Бирюк Александр

Совершенно секретно

Александр Бирюк

Совершенно Секретно

Книга 1. По следам ненайденных сокровищ

Предисловие. Золото манит нас

…Принято считать, что эпохальное творение знаменитого Роберта Льюиса Стивенсона под названием “ОСТРОВ СОКРОВИЩ” от начала до конца является плодом слишком богатого воображения писателя. Однако немногие знают, что это не совсем так. Конечно, в этом популярном романе применены все старые, веками и тысячелетиями обкатанные (еще со времен Геродота и Гомера) писательские приемы — изменение имен исторических персонажей, выдумывание новых географических названий, подтасовка дат… Тем не менее история про остров, на котором кучкой бесстрашных и хорошо информированных британских авантюристов, отплывших в 1775 году из Англии на паруснике “Эспаньола” был найден клад знаменитого пирата Флинта не выдумана, а во многом списана Стивенсоном из найденного им дневника лондонского богача Сиднея Уитворта, который жил в позапрошлом столетии и умер в довольно преклонном возрасте. Этот дневник, по некоторым конфиденциальным сведениям, хранится у одного известного лица — лорда П.Р.Бивербрука, потомка знаменитого хранителя Большой Государственной Печати. Сам Бивербрук, однако, не намерен распространяться по поводу приобретения им столь ценного документа (ведь по версии Стивенсона, на Острове Сокровищ еще осталась невывезенная часть богатства), и потому судить о его содержании мы можем только по мемуарам его бывшего владельца — внука того самого Уитворта, послужившего прообразом прославившегося на весь свет стивенсоновского юнца Джима Хопкинса.

Итак, художественное произведение, покорившее сердца и умы не одного поколения отпетых кладоискателей — это отнюдь не художественный вымысел, а беллетризированный и размноженный в невообразимом количестве экземпляров и переведенный почти на все языки мира документ, и этот документ вполне убедительно свидетельствует о том, что поиски спрятанных пиратами кладов — дело не такое уж и безнадежное, особенно если подготовиться к этому делу более-менее основательно. За всю историю кладоискательства (официальную, конечно) лишь некоторым счастливчикам удавалось отыскать сокровища только благодаря одному везению, то есть без всякой предварительной подготовки, с помощью неизвестно где и у кого приобретенных сомнительных карт или вообще без таковых. Основные находки закопанных в давние времена богатств были связаны с кропотливыми и зачастую многолетними изысканиями. Эти изыскания в основном заключались в самом тщательном изучении всяческих архивных материалов.

…Как известно, во всем мире так называемым “кладоискателем Номер Один” является бельгийский подводный исследователь Робер Стеньюи — имя этого человека в археологической науке стало нарицательным. Для того, чтобы отыскать свою самую знаменитую находку — испанский галеас[1] “Хирона”, входивший некогда в состав печально знаменитой Непобедимой Армады, Стеньюи пришлось более 10 лет провести в архивах двенадцати стран. Зато полученный результат превзошел даже самые оптимистичные ожидания. С первого же погружения на морское дно Стеньюи находит знаменитый корабль, буквально набитый историческими ценностями. Произошло это больше тридцати лет назад, в 1967 году, и к слову сказать, случилась эта находка в те времена, когда ни один музей в мире, по меткому выражению археологов, не мог похвастать даже ржавым гвоздем, принадлежавшим Армаде!

После обнаружения “Хироны” Стеньюи совершил немало и других поразительных и сенсационных открытий, связанных с подводной археологией, однако кладоискательская наука на достижениях одного только Стеньюи не останавливается. Не менее, чем Стеньюи, пожалуй, среди археологов популярен и американский исследователь морского дна Берт Уэббер, который стал миллионером, потратив на изучение нужных документов “всего” четыре года. Вооружившись добытой в архивах информацией, Уэббер без труда отыскал в 1980 году останки испанского галеона “Нуэстра де ла Консепсьон”, погибшего в 1641-м на рифах Багамских островов. Сокровища, найденные им на борту галеона, невелики в сравнении с тем, на что Уэббер рассчитывал согласно архивных данных, но и этого кладоискателю хватило с головой на всю оставшуюся жизнь — после продажи извлеченного с “Консепсьона” золота и серебра и уплаты всех мыслимых и немыслимых налогов Уэббер получил более 50 миллионов долларов наличными.

Еще один пример славной летописи — англичанин Барри Клиффорд. Времени на изучение всевозможных документов этот человек затратил поболее, чем Уэббер, и клад ему попался поскромней, но кладоискатель также не считает себя “обделенным судьбой”. За восемь пропитанных насквозь пыльной архивной романтикой лет Клиффорду удалось разбогатеть на 15 миллионов долларов — именно в такой сумме выражался эквивалент сокровищ, поднятых настойчивым британцем с затонувшей в 1717 году возле западного побережья Флориды пиратской галеры “Уайда”, которой командовал один из известнейших по тем временам “джентльменов удачи” — капитан Смоук Беллами. Эта, самая первая находка Клиффорда произошла в 1988 году, а сейчас археолог, по слухам, готовится к поискам исчезнувшего в XVI веке у берегов Мексики испанского галеона “Принцесса Навидад”, богатства которого, по предварительным данным, исчисляются почти миллиардом долларов. В это трудно поверить, но поверить все же придется, потому что исследователь провел в архивах почти десять лет — это серьёзный срок для человека, вполне уверенного в своих силах.

Итак, нынешнее поколение кладоискателей твердо должно себе усвоить, что без ДЕТАЛЬНОГО изучения всевозможных документальных источников шансы на находку любого клада неуклонно стремятся к нулю. Конечно, это не призыв к молодым людям безвылазно проводить время в пыльных и душных архивах, но при этом стоит обязательно обратить внимание нынешней активной в творческом плане молодежи на то, что порой изучая одни только архивные документы, можно совершить находки, не уступающие по значимости подвигам всех исследователей мира вместе взятых. Первейшая задача данной книги — это подтолкнуть интересующуюся морским и подводным делом молодежь к подвигам на кладоискательском поприще. Наши моря, особенно Черное, тоже отнюдь не бедны покоящимися на их дне подводными кладами. Чего стоит, например, одна только тайна гибели “Черного Принца”?

…“Черный Принц” — парусно-винтовой фрегат экспедиционных сил англо-французской эскадры, он затонул в жестокий шторм ночью 8 ноября 1854 года во время Крымской войны и унес с собой на дно глубокой Балаклавской бухты всю казну союзных войск, осадивших Севастополь. “Черный Принц” до сих пор не найден, и по слухам на нем золота и серебра на многие миллионы фунтов стерлингов. Не зря советское правительство долгие годы отказывало многочисленным кладоискательским консорциумам из-за рубежа, предлагавшим допустить их к поискам этого богатства. В 20-х годах его поисками занималась государственная водолазная компания ЭПРОН, но наши водолазы тогда так ничего и не нашли — ни золота, ни даже остатков корабля — вообще ничего. Не нашли также ничего и японцы в 1927 году, когда большевики все же решили прибегнуть к помощи иностранных компаний. Это не значит, однако, что счастье не может улыбнуться современным исследователям, обладающим гораздо более совершенным поисковым оборудованием, чем имелось в 20-х годах у первых водолазов.

В настоящую книгу входят материалы, посвященные некоторым кладам, существование которых до сих пор по большей части окутано мраком тайны. Эти материалы — плод изысканий множества ученых, как западных, так и наших, отечественных, и хочется верить в то, что они послужат отменным руководством к действию для многочисленных любителей экзотических приключений. Многие данные, помещенные в исследовании, подкреплены конкретными документами и сообщениями серьёзных зарубежных изданий, в отдельных случаях, конечно, я позволил себе известную вольность в обращении с некоторыми фактами, это связано в основном с трудностями в литературной обработке данных, однако я считаю, что все изменения только усиливают впечатление от данного исследования в целом. Ведь книга не претендует на звание некоего учебника по академическим дисциплинам, порой мне кажется, что она непременно должна вызвать у читателя абсолютно такие же чувства, какие вызывает, скажем, уже упомянутый выше “ОСТРОВ СОКРОВИЩ” Стивенсона. Ведь в занимательной археологии главное — это не сухие факты и утомляющие воображение расчеты, а полет раскрепощенной фантазии и полная готовность к немедленному действию. Итак, дорогой романтик наших дней — вперед! Я уверен в том, что 400 страниц тайн и загадок ни за что не оставят твое воображение в невозмущенном состоянии. Я начинаю свой рассказ, а ты слушай и все хорошенько запоминай.

Глава 1. Фабрика кладов

…Материалы об этом острове могут составить весьма любопытную коллекцию. И эта коллекция существует на самом деле: более двадцати лет ее собирал профессор Калифорнийского университета Джон Дж. Паккард. В большинстве своем это вырезанные из разных газет и журналов заметки, а также записанные устные рассказы знакомых Паккарду моряков и путешественников. По роду своей профессиональной деятельности профессор сталкивался с материалами по Булувану подозрительно часто, что и навело его в конце концов на мысль опубликовать эти материалы в виде некоего специализированного исследования. Труд Джона Паккарда увидел свет в оклендском ежемесячнике “Geographic Revue” в марте 1997 года и представляет определенный интерес для кладоискателей, о чем свидетельствует любопытство, проявленное к наблюдениям профессора со стороны французской кладоискательской компании “Тридакна”.

Однако наш рассказ был бы неполным, если бы основывался исключительно на записках профессора, и потому в него включены материалы, полученные мной из других источников, многие из которых подлежат несомненной перепроверке, но тем не менее игнорировать эти источники не стоит ни в коем случае, иначе будет утеряно главное качество предлагаемого исследования — целостность изложения и всеобъемность подачи проблемы.

Впрочем, все по порядку. Остров, о котором сейчас пойдет речь, находится далеко от нас, в тропических широтах, как и положено классическому большинству настоящих “кладоносных” островов нашего времени. Расположен он в море Банда, что недалеко от острова Тимор, и политически принадлежит республике Индонезия. Называется остров просто — Булуван, что в переводе с наречия народа илаваки, населяющего окрестные острова, означает “блин”, или просто “плоский”. Имеет этот Булуван пять километров в длину и примерно три с небольшим в ширину. Покрыт остров буйной тропической зеленью, и со всех сторон окружен коралловыми рифами. Максимальная его высота над уровнем моря составляет всего 90 метров, что абсолютно нетипично для большинства островов, расположенных по соседству с ним, и имеющих ярко выраженное вулканическое происхождение. В отличие от них, Булуван — дитя активной жизнедеятельности кораллов, начавших его строительство на образовавшейся вулканической отмели еще в доисторические времена.

…Самое первое упоминание об этом забытом Богом клочке суши попалось Паккарду на глаза много лет назад, но не сильно тогда его заинтересовало. Он прочел вырезку из газеты, отложил ее в сторону и тотчас о ней позабыл, потому что в сообщении практически не было ничего сенсационного — простая заметка, выглядевшая вполне правдоподобной уткой. Но после этого, просиживая, по обыкновению, большую часть рабочего дня в архивах, он все чаще стал натыкаться на это интригующее и слух, и зрение, экзотическое слово “БУЛУВАН”. Сначала в старых газетах разных стран, которыми полны кладовые каждого университета, а затем к профессору стали поступать и слухи, которые по большей части слухами и оставались, но в некоторых из них все же присутствовало некое зерно истины. Итак, первое упоминание об этом “чудо-острове” датировалось 1945 годом, но о сокровищах там не было ни слова. Героем этой заметки был некий голландский летчик по имени Вилли Ван дер Тромп.

В самом начале войны на Тихом океане самолет Вилли Ван дер Тромпа был сбит в бою над морем японскими истребителями, и, превращенный в ярко пылающий факел, он только чудом дотянул до острова Булуван, вовремя появившегося на горизонте. Целых три года после этого Тромп безвылазно просидел на своем острове, опасаясь попасть в плен к японцам, и все эти годы вел жизнь, близкую к приключениям знаменитого на весь мир Робинзона Крузо. И только в сорок четвертом его подобрал случайно наведавшийся в эти пустынные воды австралийский эскадренный миноносец.

…В следующий раз имя голландского летчика попалось на глаза Паккарду только спустя 20 лет — эта заметка была датирована 1997 годом, и задним числом она как бы подвела итог многолетним изысканиям профессора. Дело в том, что за полвека, прошедших со времен окончания второй мировой войны, “летучий голландец” Тромп превратился в богатого американского подданного. Богатство свое, правда, он сильно не афишировал, а тихо и спокойно провел жизнь в небольшом городке Такома, что неподалеку от Сиэттла, штат Вашингтон. В марте 1997 года его обезображенный труп нашли в его же собственном доме, и полиция до сих пор мается в догадках по поводу мотивов преступления. Убийцы имели шанс неплохо поживиться в доме убитого, но они этого не сделали. Не было обнаружено следов никакого обыска, значит не искали никаких документов. Тромпа не пытали, как можно было бы подозревать, просто убили, порезали для чего-то бездыханный труп на куски и разбросали по гостиной. Вызванный из сафари по саваннам Восточной Африки сын Тромпа без тени какого бы то ни было сомнения утверждает, что у его отца не имелось абсолютно никаких врагов (включая мафию и налоговую полицию), так что версия о мести тоже вроде бы оказалась не при деле. Однако тщательно изучив некоторые моменты в истории самого острова Булуван, Паккард пришел к убедительному выводу, что это кровавое убийство можно считать гораздо менее загадочным, чем представляется всей полиции тихоокеанского побережья США…

Итак, вместе с прочими материалами по Булувану в коллекции профессора хранятся записки некоего Джона Мориссона, опубликованные в 1971 году в Париже. Опираясь на некоторые факты, обнародованные Мориссоном, Паккард установил, что Ван дер Тромп в 1945 году скрыл от журналистов немаловажные, на его взгляд, вещи. Еще бы! Мориссон, американский естествоиспытатель с французскими источниками финансирования в лице Парижской академии наук,[2] прибыл в Индонезию в конце 50-х в поисках редких типов тропических бабочек, так называемых эндемиков, и по пути посетил Булуван. У ученого не было намерения долго задерживаться на острове, в противном случае он обнаружил бы кое-что поинтересней, как это случалось с теми, кто стал посещать остров уже после него. Но в результате кратковременной вылазки на берег один из членов экипажа яхты, на которой Мориссон совершал путешествие, в девственных джунглях наткнулся на замаскированный военный самолет японского производства времен прошедшей мировой войны. Мориссона не удивила эта находка — после войны на островах Тихого и Индийского океанов осталось множество разбитой и попросту брошенной техники. Озадачило другое: на двухмоторном самолете напрочь отсутствовал один двигатель, причем он не был оторван при падении, а аккуратно кем-то снят. Снят был также и один из крыльевых баков для горючего. И, конечно, всё это исчезло в неизвестном направлении.

Впрочем, за поиски мотора и бензобака Мориссон приниматься не собирался, его эта “утеря” не волновала. Пополнив запасы воды, корабль покинул остров через два дня. Но зато Паккарду стало понятно, что с этим Тромпом не все так просто, как может показаться на первый взгляд. За три года “сидения” на этом мизерном клочке суши никак нельзя было не обнаружить самолет, на который так быстро наткнулась экспедиция Мориссона. Но Тромп даже не упомянул о нем, и профессор вполне справедливо заинтересовался: может быть голландец не упомянул и еще кое о чем, уже более существенном, чем какой-то там ржавый бомбардировщик, скрывать который от посторонних глаз на первый взгляд не имело совершенно никакого смысла?

Последующие приобретенные американцем разными путями факты подтвердили, что интерес его обоснован, и даже очень. Вот некоторые из этих самых фактов по порядку.

1960 год. В небе над островом появляется самолет австралийского пилота Ричарда Гендерсона. С высоты птичьего полета Гендерсон прекрасно видит в самом центре острова в джунглях заполненную водой шахту, но садиться на остров не рискует. Для посадки на Булуване отсутствуют необходимые площадки. Но Гендерсон хорошо запомнил то, что увидел, и при первом же случае делится увиденным со своим шурином — Александром Гамильтоном. Этот Гамильтон — личность довольно невнятная, но одно ясно наверняка: этого человека очень интересуют всякие приключения, если не сказать больше — авантюры. Он пишет репортаж в “Дарвин экспресс” (корреспондентом которой является), а затем уговаривает Гендерсона повезти его на Булуван — ведь остров находится всего в двух часах лёта от австралийского города Дарвин, в котором проживают родственники. Немного поломавшись для приличия, Гендерсон в конце концов соглашается. Гамильтон запасается индонезийской визой, резиновой лодкой с мотором, провизией на несколько недель и десантируется с парашютом на Булуван с самолета Гендерсона.

Проходит пять дней. Гамильтон возвращается на своей лодке домой, опубликовывает в газете заметку о своих приключениях и исчезает с горизонта. Вместе с ним с горизонта исчезает и Гендерсон…

Эта заметка Гамильтона также имеется в коллекции профессора Паккарда. В ней нет ничего, на первый взгляд, примечательного, и тем более странного. Журналист Гамильтон в нудных тонах описывает чудную природу острова Булуван, про таинственную шахту там вообще всего лишь две строчки. Одна из них посвящена ржавому авиационному двигателю, установленному на краю ямы и чьими-то упорными усилиями превращенному в водоотливную помпу. Вот и всё.

Несколько больше в его репортаже занимает сам переход морем из Индонезии в Австралию. Однако от внимания профессора не ускользает та искусственная небрежность, с помощью которой Гамильтон пытается скрыть от читателя истинную цель своего путешествия — ясно, что это именно ШАХТА. Гамильтона отнюдь не интересовала первозданная природа диких островов, его наверняка не волновал даже гонорар, полученный им от газеты за сей невыразительный опус. Но тогда что же?

Да, все дело в шахте. В странной шахте. В том, что находится (или находилось) в ней. Иначе ведь и быть не может!

…Следующий документ из коллекции Паккарда способен потрясти воображение любого истинного искателя приключений. Это уже вполне конкретный материал, основанный на неопровержимых фактах, не требующих двухсторонней трактовки. По сути он представляет собой сообщение о гибели нескольких кладоискателей, которые посетили Булуван в 1965 году, руководствуясь некоей старинной картой, купленной на аукционе в Сан-Франциско. Дело было так.

Три друга — Альвар Хосес, Антонио Лумис и Карлос Пинеда из Колумбии — были парнями из обеспеченных семей. Даже слишком обеспеченных, судя по размаху спланированной этими искателями приключений операции. Начитавшись с детства книжек про пиратские клады, а также находясь под впечатлением от успехов своих современников, знаменитых кладоискателей Такео Дои и Л. Л. Эллисона, обнаруживших на острове Норфолк в Индийском океане сокровища общей стоимостью 12 миллионов долларов, закопанные там пару веков назад пиратами, эта троица организовала кладоискательскую компанию под названием “Lu-Pi-Ho & Co” и отправились в Северную Америку на знаменитый аукцион старых пиратских карт. За 35 тысяч американских долларов компаньоны приобрели заверенную всякими видными экспертами и специалистами карту некоего арабского пирата Кастамулы, запрятавшего, по слухам, свои несметные богатства где-то на островах Ост-Индии. На этой карте прямо и недвусмысленно был указан остров Булуван. Наняв еще десятерых рабочих, ребята прибыли на остров и сразу же наткнулись на шахту.

Заметим, что ранее новоявленные кладоискатели про этот остров никогда не слыхивали, а если и слыхивали, то помалкивали. Откачав из шахты воду с помощью более совершенной, чем переоборудованный древний авиационный мотор, водоотливной помпы, привезенной с собой, они обнаружили на глубине десяти метров истлевшие останки двух японских военных летчиков — по всей видимости, именно тех самых летчиков, чей самолет лежал в джунглях без мотора почти с самого начала войны. У японцев были сломаны шейные позвонки.

Эта находка вывела кладоискателей из равновесия совсем ненадолго. Их больше интересовали сокровища, нежели трупы со сломанными шеями, сопутствующие им. Обшарив шахту как следует, колумбийцы обнаружили, что кто-то выкопал клад уже до них. Среди всякого хлама, скопившегося за долгие годы на дне полуобвалившейся шахты, они нашли пару драных подметок с клеймом австралийской обувной фирмы, и множество пластмассовых мундштуков от голландских сигарет “Де Рейтер”. Самой значительной находкой был золотой испанский дублон, который и навел концессионеров на мысль о том, что они опоздали. Раздосадованные этим неприятным открытием, друзья со свойственной всем латиноамериканцам горячностью поклялись разыскать обидчиков, в какой бы точке земного шара те не скрывались, отомстить им, и отнять уведенное из-под носа богатство. Это не помешало им, однако, на следующий же день обшарить остров более тщательным образом, и тут им крупно повезло. В джунглях они наткнулись на другой тайник.

