрыть.

– Не надо, – попросил он. – Скоро все закончится. Скоро все будет хорошо...

Он отступил. Взял веревку и принялся ходить по комнате, примеряясь то к одному, то к другому углу. Все это время он продолжал читать, хотя книга осталась на подушке возле Алены.

– ...ибо когда вы были рабами греха, тогда были свободны от праведности.

Остановка. Долгий взгляд в потолок. Петля свисает с руки, а толстый – с кулак – узел лежит на ладони.

– Какой же плод вы имели тогда? Такие дела, каких ныне сами стыдитесь, потому что конец их – смерть.

Табуретка упирается четырьмя ногами в пол. Скрипит, принимая вес. Алена видит спину и плечи, вздыбившиеся под рубашкою мышцы. А голос стал глуше, но слова по-прежнему различимы.

– ...но ныне, когда вы освободились от греха и стали рабами Богу, плод ваш есть святость, а конец – жизнь вечная.

Он спрыгивает с табурета и смотрит на петлю. Хмурится. Забирается вновь, поправляя.

– Ибо возмездие за грех – смерть, а дар Божий – жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем.

Больно не будет – Алена ведь ничего не чувствует. Спасибо Василисе за извращенное милосердие. Нет необходимости бежать, кричать, пытаться придумать спасение. Жертва будет покорна. Но, кажется, Евгению это не по вкусу.

Оставив петлю, он снова сел на край кровати и принялся разминать Аленины руки.

– Не бойся, я просто хочу, чтобы ты ожила. Ты теперь как кукла. Или как Спящая красавица. Тебе ведь читали сказки? Конечно, всем читали. Или почти всем. А еще колыбельные пели.

Он вдруг подхватил Алену на руки, пристроив голову на плече – мягкое и пахнет сеном:

– Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни...

Евгений пел сипло, не попадая в ноты.

– Птички уснули в саду...

Убьет. Вон и веревку приготовил, и табурет. Только почему-то не торопится. Песенку поет. У маньяков свои причуды, Алене же остается ждать.

– Рыбки уснули в пруду... мне мама пела. Еще давно, еще когда хотела петь. – Он донес Алену до кровати и уложил на покрывало. Отступил, посмотрел, склонив голову набок, и добавил несколько твердых подушек под плечи.

– Ты красивая. И она красивая. Красивые ведьмы особенно опасны. Я уже говорил, да? Извини.

Сам сел напротив.

– Всю свою жизнь я гадал, в чем же дело? В чем я виноват? Почему сирота, почему детдом, почему слабый... а потом понял. Ведьмы.

Если бы он ненавидел, было бы легче.

– Ведьмы повсюду. Здесь. Сплетничали, шипели вслед, судачили. В ее глазах видели соринку, а собственные от бревен не болели. Не понимаешь? Хочешь, я расскажу тебе сказку про маленького мальчика, который однажды узнал, что ведьмы существуют?

– Н-нет.

Оказывается, она способна разговаривать. Связки на пределе, сухие струны, трущиеся друг о друга, того гляди и лопнут, но если одно слово, значит, возможно и другое. И не шепотом, а криком.

– Никто не хочет. А я расскажу. Так вот, давным-давно жил-был мальчик. Он жил в маленькой деревушке, в уютном домике вдвоем с мамой. Отца у него никогда не было, но мальчик об этом не жалел.

Он ведь безобидный с виду. Лицо-блин, родимые пятнышки пригарочками, и губы лоснятся маслено. Не способен такой человек убивать!

– Но мама думала иначе. И вот однажды в доме появился мужчина. Он пришел из соседнего дома, оставив ради мамы мальчика жену и деток. Ты слушай внимательно, это очень важно!

Алена слушала.

– Думаешь, мальчик обрадовался? Конечно, нет. Ведь он потерял друзей. Всех и сразу, потому что другие мамы испугались, что их папы тоже уйдут к маме мальчика, и запретили детям играть с ним. Мальчику было очень одиноко. А дети очень быстро понимают, когда кому-то одиноко, сбиваются в стаю и начинают травить. Обзываются. Кидаются грязью. Мама не хочет понимать, что мальчик не сам вымазался. Кричит. Бьет. Раньше никогда, а теперь... это из-за него, из-за чужого. И мальчик начинает просить, чтобы его нового папу вернули. Но мама против. Она как будто с ума сошла. Она видит в сыне врага, потому что у нее тоже кругом враги.

– Мне. Жаль. Тебя.

– Тебе? Меня? А кто ты такая? Зачем мне жалость? Я, подобно Иову, испытал всю чашу страданий, дабы прозреть! Ибо путь к спасению души вымощен болью. Но я прошел его. И ты пройдешь. Я спасу тебя, маленькая моя сестра. У мальчика вот сестер не было. Он остался один. И постепенно привык. Прятаться от других мальчиков. Прятаться от их матерей. Прятаться от своей матери и того, кому назначили быть отцом.

Жуткая история, но разве Алена виновата в том, что случилось с ним?

– Тогда мальчик не понимал, в чем его предназначение, но Господь помог, явив истинное зло. Однажды ночью семья того человека, который перешел жить к маме, сгорела. Мальчик не был виноват в случившемся, и мама его, конечно, тоже такого не хотела, но все обвиняли их. На каждый роток не накинешь платок, верно? И рты говорили,говорили и говорили. Шипели. Плевались ядом. Передавали от больших к маленьким. Натравливали. Знаешь, как больно, когда тебя бьют? Изо дня в день. Ни за что. Просто потому, что защищать тебя некому. Разрешенная жертва.