Новый тайник представлял собой очень старинную и очень ветхую шахту, стенки которой были выложены тесаным камнем, и засыпанную землей доверху. Рабочие тотчас принялись ее раскапывать, и через три дня докопались до метки в двадцать метров, что значительно превышало высоту этой части острова над уровнем моря…В конце третьего дня раскопок лезвие кирки одного из рабочих ударилось о металлическое покрытие большого сундука. Друзья сами спустились в шахту, оставив при себе одного, самого надежного рабочего. С трудом взломав заступом крышку сундука, они трясущимися руками открыли его и увидели наконец то, что так упорно искали все это время. Сундук был буквально НАБИТ ДРАГОЦЕННОСТЯМИ. При виде такого богатства друзья испустили вопль радости и принялись отплясывать на сундуке танцы… И вот тут-то и произошла катастрофа.

Внезапно дно шахты провалилось, и снизу мощным и все сметающим на своем пути фонтаном ударила вода. Удалось спасти одного только Лумиса. Пинеда, Хосес и рабочий погибли под рухнувшими каменными стенами шахты. С ними погибла и карта, и сокровища. Оставшиеся в живых попытались было откачать воду, но все было тщетно. Вода была морская, и, видимо, поступала в шахту по какому-то подземному водоводному каналу, соединенному с морем. Тела погибших так и не всплыли. Находившийся после трагедии в тяжелом состоянии Лумис решил покинуть остров…

Возвратившись домой и немного подлечившись, Лумис стал готовиться к новой экспедиции, но через полтора месяца скоропостижно скончался от полученных при обвале шахты травм. История эта, впрочем, не получила широкой огласки. Родственники Лумиса и других кладоискателей по каким-то не установленным до сих пор причинам замяли дело, и потому пресса тут особенно ничем поживиться не смогла. Как бы там ни было, а следующие кладоискатели прибыли на Булуван уже не из Америки, а из Японии…

Дело это было в следующем, 1966 году. На остров тайно высадилась японская экспедиция, и спустя месяц японцев на острове совершенно случайно застукал индонезийский патрульный катер. Японцы к тому времени свернули все работы и заявили пограничникам, что в шахте, в которой в прошлом году погибли колумбийцы, ими обнаружено ничего не было. Ни тел, ни сокровищ, ни чего-либо еще, хотя шахта каким-то образом оказалась осушена и даже углублена на целых десять метров. Но индонезийцы были не простаки, и японцам они вполне обоснованно не поверили, а решительно перетряхнули все хозяйство новоявленных кладоискателей и обшарили остров буквально метр за метром. Никаких утаенных японцами сокровищ они не нашли, новых раскопанных шахт — тоже. Однако японцы оказались довольно агрессивными пришельцами, потому что как только дело дошло до ареста за нарушение государственной границы, они выхватили спрятанные автоматы и расстреляли почти всех индонезийцев, а катер утопили в лагуне. Об этом рассказал чудом спасшийся пограничник. Японцы после этого исчезли бесследно. Дело дошло до правительственных сфер, назревал международный скандал, но японские власти отрицали какую-либо свою ответственность за произошедшее. Скандал быстро замяли, тем более что индонезийцы довольно быстро поняли, что рассказ одного-единственного солдата — вещь, мягко выражаясь, не совсем надежная. Однако кое-что в печать просочилось, и на память о той трагедии у профессора сохранилась заметка из японской “Асахи симбун”.

На каком-то этапе “расследования” профессору Паккарду довелось по университетским делам побывать в Японии, и среди его коллег, с которыми он встречался во время этого визита, оказался один профессор истории Токийского университета Такиро Нагимото, который изучал все, что касалось участия Японии во второй мировой войне. Нагимото, заинтересовавшись увлечением профессора, рассказал ему историю о том, как во время войны, в самый разгар боев между японскими и англо-голландскими силами в начале 1942 года где-то в море пропал без вести японский двухмоторный разведывательный самолет, вылетевший с базы Кота-Бару на какое-то ответственное задание. Этот профессор даже встретился как-то с дочкой одного из пилотов этого самолета, и та сообщила, что ее отец еще задолго до начала войны был одержим мыслью о богатом кладе, запрятанном древними японскими самураями на одном из островов Южных морей. И якобы перед уходом на войну отец показывал матери хорошо сохранившуюся старинную карту, передаваемую его предками друг другу из поколения в поколение. Паккард записал фамилию этого летчика, а затем через других знакомых ему удалось установить имена японцев, найденных на дне шахты Хосесом, Лумисом и Пинедой. Фамилии из этих двух разных источников не совпадали. Однако согласно записям ловца бабочек Мориссона бортовой номер самолета, обнаруженного им в джунглях Булувана, был “25”, и номер пропавшего без вести разведчика, вылетевшего в неизвестном направлении в сорок втором году из Малайи, также был “25”. Получается, что не совпадают только фамилии. Еще одна загадка? Может быть. Невзирая на это до поры до времени непонятное расхождение, профессор все-таки уверен в том, что это был один и тот же самолет. Это маленькое расследование, по его твердому убеждению, еще ждет своего часа.

Итак, пойдем дальше. Следующие зарегистрированные официальной историографией пришельцы объявились на Булуване лишь в начале 70-х, а точнее — в 1972 году. Сообщение об этом “долгожданном” визите появилось в польском журнале “GALAKTIKA”, издававшемся тридцать лет назад в Щецине, и первоисточники его Паккарду неизвестны. В заметке говорилось о том, что некая итальянская фирма под названием “Сати Карттони” получила от индонезийского правительства разрешение на производство на Булуване земляных работ якобы с целью извлечения запрятанного там старого военного имущества. Профессор присовокупил эту заметку к немалой уже своей коллекции и стал ждать неизбежного продолжения…

Продолжение последовало через два месяца. Этим продолжением Паккард обязан французской “Joreau” (Авиньон) — в газете на четвертой полосе в самом низу сообщалось о том, что тела итальянских горе-кладоискателей нашли разбросанными вокруг выкопанной ими же новой (третьей уже по счету за историю острова!) шахты. Шахта эта не была затоплена водой, как две другие, хотя дно ее также находилось значительно ниже уровня прилива, оно не было даже влажным. Собственно, это была даже не шахта, а глубокая воронка с довольно пологими краями. На краю этой ямы горой возвышалась целая куча из разломанных древних сундуков, без сомнения извлеченных из этой самой ямы. Представители полиции, явившиеся на остров с целю расследования инцидента, установили, что участники экспедиции попросту перестреляли друг друга в пылу жестокой драки. Кроме пустых трухлявых деревяшек полицейские не нашли ничего, как ни старались. И все же было ясно, что без драгоценностей тут не обошлось. Вот только КУДА они все подевались? КТО их вывез с острова? И каковы же наконец были размеры найденного богатства?

Через два или три дня после французской публикации в итальянской печати промелькнуло скромное, не выходящее за рамки криминальных дел сообщение о том, что личности погибших на Булуване были установлены. Это были давно разыскиваемые итальянской полицией члены сицилийской мафии из города Альчжирони. Все стало на свои места. Где мафия, там и трупы, как правило. Потому исчезновение сокровищ Паккарда не сильно удивило. Он еще больше уверился в том, что сокровища ИМЕЛИСЬ. И немалые.

Итак, к началу 70-хна острове были отрыты уже три шахты, и с большой степенью достоверности можно было утверждать, что клады хранились во всех трех. Вывод напрашивается сам собой: раз обнаружились ТРИ тайника, то почему бы не обнаружиться ЧЕТВЕРТОМУ, ПЯТОМУ, ШЕСТОМУ и так далее? Казалось, на остров должны были хлынуть толпы, орды кладоискателей, как некогда это происходило на Клондайке. Но этого, к великому удивлению, не было. С семьдесят второго года на Булуване появлялись только случайные личности. Одним из таких был американский миллионер по имени Танталусс, он приплыл к острову на своем личном корабле, оборудованном по последнему слову науки и техники, погрузил во вместительный трюм проржавевший японский самолет, отыскал в джунглях второй двигатель от него и прочие запчасти, и с легкостью проигнорировав сокровища, которые ему, возможно, удалось бы с его техникой найти, отплыл восвояси. Как Паккард потом узнал, Танталусс коллекционировал оригинальную боевую технику времен второй мировой войны, а на отреставрированном впоследствии самолете его пилот побил даже какие-то застоявшиеся воздушные рекорды…

А еще у профессора имеется статья английского профессора Гаррисона Фриша о кладоискательстве, который об острове Булуван в своем труде упоминает только вскользь, да и то в нелестных выражениях. В строках своего исследования, посвященных несчастному Булувану, профессор в саркастическом тоне пишет, что несмотря на активную (и даже КИПУЧУЮ) деятельность кладоискателей на острове, сокровищ, или хотя бы косвенного подтверждения тому, что они там когда-то ИМЕЛИСЬ, найдено так и не было. “А раз сокровищ никто не видел, — возмущается Брэдфорд, — а видели там всегда лишь горы трупов, то и говорить тут больше не о чем”.

Вот так. По какому-то странному стечению обстоятельств (иначе назвать это язык не поворачивается), которые нуждаются еще в доскональном расследовании, этот самый англичанин Фриш умер спустя пять лет после опубликования своей статьи от сердечного приступа в номере гостинцы, которая находилась… в американском городе Такома, штат Вашингтон. Что этому человеку понадобилось именно в этом городе, городе, где проживал самый первый “кладоискатель Булувана”, летчик-миллионер Вилли Ван дер Тромп, профессор Паккард не имеет о том ни малейшего представления. Газеты, из которых он по большей части черпал нужную информацию, на этот счет пока подозрительно молчат. В память об этом событии у него имеется лишь сухой некролог, и больше ничего.

Как я уже сообщалось, в прошлом году в возрасте семидесяти пяти лет Тромп был зверски убит в своем доме. Имеющиеся теперь у профессора факты позволяют с той или иной степенью достоверности предположить, что Тромп являлся непосредственным виновником гибели японских летчиков. Итак, он думает, что у одного из пилотов японского самолета с бортовым номером 25, приземлившегося (или упавшего) на остров Булуван в 1942 году, имелась достоверная карта зарытых в глубине острова сокровищ. Японцы отыскивают древнюю шахту, откапывают клад, и тут им на пути встречается голландец. Исход этой встречи не в пользу японцев, о чем свидетельствуют их трупы, обнаруженные в шахте много лет спустя молодыми колумбийцами. Покончив с конкурентами, Тромп пытается поднять клад из шахты, но шахту внезапно заливает подземными (или океанскими) водами. Тогда он использует мотор и остатки горючего с вражеского самолета и этой импровизированной помпой откачивает воду. Удалось ему это, или нет за три года, проведенные им на острове в качестве современного Робинзона Крузо — Паккард не берется судить об этом со всей ответственностью, но совершенно очевидно, что вывезти сокровища в 44-м на подобравшем его военном корабле ему не удается.

Но это не беда. Рано или поздно Тромп возвращается на остров и заполучает желанные богатства в руки. Зачем он зачем-то переселяется в Америку (профессор не сомневается, что на то были и причины, а уж о возможностях и говорить не приходится) и устраивает себе тихую и обеспеченную жизнь в одном из самых живописных уголков Соединенных Штатов. Спустя 50 лет его находят мертвым. Убитым. Конечно, тут никто не в праве выдвигать какие-то категорические версии, не основанные на более точных данных, к сожалению пока не поступивших в личный архив профессора, и не имея ни малейшего представления о том, чем именно занимался Тромп все эти годы (полвека — это вам не шутка, за это время и отъявленному тунеядцу-миллионеру сидеть без дела наскучит), но Паккарду очень хочется думать, что настоящей причиной этого бессмысленного на первый взгляд убийства являлась всего лишь месть. Месть банальная и осуществленная с поистине азиатской жестокостью. Порой профессор заставляет себя думать о том, что Тромп был наконец-то выслежен (полвека спустя!) потомками или оставшимися в живых родственниками несчастных лётчиков, которых он так подло лишил жизни (но почему же подло — в конце концов шла война!) и кинул их бездыханные тела в шахту. Бывают моменты, когда он почти уверен в этом…

Однако, как говорится, это пока цветочки, а ягодки еще впереди. Одним из последних сообщений, которое в конце концов и подвигло профессора на хоть какие-то выводы, было вовсе не сообщение о смерти голландца Тромпа. Некоторое время спустя Паккард узнал об одном факте, который придает его расследованию многообещающий оттенок неоконченного, но захватывающего криминально-приключенческого сценария. А факт этот на первый взгляд весьма маловыразителен — в начале нынешнего года в Буэнос-Айресе в возрасте 54-х лет скончался от сердечного приступа малоизвестный прежде аргентинский богач… Александр Гамильтон! Если предположить, что этот аргентинец — именно тот самый Александр Гамильтон, который за тридцать четыре года до этого опубликовал в австралийской “Дарвин экспресс” отчет о своем немного странном путешествии на Булуван, то возникает вопрос — ЧТО ИМЕННО гонит людей, подобных ему и Тромпу из родной страны на чужбину, где они впоследствии умирают слишком уж богатыми людьми?

* * *

Итак, остров Булуван ни за что не желает раскрывать нам свои тайны. Его прошлое и настоящее по-прежнему окутано мраком тайны. Из немалого числа “исследователей”, посетивших в разные времена его не очень-то гостеприимные для некоторых искателей приключений берега, к настоящему времени в живых, похоже, не осталось никого. Так что же все-таки скрывается в недрах этого острова? Профессор Паккард на все сто уверен в том, что остров по-прежнему нашпигован сокровищами, и стоит только взяться за дело по-настоящему, то есть на высокопрофессиональном уровне, с привлечением капиталов солидных кладоискательских корпораций, которые существуют и даже процветают ныне почти в любой стране мира, то мы можем сделать одно из самых сенсационных открытий наших дней. Конечно, свежи еще в памяти человеческой ошеломляющие неудачи на острове Оук в Северной Атлантике и на острове Кокос у берегов Центральной Америки… Но профессор Паккард уверен, что остров Булуван — совсем иное дело. Его, конечно, могут спросить, а на чем же конкретном основана эта его вера? И он ответит всем желающим так: а на чем была основана вера знаменитого немецкого ученого Генриха Шлимана, когда он искал свою легендарную Трою? Профессор твердо верит в то, что загадочный остров Булуван — это новоявленная Троя наших дней — все же дождется своих шлиманов!

Глава 2. Парасельский сюрприз

…В центре внимания нынешнего исследования — загадки, связанные с резким ростом экономической мощи Японии, бывшей Империи Восходящего Солнца, сразу же после окончания так катастрофически закончившейся для нее войны со своим тихоокеанским соседом — США. Согласно общепринятому мнению, быстрое возвеличение новой Японии на мировом рынке произошло благодаря трем вещам — американским денежным инвестициям, поголовной и самоотверженной трудоспособности японских рабочих и служащих, а также вошедшему в легенды и поговорки интеллектуальному потенциалу их национальных боссов. Конечно, не в моих намерениях разрушать концепцию этих “трех столпов”, но кроме всего, по моему твердому убеждению, присутствует еще один немаловажный фактор, на который следует обратить самое пристальное внимание. Трудоспособность японской рабсилы и наличие сверхкомпетентных мозгов у японских промышленников сомнению не подлежат. Если до 1945 года Япония прославилась своими суперлинкорами и сверхсовременными авиационными технологиями, то после второй мировой войны, насильственно лишенная приоритета в этих областях, она буквально заполонила мировой рынок конкурентоспособными автомобилями и электронным оборудованием: названия фирм, которые выпускают эту продукцию, стали нарицательными не только в том, что касается качества, но и перспективности самих разработок.

Однако было бы ошибкой полагать, что именно эти пути развития японского промышленного потенциала предусматривали хитрые американцы, привлекая к возрождению экономической мощи недавнего своего злейшего врага собственные капиталы. Конечно, американские политики придумали для Японии конституцию, основные положения которой запрещают Стране Восходящего Солнца использовать эти капиталы для возобновления вооружений, и тут уж они радели, конечно, не столько за процветание самой Японии, а — в первую очередь — за собственную безопасность. Поднимая промышленность в разрушенной маленькой стране, они просто-напросто намеревались воздвигнуть непробиваемый железный барьер между собственной территорией и огромными владениями недавних своих военных союзников — СССР и Красного Китая. Японии в глазах американцев отводилась роль так называемого “непотопляемого авианосца” у неприятельских берегов. И этот самый “авианосец” по плану следовало оснастить самыми современными пушками и ракетами, которые должны были базироваться на самой современной японской “станине”…

Ясно, “одумавшиеся” японцы прекрасно видели угрозу, исходившую от СССР, но мириться с ролью простого щита, отведенной их заокеанским союзником, не собирались. Да, американские капиталы благотворно повлияли на темпы восстановления разрушенной экономики, трудоспособность и интеллектуальный потенциал японского производителя делали свое дело, но японцы, как впрочем и всегда, хотели гораздо большего. Все задумки японских политиков и устремления японских промышленников упирались в непробиваемую стену — американские партнеры не желали выделять дополнительные, не учтенные в их далеко идущих планах средства. Японские интеллектуалы разработали кучу восхитительных проектов, способных в короткий срок не только поднять на недосягаемую прежде высоту японскую экономику, но и довольно быстро покончить с экономической, и в первую очередь политической зависимостью Японии от Соединенных Штатов. Осуществление этих планов смогло бы вывести Японию в авангард цивилизованного мира, но… Но! Американцы ведь тоже не дураки. Они покорили разоренную войной Европу во главе со своенравной Англией-победительницей, и в той же самой узде они намеревались удержать и Японию. Зачем Америке такой опасный экономический противник? Американские политики осознавали, что того, что японцы не добились силой оружия, они запросто могут получить и другим путем. И твердо решили дополнительных денег японцам не давать. А потому перед японскими политиками и промышленниками встал жизненно важный вопрос: где брать финансы? У кого просить? Кто еще, помимо жадных и коварных американцев, их может им дать?

И такие “спонсоры” нашлись. Нашлись очень быстро. Да их никто и не искал. Это не были алчные ростовщики или заинтересованные в саморекламе филантропы. Это были японцы, честные и бескорыстные патриоты, которые в трудную для своей родины минуту преподнесли ей поистине бесценный подарок…

Корни истории, о которой пойдет сейчас речь, уводят нас в далекий 1904 год. На Дальнем Востоке бушует развязанная воинственными самураями русско-японская война. В Южно-Китайском море курсирует небольшая, но сильная эскадра японских военных кораблей. Эти корабли охотятся за тремя русскими рейдерами, которые безжалостно топят транспортные суда нейтральных стран, занимающиеся выгодными для их хозяев перевозками стратегических военных грузов в интересах японской армии и флота. Японский миноносец под номером 125 отстает от эскадры — он получил задание обследовать бухту Хиго неподалеку от Дананга. В назначенный срок миноносец с эскадрой не соединяется, тщательные поиски его ничего не дали. Но через несколько дней русские объявляют, что их крейсер “Аметист” в районе Парасельских островов артиллерийским огнем уничтожил японский миноносец. Из экипажа миноносца никто не спасся. Вопрос о судьбе миноносца № 125 японцами закрывается, по погибшим морякам проводится служба в главном синтоистском храме в Токио, их семьям рассылаются письма с соболезнованиями. Война идет дальше своим чередом. Впереди капитуляция Порт-Артура, Цусимское сражение, Портсмутский мир… И тут, в самом начале 1906 года, французская канонерка, патрулирующая у берегов Северного Аннама, поднимает на борт с ветхого плота, обнаруженного в море, оборванного и истощенного моряка, который утверждает, что он — единственный оставшийся в живых с потопленного полтора года назад японского миноносца № 125…

…Это письмо с некоторыми архивными материалами было прислано в редакцию нью-йоркского журнала “Savalon” японцем Васудзи Исокавой, правнуком того самого моряка, который на самодельном плоту проплыл почти двести миль, спасаясь от затянувшегося робинзонства на одном из Парасельских островов. Прилагаемые документы подтверждают спасение Имурио Исокава 3 января 1906 года французской канонерской лодкой “Круле”. Другие бумаги свидетельствуют о том, что старший матрос Исокава после прибытия в Японию три года провел в клинике для душевнобольных в городе Осуя, округ Нагано, и после выздоровления получил небольшую пенсию от военного министерства. В своем письме его правнук рассказывает о том, что прадеду в свое время не давали покоя какие-то сокровища, которые он обнаружил на острове, где провел 18 месяцев. По его словам, найденное матросом богатство состояло из нескольких десятков деревянных бочек, доверху наполненных первоклассным жемчугом, причем в некоторых бочках содержалось невиданное количество самого редкого в природе черного жемчуга, который ценится во всем мире чуть ли не в сотни раз больше, чем обычный белый. Эти бочки были спрятаны в одной из пещер, которыми изобилуют скалы острова, куда судьба занесла Имурио Исокаву. До самой своей смерти в 1915 году бывший матрос императорского флота так надоел своими россказнями про этот жемчуг всем своим родственникам и знакомым, что у тех никакого сомнения в его ненормальности не возникло, и потому этим его кладом никто не заинтересовался…

ПОЧТИ не заинтересовался. Но прошло всего 30 лет, и история эта вступает в следующую фазу своего развития. За прошедшие годы мир сильно изменился. Япония начала заведомо проигрышную войну с Америкой, и вот теперь эта война грозила империи справедливым возмездием. 1945 год. Американскими войсками уже захвачены Иводзима и Окинава — ближайшие подступы к Стране Восходящего Солнца, американские самолеты каждый день и каждую ночь засыпают все японские города десятками тысяч тонн смертоносных бомб. В преддверии краха японские политики настойчиво искали пути к миру, но военные власти во главе с агрессивным генералом Тодзио продолжали делать все возможное, чтобы продлить агонию своей несчастной страны как можно дольше. Все помыслы генералов были устремлены на укрепление разваливающейся обороны, и именно в этот критический момент правительство вдруг заинтересовалось семьёй Исокава. Сын давно умершего матроса, Такео, был в то время на фронте, зато в Осуя, почти нетронутом американскими бомбардировками, оставалась его жена, которая была в курсе всех давних странностей умершего отца ее мужа. Военные увезли ее с собой в Токио, где расспрашивали целую неделю. После этого женщину отправили домой, приказав в дальнейшем обо всем молчать.