Лицо бледнеет. Старыми обидами, шрамами, душевными морщинками. Каждая складочка, каждая тень – отпечаток, некогда оставленный на раненой душе. И мольбы о пощаде умирают. Этот не пощадит.

– В школе. Во дворе. Дома... мама чувствовала себя виноватой. И он, который и вправду был виновен, предал их и нас и теперь кричал на нее. А потом проклял... сволочь, правда?

Алена заплакала, а мучитель вытер слезы платочком.

– Мама повесилась. Я знаю, что случившееся раздавило ее сердце, и проще уйти, чем продолжать жить. Но самоубийство – непрощаемый грех. Но тогда еще мальчик не знал про грехи. Он не понимал, в чем виноват. Почему мама его бросила?

Он плачет, хотя, кажется, не замечает слез. Голову запрокинул только, а вытирать – не вытирает.

– Мальчика отдали в детский дом. Там плохо, и когда его усыновили, мальчик решил, что ему повезло. Все, кто живут в детском доме, думают, что усыновление решит проблему. Ничего подобного. Меняем один ад на другой. Скажи, зачем люди берут в дом ненужных детей? Не знаешь? Я тоже. Мальчик не был нужен приемной матери. У нее имелось собственное дитя. Очень мерзкая, гадкая девочка, которой нравилось доводить приемыша до слез. А мама старалась не замечать. Так и жили. Знаешь, если долго-долго жить в аду, то постепенно привыкаешь. Начинаешь думать, что так и надо, что по-другому просто не бывает... Над тобой не издевались в школе? Не травили потому, что человек, притворившийся близким, показал новую игру? А потом уже по привычке. Нет, конечно, ты же светлая девочка, ласковая... испытание мое. Я не хочу тебя убивать. И ее не хотел.

– К-го? – Ломаные слова из ломаного горла. Поддержание ненужной беседы.

– Сестру свою. Сводную. Я видел, как она попала под машину. Я в тот момент желал ей смерти, и желание исполнилось. Это был знак!

– Ты веришь в знаки? Нет? А я верю. Недавно стала. Пример? Да пожалуйста. Видишь дом напротив? Так я Мишку и нашла. Я первая сюда вернулась. – Василиса сидела на лавке, вытянув ноги, и курила. Дым поднимался к потолку, и святые кривились. Им кадило привычнее. – Я знала, что если и искать, то отсюда. Сиди, сказала.

Черное дуло крошечного пистолета придало просьбе необходимый вес, и Влад, дернувшийся было к окну, опустился на кровать.

– Куртку снять позволишь? Жарко.

И бровью не повела. Пялится в ночь, словно и вправду что-то может разглядеть в туманной мути, но любое его движение засекает. Реакция у нее как у гюрзы. И характер такой же.

Когда Василиса только продемонстрировала оружие, Влад решил, что она шутит. Но удар рукоятью по голове, неожиданно сильный для хрупкой женщины, показал – на самом деле все всерьез.

Но зачем? Что Влад сделал ей? Мишке? Ведь не за разбитые же коленки и неисполнившиеся мечты мстят!

– Однажды проснулась и поняла, что нет у меня будущего. Просто вот нет, и все. Как будто кто-то там, свыше, взял и поставил крест на моей жизни. Первые месяцы с ума сходила. Бесконечный день, один в один. Те же люди, те же лица, те же разговоры. Слепцы, которые не видят ничего, кроме сегодня. И меня заставляют видеть это растреклятое «сегодня». Это как будто...

– ...тебя не стало, а мир живет, – подсказал Влад.

Василиса на сей раз повернулась, смерила долгим взглядом и соизволила согласиться:

– Да. Именно. Меня не стало. Я начала искать, когда же не стало, и обнаружила, что еще тогда. Давно. Когда папа ушел. Он ведь не имел права нас бросать. Это он виноват во всем. И та шлюха, и ведьма, которая взялась ей помогать...

– Ты правда в это веришь?

Рука нырнула под рубашку, дернула за цепочку, и в ладонь Василисы упал чужой амулет. Она взяла его двумя пальцами, как дохлую мышь, и подняла на уровень глаз.

– Это ведь ее игрушка. Той твари, которая отобрала папу. А знаешь, откуда она у Алены-Аленушки? От бабки. Аленкина бабка была ведьмой. Жила в соседней деревушке. Недалеко. Километров пять, если напрямки. Что такое пять километров для того, кто чужую жизнь перевернуть собирается?

Ни тени усмешки. Она не шутит, мертвая женщина с пустыми глазами. Она и вправду верит, что любовь можно сварить в котле из крысиных хвостов, крыльев летучей мыши и жабьих шкур. Что достаточно произнести волшебные слова, и тот, кого желаешь, будет принадлежать душой и телом.

– Думай, что хочешь, – сказала Василиса, сжимая амулет в кулак. – Но я точно знаю, он нас любил. А потом ушел. И забыл. И мама умерла. Не тогда, когда дом поджигала, а раньше... тварь украла отца и мамину душу. Тварь расплатилась. Только одна за всех – слишком мало. Дело не окончено, понимаешь?

Чужое безумие казалось куда более отвратительным, чем собственное.

– Ну давай, спрашивай. Убивала ли я? Тебя ведь это интересует? Нет, не убивала. Зачем? Он и сам прекрасно справляется. Он ведь тоже вырос...

– Кто?

– Женька. Неужели не помнишь? Надо же, сколько всего ты забыл...

Трава высока, поднимается над головой, развешивает фиолетовые флаги-кисти, гудит шмелиными голосами и пахнет донником да клевером. Ветер по небу тучи катит, а внизу душно, бездвижно.

И Владик задерживает дыхание. Он в засаде. Разрисованное глиной лицо, измазанные пылью руки. Венок из лохматой травы, ивовый лук с кривой стрелой.

Владик слушает, как кто-то приближается.

Хрустит трава, гудят шмели. Сопит носом враг-Женька.

– Ату его! – орет слева Мишка и, вылетев на траву, кидает сухим конским яблоком. – Ату его! Ату...

В ответ летит ком сухой глины, ударяет в лоб и рассыпается. Больно, обидно. Злостью закипает кровь. Кажется, в тот раз дошло до драки.

В бездонных глазах тоска.

– Вспомнил, да? Знаешь, тебя мне жаль. И его жаль. Он не виноват, что отец пришел к нему, а я не виновата, что ушел. Но теперь-то ничего не изменить!

– Ты просто не пробовала.

– А ты? Ты сам пробовал?!

Вскакивает, тычет дулом в висок, заставляя выгибать шею. Неудобно. Опасно. С предохранителя-то сняла, дура. Теперь одно неловкое движение и... мозги на стеночке.

И отчего кажется, что, даже если Влад будет ловок в движениях, мозги все равно да на стеночке окажутся?

– Ты! Ты всегда был хитрым, довольным жизнью ублюдком, который только и мог, что насмехаться над другими. И сестра твоя психованная! Карты у нее... гадание. Это она все нагадала! Она!

– Она была ненормальной.

...не совсем адекватной, – мягко убеждает Илья Семенович, раскладывая перед Владиком картинки. Синие треугольники, желтые квадраты, красные круги, будто папины воспаленные глаза. Влад смотрит и видит только элементы. Но не целое.

Он и сейчас видит только элементы.

Сложные фигуры вне бело-черного, клетчатого, как больничный пол, поля игры. Пистолет в руке Василисы – черное. Руки ее дрожащие – белое. Алена тоже белым-бела, лишь бы не смертельно. Сердце в груди екает, убыстряя темп. Вперед-вперед, шевелись, идиот. Действуй.

Не можешь? Тогда сдавайся на милость победительницы, пока живой.

– Что ты от нее хочешь? И от меня? И от нас всех!

– Я? – Василиса убирает пистолет от виска. – Я хочу того же, что и он, – мести.

Димыч стоял напротив подъезда и считал окна, за которыми горел свет. Наденькино черное. Четыре прямоугольника и аквариум балкона. Уходить надо. Чего тут торчать да без толку? Она ясно дала понять, что связываться с таким, нищим и убогим, не станет. У нее другая жизнь, другие цели.

Ей замуж хочется или хотя бы денег. А у Димыча денег нету. У него в кармане блоха на аркане и мобильный телефон, который устал пробиваться по двум номерам. Наденька недоступна, Влад не отвечает.

Смутное беспокойство пилит нервы.

– Привет, – Надежда подошла сзади. Димыч слышал, как каблуки ее стучат по асфальту, но обернуться сил не находил. – Не меня ждешь?

– Тебя.

– А я у Машки была, – она смотрит мимо, и щеки розовеют на морозе. – Я с ним поговорила... рассказала, что, когда с Машкой случилось, Влад с тобою пил. Что не мог он. Ну и... попросила. Когда она очнется, тебя пустят.

Хорошая новость. Когда Свиридова очнется, то расскажет, кто на нее напал. Или хотя бы к кому она поперлась ночью в глушь этакую... Стоп. Глушь. Поле, церковь и лес. Или, наоборот, лес, поле и косые кресты старой церкви, врастающие в рыхлое небо.

И Владовы слова – что убийства с деревней связаны. Правильно, связаны. В деревне он и живет, тот ненормальный. А свидание Машке в церкви назначил, потому что ему идти близко.

– Через поле, через лес, – сказал Димыч, хватая Наденьку за руку. – Ты умница у меня просто!

Наденька отворачивается, словно не желает, чтобы он разглядел улыбку на ее лице.

– Поехали, – приказал Димыч. – Звони этому, который Гошка. Скажи, что если хочет найти, кто его подружку приложил, пусть поможет кое-чего узнать. А я еще одному человеку позвоню. Надо быстро, понимаешь? Надо очень быстро.

Все-таки он тупой, если сразу не понял. Увлекся собственным прошлым, хотя копать следовало в чужом.

Прошлого оказалось с избытком. Пожар. Самоубийство. Давние. Убийство недавнее. След, который еще пахнет хищником. Где ж ты был, Дима-Димыч, раньше? Гадал, как душу сберечь, и чужие загубил. Будет теперь на совести да камнем. А если не успеешь, то не одним.

Складывалось. Настолько все складывалось, что даже место, куда Надька его привезла, почти не действовало на нервы. Тяжелая позолота, роскошь алого бархата, скользкое пламя шелков и атласов оставалось где-то вовне Димкиного восприятия.

Как и лысый тип, ломающий сигару. И привычные двое-из-ларца, замершие за Димычевым креслом.

Сам он листал старые дела, скользя взглядом по желтым страницам, касаясь пальцами бумажных ран, оставленных жуками да мышами.

– Ну что? – в который раз спрашивал лысый, и Наденька вздрагивала. Она смотрела на хозяина квартиры с ужасом и надеждой, на Димыча с жалостью.

Свидетели по давнему делу. Знакомые фамилии в двух папках, подписи, словно на ксероксе, и слова такие же.

Ведьма-ведьма-ведьма. Известный рефрен печальной песенки. И отчего кажется, что именно этот хор, поющий унисоном обвинение, и привел к трагедии?