Однако молчать ей пришлось недолго. После капитуляции Японии она рассказала возвратившемуся с войны Такео, что военных в Токио очень интересовали рассказы старого Имурио о тех временах, что он провел на необитаемом острове во время русско-японской войны. Особенно их интересовал размер виденного моряком богатства и расположение пещеры, в которой он обнаружил бочки. Женщина рассказала им все, что знала об этом от своего мужа. Как потом стало известно, военные пытались добраться и до самого Такео Исокавы, но в те месяцы, что предшествовали капитуляции Японии, подразделение, где служил сын умалишенного, было блокировано американцами на Новой Гвинее, и потому властям в их странном интересе к мифическим сокровищам он тогда помочь ничем не мог.

Это все, что касается сообщения Васудзи Исокава. Но история безымянного парасельского острова на нем не заканчивается. Вот начальные строки письма американскому журналисту Малькольму Лимею капитана Исороку Учида, пилота суперсекретного специального морского бомбардировщика “Сейран”, базировавшегося в конце войны на такой же суперсекретной подводной лодке I — 409:

“…В июне 1945 года наша лодка совершила тайный рейд в глубокий тыл врага — к Парасельским островам, которые расположены в Южно-Китайском море между Филиппинами и Французским Индокитаем. Однако это был очень странный рейд, судя по тому обстоятельству, что наша лодка ранее готовилась к совсем другим операциям — у берегов Америки, в частности, наш “подводный авианосец” должен был атаковать шлюзы Панамского канала, а вместо этого 17 июня мы бросили якорь возле одного из островов, названия которого я сейчас не помню. Командир произвел тщательную разведку прилегающих к острову вод, после чего два гидросамолета были запущены с катапульты в воздух, а третий остался в резерве. Я был пилотом самолета с бортовым номером К-55, и должен был прикрывать в случае вражеской атаки I-409 с воздуха, в то время, как второй самолет должен был держать под наблюдением горизонт. Вся операция заняла не более суток. Подробностей я не знал, впрочем, и в суть операции я тоже посвящен не был. Однако кое-что я все-таки увидел…”

“…С высоты нескольких сот метров я прекрасно видел вереницу матросов, — пишет Учида дальше, — таскавших с близлежащих скал на песчаный пляж какие-то бочки. На пляже их быстро грузили в шлюпки и везли к подводной лодке, укрывшейся в лагуне. Я спросил потом командира, что это были за бочки, но он ответил, что и сам не знает, а также посоветовал поменьше интересоваться всем этим делом. На борту у нас присутствовали офицеры из морской разведки, они-то фактически и руководили всей операцией. Капитан подписал бумагу о неразглашении информации, и в конце похода предупредил всех офицеров об ответственности. С матросами потом поступили иначе: после похода на базу их всех распределили по трем подводным лодкам “камикадзе”, которые ушли на задание и погибли у Маршалловых островов незадолго до капитуляции”.

Впрочем, офицеров I-409 тоже перевели на другие корабли сразу же после возвращения в Японию, и потому никто так и не узнал, где эти бочки, которыми лодка загрузилась на Парасельских островах, были в конце концов выгружены.

…После войны Учида встречался с некоторыми офицерами, участвовавшими в том таинственном походе. Но беседы с ними так ничего не прояснили. Никто не знал, что находилось в тех бочках, из-за которых впоследствии были загублены жизни более ста человек экипажа. И только спустя десять лет он совершенно случайно повстречал бывшего капитана I-409, когда был проездом в Нагасаки. Капитан к тому времени находился в отставке, и методически пропивал свою пенсию, назначенную ему государством. В порыве откровенности он рассказал Учиде, что в бочках, которые они везли на лодке в 45-м, находились жемчуга невероятной ценности, и ин их видел своими глазами, когда тайком вскрыл одну бочку, обманув бдительность офицеров разведки…

Сначала Учида ему не очень-то поверил. Капитан, которого он знал когда-то как прекрасного специалиста и бесстрашного бойца, с годами превратился в незатейливого пьяницу. Но, прочитав в одном из японских журналов переведенную статью из “Savalon”, он все-таки решил поделиться с журналистами своими воспоминаниями. И очень правильно сделал, потому что эти его воспоминания — одно из главных звеньев в цепи, соединяющей противоположные концы гипотезы об истинных истоках послевоенной мощи всей японской экономики.

Итак, благодаря двум “разговорившимся” мир узнал о том, что в том далеком 1945 году на экзотических Парасельских островах был найден и тайно вывезен на подводной лодке клад, состоящий из стандартных для того региона драгоценностей — жемчуга, в том числе и особо редкого черного. Лимей попытался прикинуть хоть приблизительную стоимость этого богатства и взялся за расчеты. По имеющимся у него свидетельствам, бочек было НЕСКОЛЬКО ДЕСЯТКОВ. Несколько десятков — понятие, конечно, растяжимое, но в любом случае можно смело полагать, что их должно было быть не менее двадцати. Далее из рассказа Исороку Учиды явствовало, что бочки весили никак не менее центнера каждая, судя по тому, с каким трудом ворочали их матросы. По самым грубым прикидкам выходило, что на I-405 тогда было принято около тонны чистого веса. То есть НЕ МЕНЕЕ ТОННЫ. А стоимость тонны чистого веса даже среднего качества жемчужин исчисляется суммой в миллиард, а то и в два миллиарда $ США, причем в расчет не берется то, что, по словам капитана подлодки, среди бочек присутствовало не менее одной бочки с черным жемчугом, стоимость которой равна чуть ли не стоимости всего остального груза, а по свидетельству Исокавы, таких бочек там было НЕ МЕНЕЕ ТРЁХ! Таким образом стоимость клада возрастает до 10–15 миллиардов, и можно прекрасно понять, что 10–15 миллиардов в самой твердой валюте — это вам не шутка. Это не иголка в стоге сена, и потому поиски журналиста разделились на два основных направления — на поиски ИСТОКОВ этого клада, и на поиски АДРЕСАТА, к которому эти сокровища в конце концов попали.

С первой проблемой американец разобрался довольно быстро — стоило только покопаться в библиотеке и прочитать некоторые книги, посвященные истории Юго-Западной Азии. Лимей узнал, что в ХVI веке Парасельские острова, которые в то время имели у разных народов разные названия, служили базой знаменитому малайскому пирату Бумбгваре Анамбасу. Этот Бумбгвара Анамбас имел в своем распоряжении целый флот, который терроризировал население окрестных стран — Китая, Брунея, Тонкина… Наиболее сильны в этом регионе были южно-китайские правители, они неоднократно посылали против кровожадного разбойника карательные экспедиции, но все было безрезультатно. Анамбас неизменно ускользал из лап карателей, а в ряде случаев и побивал своих преследователей. В конце концов беспредел пирата стал мешать новому, только что занявшему отцовский престол молодому брунейскому султану, и тот решил действовать наверняка. Султан не пожалел денег на подкуп людей из ближайшего окружения Анамбаса, и в 1533 году правосудие по-азиатски свершилось. Зарвавшегося пирата прирезал его же верный оруженосец.

Далее события развивались по всем законом военного искусства. В момент убийства пиратского короля флот брунейский не замедлил оказаться вблизи базы Анамбаса на Парасельских островах, он соединился с флотом китайским, и скоро наглому пиратскому господству в этих водах был положен конец на многие столетия. Султан захватил в качестве трофеев все богатства разбойника, награбленные им за два десятка лет своей пиратской деятельности.

Однако также выяснилось, что далеко не все сокровища тогда попали в руки победителей. Как было известно лишь немногим современникам, оставившим после себя хоть какие-то записки, самой главной страстью Анамбаса было вовсе не золото или драгоценные камни. В большей степени, чем перед алмазами, великий разбойник преклонялся перед красотой жемчуга. Сохранились письменные свидетельства того, что он даже содержал тайные жемчужные плантации в разных регионах, и география этих владений охватывала невероятно огромные пространства — от Мадагаскара у берегов Африки и до островов Микронезии в Тихом океане. За 20 лет своего разбойничьего царствования в Южно-Китайском море, этом “Средиземном море Востока”, Бумбгвара Анамбас мог насобирать громаднейшую коллекцию всяческих жемчугов, однако эта коллекция не фигурирует в описи захваченных богатств, составленных когда-то казначеем брунейского султана. Вывод напрашивается сам собой — это и есть часть той самой коллекции, которая 450 лет назад так и не попала в руки победителей…

С происхождением “нескольких десятков” бочек с жемчугом наконец все стало ясно. Стало ясным также и то, что они в целости и сохранности пролежали в укрытии на протяжении долгих ХVII, XVIII, XIX и части XX столетий. На Парасельские острова в разные времена высаживалось множество самых разных людей самых разных рас, национальностей, вероисповеданий и убеждений. Среди этих людей было немало личностей прямо-таки незаурядных, но ни одной из этих личностей отыскать спрятанные богатства так и не довелось. А вот какому-то заурядному матросу с самого что ни на есть заурядного японского миноносца № 125 такая удача подвернулась. Со скуки, может быть, этот человек начал исследовать свой остров. Он не побоялся сунуть свой мышиный нос в пещеры, и эти пещеры в награду неизвестно за что вывернули ему все свое нутро. Можно только догадываться о том, что почувствовал Имурио Исокава, когда его глазам открылось такое богатство. Но можно быть уверенным в главном — если бы он его не нашел, то так и сидел бы на том острове, пока не умер бы с тоски. Но тусклый блеск перламутра в пламени чадящего факела подвиг его на безумную затею — он немедленно построил плот и отправился в мир через море, кишащее кровожадными акулами и ядовитыми водяными змеями, чтобы вернуться затем за сокровищами и вывезти их с острова. Если бы он довел дело до конца, то, возможно, стал бы одним из самых богатых людей на земле, затмив, наверняка, самого Рокфеллера. Однако счастье отвернулось от несчастного. Судьбе было угодно лишить его разума. В этом свете финал эпопеи Имурио Исокава закономерен. Он не первый и не последний из плеяды тех “счастливцев”, которые были “ослеплены злата блеском”… Но нет, как говорится, худа без добра, и потому можно считать, что конец нашей истории будет более-менее счастливым.

Итак, после того, как американский журналист узнал про клад с Парасельских островов, ему осталось выяснить только, КУДА же в конечном счете подевались все эти бочки с драгоценными жемчужинами. С этим оказалось сложнее, потому что в некоторых местах это дело принимало тонкие юридические очертания. Расследуя “пропажу”, Лимей переворошил кучу официальных и неофициальных биографий почти всех японских миллионеров, а также изучил историю послевоенного возвышения многих японских фирм и компаний. Официальная биография богачей исследователю ничего не дала, то же самое было и с фактами стремительного подъема японской промышленности. Тогда за основную гипотезу была принята версия о том, что поисками жемчужного клада с самого начала руководил некто стоящий во главе всех государственных структур Японии — тот, кто прекрасно понимал, что после окончания войны Японии как воздух понадобятся немалые средства на восстановление страны. Как следует из рассказа Исороку Учида, операцией по извлечению клада с безымянного острова руководили люди из морской разведки. Естественно, журналист постарался составить список лиц, которые руководили морской разведкой в том году, затем методом исключения он уменьшил свой список до разумных пределов, и в его распоряжении осталось несколько совершенно неизвестных в послевоенной истории Японии имен. Проследить связи этих лиц оказалось довольно трудно, но Лимей постарался восполнить пробел анализом поступившей в редакцию журнала “Savalon” после публикации материалов Васудзи Исокава информации.

Информация эта оказалась самого различного рода, однако остановиться сейчас стоит только на одном примере, который является типичным для всего расследования. На каком-то этапе в редакцию американского журнала пришло письмо директора Исторического центра в Орландо (Калифорния), в котором он сообщает, что обнаружил местонахождение нескольких черных жемчужин, происхождение которых очень и очень туманно. Эти жемчужины общей стоимостью что-то около 10 миллионов долларов содержатся в частной коллекции нефтепромышленника из Техаса — Джона Синкстона.

Хотя информация носила неопределенный характер, Лимей немедленно связался с Синкстоном и попытался выведать у него интересующую его информацию. Однако нефтепромышленник и не собирался делать из своего приобретения абсолютно никакого секрета, он рассказал исследователю, что приобрел эти жемчужины у одного торговца драгоценностями в 1971 году; этот торговец в свою очередь был настолько любезен, что поведал покупателю о том, что тот, у кого он их когда-то купил, получил их в 1947 году в обмен на некоторые патенты малоизвестной тогда, а позже обанкротившейся американской фирмы “Радиотекникс”. Исследователю пришлось изрядно попотеть, чтобы отыскать тех, кто в далеком сорок седьмом участвовал в деятельности этой фирмы. Для этого редакция “Savalon” не пожалела денег на командировку Лимея в Сан-Диего, который когда-то был последним пристанищем “Радиотекникса”. И ему повезло. Хотя торговца, который продал Синкстону жемчужины, в живых обнаружить не удалось, но все-таки журналист обнаружил кое-что существенное. Этим существенным был записанный на пленку рассказ бывшего главного бухгалтера “Радиотекникса” Рональда Смита.

Смит охотно поделился с Лимеем воспоминаниями полувековой давности. Склерозом он не страдал, и потому картину банкротства фирмы обрисовал с вызывающими доверие подробностями. В результате подписчики журнала узнали о том, что директор фирмы, Браулио Джонс, создавая свое детище в 1943 году, надеялся, что война на Тихом океане продлится гораздо дольше, чем это оказалось на самом деле. К самому концу войны специалисты фирмы разработали несколько радиоэлектронных приставок к артиллерийским прицелам и взрывателям, но с капитуляцией Германии и Японии эта работа стала бессмысленной. Директору стало ясно, что включиться в послевоенную гонку вооружений его фирма запоздала, переключаться же на разработку мирной продукции тоже не было возможности из-за потери вложенных в военные технологии средств. Получение государственной субсидии для конверсии производства было тоже делом проблематичным, и Джонсу стало ясно, что агонизирующую фирму может спасти только чудо.

И чудо это явилось. Оно явилось в лице двух японцев, которые пришли к уже приставляющему к своему виску пистолет директору “Радиотекникса” и предложили выгодную сделку. Бухгалтер Смит в то время был одним из главных свидетелей готовой разыграться драмы, и потому он заставил японцев повторить свои условия поподробней. Конечно же, сделка оказалась незаконной, и даже преступной, но ожившего директора этот “пустяк” в тот момент уже совсем не волновал. Японцы без обиняков, и даже с чисто американским размахом предложили Джонсу предоставить их распоряжение все разработки фирмы за все время ее существования. Взамен они показали ошарашенным американцам целый чемодан жемчуга.

…Можно прекрасно догадаться, что немалая часть этого жемчуга была чёрным. Смит признался журналисту не без самодовольства, что в тот момент он повел себя в наиболее соответствующем моменту стиле. Он взял в руки горсть жемчужин, в своем большинстве черных, и не разглядывая их особенно, бесцеремонно ссыпал себе в карман. После этой процедуры он дружески посоветовал директору Джонсу побыстрее принять все условия странных заморских гостей, и при этом не задавать им никаких вопросов, что бы те, случаем, не передумали. “Я попрощался с японцами и вышел из кабинета, — вспоминал Смит. — Больше я своего босса не видел… Впрочем, вру — потом встречался я с ним мимоходом разок, то ли на Гавайях это было, то ли во Флориде… Я уже не помню, где и в каком году я загорал со своей семьёй. Это было тогда, когда я купил себе новую, более мощную яхту. У босса тоже тогда была яхта, т поверьте, она у него оказалась раз в десять больше моей! Да еще и с вертолетом на корме!”

* * *

…Что еще добавить к этому рассказу? Практически ничего больше. Кстати, Лимея потом неоднократно спрашивали: с чего он взял, что жемчужины, переданные Джонсу — именно из тех запасов, которые были вывезены с Парасельских островов в 45-м? Но журналист честно признавался, что наверняка он этого и не знает. Но он может это предположить, причем с большой степенью достоверности. Разве и так неясно, куда ушли разработки фирмы “Радиотекникс” сразу после войны? В списке, разрабатываемом американцем, фигурирует одна фирма в Японии, которая добилась потрясающих успехов в разработке и распространении аэрокосмических прицелов нового поколения, в конструкции которых присутствуют те самые приставки, выменянные “Радиотекниксом” на черный жемчуг сомнительного происхождения, а также еще много всяких технических приспособлений повышенной ценности, которые в свое время придумали конструкторы обанкротившейся фирмы из Сан-Диего. Вот и решайте, поддерживать версию, выдвинутую на страницах “Savalon”, или нет. Лимею, по его признанию, порой кажется, что с этими бочками жемчуга, которые в сорок пятом году с высоты птичьего полета узрел японский пилот Учида, все и так ясно. “…Отыщите в каком-нибудь западном музее любую жемчужину черного цвета, — советует журналист, — и попытайтесь выяснить ее историю — уверяю вас, что начнется она не с пирата Анамбаса, не с матроса Исокавы и не с капитана Учиды. Руку даю на отсечение — она начнется именно с двух (в некоторых случаях с одного, а в некоторых — с трех) японцев, которые после войны принялись колесить по всему цивилизованному миру с чемоданами жемчуга и спасли от самоубийства многих руководителей обанкротившихся в те жуткие для разработчиков новейшей военной техники мелких фирм времена. Вот так. Когда-нибудь я продолжу тему жемчужного клада с Парасельских островов, а также расскажу о некоторых других сторонах использования японцами средств, вырученных от продажи кладов, которые они незадолго перед окончанием войны отыскали и вывезли из разных мест планеты. Может мне что-нибудь удастся доказать наверняка, без всяких домыслов. Но для этого нужны более полные данные, основанные на изучении архивных документов, в том числе документов разведки и тайной полиции”.

Что ж, пожелаем американскому исследователю удачи и плавно закруглим эту тему. Нас ждут сокровища совсем другой империи.

Глава 3. Сокровища Третьего Рейха

Сегодня речь у нас пойдет не о конкретных сокровищах, а о кладах, их заключающих. Еще каких-то полвека назад эти сокровища радовали глаз людской — их созерцали с восторгом и удивлением как настоящие ценители красоты, так и простые люди, составляющие основу праздношатающейся по музеям и галереям предвоенной Европы публики. Но с того самого трагического момента, как на эти сокровища мировой культуры наложили свою лапу хапуги-нацисты, весь мир имеет о них теперь самое смутное представление. После войны некоторые из них были отысканы в тайных хранилищах и вернулись на свои законные места, однако судьбы остальных весьма и весьма туманны. Среди них такие шедевры, как Янтарная Комната, основные фрагменты которой были подарены почти три века назад русскому царю Петру I королем одного из германских государств, знаменитая коллекция золотого и серебряного оружия богатого польского рыцаря Якова Сосновицкого, полотна выдающихся художников-мастеров эпохи Возрождения и более поздних времен… Можно уже даже не говорить о многих тысячах тонн ювелирных изделий, ограненных алмазов и прочих мелких вещах кропотливой ручной работы, представляющих историческую, и даже научную ценность. Но чем больше проходит времени после окончания войны, тем меньше шансов остается на то, что эти сокровища будут когда-то отысканы. Однако многие из них без сомнения еще существуют, и реально могут быть обнаружены в каких-то тайниках. Вот только где находятся эти тайники, в которых они хранятся?

ГДЕ? — спросим мы, но толкового ответа не услышим. Впрочем, кое-что начинает проясняться уже сейчас, а кое о чем можно утверждать с довольно высокой степенью достоверности. Что это за утверждения, и в какой форме они проявляются — речь в данном труде.

…Существует легенда о том, что когда одного из многочисленных секретарей бывшего нацистского министерства культуры Вальтера Штрауба после капитуляции Германии на допросе спросили, что ему известно о том, где конкретно можно отыскать спрятанные немцами сокровища, он вдруг загадочно ответил: “Ищите на дне морском”. Не добившись от этого чиновника более вразумительного ответа, американский следователь решил перенести допрос на следующий день, чтобы подготовиться к нему более тщательно. Но до следующего дня проболтавшийся немец не дожил: кто-то подмешал ему в миску с ужином отраву.