Это они поджигали дом, раз за разом повторяя слова сочувствия и нашептывая, что надо бы неверному отомстить. Нужно сделать как она, соперница, – обратиться к ведьме.

Душу продай, и все изменится. В одночасье и чудеснейшим образом. Поменяй сомнения на вечное счастье, чего тебе стоит?

Ничего. Только та, усталая со знакомого фотоснимка, выбрала другой вариант. Безумная ли была? Нормальная среди всеобщего безумия? Теперь не поймешь. Она сгорела, а сын остался.

И соперница ее, кучеряво-черноволосая, цыганистого вида, шагнула в петлю. А сын остался.

Ведьмино отродье.

– Ну что? – в очередной раз поинтересовался лысый, швыряя сигару на ковер. – Сколько ты пялиться собираешься?

– Нисколько, – Димыч захлопнул папки и, глянув на Надьку: – Не дрожи, все будет хорошо, – сказал: – Ехать надо. У него последний человек остался.

Грехи отцов – наследие детей.

Никто не уйдет безнаказанным. Это справедливость. Аз воздам. И воздавал, однажды вынырнув из забытья жизни. Жалкой и никчемной, как и все, что было до появления цели.

Господь испытывал верного слугу своего, как испытывал Иова и Авраама. Как испытывал возлюбленного Сына и Пресвятую Деву. Как испытывает каждого из живущих.

И если ныне Господь просит об исповеди – да облегчится душа страждущая, – то Евгений с радостью принимал желание его.

– Следующей ушла мачеха. Нет, не я убил ее, но собственная злоба.

В глазах Алены перевернутое отражение, как будто зеркало сломалось.

– Она ненавидела меня всегда, а после смерти дочери перестала ненависть контролировать. Я терпел, ибо не знал иного пути, но Господь снова показал мне. Однажды я вернулся домой и увидел, как она умирает. Я мог бы вызвать «Скорую»...

И тогда все вернулось бы на круги своя. Парализованная старуха с гниющим телом, одержимая безумием. А безумие заразно. Нет, он был милосерден, уходя.

– Ее смерть признали естественной. А смерть моей сестры – несчастным случаем. Но это был знак. Дважды знак. Однако я, слепец, понял все лишь после третьего...

...узкий дворик, блестящее авто поперек арки. Ступеньки крутые. Парапет. Набережная. Девушка в коротком алом платье выходит из подъезда. В руках букет, на плечах шелковый шарфик, который развевается розовым парусом надежды.

И золотым клеймом – лейбл известного дизайнера.

Следом за девушкой показывается широкоплечий тип в малиновом пиджаке и синих спортивных штанах с лампасами. Пиджак потертый, штаны новые, а цепь на шее толщиною в палец.

Женька его ненавидит.

– Эй ты, – тип замечает его, хотя Женька нарочно выбрал самое темное место в проходе. – Вали отсюда!

Она хохочет и прячет лицо в розы цвета крови. А в следующий миг – когда тип рванул дверцу иномарки на себя – во дворе распускается иной цветок.

Лепестки его ломают стекла в окнах, переворачивают урну и столбы с бельем, слизывают само белье до черной копоти и поедают людей. Женьку обдает жаром.

Он уходит. Он вдруг понял, как ему жить дальше.

– Я продал квартиру и вернулся сюда. Здесь сложнее забывать. И отступать. И притворяться, что слеп.

В доме молчаливые стены свидетелями прошлых дней. Воскресшие имена – удивительно ясно, словно он, Евгений, был куда старше, чем подсказывала память.

Найти оказалось просто. И каждое новое имя добавляло уверенности в выбранном пути. Невинных не было.

Серафимова Евгения Петровна – торговка, притворявшаяся маминой подругой, а на самом деле распускавшая слухи в своем магазинчике. Спустя годы она не изменилась, но его не узнала. Жаль.

Ветеркова, жаль, что не мать. Дочка ее, Настя, такой же шлюхой оказалась.

Буховская Зинка, старая склочница, которая вместе с почтой разносила свою ненависть по людям.

Инночка – тоже дочь, которая ответила за мать-праведницу. Та первой плюнула маме в спину и пожелала сдохнуть. И первой назвала его ведьминым отродьем. А потом сама сбежала от мужа к любовнику. И дочка ее бегала налево. И ребеночек совсем на супруга не походил.

Касалыкина Елена, еще одна, которая за грехи родительские. Ее мамаша ворота дерьмом мазала и кричала, что таких, как мама, собаками травить надобно. Истеричка. А дочка – дура.

Серафима Ильинична – учительница первая моя... она должна была учить других милосердию, а вместо этого отворачивалась, позволяя травить. Она попробовала сама, каково это – быть жертвой.

– А я? – спросила Алена. Лекарство почти прекратило действовать, и это хорошо. Он не убивает беспомощных, ибо не палач, но судия.

– Ты – истинная ведьма. Дочь ведьмы. Внучка ведьмы. Ведьмина кровь. Не плачь, все мы чьи-то дети, все мы платим за чьи-то грехи...

...дом на отшибе, яблони в белом цвету. Пчелы жужжат-звенят над головой, и солнце, пробиваясь сквозь полог листвы, красит порог золотистыми пятнами. Девочка в желтом сарафане возится в грязи.

– Аленушка, – сладко поет мама, протягивая конфетку. – На вот. Женя, поиграй с нею.

Захлопывается дверь, и засов падает сказочной преградой. Девочка держит конфету в руке, смотрит долго, с удивлением и протягивает ему.

– На. А твоя мама на кого колдовать пошла?

– Не знаю.

– А хочешь?

Девочка вскакивает, хватает за руку – грязные липкие пальцы, – тянет за собой.

– Пойдем, я покажу. Оттуда видно.

Густой малинник вплотную подбирается к задней стене дома. Узкая тропа, и ветки расцарапывают руки. А вот черные бревна и узкая щель разошедшимся швом. Он приникает глазом, щурится. Жутко. А вдруг да выскочит кто из черноты, опрокинет, ударит...

– Все, что хочешь, отдам! Пусть только... он же обещался... еще тогда обещался, что бросит. Ее не любит! Я вижу, что не любит. Зачем живет?!

Мамин голос неприятно визглив, и Женька отлипает от дыры. Алена губами приказывает:

– Слушай.

– На чужом горе счастья не построишь.

– Не учи меня! Я уже устала! Не хочу быть несчастной! Мое беру, не чужое. Женьке отец нужен! Настоящий отец, хватит моему сыну ублюдком быть...

Круглые любопытные глаза. Она тоже слышала про ублюдка. Правда, не понимает, что значит это слово. И Женька не понимает, но чувствует – злое.

– Вот. Ты же хотела получить их? Держи. Моей платой. Сделай все и...

– А с ней что будет? Не подумала?

– Да плевать! Пусть горит синим пламенем с выводком своим!

И сгорела. Полыхнула так, что до самого неба, выжгла и прошлое, и настоящее.

Он застыл, уставившись в стену. Левый глаз подергивался, кадык ходил вверх-вниз, а руки сжимались-разжимались в кулаки.

Алена, уцепившись пальцами за изголовье кровати, подтянулась. Спустила ноги – немые мышцы полоснуло огнем, – встала.

Дойти до двери. Раньше, чем очнется безумец. Сбежать, хотя побег невозможен. Жить, потому что хочется.

Алена не виновата в случившемся.

Алена не отвечает за сделанное бабкой.

Алена не верит в ведьм.

Шаг. Ноги дрожат, но держат. Второй. Стены качаются, а в голове колокольчики рождественские перезвоном. Нет, не колокольчики – кровь рвет сосуды. Сердце вот-вот захлебнется. Но надо успеть.

Дверь уже рядом.

Мягче. Легче. Осторожнее.

Косой взгляд в сторону – Евгений по-прежнему недвижим. Словно пропал где-то. Где? Неважно. Главное – дверь.

Почти добралась, когда за локоть схватили и ласковый знакомый голос спросил:

– А где ты прячешь медальон? Он мой!

Не его – Аленин. От бабушки. Всегда хранил-берег, но потерялся. Нет. Его Василиса забрала. Черноволосая круглоглазая женщина с серьгой в губе.

– Вот как, – сказал Женя, задумчиво разглядывая Алену. – Василиса... я помню Василису. Мы вместе пойдем к ней. Хорошо? Тсс. Ничего не говори. Куртку надень. Это твоя? Давай. Левую руку в левый рукав. Правую в правый. Мне мама всегда так говорила. Знаешь, ты про Василису сказала, я сейчас кое-что понял. Очень-очень важное. И как я мог это пропустить? Но ничего. Главное, что сейчас... мы вместе... да, вместе. Давай я тебе помогу. Но идти придется осторожно. Я не хочу, чтобы она нас увидела. Кто? Та, которая шла по моему следу и отобрала мой медальон...

– ...он убивал, но выходил сухим из воды. Знаешь, я даже восхищалась этому его умению. Ведь на самом деле талант! Список начался его сводной сестрицей. Это ж надо было такими придурками быть, чтобы его в семью взять? Меня так даже не пытались в приемные, а этому... сволочь он. Так вот, сводная сестрица была первой, а твоя Алена станет последней. Мы ведь его остановим, правда? Мы его накажем! Он убьет ее. Ты убьешь его. А потом себя. Стресс, господа. Ты и без того был достаточно безумен, чему имеются подтверждения.

Дуло пистолета – маленькая тварь в руке большой – подмигивает. Подбадривает. Ну же, попытайся дернуться, дай повод плюнуть огнем, добавить перчика в унылое ожидание неминуемого конца.

– Единственное, что умиляло, – его готовность ненавидеть. Всех и вся. Любой человек, а повод найдется. Вот ты, например.

– Что я?

Ничего. Скоро не останется ничего, кроме имени и двух дат на плите. Золотом по камню на веки вечные и приличествующая случаю эпитафия. К примеру: «Жил дураком, дураком и помер».

– Ничего. По мне так вообще жаль, что тебя во все это впутали. Но не я! Это Женька.

Стук в дверь стал неожиданностью и для Василисы. Она вскочила, сгорбилась и, ткнув пистолетом, зашипела:

– Кто?

– Кто? – повторил вопрос Влад, подбираясь к двери.

– Я.

– Алена? Алена, уходи, я...

Василиса подняла пистолет и приказала:

– Открывай.

– Алена, беги!

Рявкнул выстрел, над самым ухом, и щеку обожгло, а горячее дуло уперлось в затылок.

– Ну же. Или открываешь, или подыхаешь. А девку я все равно достану.

– Тебе надо, ты и...

Удар пришелся по затылку. Влад упал, а когда поднялся, пистолетов было уже два. И смотрели они друг на друга, любуясь чернотой стволов.

– Влад? Влад, ты как? С тобою все в порядке7 Господи...

Алена двигалась медленно, как деревянная кукла.

– Вот так встреча, – сказала Василиса кому-то, кто тенью стоял за спиной Алены. – И когда ты понял? Ну проходи-проходи. Ведь не станешь же ты...