История эта общеизвестна. После этого случая союзники принялись допрашивать остальных работников министерства, и некоторых даже с пристрастием, но у них ничего не вышло. Возможно, примени они гестаповские методы, они чего-то и добились бы, но вы сами прекрасно понимаете… К тому же почти всех работников министерства вскоре пришлось выпустить из тюрьмы — на них не распространялись статьи Гаагских конвенций о военных преступлениях. Эта история так и осталась загадкой. Слова безвременно почившего Штрауба подвигли союзников на некоторые немедленные действия, связанные с поисками сокровищ на дне морском, но дно морское — это вам не открытое поле. Было ясно, что для начала надо искать не сами сокровища, а людей, которые их прятали.

Проходили годы, а “со дна морского” не было извлечено ничего, хоть отдаленно напоминающего умыкнутые гитлеровцами шедевры. Одно десятилетие сменялось другим, и вот наступил момент, когда некоторые детали волнующей всех тайны начали проявляться.

В 1997 году в голландском журнале “Шпунк” появился материал о том, как после войны на побережье Северного моря в районе немецкого города Фейдхавен англичанами был найден заброшенный секретный завод по производству отдельных частей для новейших фашистских субмарин. Помимо этих самых частей англичане обнаружили еще некоторые вещи, которые к производству подводных лодок имели отношение весьма отдаленное. Это были тонкие и очень прочные стальные канаты длиной от тысячи метров до двух, и даже трех тысяч, а также десятка два запаивающихся цилиндров внутренним объёмом по нескольку кубометров каждый. Когда цилиндры с великими предосторожностями раскрыли, то ничего в них не обнаружили. Однако было ясно, что цилиндры эти имеют к канатам самое непосредственное отношение — и на тех и на других стояли идентичные друг другу механические замки, с помощью которых они друг к другу присоединялись. Нашлись светлые головы, которые предположили, что цилиндры эти предназначались для использования на очень больших глубинах. Дальше в своих догадках, однако, они не пошли. До тех самых пор, пока в подвалах завода они не обнаружили многотонные чугунные глыбы, оборудованные теми же замками, что цилиндры и канаты.

Теперь все стало на свои места. Оказывается, цилиндры должны были прикрепляться к этим глыбам, которые являлись самыми натуральными “грузилами”, удерживающими стальной цилиндр с заключенным в нем воздушным пузырем на глубине, а канат крепился к крышке цилиндра и шел наверх, к поверхности моря. Тут воображение англичан снова забуксовало, а фантазия американских специалистов, к которым англичане обратились за консультациями, тоже мало помогла им в этом запутанном деле…

Итак, оккупационные власти как ни старались, а не смогли найти никого, кто хоть как-то был связан с производством на этом заводе, и потому тайна “грузил”, цилиндров и остальных многокилометровых канатов до конца так и не была раскрыта. Выдвигалось множество версий, и некоторые из них не были лишены определенного остроумия, однако ответить на интересующий всех вопрос однозначно так никто и не смог.

Полученное сообщение заинтересовало, редакцию бельгийского журнала “Тайные истории”, потому что в ее распоряжении уже имелись некоторые сведения, касавшиеся упомянутых загадочных цилиндров. Это была история, рассказанная одним бывшим немецким подводником по имени Гельмут Фразе, и из нее явствовало, что когда он в 1944 году проходил службу в кригсмарине (ВМФ третьего рейха) на подводной лодке, ему довелось принять участие в довольно странном эксперименте.

Дело касалось испытания весьма интересного механизма, истинного предназначения которого никому из моряков узнать так и не пришлось. По словам рассказчика, это был большой буй, снабженный аккумулятором повышенной мощности и каким-то радиоэлектронным оборудованием. Буй крепился ко дну моря минрепом,[3] взятым со склада глубоководных мин, но крепился так, что был скрыт под поверхностью моря на 20 или 30 метров. Этот загадочный буй вместе с минрепом и стандартными “башмаками” (грузилами), выбрасывался в море в произвольно взятой точке, после чего необходимо было в кратчайший срок снова отыскать его, используя секретную аппаратуру, доступ к которой имел только офицер-особист, прикомандированный на лодку на время испытаний. Все моряки полагали, что испытывается корпус какой-то новой мины, и потому ненужных вопросов ни у кого тогда не возникало. Только с годами у Фразе стало складываться впечатление, что вовсе не мины интересовали того особиста, руководившего испытаниями. Гвоздем всей программы, вероятнее всего, был только сам механизм, позволявший с помощью радио или какого-то гидроакустического прибора, установленного на подлодке, отыскать этот буй в пучине моря.

Но самым загадочным во всей этой истории было то, что бывший подводник после этого никогда больше не встречал никаких упоминаний о том странном приспособлении. После войны в мировой печати были освещены практически все секреты нацистов, касающиеся разработок новейших типов оружия, однако Фразе, как ни старался, а на интересующую его информацию выйти не мог.

Итак, что это был за буй? Если сопоставить рассказ немецкого подводника с тем, что промелькнуло в голландском журнале, то можно с приблизительной точностью произвести “реконструкцию” этого таинственного аппарата. Представим себе довольно простую, но надежную конструкцию, состоящую, с одной стороны, из пустотелого цилиндра со стенками, которые могли выдерживать давление на многокилометровой глубине, удерживаемого на этой глубине многотонным грузом, а с другой стороны — этот странный буй, устроенный так, чтобы его не было видно с поверхности моря, и даже с самолета, но чтобы при надобности его можно было отыскать в океанских просторах с помощью специальной аппаратуры. И цилиндр, и буй связывал длинный стальной канат.

Предназначение этого устройства несколько прояснилось, вот только непонятно было, ЧТО ИМЕННО собирались прятать в этих цилиндрах на дне океана нацисты? Конечно, сам собой напрашивался вывод о ненайденных ценностях, умыкнутых гитлеровцами во время войны, хотя с некоторых точек зрения эта идея и могла показаться недостаточно серьёзной. Кому, спрашивается, взбредет в голову прятать сокровища на дне океана, используя такой громоздкий и не обеспечивающий в полной мере секретности метод, когда и на суше имеется вполне достаточно укромных мест, пригодных для оборудования вполне надежных тайников? Но, как показало время, многие фашистские клады сокровищ и склады секретных документов на суше в конце концов были отысканы, ну а самых главных ценностей все же не хватало…

Между тем события развивались своей чередой. Совсем недавно в американском издании “Журнал для отдыха” (Филадельфия), появилась статья некоего Р.Грэхема, которая называлась вполне в духе этого журнала: “Бриллианты от Морского Царя”. Грэхем вполне авторитетно описывал свою встречу с одним богатым англичанином по имени Ровен Гилберт, который рассказал американцу историю свалившегося на него богатства. Кое-кому эта история может показаться чистой фантастикой, но учитывая информацию, полученную в свое время журналами “Шпунк” и “Тайные истории”, рассказ Ровена Гилберта в пересказе Грэхема стоит того, чтобы привести его здесь целиком…

“…Итак, в один прекрасный день мой старинный английский друг Анатоль С. — начинает американец, — познакомил меня с человеком, чья судьба может законно лечь в основу великолепного приключенческо-детективного романа. Этого человека звали Ровен Гилберт (имя и некоторые подробности биографии этого человека мною изменены), и он — богатый джентльмен из Брайтона. Впрочем, происхождение у этого Гилберта было отнюдь не джентльменское. По его личному признанию, он родился в семье потомственного рабочего лондонской судоверфи, и до того, как стать ДЖЕНТЛЬМЕНОМ, сам гнул спину на “проклятых капиталистов”. Удачу в жизни ему принесла одна счастливая находка, про которую он рассказал мне с некоторыми оговорками, когда мы сидели на веранде его огромного дома на берегу пролива Па-де-Кале и доканчивали очередную бутылку чудного ямайского рома, который его слуга-негр, одетый в экзотическую ливрею образца ХVIII столетия таскал нам из винного подвала…

Дело было так. Лет за двадцать до описываемого разговора, когда Ровену стукнуло что-то около сорока лет, он подался на заработки на север страны. Недалеко от шотландского города Абердин строился большой нефтеперерабатывающий завод, и кто-то из родственников, занятых на этой стройке, позвал Гилберта подзаработать. Гилберт не стал отказываться, он приехал на стройку и поселился с семьёй в небольшом домике, снятом на вырученные в качестве аванса деньги. Примерно через два месяца произошло следующее событие: когда одним воскресным утром Гилберт прогуливался со своей собакой по берегу Северного моря, его внимание привлек какой-то предмет, прибитый волнами прилива к завалившим дикий пляж скалам. Спустившись к самой воде, Гилберт осмотрел, как мог, предмет, который представлял собой большой металлический цилиндр, достигавший двух метров в длину и почти полутора в поперечнике. На мину предмет не был похож — Гилберт знал толк в минах, потому что в свое время проходил флотскую подготовку именно на тральщиках. Почувствовав, что внутри цилиндра может скрываться нечто интересное, Гилберт попытался этот цилиндр вскрыть. Он перепробовал кучу способов, но все было тщетно. Крепкий металл не брала никакая пила. Заинтригованный таким “крепким орешком”, упертый англичанин решился наконец потратить значительную сумму, отложенную им на черный день, чтобы взять в аренду старый грузовик. Цилиндр весил немало, и потому пришлось еще раскошелиться, чтобы установить в машине лебедку. В конце концов Гилберту удалось втащить свою находку в кузов автомобиля и отвезти ее домой.

Последним приобретением Гилберта на кровные заработанные тяжким трудом деньги был газосварочный аппарат. Будущий джентльмен подробно изучил правила пользования этой штукой по прилагаемой инструкции, а потом медленно и осторожно разрезал найденную “железяку” на две части. С этого самого момента вся дальнейшая жизнь Рована Гилберта буквально переворачивается с ног наголову. То, что он обнаружил внутри разрезанного цилиндра, повергло его даже не в изумление, а в самый настоящий, неописуемый ужас…

…Такого количества драгоценностей, сосредоточенных в одной куче, Гилберт не видел даже в кино про сокровища вождей Атлантиды. Парень он был с мозгами, и потому после недолгих раздумий он разделил все сокровища на множество частей и припрятал их в самых укромных уголках по всей округе. С трудом он дождался окончания строительства завода, чтобы получить законный расчет, и не вызывая ни у кого никаких подозрений, покинуть Шотландию. Для начала ему было необходимо легализовать хоть часть своих сокровищ, и Гилберт придумал, как это сделать надлежащим образом. Оно отобрал бриллиантов на сумму около 50 тысяч фунтов стерлингов (ничтожная часть найденного богатства!), переехал в Уэльс и инсценировал находку на пляже в песке старинного сундучка с драгоценностями. Он сдал “клад” государству и по закону получил его немалую часть. С такими делами можно было позаботиться и об остальных сокровищах…

Гилберт с семьёй переезжает в Америку и основывает в Ньюаркете неподалеку от Дирборна фирму по ремонту легковых автомобилей. Конечно, это только прикрытие — Гилберта не влечет перспектива заниматься бизнесом в каких бы то ни было формах, но англичанину попался толковый помощник, который со временем став управляющим новообразованной фирмы, повел ее дела резко в гору. Этот факт позволил Гилберту расслабиться и вернуться в Англию за оставшимися сокровищами, к тому же ему в Америке не нравится, и потому редкие его посещения американского континента носят сугубо деловой характер. Путем несложных махинаций он обналичивает часть своих “алмазных запасов” и передает в распоряжение управляющего компанией в Ньюаркете все больше средств. Фирма вскоре становится процветающей автомобилестроительной корпорацией, и управляющий превращается в главу совета директоров.

Производство расширяется. На каком-то этапе Гилберт выпустил акции, и тут же скупил довольно значительную их часть. Попутно он приобретает акции многих других процветающих корпораций, и дело теперь полностью, что называется, “в шляпе”. Англичанин получил возможность вполне легально и без всяких подозрений со стороны государства и мафии обналичивать свои “алмазные запасы”. Гилберт наконец-то стал джентльменом, о чем только могли мечтать все его предки вплоть до десятого колена. Большая часть бриллиантов, так и невостребованная, до сих пор покоится в лесных и болотных тайниках, разбросанных по всей Англии — это запасы “на черный день”. Кое-что Гилберт для успокоения совести пустил на благотворительные дела, кое-что тайно поместил в банковские сейфы, но основное богатство сохраняется в неприкосновенном, так сказать в “девственном” виде. Рован Гилберт до сих пор не имеет понятия о том, ОТКУДА взялся этот волшебный цилиндр, и КОМУ принадлежали бриллианты, заключенные в нем.

Я поинтересовался у англичанина судьбой самого цилиндра, но новоявленный джентльмен с сожалением сообщил мне, что остатки его разрезал и выкинул далеко в море в глубоком месте, когда заметал следы. Но он как смог подробней нарисовал мне этот цилиндр и его детали на бумаге”.

К сожалению в журнале эти рисунки не присутствовали, но сделанное Гилбертом описание странного цилиндра — форма, размеры и вес, а также конструкция замков — полностью совпали с описанием, приведенным в “Шпунке”. Картина начинала проясняться.

Благодаря трем вышеприведенным историям, по большому счету никак не связанным друг с другом, можно теперь вполне конкретно предположить, ГДЕ ИМЕННО нацисты могли спрятать главную часть награбленных ими в войну сокровищ. Конечно же, это было очень хитроумно. Ну кто, скажите, станет после войны искать какие-то подводные буи в бескрайних просторах океана, даже если и будет знать о существовании всей этой системы? По задумке авторов драгоценности запаивались в герметичный цилиндр, подобный тому, что нашел Рован Гилберт, к цилиндру прикреплялся тяжелый груз, а с другой стороны — тонкий, но крепкий стальной канат, способный выдерживать запредельные нагрузки и длина которого зависела от того, в каком именно месте и на какой именно глубине предполагалось затопить тайник. После затопления верхний конец каната удерживался на плаву буем — такой же самый буй описал бывший немецкий подводник Гельмут Фразе. Система выглядела весьма надежно, по словам немца, буй был снабжен каким-то передающим гидроакустическим устройством, питающимся не от обычного аккумулятора, а от так называемой “вечной батареи”, принцип действия которой основан на использовании разницы температур поверхностного и придонного слоев воды. Лицо, во владении которого находилась информация хотя бы о приблизительных координатах буя, и которое имело такое секретное устройство, на посылаемые которым радио- или акустические сигналы “отзывался” буй, могло бы быстро этот самый буй отыскать. Правда, могли возникнуть затруднения с подъемом на поверхность цилиндров, но эти проблемы носили чисто технический характер и не имели особо принципиального значения…

Во всей этой истории беспокоит другое — если система представлялась нацистам более надежной, чем тайники на суше, то откуда же тогда взялся цилиндр, найденный Гилбертом? Вероятнее всего, что в результате какой-то неполадки в системе цилиндр просто-напросто оторвался от нее, и не удерживаемый на дне многотонным грузилом, всплыл на поверхность моря. Из этого следует, что система все же не так надежна, как можно было бы себе представить… Однако это все сомнения частного порядка, в главном же можно быть уверенным наверняка — перед окончанием войны нацисты сделали все возможное, чтобы запрятать большую часть драгоценностей (а возможно и секретных документов) в глубинах моря. О сохранении тайны они тоже позаботились должным образом.

И вот теперь настало время извлечь на свет Божий следующий документ. Перед вами строки из мемуаров прославленного капитана Мервилла Гранта, который в описываемые времена командовал британским легким крейсером “Бруней”.

“…15 апреля 1945 года, — пишет Грант в своих записках, — мне поступил приказ выйти из порта Фритаун в Западной Африке и направиться в квадрат “Зет” — пустынный участок Атлантического океана между Французской Вест-Индией и островами Зеленого Мыса. По сообщению, полученному от пилота патрульной летающей лодки, в этом квадрате находился фашистский транспорт- “прорыватель блокады” (С*.) “Эриадна”. Инструкции командующего предписывали захватить “Эриадну”, а при сопротивлении — уничтожить.

Через некоторое время мы вышли в заданный район и быстро обнаружили фашистский корабль с помощью бортового самолета-разведчика. Однако это была не “Эриадна”, а совершенно другой корабль — “Nautilus”, числившийся в германском флоте как минный транспорт. Зенитным огнем с “Nautilus” наш самолет был сбит, впрочем, летчики спаслись, и после окончания операции их благополучно подняли на борт крейсера. Немцы сначала попытались от нас удрать, но быстро поняли, что сделать этого им не удастся, сдаваться тем не менее они не собирались. Раньше я никогда не сталкивался со столь бессмысленным и упорным сопротивлением — на “Nautilus” пушек было раз в пять меньше, да и калибр их был мелковат посравнению с нашим. Однако немцы стреляли с таким поразительным упорством, будто всерьез намеревались отбиться от бронированного крейсера. Впрочем, их снаряды до нас не долетали, а мы быстро добились попадания в машинное отделение, и фашистский корабль окутался большим облаком пара и дыма. Немцы принялись спускать шлюпки, но белого флага не поднимали, и я решил, что они намерены затопить свое судно. Огонь с “Nautilus” прекратился, и я дал приказ готовить к спуску быстроходный катер с группой захвата. К тому времени пар и дым рассеялись, а шлюпки с немецкими моряками были уже далеко.

…Прошло минут 20, и наша группа наконец поднялась на подбитый корабль. Внезапно “Nautilus” вздрогнул, и стал медленно крениться на правый борт — наверняка немцы перед отступлением открыли кингстоны именно с этой стороны. Я по радио приказал старшему офицеру, отправившемуся на катере, поторопиться с обследованием трюмов. Через несколько минут крен достиг того предела, когда пребывание людей на борту становилось слишком опасным. Группа захвата покинула тонущий “Nautilus”…

Однако никаких документов на борту транспорта обнаружить не удалось, впрочем, я и не надеялся на это. Немцы никогда не оставляли нам какие-либо документы, если у них была хоть минимальная возможность уничтожить их. Старший офицер по прибытии доложил мне, что в трюмах не обнаружил ничего особенного, кроме стальных минрепов невероятной длины, свернутых в гигантские бухты, а также нескольких пустотелых цилиндров неизвестного предназначения. Когда “Nautilus” затонул, мы долго искали своих сбитых пилотов, а когда отправились подбирать немцев, то было уже слишком поздно. Неожиданно задул шквальный ветер и разогнал шлюпки с немцами по всему океану. Быстро темнело, и до того момента, как шторм превратился в ураган, нам удалось спасти только пятерых матросов во главе с капитаном корабля. На все расспросы относительно курса и предназначения их судна моряки “Nautilus” твердили, что им был дан приказ прорываться в Аргентину и там сдаться. Но я понимал, что дело вовсе не так просто, как хотят представить мне его эти хитрецы. Из пленных я отобрал одного, на мой взгляд наименее крепкого в психологическом плане моряка, и решил на него поднажать.

В конце концов матрос признался, что прорыватель выполнял ответственное задание, полученное его капитаном лично от одного из главарей задыхающегося в тисках жесткой блокады рейха. В суть задания он посвящен не был, но, по его мнению, судно занималось постановкой глубоководных мин у берегов Южной Америки на путях танкеров, перевозящих нефть из Венесуэлы в США, а в квадрат “Зет” пришло для очередного сеанса связи с Берлином.

Я подверг критике эту явно смехотворную версию, но моряк упорно стоял на своем. Тогда я решил еще раз допросить капитана, имея на руках новые данные.

Но я опоздал. Немец, видно, что-то заподозрил, и потому, когда его вели из корабельного карцера на допрос, выхватил у сопровождавшего его офицера пистолет и застрелился. Я был очень раздосадован таким поворотом дела, но поделать тут ничего было нельзя. Я набросился на остальных немцев с угрозами, но они упорно ничего не хотели говорить… Они твердили только, что являлись членами машинной команды, и потому не видели, что делается на палубах, а распространение слухов и сплетен на “Nautilus” пресекалось самым жестоким образом — для этого на корабле существовала тайная служба безопасности. Конечно, мне очень хотелось раскрыть тайну “Nautilus”, но она оказалась мне не по зубам. В конце концов я плюнул на эту затею с допросами пленных и свободно вздохнул, когда сдал их с рук в руки военным властям Фритауна…”

Вот так. Кто интересуется источником этих сведений, можем сообщить, что мемуары капитана Мервилла Гранта называются “В сиянии славы”, и вышли они в издательстве “Коэн и Стингрей” в 1965 году в Лондоне. На русский язык книга пока не переводилась, но самое главное в конце концов заключается в том, что благодаря информации, причерпнутой из этой книжки, можно окончательно убедиться в том, что немцы в конце войны и на самом деле “минировали” всю Атлантику — от Гренландии и до самой Антарктиды — этими цилиндрами с запрятанными в них сокровищами. По чьему именно приказу это производилось — уже совсем другой вопрос. Главное, что ПРОЦЕСС ШЁЛ.

В живых, похоже, в настоящее время, похоже, не осталось ни одного из заправил Третьего Рейха, а в мемуарах, которые оставили после себя некоторые из этих людей, не содержится и намека на запрятанные ими на океанском дне сокровища. Прошло более полувека с момента проведения операции, на которой “застукали” минный транспорт “Nautilus”, но кроме счастливой находки Ровена Гилберта больше ничего не свидетельствует о том, что сокровища по-прежнему ожидают тех, кто за ними когда-нибудь придет. Если их не извлек в свое время тот, кто их спрятал, то где, спрашивается, гарантия, что автоматические буи до сих пор исправны и обладают способностью ответить на “призывы” поискового прибора, следов которого тоже так и не удалось отыскать?

Опубликованные в разных журналах материалы позволяют надеяться на то, что откликнется еще кто-то, кто поможет разыскать такую необходимую в этом деле зацепку. Где разгадка тайны? Где отыскать поисковый прибор, описанный немецким подводником Гельмутом Фразе? Не мог же он сам, или по крайней мере его чертежи исчезнуть бесследно? Раз нашлись после войны и цилиндры, и многокилометровые минрепы с грузилами, и даже часть сокровищ, то должны же наконец отыскаться и эти загадочные штуки. Обязательно. Рано или поздно. И если в один прекрасный день жаждущим созерцать вновь утерянную когда-то красоту, взглядам миллионов людей на нашей планете откроется величественное и неповторимое очарование самой что ни на есть настоящей Янтарной Комнаты в своем что ни на есть натуральном виде, то можно считать, что вопрос с тайными захоронениями нацистских кладов на дне океанов был поднят не зря.

Глава 4. Кокосы на вес золота

…Теперь самое время рассказать о наиболее известном на нынешнее время кладоносном острове, так сказать, самом “хрестоматийном” в истории кладоискательства — о знаменитом острове Кокос. Без упоминания об этом клочке суши не обходится ни один даже самый захудалый труд о кладах и кладоискателях, даже само его название стало именем нарицательным. И дело даже не в том, что на этом острове спрятаны какие-то несметные богатства… Богатств там, кстати, никогда не находили, а если и находили, то официально об этом ничего не известно. А знаменит Кокос скорее тем, что за последние 150 лет его истории на острове побывало несметное количество кладоискательских экспедиций — всего больше пятисот. Если выразить это лаконичным языком беспристрастной статистики, то получается, что каждый из этих ста пятидесяти лет на Кокосе высаживалось по три экспедиции, или же по экспедиции каждые четыре месяца. Для необитаемого острова это весьма необычная цифра, не правда ли?

Остров Кокос находится на самом, так сказать, краю Земли — в восточной части Тихого океана, вдали от всяких морских путей и в зоне постоянных морских штормов. Он представляет собой скалистый пятачок в пятистах километрах от побережья Коста-Рики, которой, кстати, и принадлежит. Если говорить о размерах этого острова, то особо похвастаться ему тут нечем — длина его составляет четыре мили, а ширина — две. Скалы, из которых состоит остров, поражают своей высотой и неприступностью, и везде где можно покрыты буйными тропическими джунглями, насыщенными и перенасыщенными всякими смертельно опасными для человека ползучими гадами и насекомыми. В северной части острова имеются две более или менее пригодные для высадки с кораблей бухты, с остальных же сторон Кокос неприступен, как средневековая крепость палестинских крестоносцев. В нынешнее время на острове располагается охраняемый костариканским правительством заповедник флоры и фауны, и потому приток новых кладоискателей в наши дни катастрофически ограничился.

История этого неприметного до определенных пор острова начинается в те давние времена, когда только-только начинала твориться новая история всего латиноамериканского континента. Как все прекрасно знают, тогда, почти в самом начале прошлого столетия, народы пятнадцати испанских колоний, вдохновленные недавним примером братских народов бывших английских колоний в Северной Америке (то есть США), а также Гаити, где восставшим народом был положен конец французскому колониальному господству, поднялись на борьбу против жестокого ига зажравшихся вельмож. Освободительная война разгорается во всю силу от Тихого океана до Атлантического, от Карибского моря и до Магелланова пролива. Испанские войска терпят от плохо вооруженных, но вдохновленных великой идеей повстанцев одно позорное поражение за другим. Но Лима, столица так называемого Перуанского вице-королевства, до поры до времени неприступна для восставших. Тогда аргентинский генерал Хосе Сан-Мартин, возглавивший освободительное движение в ряде испанских колоний, создает из отборных гвардейских частей ударную народную армию и размещает ее на юге Перу в районе Писко для того, чтобы после основательной подготовки двинуться оттуда в последнее наступление на помощь восставшим, осадившим Лиму…

Испанские генералы и вельможи, а также высшее католическое духовенство, всеми силами способствовавшее жестокому насилию, творимому колонизаторами над простым народом, насмерть перепуганы таким развитием событий. Они прекрасно понимают, что историю вспять не повернуть, и грядет их смертный час. У них еще свежи в памяти ужасные события, сопутствовавшие Великой Французской революции в Европе, они прекрасно осведомлены о той участи, которая постигла французскую знать в то кровавое для монархии время. Повстанцы полны решимости разделаться со своими угнетателями, и разделаться с ними с той же жестокостью, и потому испанцы в спешке покидают свои замки и поместья, они без промедления устремляются в Лиму, под защиту многочисленных пушек ее крепости и артиллерии войск, составлявших ее гарнизон. Естественно, вместе с ними город наводняют и богатства, которые они прихватили с собой. На короткое время Лима становится самым богатым городом в мире, если брать в расчет количество золота и бриллиантов, которыми наполнились ее склады и дворы… Однако испанцам предельно ясно, что Лима для них — лишь временное убежище, и потому надо сматываться из Америки как можно скорее и как можно дальше. Армия прославленного Сан-Мартина уже в каких-нибудь двухстах километрах от столицы, не пройдет и недели, как город падет, и тогда прости прощай не только награбленное за долгие века владычества богатство… Испанцы смертельно боялись мести восставших орд.

12 сентября 1820 года в порт Кальяо, который находится в нескольких милях от Лимы в живописной бухте на берегу лазурного океана и является как бы морскими воротами этой столицы, начали свозиться привезенные из всех концов Южной Америки сокровища. Очевидцы описывают, что такой КУЧИ сваленных вместе на пристанях богатств еще не лицезрел ни один смертный за всю историю человеческой цивилизации. Наверное, зрелище было и на самом деле потрясающим, особенно если учесть также и то обстоятельство, что сокровища в основной своей массе представляли собой не просто золото, серебро и драгоценные камни, а настоящие произведения искусства, отчеканенные и ограненные лучшими мастерами континента. Чего стоит только, например, двухметровая статуя пресвятой девы Марии с младенцем на руках — главного украшения католического храма в Лиме долгие годы. Описывать красоту и величие этой необычной статуи бессмысленно, ее изображение имеет любой музей прикладных искусств в мире, но если перевести ее ценность в доллары или фунты стерлингов, то получится цифра настолько фантастическая, что эта статуя, если она, конечно, будет когда-то найдена, окажется не по карману ни одному из этих музеев, даже таким, которые финансируются из особых государственных и межгосударственных фондов…

Итак, в тот погожий сентябрьский день на пристани Кальяо царило необычное оживление. Там было собрано крупнейшее в мире собрание произведений искусства всей Южной Америки, но кораблей, готовых вывезти эти самые произведения с мятежного континента в Испанию или на Филиппины, пока еще не было. Только к вечеру в гавани бросило якорь случайно зашедшее сюда судно “Мэри Диар”, которым командовал капитан Скотт Томпсон — человек незаурядный и много чего на своем длинном веку повидавший.

…Об этом капитане Томпсоне можно было бы написать целую книгу — об этом человеке сохранилась масса сведений, но в большинстве своем противоречивых. Официальная версия считает, что Скотт Томпсон — выходец из Шотландии и человек вполне приличный, по крайней мере его слово, как утверждают некоторые исследователи, с делом никогда не расходилось, и по английским меркам его вполне можно было считать настоящим джентльменом, что было абсолютной редкостью для капитанов судов, курсировавших в те смутные времена по всему западному побережью Америки от Аляски и до самого мыса Горн. По другой версии, которая фигурирует во многих книгах, где упоминается или ведется рассказ об острове Кокос, капитан Томпсон — кровожадный пират, который не один год наводил своими набегами ужас на жителей побережья от Чили и до самой Колумбии, и который за свою “карьеру” погубил больше душ, чем любой самый жестокий разбойник во всей истории всемирного пиратства. Обе эти версии не имеют ничего общего с действительным положением дел.

Капитана Томпсона звали вовсе не Скотт, а Диего, а Томпсон была фамилией его матери-англичанки. Родился Томпсон в Гуайякиле, самом главном порту Эквадора, и он был хорошо известен местным испанским властям, иначе эти власти ни за что не проявили бы к нему того доверия, которое и явилось затравкой ко всей этой истории. Отцом Томпсона был известный испанский судовладелец Луис Пефес, впоследствии разорившийся и умерший во время экспедиции за золотом инков в 1803 году. От отца юному Диего досталась лишь шхуна “Веритас”, позднее модернизированная, обновленная и получившая новое имя, вошедшее потом в историю — это была “Мери Диар”.

В описываемое время, то есть в 1820-м году, Томпсон-Пефес занимался обычными каботажными перевозками самых различных грузов между портами Чили и Панамы. Особого дохода ему эта деятельность не приносила, но Томпсон не унывал. Это был тихий и тщедушный на вид человек с рыжей шевелюрой, весьма далекий, на первый взгляд, от всех тех стандартов, по которым принято определять капитанов прибрежных шхун — этих властных и жестоких укротителей вечно пьяных и постоянно бунтующих по всяким мыслимым и немыслимым поводам матросов палубной команды. Но невзирая на свою непритязательную внешность, Томпсон всегда умудрялся держать своих людей в самой настоящей железной узде, и потому порядок на его корабле всегда был отменный, о чем свидетельствуют многочисленные архивные документы портовых администраций Кальяо и других портов побережья той поры, в которые входила “Мери Диар”. Словом, это был примерный человек и достойный моряк, и надо же такому было случиться, чтобы его шхуна очутилась в порту Кальяо в такой ответственный и неподходящий для честного капитана момент…

Итак, испанцы увидели, что в гавани наконец-то появился корабль, годный для немедленной перевозки части богатств, собранных на пристани. Губернатор признал в Томпсоне человека, к которому можно проявить необходимое в столь важном деле доверие, и он предложил капитану сделку. Согласно этой сделке, Томпсон должен был доставить сокровища в Испанию, и в качестве вознаграждения ему полагалась весьма солидная сумма. Томпсон с радостью принял это предложение, потому что на деньги, которые он должен был получить после выполнения ответственной работы, можно было купить несколько новых шхун и основать свою собственную судоходную компанию…

“Мери Диар” тем временем встала под погрузку, и к утру следующего дня большая часть драгоценностей уже находилась в трюмах корабля. Для охраны ценностей на шхуне тут же был размещен отряд испанских солдат, и казалось, все было готово к отплытию. Но, как видно, губернатор все же решил подстраховаться, и не рискнул отпустить “Мери Диар” без разрешения самого вице-короля.

Вице-король Перу, Хоакин Писуэла, прибыл в Кальяо только к обеду следующего дня. Ознакомившись с проблемой, он запретил выход шхуны в море без конвоя, и решил дождаться прибытия в порт какого-нибудь военного корабля, чтобы тот сопровождал сокровища до самой Испании без всяких приключений.

…В томительном ожидании прошло несколько дней. Сокровища все это время хранились на шхуне Томпсона, и маленьким невзрачным капитаном, которому уже улыбнулась крупная удача (ведь он первым перехватил такой выгодный контракт) стали одолевать более ощутимые желания. Сказочные богатства, которыми были полны трюмы его “Мери Диар”, могли лишить покоя кого угодно, и не удивительно, что вскоре голову Томпсона стали навещать мысли одна смелее другой, а потом с капитаном и вовсе стало твориться что-то ужасное. Впрочем, необходимо вспомнить, в какие именно времена разворачивались описываемые события, и все тут же станет на свои места. В те времена, как правило, насилие в человеческих отношениях было вполне закономерной нормой, и любой, даже самый добропорядочный, казалось бы, человек, в определенных условиях во мгновение ока с легкостью мог превратиться в закоренелого преступника или отъявленного пирата.

Соблазн легко, быстро, и сказочно разбогатеть в конце концов победил в капитане добропорядочного человека. К тому же Томпсон утешался мыслью, что сокровища эти уже были награбленными, и ничего предосудительного в том, чтобы отнять их у жестоких дармоедов-колонизаторов, он не видел. Как только желание овладеть сокровищами превратилось в твердую и четкую цель, ему ничего не стоило склонить на свою сторону менее щепетильного в подобных делах старшего помощника своего корабля — Инго Барсала. Вдвоем они легко заручились поддержкой еще более податливой команды, каждый член которой спал и видел, как бы набить карманы побольше да прокутить в кабаках всю оставшуюся жизнь. Сообщники разработали план и решительно стали приводить его в действие.

Дальнейшие события легко предсказуемы, и если бы даже о них не сохранилось никаких письменных свидетельств, то догадаться об их развитии и смоделировать их с высокой степенью точности не составило бы особого труда. Томпсон с помощниками приобрели в городе необходимое для намечающейся схватки количество оружия, тайком переправили его на борт корабля, и дождавшись ближайшей ночи, раздали его команде. Как только стемнело и испанцы на борту корабля потеряли бдительность, им всем быстро и тихо перерезали глотки, а тела выкинули за борт на съедение акулам. На “Мери Диар” тотчас были подняты паруса, и шхуна быстро пошла к выходу из гавани.

…Однако капитан Томпсон несколько просчитался. Совсем незамеченным выскочить из порта кораблю не удалось, так как какой-то недобитый испанец всплыл и поднял крик, услышанный на берегу. В крепости заметили подозрительное маневрирование шхуны и подняли тревогу. Испанцам очень скоро стало ясно, что невзрачный капитан Томпсон, которому они доверили все то самое ценное, что у них имелось, вознамерился вдруг их обмануть. Невезение стало для Томпсона катастрофическим, когда в гавани неожиданно появился испанский фрегат, прибывший в Перу с Марианских островов как раз для сопровождения конвоев с золотом из Америки в Испанию. Томпсону чудом удалось увернуться от фрегата, и только благодаря тому, что капитан испанского корабля и понятия не имел о причинах возникшей в гавани суматохи. Когда он кинул якорь недалеко от набережной, от вице-короля капитану поступил приказ немедленно настичь беглецов и привести их обратно в порт. Фрегат тут же пустился в погоню, однако остановить “Мэри Диар” он был не в состоянии — шхуна, невзирая на почтенный возраст, была гораздо быстроходнее, чем военный корабль, только-только вернувшийся из утомительного плавания. Не прошло и нескольких часов, как беглецы с завидной легкостью скрылись за горизонтом, и испанскому капитану оставалось лишь размышлять над тем, каким же таким способом ему еще можно выполнить задание вице-короля…

На первый взгляд, с потерей шхуны задача эта становилась невыполнимой, но капитан фрегата не был простым и банальным королевским служакой. История сохранила для нас его имя — это был Диего Раскона, и об этом человеке тоже можно было бы написать целую книгу, но цель нашего повествования несколько иная. Итак, Диего Раскона без долгих мучений придумал, как выполнить данный ему приказ в наилучшем виде, и тем самым он способствовал тому, что название острова Кокос стало самым настоящим символов несбыточных надежд для кладоискателей всего мира, и вошло в историю — прочно и навсегда!

Следует сказать, что капитан Томпсон после того, как так удачно оторвался от погони, не раздумывал долго над тем, куда именно ему держать курс со своим драгоценным грузом. Он сразу же понял, что хочет он того, или не хочет, а острова Кокос ему все равно не миновать, потому что в сложившейся ситуации это было наиболее благоприятное место для сокрытия умыкнутых им у испанцев богатств. Кокос пользовался славой мрачного и опасного места, и потому у его берегов очень редко можно было увидеть мачты какого-то корабля. Моряки всего мира предпочитали обходить этот остров стороной, и новоявленным пиратам, в которых фактически превратились Томпсон и его команда после побега из Кальяо, это обстоятельство как раз подходило. Им не были нужны сейчас лишние глаза…

Однако капитан испанского фрегата Диего Раскона также не видел больше вариантов выполнения данного ему вице-королем приказа, кроме как посетить остров Кокос. Он имел четкое представление о характере и количестве груза на преследуемой шхуне, и потому с самого начала погони был уверен в том, что Томпсон наверняка попытается спрятать сокровища именно на этом острове. Правда, на пути к нему лежал еще один клочок суши — необитаемый остров Мальпело, но Раскона прекрасно знал, что на Мальпело не рискнет высадиться ни один моряк: на этом острове не было ни одной мало-мальски пригодной для высадки бухты. К тому же он был окружен неприступными рифами, так что единственной целью предателя, по мнению испанца, в сложившейся ситуации мог быть только лишь Кокос. Капитан Раскона держал курс прямо на него, и через несколько дней погони выяснилось, что его расчеты оправдались на все сто.

Тем временем Томпсон, и не подозревая о погоне, бросил якорь в одной из двух бухт острова — в бухте Чатам. Несколько дней понадобилось команде “Мери Диар”, чтобы переправить драгоценности на берег и надежно там их спрятать. И, конечно, не сохранилось никаких письменных свидетельств того, в каком именно месте был зарыт клад, иначе не существовало бы и всей этой загадки. Когда работа была закончена, у входа в бухту неожиданно для пиратов появился хорошо вооруженный испанский фрегат. Ловушка захлопнулась. Экипаж шхуны был столь малочислен, что о сопротивлении испанцам не могло быть и речи. Бежать пиратам тоже было некуда — остров был слишком мал для того, чтобы спрятаться на нем такому количеству людей. Испанцы схватили всех пиратов и без промедления повесили их, однако сам Томпсон был нужен Расконе живым — ведь капитан был единственным, кто знал, где запрятаны сокровища…

Первоначальный допрос на борту испанского фрегата не дал никаких результатов. Томпсон понимал, что как только место захоронения клада станет известно испанцам — и он труп. Конечно, капитан вполне отдавал себе отчет в том, каким ему придется подвергнуться пыткам при последующих допросах, но он мужественно презрел все страдания ради сохранения своей жизни, и — чем черт не шутит — ради призрачной, но все же вполне реальной надежды оставить в конце концов все уворованные драгоценности за собой.

Ничего не добившись от хлипенького на первый взгляд Томпсона, испанский капитан плюнул на сокровища и перевез Томпсона в Панаму, где его тотчас поместили в крупнейшую в этом регионе тюрьму Сан-Рохас. В этой тюрьме работали опытные палачи, но, к своему немалому удивлению, они не сумели добиться от Томпсона нужных сведений. Положение палачей усугублялось еще и тем фактом, что им свыше был дан чёткий приказ: ни в коем случае не лишать Томпсона жизни, по крайней мере до тех самых пор, пока он не выложит тайну клада испанцам. Ведь если он умрет, то вместе с ним умрет и тайна. А вот это никуда не годилось. Сумма была слишком значительной для того, чтобы испанская казна так просто могла с ней расстаться…

Однако события развивались своим путём. Пока капитан Томпсон сидел в тюрьме и мужественно переносил все пытки, применяемые к нему палачами, освободительная война латиноамериканских народов докатилась и до Панамы. Передовые отряды восставших под предводительством полковника Гильермиса захватили тюрьму Сан-Рохас всего через полтора месяца после того, как туда попал Томпсон, и из нее были выпущены все узники. Испанцы бежали в Мексику, и Панама наконец перестала быть обираемой жадными захватчиками колонией. Вместе со всеми прочими узниками на свободу вышел и счастливый, добившийся своего Томпсон. Еще бы! Он не только пережил своих мучителей, но еще и оказался единственным обладателем гигантского даже по тем временам состояния. Однако со вступлением в права наследства вышла заминка. У Томпсона абсолютно не было средств на то, чтобы добраться до Кокоса, и тогда он решил действовать последовательно.

В Канаде на Ньюфаундленде у Томпсона были зажиточные родственники со стороны матери, и капитан, не раздумывая, отправился именно в этом направлении, чтобы попытаться собрать денег для организации экспедиции на остров Кокос. Однако, поселившись на Ньюфаундленде, Томпсону по независящим от него обстоятельствам пришлось задержаться на нем сначала на год, по том на второй, на третий, и так далее. До тех пор, пока он наконец смог отправиться за своим кладом, прошло ни много ни мало — 20 лет. Для этого Томпсон сговорился со своим давним приятелем, капитаном Джоном Киттингом.