Черный ствол раскрылся огненным цветком.

Выстрел Димыч услышал на подъезде к дому. И не только он. Лысый матюкнулся. Водитель остановил машину. Дверцы распахнулись.

– Димочка, осторожнее! – крикнула в спину Надежда.

Черный дом, желтые окна. Силуэты. Разобрать, что происходит, не получается. Ждать некогда. Второй выстрел разрезал ночь, тревожа деревенских собак. Вой. Лай. Крик.

– Да погоди ты, ошалелый! – орет лысый. А дверь дома уже выносят. Она совсем на соплях держалась, дверь.

– Стоять! Всем стоять, а не то...

На полу распласталась брюнетка со снимка. Мертва. Живые так не лежат – неудобно. Влад зажимает кровящий нос, выглядит отвратно. Девушка, тоже темноволосая, застыла под прицелом. И тот, кто прячется за ее спиной, держа на вытянутой руке цепочку с серой подвеской, выстрелит.

Смог один раз, сумеет и второй.

– Погоди, – Димыч поднимает руки, разворачивая ладонями. – Давай поговорим. За что ты ее убил?

– А что еще делать с ведьмами?

Над ухом сопит один из псов лысого, ждет команды. И получив – бросится. А лысый команду отдаст. Лысому плевать на заложницу и вообще всех, кроме самого лысого.

– Погоди, – Димыч говорит это всем и сразу. – Не торопись.

Не спеши стрелять.

– Отпусти девушку. Она боится. Она не виновата.

– В чем? – смеется он, что ли? Издевается, чувствуя свою безнаказанность.

– Ни в чем.

– А кто ты, чтобы решать? Как ты можешь судить?

– А ты?

– Мне Господь сказал...

– Он всем говорил. Не судите и не судимы будете... всем...

Дуло дернулось вверх, а выстрел, грянувший над ухом, оглушил, но не удивил. Как и ответный. Стало больно и обидно: за что опять? Почему натворили они, а расплачиваться Димычу?

– Потому, – ответил голос Палыча из мягкой ваты небытия. – Что это твой долг.

Не судите и не судимы будете... не судите.

Не судите.

Не смейте судить!

Не смейте стрелять! Больно! Черт бы тебя побрал, сволочь. Получай... больно. Не успел. Упал. Отпустите! По какому праву вы... Кровь? Моя кровь? Искупление. Как Спаситель принял муки во искупление грехов человечьих, так и я...

Пусть бьют. Пусть ломают. Я смеюсь над ними. Я... плачу. Прощаю. Их всех. Кровь мешается со слезами, моими и Магдалины. Прости, святая, что измазали дар твой.

– Псих. Не убей, – приказывает лысый. – Я с ним говорить хочу. И врача вызови, а то ментик наш совсем издохнет. Нехорошо.

Садят. В угол. Можно видеть иконы над лежащими телами. Одно ведьмы – успел-таки. Хотя бы ее. Надо было и вторую, но теперь не дотянуться. Слаба плоть, но дух крепок.

– Итак. Давай. Пой. Пошто Машеньку тронул?

– Это не я! Это Господь! – Во рту перекатываются выбитые зубы. И язык в вязкой крови запутался.

– Господь, значит, – нехорошо повторяет лысый. – А ты ни при чем?

Снова бьют, но боли нет. Счастлив. Тело воспаряет к небесам, и... облака встают стеной. Поливают ледяным душем, жгут пламенем. Кричу.

– Ну что, говорить будешь или как?

Будет. Не ради себя, но дабы исповедаться. Пред вратами в рай с чистою душой предстать надобно. И оттого... Машка-Машенька, длинноволосая ведьма, которая была нужна... зачем? Точно. Влад. И Мария, которая ушла давным-давно. Карты в руках. Предсказание. Она напевала о смерти всем, кто мог слышать. Она зазывала костлявую в гости и радовалась, когда та принимала приглашение.

Однажды костлявая забрала гадалку с собой.

– Мария – это моя сестра, – зачем-то объясняет Влад. – Она умерла. Много лет назад.

Она – да. Он – нет. Брат и сестра – близкое родство. Должен ответить. Но виноват ли? Ведь не судите... нужно проверить. Машка – специально искал, чтобы имя то же. И карты, как у прежней. И слова нужные выучить. Несложно.

Сработало.

В список.

– В какой список? – уточняет лысый.

– Список жертв его суда, – отвечает за меня Влад. – Он вершил свой. Василиса свой. Списки у вас одинаковые. Только она чуть умнее. Она следила за тобой.

– И я за ней. Знал. Просто забыл. Сестра.

– Кто?

Не понимают, глупые-глупые люди. Василиса – сестра. Михаил – брат. А тот-который-предал-всех – отец. Наш общий отец.

– Женечка, познакомься, это твой папа. Да, милый, твой настоящий папа. Он раньше не мог быть с нами, а теперь вот...

Мамины слезы не камень. Высохнут быстро. Отец? А как же Мишка? И Васька? И остальные?

– Как-нибудь, – холодно отвечает он и глядит прямо в душу.

– Как-нибудь, – эхом повторяет мама. И отворачивается к окну, за которым полыхает закат.

Вопрос 14: Этот ведьмоискатель выманивает денежки у честных людей, переезжая из города в город в поисках работы, раздавая обещания направо и налево, а сам ничего не делает, только убеждает жителей разных городов, что среди них столько-то колдунов и ведьм, и таким образом поощряет их принимать его.