Джон Киттинг являлся владельцем великолепного торгового брига “Гаттерас”, который долгое время перевозил американскую пшеницу и прочие сельскохозяйственные продукты в Мексику. В 1941 году “Гаттерас”, с Киттингом и Томпсоном на борту, выгрузился в порту Веракрус и взял курс на Тихий океан через мыс Горн. Казалось, многолетняя мечта заждавшегося Томпсона наконец осуществляется, но, как это ни прискорбно, а до конца плавания престарелый капитан не дожил. Где-то на широте островов Хуан-Фернандес у берегов Чили в сильный шторм Томпсон получил смертельную травму при экстренной уборке парусов, и через несколько дней мучений скончался. Но перед смертью он отдал Киттингу карту с обозначением места, где он когда-то закопал сокровища, вывезенные им из Кальяо в 1020 году. Киттинг принял карту. С этого самого момента и начались все его злоключения…

Капитан Киттинг, по преданию, был сообразительным малым, и он прекрасно понимал, что в этом деле ему крайне необходим компаньон, точно также, как он и сам был необходим прежде покойному Томпсону. На “Гаттерасе” он мог доверять только одному человеку — этим человеком был старший помощник Малькольм Боуг. Киттинг немедленно выложил секрет сокровищ своему новому компаньону, показал ему карту, и вдвоем они принялись составлять план дальнейших действий.

Через несколько дней, когда корабль приблизился к экватору, всей команде было объявлено, что “Гаттерас” держит курс в порт Акапулько, который расположен на тихоокеанском побережье Мексики, якобы для того, чтобы взять груз, адресованный в Сан-Франциско. В пути Боуг сделал так, что пришлось зайти и на Кокос — чтобы пополнить запасы воды. Никто ничего вроде бы не заподозрил, и когда матросы принялись наполнять сгруженные на берег бочки питьевой водой из родника, компаньоны отправились вглубь острова под предлогом пострелять дичь. У Киттинга была карта Томпсона, и с помощью нее заговорщики без труда отыскали пещеру, в которой был спрятан клад. Воспользовавшись потайным ходом, они проникли в нее. Размеры сказочного богатства поразили их, впрочем, ненадолго. Они отобрали часть драгоценностей, набили ими карманы и возвратились на корабль.

Будь Киттинг с Боугом помудрее, они разработали бы более оригинальный план добычи доставшихся им сокровищ… Но в тщетных попытках придумать что-то, чтобы обвести вокруг пальца свою команду, они попытались оттянуть выход “Гаттераса” в море под весьма надуманными и явно неубедительными предлогами. В течение нескольких дней компаньоны усиленно “охотились”, перетаскивая в карманах на корабль добытые из тайника драгоценности, но своими частыми отлучками в джунгли острова они только разожгли в команде небеспочвенные подозрения. Матросы попытались проследить за капитаном и помощником, чтобы выяснить, в чем именно тут было дело, но эта слежка провалилась — Киттинг и Боуг засекли неопытных в этих делах матросов и к своей пещере больше не ходили. Раздосадованным матросам не оставалось ничего лучшего, как обыскать каюты начальников.

И тут им повезло. Незваные следователи обнаружили в каюте капитана драгоценности и все поняли. Когда Киттинг и Боуг возвратились с очередной “охоты”, моряки схватили их и потребовали поделиться богатствами, которые, как они уже выяснили наверняка, были закопаны на острове…

Киттинг и Боуг поняли свою ошибку, но произошло это слишком поздно. Им с самого начала нужно было без промедления идти в какой-нибудь более-менее крупный порт, уволить старую команду и нанять хоть и менее опытных, зато гораздо более покладистых моряков. Однако время для упущенных возможностей, увы, прошло. Компаньонам ничего не оставалось, как согласиться с требованиями команды, поведение многих членов которой становилось все более угрожающим и не обещающим ничего хорошего.

Итак, капитан и помощник пообещали матросам, что клад будет поделен поровну между всеми членами команды без исключения. Вероятно, эти обещания выглядели довольно убедительно, потому что матросы поверили в их искренность безоговорочно, и Киттинга с Боугом даже не заперли, и даже более того — матросы устроили грандиозную попойку в честь предстоящего дележа. Воспользовавшись открывшимися возможностями, Киттинг и Боуг, дождавшись темноты, спустили одну из шлюпок “Гаттераса” на воду и сбежали с мятежного брига на остров.

Разъяренные матросы кинулись в погоню, но усилия их успехом не увенчались. Беглецов им поймать не удалось, не нашли они и пещеры с кладом… Больше недели команда прочесывала остров метр за метром, пока не убедилась в тщетности своих поисков. Тогда моряки поделили между собой найденные в каюте капитана драгоценности, после чего подняли на “Гаттерасе” паруса, предоставив Киттингу с Боугом полную свободу действий.

Итак, компаньоны остались на необитаемом острове наедине со своими сокровищами и всеми прочими напастями, которыми буквально кишел этот негостеприимный клочок суши. Очень скоро приятели начали бедствовать — у них не было оружия, чтобы добывать себе сносное пропитание. Такая жизнь продолжалась несколько месяцев, но, к сожалению, ни одного дня не было задокументировано. Чем занимались все это время Киттинг и Боуг — неизвестно, зато известно, что когда на Кокос наконец-то высадились люди с американского китобойного судна “Аляска”, бедняги Боуга в живых уже не было. Официальная версия полагает, что это Киттинг убил своего помощника, когда они не смогли поделить богатства, и многие ей верят, не осознавая всей глупости, и даже абсурдности именно такого предположения. Если Киттинг и убил Боуга, то никак не из-за богатства, размеры которого были так велики, что его хватило бы для того, чтобы на всю оставшуюся жизнь сделать счастливым население какой-нибудь не очень большой страны. Скорее всего Боуг пал жертвой укуса ядовитой змеи “боро”, которыми кишат заросли Кокоса, или еще какого-нибудь несчастного случая…

Как бы там ни было, а китобои обнаружили на острове только одного капитана Киттинга, который едва держался на ногах от истощения, и очень похожего на обезумевшего от одиночества отшельника. Американские моряки тотчас переправили капитана на свой корабль, накормили его, и стали расспрашивать о том, что же с ним все-таки приключилось. Очухавшийся Киттинг выдал китобоям версию о том, что во время плавания команда его корабля взбунтовалась, насильно завладела бригом, и высадила его, капитана, на необитаемый остров…

Американцы взяли Киттинга с собой в соединенные штаты. Незаметно от всех Киттинг вывез с острова Кокос несколько особо ценных бриллиантов из “сокровищ Лимы”, и потому будущее его было более-менее обеспечено. После возвращения с острова он поселился в Сан-Франциско, где зажил тихой и спокойной жизнью отставного буржуа. Судя по сохранившимся письменным свидетельствам, в течение всей оставшейся жизни у Киттинга не появилось даже мысли о том, чтобы возвратиться на Кокос и завладеть всеми богатствами. Но перед смертью, наступившей в 1949 году, Киттинг рассказал о кладе своему приятелю Джону Фитцджеральду. Этот Фитцджеральд, конечно, был совсем не прочь заполучить все эти богатства в руки, однако он попыток к этому так никогда и не сделал. Умирающий Киттинг передал Фитцджеральду и свою карту, но что-то на этой карте, судя по дальнейшей истории кладоискания на острове Кокос, уже было не так.

…Несмотря на всю шумиху, поднятую Джоном Фитцджеральдом вокруг сокровищ Кокоса и вокруг полученной им карты, никто с помощью ЭТОЙ карты сокровищ пока так и не нашел. Остается предположить только одно: не имея средств на организацию экспедиции к острову, Фитцджеральд изменил эту карту, надеясь все-таки когда-нибудь воспользоваться правильными её данными лично. Остальные версии, приводимые в официальной литературе, и гроша ломаного не стоят, особенно дожившая до наших времен версия о том, что изменения в карте сделал не Фитцджеральд, а сам Киттинг, и якобы по одной только той простой причине, что его-де терзали некие угрызения совести по поводу судьбы тех кладоискателей, которые могут последовать на Кокос вслед за ним — будто бы находка злополучного клада приведет к неоправданным человеческим жертвам. Однако как бы там ни было, а клада после Киттинга и на самом деле больше никто не видел…

По крайней мере так утверждает официальная история.

Напомню читателю, что эта самая официальная история началась с того самого момента, как болван Фитцджеральд раструбил о сокровищах Кокоса на весь белый свет. Это случилось в 1853 году, и эпицентром этого сенсационного взрыва был Сан-Франциско — крупнейший тогда американский порт на Тихом океане. И это неудивительно. В Сан-Франциско, помимо моряков с десятков и сотен заходивших в него ежедневно кораблей, околачивались толпы всякий подозрительных личностей, жуликов всех мастей, разного калибра авантюристов. Как только во всех сан-францисских газетах появились статьи про сокровища, спрятанные на Кокосе, они сразу же были дополнены сообщением некоей Мери Уэлч о том, что сокровища на острове, запрятанные там капитаном Томпсоном-Пефесом, не являются единственными.

Это заявление вызвало еще большую сенсацию, чем рассказы Фитцджеральда. Ведь теперь речь шла ни о чем ином, как о… другой части “сокровищ Лимы”, которая оставалась на пристани Кальяо после того, как Томпсон на “Мери Диар” “увёл” основную часть “сокровищ Лимы” 12 сентября 1820 года!

…Об этой самой Мери Уэлч история сохранила немного фактов. Сама она утверждала, что являлась некогда любовницей знаменитого пирата Альфонсо Белафонте, и плавала с ним на его пиратском корабле до самого 1820 года, когда он был схвачен англичанами и казнен в Коста-Рике испанцами. Об этом Белафонте в свое время ходило немало легенд и преданий, но Мери Уэлч все их опровергла, от чего личность пирата не стала менее интригующей. Уэлч заявила, что Белафонте ни кто иной, как сам… Александр Грэхем!

Александр Грэхем был кадровым офицером британского флота, и прославился в 1805 году во время знаменитого Трафальгарского сражения. Как известно, в этом сражении английский военный флот под командованием легендарного адмирала Нельсона в пух и прах разгромил объединенную франко-испанскую эскадру. Грэхем тогда был командиром брига “Девоншир”, который отличился при выполнении особо важного приказа Нельсона, связанного с отвлекающими маневрами против вражеских кораблей. Впоследствии Грэхем стал кровожадным пиратом, сначала разбойничал в водах Атлантического океана, а затем перебрался на Тихий. Он продолжил традиции официальной военной политики британского Адмиралтейства относительно испанского и французского судоходства и в мирное время. Его бриг оказался отличным военным кораблем, и на нем он одержал значительное число побед над испанцами, хозяйничавшими на западном побережье Америки.

Однако времена меняются, менялась и официальная политика Британии и других государств. Англия и Испания подписали абсолютный мир, в основных положениях которого прямо указывалось на запрещение каперства[4] в любых проявлениях. Но Александр Грэхем и не думал менять полюбившуюся ему профессию. В сентябре 1920 года, как раз в те дни, когда “Мери Диар” под командой Томпсона на всех парусах удирала от преследовавшего ее испанского фрегата с драгоценностями на борту, “Девоншир” Белафонте курсировал у берегов Перу в ожидании возможной добычи. От своих лазутчиков пират узнал, что на пристани Кальяо скопилось огромное количество свезенных испанцами со всей страны драгоценностей, однако атаковать порт, хорошо защищенный тяжелыми пушками крепости многочисленных фортов он не решился. Белафонте дождался часа, когда в Кальяо прибыли испанские корабли, и на один из них, который назывался “Релампаго”, были погружены сокровища. Остальное было делом техники.

…Когда испанская эскадра, состоявшая из пяти кораблей, вышла из Кальяо и взяла курс на север, в Панаму, “Девоншир” смело напал на них, и в течение короткого боя последовательно уничтожил четыре испанских корабля, сопровождавших “Релампаго”. Однако в артиллерийской дуэли был смертельно ранен и пиратский корабль, и тогда Белафонте не оставалось ничего иного, как решиться на крайне безумный шаг: он направил тонущий бриг к испанскому галеону и после жаркой абордажной схватки захватил его вместе с сокровищами. Все испанцы были перебиты, и англичане стали единственными обладателями обнаруженного в трюме корабля богатства…

Дальше действия развивались точь-в-точь как в классических пиратских романах. Пираты прекрасно понимали, что для начала сокровища надо где-то припрятать, и Белафонте после недолгих раздумий приказал держать курс на остров… Кокос — единственное, по его разумению, место во всем регионе, пригодное для проведения столь ответственной операции. Не прошло и двух недель, как “Релампаго” кинул якорь во второй пригодной для высадки на берег бухте острова — бухте Уайфер. Золото было быстро выгружено на берег. Пираты разыскали в скалистых горах подземную пещеру, пригодную для захоронения драгоценного груза, и в течение суток перетащили в нее сокровища, а выход завалили камнями так, чтобы ни один смертный, кроме самого Белафонте, не смог найти ее. На всякий случай пират нарисовал карту острова и крестиками обозначил на ней место клада. Однако с тех самых пор этот крестик удачи никому так и не принёс…

Финал этой истории закономерен и банален до крайности. Не успел пират прийти в себя от свалившегося ему на голову богатства, как с ним приключилась пренеприятнейшая история. Возле берегов Коста-Рики, куда он направил свой “Релампаго” для того, чтобы пополнить запасы пороха и пищи, его поджидала британская эскадра, которая по договоренности с испанским правительством занималась отловом и ликвидацией английских пиратов, расплодившихся в течение долгой англо-испанской войны в невообразимых количествах, и действовавших у берегов Испанской Америки. Если прославленный герой Трафальгара с уверенностью мог одолеть превосходящие его силы испанцев, то более искусных в ведении морского боя соотечественников, тем более на испанском корабле, он победить никак не мог. Британцы окружили пиратов и принудили их к сдаче. Сопротивление было бессмысленно, к тому же Белафонте-Грэхем искренне надеялся на то, что прошлые заслуги перед британской короной помогут ему избежать позорной смерти.

Однако англичанам совсем не нужна была такая реклама, и они быстро расправились с пиратами, повесив их всех до единого по старому обычаю — на реях, а официально объявили, что покончили с кровожадным французским морским разбойником Альфонсо Белафонте. Из всей команды пощадили только вышеупомянутую Мери Уэлч, которая много лет подряд была интимной подругой знаменитого пирата. Ей-то Грэхем перед смертью и передал свою карту, однако полностью избежать наказания женщине не удалось, ее судили в Лондоне королевским судом и отправили на каторгу в далекую Австралию.

Долгих 20 лет провела Мери Уэлч на негостеприимном материке, и отбыв наказание полностью, прибыла в Сан-Франциско. Этот город устраивал ее по двум основным причинам: во-первых, он находился в стратегической близости от вожделенного острова Кокос, а во-вторых, в Сан-Франциско той поры значительно легче было устроить шумиху вокруг интересующего любого авантюриста дела и быстро найти обладающих реальными финансовыми возможностями компаньонов.

Так в конце концов и случилось. Едва рассказ Мери Уэлч был напечатан в газетах, как в богатых компаньонах буквально не стало отбоя!

…Весь остаток 1853 года прошел в организации солидной экспедиции на остров Кокос за спрятанными там 22 года назад сокровищами. И вот, наконец, 4 февраля нового, 1854 года из Сан-Франциско вышел американский пароход “Френсис Стил”. Через две недели новоявленная экспедиция во главе с Мери Уэлч высадилась на Кокосе, но тут произошла загвоздка. Оглядев остров, Мери Уэлч вдруг заявила, что не может воспользоваться картой Белафонте, потому что за прошедшие годы ландшафт сильно изменился, и все старые ориентиры исчезли. Руководство кладоискательской компании решило заняться поисками вслепую, однако этот метод к успеху не привел. Проклиная на чем свет стоит и Мери Уэлч, и ее карту, концессионеры-неудачники покинули остров, и больше на него никогда не возвращались.

Но история карты на этом не закончилась. Отнюдь! Она еще сослужила хорошую службу своей хозяйке. Когда авантюристка поняла, что от карты Белафонте проку больше не будет, она приехала в Филадельфию, на восточное побережье США, и выгодно продала эту карту какому-то романтику с большой дороги, наивно полагавшему, что ему удастся сделать то, чего не смогла сделать хорошо подготовленная и оснащенная по последнему слову техники экспедиция. История сохранила для нас имя этого наивного мечтателя — это был ближайший друг и в некотором роде соавтор прославившегося впоследствии другого мечтателя, француза Жюля Верна, и звали этого человека Антуан Гроше, который был создателем порядком нашумевшей в те времена приключенческой серии романов под общим названием “ПИРАТЫ ТИХОГО ОКЕАНА” и купившим карту за деньги, выданные ему парижской газетой приключений “Advente du Lacion”.

Как бы там ни было, а Гроше клада не нашел, зато Мери Уэлч на полученные за карту денежки спокойно дожила свой век ни в чем не нуждаясь, и даже сделала серьёзную попытку написать мемуары. Из этой затеи, правда, ничего путного не вышло, и больше это имя в связи с историей острова Кокос нигде не встречается.

Шумиха, поднятая вокруг тайны клада на Кокосе, однако не утихает. Экспедиции на остров организовываются буквально одна за другой, успеха, правда, они не имеют никакого. Однако заслуживает внимания история некоего Августа Гиссенера, который вносит в эпопею Кокоса новые штрихи.

Август Ганс Гиссенер, гражданин Германии, одержимый желанием сказочно разбогатеть, был очень решительным человеком, судя по тому, с какой твердостью он распорядился дальнейшей своей судьбой и судьбой своей семьи. Уроженец Гамбурга и владелец процветающей фермы в Померании, в 1894 году, спустя 40 лет после незабываемой авантюры Мери Уэлч, Гиссенер вдруг ни с того ни с сего спускает эту ферму с молотка и пускается в далекое путешествие в тропические широты. Средств, однако, на это смелое путешествие ему все равно не хватает, и он решает подзаработать, раздавая в немецкие, а потом и во французские газеты интервью с сенсационным сообщением по поводу сокровищ острова Кокос. Его версия такова: на Кокосе, оказывается, хранятся не только “сокровища Лимы”, которые уже давно набили оскомину читателям кладоискательской хроники, но не набили карманов самих кладоискателей! Гиссенер заявляет, что ему известны координаты ТРЕТЬЕГО клада, и этот третий клад якобы оставлен на острове в те давние времена инками, которые прятали там от жадных на всякие драгоценности испанских конкистадоров свои храмовые сокровища. Собрав необходимую для осуществления своего авантюристического плана сумму, немец вместе с женой в том же 1894 году садится на пароход и отбывает в Коста-Рику.

В Коста-Рике Гиссенер заключает с правительством этой маленькой страны договор, по которому ему разрешено проводить на острове любые изыскания, и в случае успеха (то есть находки драгоценностей), он обязан половину найденного сдать в костариканскую казну.

Двадцать лет без малого понадобилось чете Гиссенеров, чтобы в конце концов разочароваться в своих светлых мечтах. Единственной находкой, которая произошла в 1912 году, был испанский дублон чеканки 1788 года, который, скорее всего, не имел совсем никакого отношения ни к одному из трёх кладов, так как был фальшивым. В 1913 году фрау Гиссенер устала ждать. В один прекрасный день с ней случился припадок, после которого она сошла с ума, а через некоторое время умерла. Сам Август Ганс Гиссенер решил больше судьбу не испытывать и вернулся в Европу, где тотчас по его прибытии началась первая мировая война. Гиссенер попал на фронт, провел всю войну в тыловых частях, а в 1929-м сгинул без вести вместе с экспедицией Джона Морстона за сокровищами мифического царя Соломона в Юго-Восточной Африке…

Примечательна в этом плане также история некоего Петера Бергама, который спустя 20 лет после окончания печальной одиссеи Гиссенера организовал акционерное общество для поиска кладов на Кокосе. Правомерность своих начинаний этот человек обосновал тем фактом, что однажды он якобы побывал на острове во время крушения американского торгового судна “Бишоп Нуар”, на котором он служил помощником капитана, и во время своего вынужденного робинзонства своими глазами лицезрел те сокровища, о которых заявляли в течение целого столетия многочисленные соискатели. Бергам заявлял, что сокровища открылись ему совершенно случайно, во время одного из особенно низких отливов, обнажившего подводную пещеру.

Акционерное общество, которое организовал Бергам, было названо “Caicos Das”, и по заключенному с компаньонами договору ему полагалось три четверти от всех найденных богатств. Однако не успела еще экспедиция прибыть на “остров сокровищ”, как Бергам в одном из портов Центральной Америки сбежал с корабля, и такой странный поворот событий никто из новоявленных компаньонов объяснить так никогда и не смог. Экспедиции пришлось плыть назад, корпорация прекратила свое существование, но кое-кто из концессионеров с таким поворотом дела не смирился, и обратился в частное сыскное агентство с целью выследить иуду-Бергама. Чем закончилось это расследование — неясно, однако интересен один документ, датированный 1935-им годом. В полицейском департаменте Нью-Йорка лежит до сих пор не раскрытое дело об убийстве некоего бельгийского подданного Питера Бергона, который был ограблен в Нью-Йорке после продажи им на международном аукционе драгоценностей неизвестного происхождения на сумму в 9 миллионов долларов, но по всем признакам подходящим под описание испанских историков некогда исчезнувшего с пристани Кальяо “клада Лимы”… На этом следы неудавшейся концессии исчезают полностью, и нам остается только теряться в догадках по поводу столь давнего преступления.

Можно без конца рассказывать о кладах острова Кокос и их поисках — информации на эту тему у меня скопилось достаточно для того, чтобы написать многотомный труд, да еще и останется на такое же многотомное приложение, состоящее из кратких биографических справок относительно лиц, имевших причастность к этой загадке. Повторяю — за 150 лет на острове высаживалось более 500 экспедиций, поисками клада занимались тысячи и тысячи человек. Но все работы велись, как правило, методами довольно варварскими. Кладоискатели перекопали остров вдоль и поперек, они изменили не только ландшафт и топографию острова, но и нанесли значительный вред его фауне, которая в значительной своей части является реликтовой.[5] В конце концов озаботившееся проблемами сохранения окружающей среды правительство Коста-Рики устроило на острове заповедник и строго-настрого запретило кому бы то ни было появляться на острове без особого на то разрешения.

Однако заповедник заповедником, а проблема ненайденных сокровищ остается. Ведь до сих пор, по сути, нет никаких подтверждений тому, что сокровища вывезены с острова, а сам Кокос остался ценен лишь своей уникальной фауной да буйной флорой. Сокровища на острове спрятаны, и немалые. Даже если отбросить две последние версии и оставить первоначальную версию о кладе Томпсона, то величина этого клада все равно превысит все то, что было кладоискателями когда-то и где-то найдено, во много раз. В мире проводились попытки оценить “клад Томпсона”, опираясь на дошедшие до нас архивные документы, но все эти оценки не шли дальше 30–40 миллиардов долларов. Ясно, что реальная стоимость гораздо выше. Но проверить эти предположения, так сказать, на практике, пока никому не удалось. Ни одна из карт, которые в разные времена всплывали на аукционах и объявлялись “самыми что ни на есть действительными” картами Томпсона, не привела ни к находке клада, ни хотя бы его части. Дело дошло до того, что ненасытные кладоискатели попытались приняться за соседний остров Мальпьело, который расположен всего в 330 милях восточнее Кокоса, и принадлежит Колумбии, но колумбийские власти, предвидя судьбу своего острова, решительно пресекли эти попытки.

Среди множества “пиратских” карт острова Кокос, гуляющих по свету, все же наверняка имеется одна, которая способна привести к запрятанным на нем богатствам. В последнее время дело осложнилось, правда, запретом костариканских властей на раскопки, но можно вполне уверенно полагать, что этот запрет — не преграда для настырных авантюристов. Если отыщется в мире незаурядная личность, которая сумеет убедить чиновников в том, что ЕГО сведения относительно места захоронения сокровищ являются самыми достоверными из всех, какие только существовали за всю историю острова, то произведения искусства южноамериканских мастеров имеют все шансы снова порадовать глаз любителей прекрасного своим неповторимым великолепием.

…Недавно один из крупнейших музеев мира, расположенный в Индианаполисе, США, объявил о том, что готов выплатить 1.5 миллиарда долларов за золотую статую девы Марии с младенцем, которая исчезла с пристани Кальяо в 1820 году. Означает ли это новый виток в погоне за кладом Кокоса? Скорее всего — да. По некоторым данным (правда, не совсем проверенным), в гонку за драгоценной статуей собирается включиться и султан Брунея, который готов выложить за это произведение искусства в несколько раз больше, чем американцы. Потому многие специалисты и уверены в том, что рано или поздно появится на горизонте человек, который решит выкупить у правительства Коста-Рики этот злополучный остров вместе с заповедником и стереть его к черту с лица земли, лишь бы добраться до его сокровищ. Вряд ли правительство такой небогатой (если не сказать гораздо выразительней) страны, как Коста-Рика, откажется от нескольких миллиардов наличными в самой твердой валюте в мире — ведь это, как ни крути, а гораздо больше, чем весь ее национальный бюджет за многие годы…

Однако всё это лишь размышления на вечную тему. Будущее покажет, ЧЕМ кончится эпопея такого беспокойного острова Кокос… Да и кончится ли она когда-нибудь вообще?

Глава 5. Счастливчик Бандерас

Как-то один археолог произнес слова, ставшие впоследствии бессмертным девизом для любого археолога на свете:

“Клад — понятие относительное. Для археолога медная пуговица или мушкетная пуля подчас важнее целого сундука с монетами. Отыскивая реликвии, я порой меньше всего думаю об их рыночной стоимости”.

Если поглядеть на это изречение, так сказать, с “фасада”, то в справедливости заложенного в нем утверждения сомневаться нисколько не приходится. Любой ребенок знает истину, гласящую о том, что счастье вовсе не в деньгах. Но ведь и книги о кладах и сокровищах пишутся вовсе не для археологов-бессребренников, которых ни хлебом ни корми, ни богатства не дай, а дай только порыться на морском песке или речном иле подальше от берега в поисках медных пуговиц да пуль от мушкетов… В этом плане вспоминается знаменитый исследователь морских глубин Николас Роллинз, который в погоне за личным богатством не забывает и о нуждах археологической науки. Все свои находки этот классический кладоискатель тщательно сортирует, затем при помощи компетентных и высококвалифицированных консультантов отбирает то, что представляет научную ценность и по льготным ценам уступает эти вещи серьёзным музеям. На драгоценные же безделушки он наоборот, взвинчивает цены, реализуя их через всякого рода аукционы антиквариата, действующие во многих странах мира. В последние годы поговаривают о том, что Роллинз вознамерился открыть свой собственный археологический музей, на создание которого он выделяет огромную даже по стандартам богатых кладоискателей сумму — 50 миллионов долларов. Однако следует ожидать, что к его начинанию присоединятся и многие другие состоятельные личности.

Не каждому кладоискателю удается найти сокровища. Но очень и очень редки в природе те счастливчики, которые заполучили огромные богатства с морского дна без особых, как говорится, усилий. Беспрецедентен случай, происшедший с неким Александром Бандерасом — португальским студентом, который не смог продолжать учебу в университете из-за недостатка необходимых для этого средств. Послонявшись сезон по фермам в окрестностях Лиссабона в тщетной попытке заработать денег на следующий семестр, Бандерас плюнул на учебу (временно, конечно) и решил завербоваться рабочим в экспедицию известного французского океанолога Ива Монпелье, который как раз готовился к отплытию в Индийский океан для изучения путей миграции слоновых черепах. За те несколько месяцев, что Бандерас провел в экспедиции, он в совершенстве овладел техникой пользования аквалангом и приобрел кое-какие навыки в работе со многими современными навигационными и исследовательскими приборами.

Весной 1984 года Бандерас вернулся в Португалию, и к тому времени он уже был на всю жизнь отравлен морской романтикой. Во время следующего похода, проведенного в экспедиции другого океанолога — Дина Мортимера — молодой человек познакомился с испанским матросом Мигелем Хунтой, который и просветил начинающего морского исследователя насчет теории и практики кладоискательства. Рассказы этого самого Мигеля сыграли решающую роль в окончательном выборе профессии для Александра, который до того, как стал работать океанологом, изучал в Лиссабонском университете международное право. Теперь он не думал уже ни о каком праве, а твердо решил для самого себя, что обязательно станет кладоискателем.

К счастью для бывшего студента, Мигель-матрос был не простым пересказчиком всевозможных морских баек, он и на самом деле был знаком с основами кладоискательской науки, причерпнутыми из обширной литературы, которая попадалась ему в руки. Рассказывая Бандерасу про клады и кладоискателей, он внушил ему устойчивую мысль о том, что поиски кладов надо начинать не с приобретения акваланга и прочих принадлежностей для подводного плавания, а с тщательного изучения всевозможных архивных документов, касающихся истории гибели выбранного для исследования объекта. Бандерас в достаточной степени усвоил эту истину, и потому в декабре того же, 1984 года он вернулся в Лиссабон с твердым намерением провести зимний сезон за изучением архивов своего родного университета и прочих хранилищ документов, связанных со всемирным мореплаванием… Он уже обладал достаточной суммой денег для этого, и потому имел веские основания рассчитывать хоть на какой-нибудь, пусть даже самый скромный, успех. Параллельно он связался с некоторыми признанными в истории мировой археологии авторитетами, в частности с Робером Стеньюи и Монте Маркэмом, которые без излишних раздумий согласились оказать Бандерасу в его изысканиях посильную помощь.

Однако настоящая удача поджидала молодого исследователя-энтузиаста вовсе не в архиве. Как ни странно (хотя и вполне закономерно), она повстречалась ему в одном из кабаков Лиссабона в лице старого отставного матроса португальского рыболовного флота Хулио Жераиса. За кружкой пива осоловевший от спиртного Жераис с добродушной улыбкой на простоватом лице поведал Бандерасу немного странную историю о том, как давным-давно, когда молодой еще тогда рыбак промышлял треску в южной части Индийского океана в районе островов Сен-Поль на португальском рыболовном судне “Рио-Негро”, то явился свидетелем того, как в прибрежных водах одного из скалистых островов терпела бедствие одна австралийская яхта.

Как только португальцы увидели тонущий корабль, они немедленно пошли ему на помощь. Однако погода не благоприятствовала спасательным работам — ураганный ветер, сильное волнение и сгущающаяся темнота не позволили им этого сделать. Опасаясь наскочить на коварные в этом районе и в это время суток рифы, “Рио-Негро” ушел в бушующее море переждать ночной шторм. А утром, когда ветер и волнение стихли, рыбаки высадились на острове Жюи, возле которого затонула виденная накануне яхта, в надежде отыскать спасшихся. Они и на самом деле нашли там умирающего моряка с яхты, остальные, по словам потерпевшего, погибли в морской пучине вместе с обломками корабля. Несчастному, несмотря на немедленно предоставленную помощь, уже ничем нельзя было помочь. Он скончался от полученных травм и от переохлаждения, но перед тем, как окончательно испустить дух, тайком от других передал Жераису какую-то карту и наказал ему ни в коем случае никому эту карту не показывать. Жераис, однако, не послушал его совета, и отдал карту своему капитану. Когда австралийский моряк умер, его хорошенько обыскали, а потом закопали на галечном берегу под скалами гораздо выше линии самого сильного прибоя, что б штормовые волны не разворотили могилу.

Умерший моряк являлся старшим помощником капитана яхты, которая называлась “Канберра”. Об этом стало ясно из найденных при нем документов, потому что перед смертью австралиец ничего толком не успел объяснить. Карта, которую он передал Жераису, являлась вырванным листом из лоции. На этом листе было нанесено побережье малоизвестного острова Баджунга, который расположен в территориальных водах Мадагаскара. Оборотная сторона листа была исписана непонятными схемами и формулами, похожими на математические, но явно относящиеся к Баджунге. Ни капитан, ни кто другой, кому он показывал карту, ничего во всем этом не поняли. Как только моряка предали земле, поисковая команда вернулась на свое рыболовное судно, но тут кто-то заметил, что волны прибили к берегу тяжелый деревянный ящик. Заинтригованный капитан приказал повернуть обратно и снова высадить на берег спасательную партию. Когда ящик с превеликими трудами вытащили из воды и вскрыли его, то глазам моряков открылось зрелище более чем потрясающее…

Жераис поведал Бандерасу о том, какое впечатление на него произвела увиденная картина. Ящик больше чем наполовину был загружен золотыми слитками. Учитывая размер ящика, в нем находилось не менее тонны груза, и на плаву он держался только благодаря воздушному мешку, заключенному в нем, да еще поразительной легкостью древесины, из которой был сделан. Когда ящик переправили на корабль, капитан собрал импровизированный консилиум, на котором было решено золото разделить поровну между всеми членами экипажа и ни в коем случае не уведомлять французские власти (острова Сен-Поль принадлежат Франции). Это решение не встретило ни единого возражения. “Рио-Негро” покинул негостеприимные воды “ревущих сороковых” и направился прямиком в Португалию.

Однако Жераису так и не довелось вступить во владение своей части найденного богатства, как не удалось этого сделать ни одному моряку с “Рио-Негро”. У берегов Южной Африки маленький корабль был настигнут штормом и затонул вместе с доброй половиной экипажа. Вторую половину в составе 15 человек несколько суток носило по разбушевавшемуся океану в полузатопленном баркасе, пока его не вышвырнуло на берег неподалеку от Кейптауна. И хотя все золото утонуло вместе с кораблем, Жераису удалось отобрать у капитана карту, которую ему передал умерший австралиец, и потому он с полным правом мог рассчитывать на новую “порцию” сокровищ. Он был уверен в том, что на погибшей “Канберре” находится большой груз золота, вывезенного ею с Мадагаскара, где оно когда-то было запрятано пиратами. Конечно, Жераис прекрасно понимал, что сокровищ на этом острове Баджунга может уже и не быть, что все они скорее всего находятся на погибшей “Канберре”… Но ему не хотелось в это верить. Он искренне надеялся на то, что с помощью подвернувшейся карты ему удастся отыскать весьма и весьма богатый клад. Не зря же ведь моряк с утонувшей яхты так боялся, что карту увидит кто-то посторонний, кто-то, кому видеть ее совершенно не полагалось. И почему выбор австралийца пал именно на Жераиса? В чем тут была загвоздка, португалец даже не задумывался, он размышлял только о том, что карту эту всегда можно выгодно продать какому-нибудь богатому искателю приключений, а на вырученные деньги снарядить экспедицию к островам Сен-Поль на поиски НАСТОЯЩЕГО клада.

Однако только сказка быстро сказывается, и розовым мечтам Жераиса таки не суждено было сбыться. Оба его плана провалились с треском. Как моряк ни старался. А расшифровать нанесенные на оборотной стороне надписи он не смог. Затем он почти тридцать лет потратил на то, чтобы попытаться сбыть карту с рук долой, но всего его попытки окончились ничем. Правда, в конце концов он получил за эту карту кое-какую сумму от какого-то полунищего наивного мечтателя, но этих денег Жераису хватило только на хорошую попойку в честь произведенной сделки. Настоящих богачей не интересовали карты, подобные той, что была у Жераиса, им подавай старые пиратские планы, документы, заверенные десятками всевозможнейших экспертов, да что б в них не было никаких головоломок.

Серьёзные исследователи тоже не проявили к предлагаемой карте интереса. Все без исключения считали, что Мадагаскар — не самое подходящее место для поисков кладов, и карта Жераиса — всего лишь грубая подделка, рассчитанная разве что на деревенских дураков. Рассказу португальца о “Канберре” тоже никто не верил, и вся затея моряка катилась в тартарары. Так португалец тынялся по всему свету, нанимаясь матросом на самые разные корабли, пока в лиссабонском кабаке ему не подставил свои благодарные уши Александр Бандерас.

На Бандераса, в отличие от многих и многих других, рассказ произвел неотразимое впечатление, он поверил старику безоговорочно, и отчасти потому, что почувствовал в этой встрече некий дар судьбы, предоставившей в его распоряжение великолепный шанс испытать свои силы на новом, но таком желанном для него поприще. И правда — в этой истории присутствовали абсолютно все компоненты, необходимые, согласно преподанной Мигелем Хунтой науке, компоненты, необходимые для успешного начинания в первую очередь: и карта (правда, только ее копия, но в достоверности которой ему лично сомневаться не приходилось), и четко обозначенное место катастрофы, и даже правдоподобно красочный свидетельский рассказ о происшедших событиях… Да и сам свидетель, несмотря на потрепанный от невоздержанной моряцкой жизни вид, стоил еще довольно немало…

Короче, Бандерас твердо решил не упустить свой шанс и развил кипучую деятельность. За несколько недель ему удалось сделать то, чего за тридцать лет не смог добиться бедный Жераис — молодой португалец заинтересовал открывающимися перспективами трех богатых американских студентов, которые учились в Лиссабоне, и с их помощью организовал некую компанию по добыче сокровищ, покоящихся в море у острова Жюи. Руководствуясь советами именитых исследователей, он снова погрузился в архив, приступив к изучению истории Мадагаскара, и в частности острова Баджунга. Ему довольно быстро удалось напасть на след французского пирата по имени Оливье Вассер, который немало поразбойничал в водах Индийского океана в самом начале ХVIII века. Конец этого пирата был закономерен — в 1730-м году Вассера схватили французские колониальные власти и после скорого суда повесили на рее корабля. Произошло это печальное для пирата событие на острове Реюньон, принадлежащем Франции, и который находится не так уж и далеко от Мадагаскара — всего в 700 километрах, или в двух днях ходу при попутном ветре. Легенда гласит, что перед тем, как его вздернули, Вассер выхватил из кармана листок с нарисованной на нем картой неизвестного острова и кинул его в толпу, которая пришла поглазеть на казнь. И последними словами пирата якобы были такие:

“Все мои несметные богатства достанутся тому счастливчику, который сумеет расшифровать, что здесь написано!..”

С тех пор прошло более четверти тысячелетия, но сокровища пирата, местоположение которых якобы обозначено на карте (и зашифровано так, что б соискателям жизнь медом не показалась), никто так и не отыскал. Правда, компетентные историки всех мастей вполне определенно считают, что клад этот зарыт вовсе не на Мадагаскаре, а на одном из расположенных гораздо севернее Сейшельских островов, но в университетском архиве Бандерас напал на еле заметный, но довольно устойчивый след, ведущий вовсе не к Сейшелам, а именно к Мадагаскару, и именно к острову Баджунга…

Параллельно помощники Бандераса отправились в Австралию, чтобы навести справки о разбившемся в 1957 году у островов Сен-Поль яхте “Канберра”. Получив доступ к архивам австралийского Ллойда,[6] исследователи с немалым для себя удивлением обнаружили, что “Канберра” не фигурирует в списках австралийского флота с 1949 года, когда она пропала без вести вместе со своим хозяином, капитаном Филеасом Гривенбором во время прогулочного рейса из Аделаиды в Сингапур.

Это было очень странно. Но больше помощники Бандераса в Австралии как ни старались, а разузнать ничего не смогли. Поиски пришлось перевести непосредственно на Мадагаскар, но и там они успехом не увенчались. Официальные власти и слыхом не слыхивали о “Канберре”, по крайней мере с начала ХХ века, когда была создана более-менее прилично функционирующая пограничная служба, судно с таким названием в территориальные воды Мадагаскара не заходило. Бандерас понял, что ему посчастливилось напасть на след еще одной какой-то тайны. Это еще больше подогрело его энтузиазм, который не разделили, однако, соучредители кладоискательской кампании. Компаньоны Бандераса всерьез опасались, что все эти тайны и загадки, сопутствующие основному мероприятию, не позволят добраться до сокровищ, которые им были обещаны.

Тем временем к организованному кладоискателями консорциуму присоединились еще несколько состоятельных членов, увеличив его капитал до такой суммы, которая позволяла наконец снарядить к островам Сен-Поль экспедицию, оснащенную самым современным оборудованием для поиска затонувших кораблей на дне мирового океана. Над названием компании португалец не мудрствовал лукаво. Он назвал все предприятие своим именем, также он назвал и корабль, купленный в Америке и приспособленный для целей экспедиции лучшими мастерами своего дела. Перед тем, как отправиться в “ревущие сороковые”, Бандерас посетил Баджунгу, чтобы попытаться отыскать следы тайника по карте, хотя понимал, что весь клад скорее всего находится на борту утонувшей “Канберры”. Он не разделял уверенности Жераиса, который к этому времени стал его первым помощником, в том, что на Баджунге еще осталось чем поживиться после “Канберры”. Но Бандераса влекло на этот остров так сильно, что он не был в состоянии этому желанию сопротивляться. Ему до смерти захотелось понять, чем именно руководствовались пираты, выбирая тайники для своих сокровищ. Конечно, Бандерас мечтал разбогатеть, но прежде из чистого научного интереса ему нужно было разрешить вопрос — откуда же все-таки взялись сокровища, которые за 30 лет до этого погрузились на дно моря так далеко от Мадагаскара… Откуда взялась карта, и зачем она ВООБЩЕ? Кто нанес на нее эти таинственные знаки и формулы? И для чего? Бандерас не в состоянии был их расшифровать.

…Документально известно, что Оливье Вассер обладал богатствами очень значительными. В 1721 году во время очередного своего пиратского рейда Вассер обнаружил, и после долгого и упорного боя с эскортом захватил португальское судно “Беджи Дат Капп”, на котором из Индии в Португалию переправлялись огромные запасы золота, серебра, бриллиантов и прочих ценностей, и которые верховная знать колониальной администрации награбила более чем за 200 лет своего владычества в этой стране. Для того, чтобы хоть приблизительно оценить размеры захваченного пиратами богатства, достаточно сказать, что когда сокровища стали делить между членами экипажа, то даже самый захудалый матрос получил в руки по 25 тысяч золотых (!) монет, и в придачу к этому еще 142 алмаза. Такой добычей с одного захваченного корабля не всегда мог похвастаться даже самый удачливый капитан.

Вот теперь можно представить себе, какой куш тогда огреб сам Вассер. За девять последующих лет знаменитый пират награбил сокровищ стоимостью примерно на 35 миллиардов долларов, и приведенная тут цифра, в которую с первого раза трудно поверить — плод многолетних исследований самых компетентных историков, которые изучили биографию Оливье Вассера до мельчайших, насколько им позволили сохранившиеся документы, подробностей.