Ответ: Все эти обвинения против него напрасны, ибо, во-первых:

1. Он никогда не приезжал ни в какой город или деревню и не предлагал свои услуги, а жители всегда сами посылали за ним гонца или письменное приглашение и каждый раз, как ему казалось, радовались его приезду.

2. Он никогда в жизни не утверждал, будто выследил хотя бы одну ведьму или сказал кому-нибудь: «Ты – ведьма», прежде чем обвиняемую сторону обыскали и получили от нее какие-то признания. Только тогда он, как и всякий другой человек, высказывал свое суждение.

3. И в-последних, судите сами, как он выманивает у честных людей денежки и набивает свою мошну, получая огромную сумму в двадцать флоринов с каждого города, ради чего ему иногда приходится проделать двадцать миль, и получает с каждой такой поездки ровно столько, чтобы хватило добраться туда и обратно, хотя бы он даже оставался в указанном городе неделю и обнаружил там три или четыре ведьмы, а иногда и всего одну, за что вообще много не получишь, и на эту сумму содержит он своих помощников с тремя лошадьми.

Столько лет прошло, и теперь они запели иначе. Запоздалое раскаяние?

Они говорят, что я виновата. В чем?

Они говорят, что я творила зло. Когда?

Они говорят... говорят и говорят. Ничегошеньки не понимают. Я просто любила папочку. Его глазами на землю Боженька смотрит.

Я, когда маленькая была, все думала. Как это он смотрит? Что это он видит? И папочку выспрашивала-выспрашивала. А он отвечал. Объяснял мне, глупенькой.

Потому и поняла.

Боженька видит грех.

Искушение.

Слабые души, стадом идущие по пути тьмы. Пастухов, оробевших, позабывших о роли своей. И козлища единым строем, мутят разум овцам. Я их даже во снах видела, козлищ. Черных-бородатых, с рогами кручеными, с глазами человечьими, хитрющими. Блеют-блеют, насмехаются.

А потом и наяву встретила.

Идет такой, человек человеком, а тень козловатая, угловатая. Приглядишься, а он и ступает враскорячечку, словно на копытцах. Головой трясет, бороду, другим невидимую, трогает.

Ох и испугалась же тогда! Папочке рассказала, покаялась, думала, за мною козлище в облике соседа послали, за грехи мои наказаньем. Ан нет, не наказаньем – искушением.

Папочка снова говорил, объяснил, что светлым духом бояться нечего. А если вовнутрях мерзь и похоть, тогда тень козлища к твоей прилепится, чтобы в тело проскользнуть, поселиться и истинную душу выжрать. И станешь ты не человеком, а как есть духом, над которым дьявол властен.

Тогда ж папенька и попросил меня хорошенько на людей смотреть.

И разве ж я виноватая, что они такие слабенькие? Что стоит позвать, и летят, бегут, шеи гнут под ярмом диавольским, рады услужить? И с каждым днем их больше. А главное, что они меня тоже чуяли! Улыбнутся кривенько, спросят про одно, про другое, по голове погладят – ну и мерзостно было после их прикосновений, – а в глазах читается страх.

Папочка и сказал, как им пользоваться.

Козлища желают свести стадо Господне с пути истинного? Пускай. Но стадо, понесши в страхе, затопчет любого. Малые погибнут, большие спасутся. И в том великая мудрость.

Я очень рада, что помогла папочке.

Только Бетти жаль. Зачем она убила? Теперь ее душе придется гореть в аду. Я же буду молиться.

Да смилуется Боженька добрый над слабыми человецами.

Иногда мне хочется рассказать все и сначала, повторить, как буду повторять, стоя пред престолом Его.

Я назвала Титубу ведьмой, ибо она ведьмой и была. Я указала на Сару Гуд и Сару Осборн. И они признались в ведовстве. Я... я помогла людям открыть глаза и увидеть, что творится вокруг.

Я сделала так, что церковь стала полна, словно чаша в доме хозяина рачительного.

Я берегла их души и направляла мысли. Я была рядом, словно ангел-хранитель. И, достигнув предела, распростерла руки, останавливая.

И Мэтью Хопкинс, истинный, а не притворщик с козлорогой тенью, понял меня. О да, мне случалось говорить с ним о всяком-разном, и я жалела этого несчастненького человека.

Пусть Боженька примет его добровольную жертву, искупив ею прочие грехи.

И теперь, спустя годы, я вижу, что Мэтью Хопкинс был прав: люди охотятся на людей во слабости своей природы. Они убивают не себе подобных, но изничтожают собственных демонов.

Страха, вешая салемских ведьм.

Ярости, выплескивая ее на голову единственного, как им виделось, виновного – Хопкинса.

Совести, каковая мучает их теперь, толкая на новую охоту.

И люди бегут, несчастное стадо, блеянием твердящее одно: Элизабет Пэррис виновна!

Но повернитесь к зеркалу и, заглянув в глаза себе, спросите: кто виновен на самом деле? Я знаю точный ответ, но... но Боженька не хочет, чтобы я говорила.

Ищите и обрящете.

На кладбище орут грачи. И на белых дорожках лужи лежат. Глянцево поблескивают черные кресты и серые глыбы старых памятников. По фотографиям слезами ползут дождевые капли.

– Прости, – в сотый раз шепчет Мишка, придерживая Таньку за локоть. – Она ведь сестра... единственная, кто остался из прошлого. Я думал, что единственная.

Свежий горб земли и смоляно-желтый крест. Красные розы и искусственная зелень еловых лап. Лента.

– Она сказала, что мы должны остановить. Я думал, что просто... просто остановим. Я бы не позволил убить. Я... я не знал, что делать. Не мог предать ее. Не мог предать тебя. Не...

И поэтому ушел в запой, сбегая от проблем. Человек слаб.

Алена, сжав в руке амулет – да простит безумцев умеющая прощать и научит этому умению Алену, – пожелала покоя покойной Василисе.

– Я пойду, – сказала она Татьяне, хотя той, похоже, было все равно. Она снова обрела мужа и была счастлива.

– Да. Ален, Ален, я же не рассказала! Их нашли! Грабителей! Прикинь, это та гадалка навела! Ну к которой я...

Замолкает, краснеет, прячется под зонт и ненадежную мужнину руку.

– В гадалок я теперь не верю. И в ведьм тоже. Их не существует.

– Конечно, – соглашается Алена.

За оградой кладбища черная дорога под конвоем черных тополей. И черное же авто в засаде под козырьком.

Влад? Зачем он снова.

– Привет. Садись. Поехали.

– Куда?

– Куда-нибудь, – гостеприимно распахнутая дверца. – В конце концов, сама говорила. Если встретились, значит, судьба.

Точки расставлены, тире тоже. Закончена одна жизнь, начата другая. Прошлое за плечами, но к нему еще надо привыкнуть. Настоящее обыкновенно, только Надька сбежала к своему менту. Злиться не выходит, тем паче что собственное Владово будущее пока не ясно.

От Алены пахнет сыростью и духами. И лицо теперь живое, не маска.

Наверное, все будет хорошо.

Во всяком случае, умирать он больше не собирается.

– Я... я подумала, что когда ты поправишься, то мы куда-нибудь сходим, – Надя-Наденька в рыжем сарафане и лиловых сапогах, знакомая-чужая. Непривычная. Своя.

– Сходим, – пообещал Димка. – Извини меня за... за тогда. Я дураком был. Я должен был что-то сделать.

Плечо болит, а душа поет.

– Должен.

– Сделаю.

Сначала ремонт в общаге. Надька вряд ли согласится переехать, но... лиха беда начало.

– Знаешь, – она раскладывает на подушке оранжевые апельсины. – А я к гадалке ходила... я вообще не верю, но... она зелье приворотное дала. Для тебя. Вот.

Смешно и радостно. На него и зелье тратить? У них и так все будет замечательно.

– Выбрось, – советует Димыч. А смеяться больно.

Не судите, и не судимы будете.

Прощайте, и вас простят.

Ищите и обрящете.

Он судил и прощал, отпуская в бессмертие. Искал и нашел. Он сделал все, как задумал. И теперь все, что ждало впереди – грозили судом, психушкой или зоной, – не могло испугать.

– Путь мой долог, – сказал человек медбрату со шприцом. – Плоть слаба, но дух бессмертен.

Игла вошла в вену. И человек закрыл глаза. Он видел, как переливаются огоньками каменные слезы Магдалины на ладони матери. Он улыбался.

Счастье было рядом.

Я желаю покаяться перед Богом за ту печальную и скорбную роль, которая по воле Провидения выпала на долю семьи моего отца в 1692 году; в том, что мне в детстве привелось волей Господней стать орудием обвинения нескольких человек в тяжком преступлении, через что они расстались с жизнью, однако теперь у меня есть все основания считать, что те люди не были виновны. В то печальное время сатанинское наваждение обмануло меня, и я боюсь, что вместе с другими стала, хотя и без всякого злого умысла или намерения с моей стороны, орудием в чужих руках и навлекла на свою голову и на головы моего народа проклятие невинно пролитой крови; честно и прямо перед лицом Бога и людей заявляю, что все, сказанное или сделанное мною тогда, было сказано и сделано не по злобе или из недоброжелательства к кому-либо, ибо ни к кому из них я таких чувств не питала, но единственно по невежеству в результате сатанинского наваждения.

И в особенности за то, что я стала главным орудием гибели матушки Нерс и двух ее сестер, я желаю быть повергнутой во прах и униженной, поскольку я вместе с другими стала причиной такого страшного бедствия для них самих и для их семей; по этой причине я желаю пасть ниц и молить прощения у Господа и у всех тех, кому я причинила столько обид и горя, у тех, чьи родственники пострадали от обвинения[9].

Примечания

1

Признание присяжных, заседавших на ведовских процессах в Салеме, в том, что они совершили ошибку, сделанное четыре года спустя (14 января 1696 года).

2

Ответ Мэтью Хопкинса на приглашение одного из прихожан, Джона Гола, посетить Стаутон. До Грейт-Стаутона Хопкинс так и не доехал.

3

Здесь и далее: Лондон, напечатано для Р. Ройстона, у Ангела, в Айви-Лейн. Год 1647-й. Автор сознательно переносит события во времени и пространстве. В реальности Мэтью Хопкинс к началу процессов над салемскими ведьмами был уже мертв. Но кто может за это поручиться?

4

Обвинение, выдвинутое Элизабет Бут против Джона Проктора.

5

Свидетельство Сары Холтон против Ребекки Нерс.

6

Свидетельство Мерси Льюис.

7

Навязчивый страх загрязнения либо заражения, стремление избежать соприкосновения с окружающими предметами. Стремление к чистоте.

8

Здесь и далее: Послание к римлянам, 6.

9

Признание Энн Патнам, одной из обвинительниц в деле салемских ведьм, которое она сделала 14 лет спустя, в возрасте 26 лет.

Content

Екатерина Лесина
Слезы Магдалины

Часть I Преображение Год 1673-й

Часть II СКИТАНИЯ Год 1691-й

Часть III Переломы Год 1695-й

Примечания