…Когда Бандерас прибыл на Баджунгу, он сразу же организовал вглубь острова поисковую экспедицию. Он трезво рассудил, что разграбленный тайник по оставленным на острове следам отыскать будет несложно, и он не ошибся. Сначала исследователи обнаружили на северном берегу импровизированную пристань для шлюпок (или катеров), сваи которой насквозь прогнили от времени. От пристани в джунгли вела относительно хорошо утоптанная когда-то, но сейчас сильно заросшая тропической растительностью тропа. Баджунга — небольшой островок, в диаметре он имеет всего десять миль (18 километров), но гора, из которой он по большей части состоит, оказалась очень высока. Тайник располагался почти на самой ее вершине, в кратере давно потухшего вулкана, где путешественники обнаружили множество глубоких и запутанных пещер. Следы давней экспедиции уверенно привели Бандераса именно в ту пещеру, какую нужно, и тут его ждало ошеломляющее открытие!

Вся пещера оказалась битком набита сокровищами. Деревянные ящики и сундуки с золотом и драгоценностями громоздились один на другом, и пещера скорее походила на старинный портовый склад, нежели на “тайник Али-Бабы”. Бандерас и его товарищи совершенно обалдели от увиденного, они открывали сундук за сундуком, ящик за ящиком, и никак не могли поверить в то, что эти богатства свалились на голову именно им. Придя немного в себя, исследователи осмотрели соседние пещеры, оказавшиеся пустыми, и поняли, что найденные ими сокровища — это только часть того, что хранилось в этой горе когда-то… Бандерас поразмыслил, и выдвинул не лишенную оснований версию о том, что сундуки и ящики, которые он только что нашел, просто не поместились в трюмах “Канберры”, и не случись с этим кораблем тогда катастрофы, очевидцем которой стал ликующий ныне Жераис, то рано или поздно австралийские кладоискатели вернулись бы на Баджунгу и забрали их тоже. Но тут же возникал другой вопрос: почему же тогда за 30 с лишним лет оставленное так открыто, не замаскированное даже для проформы, богатство не было обнаружено другими людьми? Хоть Баджунга — остров и необитаемый, но судя по некоторым признакам, время от времени он посещается рыбаками, а может и охотниками. К тому же он лежит всего в нескольких десятках миль от побережья Мадагаскара, и на него так просто попасть кому бы то ни было…

Все это было странно, но кладоискатели во главе с Бандерасом над этим тогда голову долго не ломали. Они стали грузить драгоценности на корабль, а когда все было сделано, и официальные малагасийские власти составили и подписали необходимые для вывоза ценностей бумаги, Бандерас сделал попытку обследовать остров более тщательно.

Однако, как он ни старался, а получить ответы на все свои вопросы так и не смог. Наоборот, загадок только прибавилось. На противоположной стороне острова, в глубине песчаного пляжа Бандерас обнаружил остатки некогда разбитого тут лагеря, и этот лагерь мало походил на лагерь рыбаков или охотников. На берегу валялась разломанная и засыпанная песком моторная лодка, в баке которой еще оставался бензин, под деревьями были разбросаны куски брезента, в которых Бандерас опознал разорванные зачем-то палатки. При более тщательном обследовании было найдено значительное количество разнообразных предметов, начиная с лопат, кирок, заступов, и кончая тарелками для еды и чашками для питья. Бандерас начал подозревать, что это имущество какой-то давней экспедиции, и было ясно, что экспедиция эта была явно не этнографической. Самая интересная находка, объяснившая главное, случилась в самом конце поисков — среди всех этих вещей Жераис отыскал маленький водонепроницаемый сейф, в котором после того, как его взломали валявшимся рядом ломом, обнаружился… оригинал карты, проданной им когда-то начинающему кладоискателю!

Дело еще больше запутывалось. Было ясно, что эта экспедиция появилась на Баджунге именно в поисках вассеровских сокровищ, но вот куда подевались сами кладоискатели — этого многообразные следы, оставленные ими на пляже и в джунглях неизвестно сколько лет назад, объяснить совершенно не могли. Официальные власти заявили, что и понятия не имеют об этих девшихся неизвестно куда пришельцах.

Бандерас, как ему сильно не хотелось разрешить интригующую загадку, более затягивать свое пребывание на Баджунге не мог. Покончив с юридическими вопросами, сопровождавшими его вступление во владение таким богатством, он стал обладателем сокровищ, которые оценивались почти в 50 миллионов долларов. Малагасийцам, к слову сказать, досталась большая часть, и потому благодарные африканцы пожелали Бандерасу почаще посещать прибрежные воды Мадагаскара с визитами, подобными этому…

Все полученные средства удачливый кладоискатель решил пустить на поиск и подъём сокровищ с затонувшей “Канберры”. В ноябре 1985 года, как раз в преддверии лета, приходящегося в южных широтах на осенние, по северным меркам, месяцы, экспедиция кинула якорь у острова Жюи, в водах которого почти 33 года назад погибла “Канберра”. Главным советником и экспертом в этих изысканиях выступал Хулио Жераис, являвшийся единственным имеющимся в распоряжении Бандераса живым свидетелем той катастрофы. От его памяти и верного глаза сейчас зависела не только продолжительность поисков места гибели яхты, но и вообще судьба всей экспедиции. В тех широтах, в которых расположен остров Жюи, погода — весьма капризная штука даже летом, и ясных, погожих дней в году, пригодных для проведения погружений водолазов на морское дно, набирается не так уж и много.

Но старый моряк не подвел. Он быстро отыскал по каким-то чудом запомнившимся ему ориентирам то место, где когда-то морскими волнами на берег был выкинут ящик с золотом. На берегу даже отыскался кусок деревянной крышки с того ящика, и забытый матросами между камней ломик, которым он был вскрыт. Еще через два дня аквалангисты во главе с Бандерасом отыскали остатки “Канберры” — она покоилась у северной кромки барьерного рифа, на который наскочила, причем на вполне доступной глубине, не превышающей 50 метров. Всё вроде бы шло хорошо, но на следующее утро после обнаружения места захоронения “Канберры” произошла досадная трагедия. Незадолго перед рассветом выпал за борт и утонул Хулио Жераис…

В ту ночь на корабле Бандераса решили отметить успешное начало поиска затонувших сокровищ, и гибель старого следопыта-рыбака была вызвана неумеренным потреблением им на этой вечеринке спиртного, однако происшествие это имело далеко идущие последствия. Для расследования инцидента из Франции немедленно прибыл полицейский комиссар, который почти сразу же заявил, что в несчастный случай не верит, и подозревает, что произошло преднамеренное убийство. Французская администрация Южных островов расторгла контракт, заключенный с Бандерасом на подъем сокровищ “Канберры”. После этого полицейский комиссар повел себя довольно-таки странно: вместо того, чтобы начать немедленно опрашивать экипаж, он предложил “до выяснения дополнительных обстоятельств” экспедиции покинуть французские владения. Больше полугода тянулось это дело, и когда кладоискателям наконец объявили, что дело решилось в их пользу и разрешение на проведение операции вновь было получено, то произошла новая незадача: аквалангисты Бандераса, как ни старались, никаких следов “Канберры” отыскать не смогли. Это было не просто странно. Это было очень подозрительно.

После недолгих раздумий Бандерас решает поскорее свернуть все работы, и никому ничего не объясняя, отбывает в Португалию. Несмотря на настойчивые просьбы, требования и даже угрозы своих компаньонов продолжать исследования, он распускает кладоискателькую компанию, забирает причитающуюся ему по контракту половину концессионных денег и исчезает “с горизонта”. Его вчерашние сообщники пытаются организовать новую компанию по поиску и добыче кладов “Treasures & Adventures”, даже развивает кипучую деятельность, однако кишка у них оказывается гораздо тоньше, чем у самого Бандераса — поднять такое ответственное и трудоемкое предприятие без идейного вдохновителя просто невозможно. Так и не отыскав за десять месяцев ни одного, даже самого захудалого, клада, и даже не имея представления о том, где его искать, бывшие компаньоны португальца разочаровываются в своем выборе и следы их теряются навсегда.

Эта история интересна для нас как яркий пример для того, насколько переменно кладоискательское счастье. Будь Бандерас постарше и обладай более основательной теоретической подготовкой, подобно Стеньюи или Клиффорду, он наверняка добился бы результатов гораздо более впечатляющих. Но парень совсем незадолго до своего первого триумфа был простым студентом. И невзирая на минимум практического опыта, он за несколько месяцев стал обладателем состояния настолько значительного, что мог бы на него купить, вероятно, весь лиссабонский университет со всеми его профессорами и студентами в придачу. Если бы не досадная смерть Жераиса, которой пока нет никакого более-менее убедительного для самого кладоискателя объяснения, как и объяснения тому, куда делась полузасыпанная песками “Канберра”, пролежавшая до этого на одном месте целую треть века, состояние Бандераса, возможно, достигло бы таких размеров, что он автоматически вышел бы в разряд самых богатых людей на земле. Однако этого не случилось. В мире стало на одну Тайну больше — это так называемая “Тайна “Канберры”, которая пополнила своим присутствием пресловутую “ВСЕМИРНУЮ АНТОЛОГИЮ ТАЙН и ЗАГАДОК ВСЕХ ВРЕМЁН И НАРОДОВ МИРА”…

Однако Александр Бандерас, как оказалось, оружия отнюдь не сложил. Ещё бы! Почти десять лет все полагали, что удачливый португалец решил удовольствоваться своими миллионами, но месяц назад в “NEW-YORK TIMES” проскользнуло небольшое сообщение о том, что Бандерас вовсе не исчез с горизонта навсегда, как об этом все думают. В интервью с журналистами Бандерас сообщил, что все эти годы провел в архивах чуть ли не половины стран мира, и стал обладателем интересных, а в некоторых случаях и ключевых сведений о самых значительных кладах, которые когда-либо на свете существовали, и до сих пор не найденных. В первую очередь это касается испанского галеона “Сан Джозеф”, затонувшего у побережья Кубы в 1603 году на глубине около 400 метров и несшего в своих вместительных трюмах драгоценного груза на сумму свыше 50 миллиардов (!) долларов. На сообщение Бандераса тотчас откликнулись некоторые известные исследователи, а также миллионеры, сразу же пожелавшие стать его компаньонами. Среди них оказался и Джон Летткок, напавший в свое время на след знаменитого клада, вывезенного когда-то англичанами из Египта и затерявшегося вследствие политических и прочих интриг где-то в Испании. Работы по поиску “Сан Джозефа” намечается начать летом этого года. Для этого в Лиссабоне, на время ставшего символической столицей всемирного кладоискательства, формируется целая флотилия из специально оборудованных кораблей. В качестве приглашенного корреспондента туда намеревается отправиться известный американский журналист Дэйвид Удбори — биограф таких знаменитых кладоискателей, как Стеньюи и Фишер. А это значит, что не за горами книга, целиком посвященная Александру Бандерасу — самому молодому и известному из всех непрофессионалов, одержимых приверженностью к самому романтическому и изысканному в мире занятию — ПОИСКАМ КЛАДОВ.

Глава 6. Алмаз, величиной с отель "Ритц"

…Давным-давно, еще где-то в перерыве между двумя мировыми войнами, знаменитый американский писатель Скотт Фитцджеральд написал не менее знаменитую повесть о гигантском алмазе, который был “величиной с отель “Ритц”. Конечно, повесть эта — чистый полет богатейшей фантазии писателя, никакого алмаза величиной с отель любого размера в природе не может быть. Миллионер Рокфеллер, прочитав это произведение, воскликнул:

— Конечно, старина Фитц немного загнул, но хотел бы я приобрести САМЫЙ БОЛЬШОЙ АЛМАЗ В МИРЕ!

И тут же оговорил условия: за камень весом 2000 карат он заплатит любому, предложащему ему такую драгоценность, ни много ни мало пять миллионов долларов.

Неизвестно, заплатил бы Рокфеллер эти деньги за алмаз в 2 тысячи карат, или нет, но он знал, что говорил — в мире еще никто не находил алмаза даже в половину веса названного.[7] Но прошло более шестидесяти лет, и такой камень наконец был найден. Рокфеллер, однако, затерялся вместе со своим предложением где-то в анналах всемирной истории, и перенять у него эстафету такого диковинного желания не отважился пока никто.

…История, послужившая основанием для данного очерка, произошла ранним октябрьским утром 1965 года в Бразилии, на плоскогорье Богагем, изобилующем алмазоносными пластами, и главным героем этой истории является бразильский гарримпейро Эдуардо Малино. “Гарримпейро” в переводе с португальского на русский — это никто иной, как простой старатель, который, вооружившись лопатой и увесистым молотком, от зари и до зари роется в каменистой земле в поисках своих несбыточных надежд. Вот и в то мглистое октябрьское утро Малино вместе со своим напарником собирал вынутые из проделанного шурфа камни и методически разбивал их молотком. Расчет был прост — если какой-то камень вдруг не расколется от удара, значит это вовсе не камень. А если это не камень, то это может быть только алмаз.

Еще не успело солнце пройти и четверти своего пути к зениту, когда Малино ударил по очередному камню, но тот вдруг не раскололся. Камень был очень большим, и наш гарримпейро не поверил, что он нашел именно алмаз, а потому ударил еще раз, и на этот раз гораздо сильнее. Но камень опять не раскололся. Тогда Малино быстро сунул булыжник в карман, а чтобы его напарник ничего не заподозрил, продолжал работу как ни в чем не бывало. Улучшив минуту, он отлучился от шурфа якобы по нужде, и забравшись в кустарник, рассмотрел свою добычу. Камень оказался алмазом, причем алмазом такой величины, что у Малино закружилась голова и он еле выбрался из кустов на ровное место. В тот день старатель работать больше не смог.

По бразильским законам старатель обязан немедленно зарегистрировать свою находку в государственной конторе, и после всех процедур ему будет положена только четверть от продажной стоимости алмаза. Однако Малино, прикинув приблизительную ценность своего камня, решил все же испытать судьбу и получить если не всю возможную стоимость, то хоть большую его часть. Он был наверняка уверен в том, что этот алмаз можно загнать в Рио-де-Жанейро не меньше, чем за два миллиона долларов, а если повезет — то и за три. Однако он не учел одного важного обстоятельства, и это обстоятельство заключалось как раз в том, что в таком огромном городе, как Рио-де-Жанейро, только и ждут-не дождутся таких простаков, как Малино, всегда мнящих себя хитрее остальных.

Итак, через несколько дней после принятия решения Малино приезжает в бывшую столицу,[8] и еще неделя уходит у него на то, чтобы отыскать готового выложить за этот уникум денежки клиента. Таковой в конце концов находится, и зовут его Гиппократос Базилис Такапулос. Такапулос — бывший греческий полицейский, которого за двадцать лет до описываемых событий выгнали из полиции родной стране за некомпетентность. Впоследствии этот тип переехал со своей семьёй в Бразилию, и к середине 60-х благодаря своей экстраординарной предприимчивости стал самым крупным специалистом по части подпольной торговли драгоценностями во всем Рио-де-Жанейро.

Итак, агенты Такапулоса, к которым Малино обратился по прибытии в Рио, привели заезжего гарримпейро в какую-то грязную закусочную, на самом деле являвшуюся замаскированным приемным пунктом предлагаемых к продаже алмазов, и тут наконец Малино показывает скупщику своё богатство. Такапулос, увидав камень такой невообразимой величины, не в силах был скрыть своего восторга. Но делец быстро подавил в нем непристойные в присутствии клиента чувства, и он назвал Малино оскорбившую слух бразильца сумму: десять тысяч долларов.

Обиженный старатель, переварив услышанное, тотчас потянулся к поясу за своими револьверами, но грек, быстро оценив обстановку, быстро удвоил сумму. Естественно, рассчитывавший на гораздо большее бразилец и не думал соглашаться. Тогда Такапулос предложил Малино позвать опытного оценщика, который не замедлил явиться на первый же зов.

“Опытным оценщиком” был хитрый еврей по имени Яков Мозес, который являлся ближайшим сообщником Такапулоса и прекрасно разбирался в ситуации. Он внимательно обследовал камень, применив все приемы, имеющиеся в распоряжении любого первоклассного ювелира, и наконец назвал сумму в десять раз превышавшую ту, которую назвал грек в начале торгов. С появлением Мозеса торги начались по-настоящему, но продолжались они не один день, и проводились по всем правилам мошеннического искусства. Судьба Малино была предрешена, но он-то об этом ничего не знал, а если и догадывался, что его хотят обжулить, то не придавал этим догадкам должного значения.

Наконец в пятницу, ближе к вечеру, жадный грек наконец “сдался”. Он предложил Малино сумму, приблизительно соответствующую представлению того о достойном вознаграждении за алмаз: четыре миллиарда крузейро, что по курсу составляло приблизительно два миллиона американских долларов. Довольный старатель набил карманы чеками, выписанными ему Такапулосом, и не соизволив даже попрощаться, отправился в ближайший банк. Однако в банк его не пустили, причем по самой что ни на есть простой причине: все банки в городе были уже закрыты на выходные — до самого понедельника.

Но Малино и не думал унывать. Он весело провел время, обследовав за два дня все кабаки и притоны приморской части города, но когда утром в понедельник он вздумал получить по чекам Такапулоса причитающиеся ему миллионы, то его постигло неслыханное разочарование: директор банка разъяснил ему, что по этим чекам невозможно получить ничего ни в одном банке мира, потому что они — не что иное, как довольно примитивно сделанные фальшивки.

…Тем временем Такапулос с Мозесом находились уже совсем в другой стране, а точнее — в соседней Аргентине, в Буэнос-Айресе, куда бежали вместе с выдуренным у простака Малино алмазом, и со свойственным всем выходцам из Средиземноморья горячностью обсуждали способы, как им поделить драгоценность. Естественно, камень все это время находился у грека в кармане, и при первом же удобном случае он обвел еврея вокруг пальца и испарился, оставив напарника с носом. Однако носатый напарник тоже был не простак, и он сообразил, что прежде всего грека-иуду нужно искать на его исторической родине. Недолго думая, он купил билет на самолет, и вылетел в Афины.

…На этом заканчивается первая часть похождений невиданного доселе алмаза, который какой-то более или менее начитанный умник из полицейского управления Рио-де-Жанейро назвал по имени известной повести американца Скотта Фитцджеральда. В деле же камень фигурировал под более незатейливым именем: просто “РИТЦ”. Официальная история этого 2000-каратного монстра началась с заявления Эдуардо Малино в полицию по поводу совершения над ним мошеннических действий со стороны исчезнувших Такапулоса и Мозеса. На оставшиеся от выделенных на командировку деньги Малино нанял адвоката, и тот поручил расследовать это дело своему приятелю, агенту федеральной полиции Жоресу Гуларту. Власти велели Гуларту во что бы то ни стало найти похитителей, и прежде всего — алмаз.

Тут необходимо хотя бы кратко рассказать об этом самом Гуларте, потому что биография этого человека вполне объясняет все дальнейшие его поступки, а также извилистые и запутанные пути, которыми в конце концов пошло официальное расследование. До службы в полиции Жорес Гуларт был самым настоящим уголовником, каких немало в любом бразильском городе, но вместе с тем он числился на хорошем счету у полиции, потому что оказал ей столько услуг, что начальник полицейского управления Рио-де-Жанейро без всякой задней мысли предложил полезному человеку сменить “профессию” и поступить к нему на службу. Гуларт сразу же согласился, тем более что среди прочих местных бандитов он слыл самым образованным человеком, потому что в свое время каким-то образом, в отличие от них, умудрился окончить начальную школу. И вот теперь наличие образования помогло Гуларту с уверенностью взяться за дело.

Прежде всего Гуларт пораскинул мозгами и сообразил, что перво-наперво нужно арестовать жену Такапулоса, которая еще не успела выехать из Бразилии вслед за своим мужем-мошенником. Подручные Гуларта, не откладывая, заявились к Такапулосу домой, задержали женщину и популярно объяснили, что ее свободу и неприкосновенность может гарантировать только незамедлительное возвращение и сдача властям ее мужа. Не прошло и месяца, как грек все же вернулся в Рио-де-Жанейро и явился в полицию за женой.

Только теперь и началась настоящая работа. Жену Такапулоса отпустили восвояси, но самого мошенника принялись допрашивать. Однако упрямый грек и не думал сдаваться. Он начал терпеливо объяснять полицейским, что камень оказался фальшивкой, и его пришлось выкинуть. А так как его самого обманули, то и поддельные чеки, мол, ему в вину ставить никак нельзя. Нет, Такапулос себя преступником совершенно не чувствовал. Все шло для грека гладко, но до тех самых пор, пока за него не взялся лично Гуларт, почувствовавший в этом деле немалую для себя поживу…

1 июня 1995 года Такапулоса вывели из камеры на улицу и посадили в машину, якобы для того, чтобы отвезти его на опознание предполагаемых сообщников. Но за городом на машину напали неизвестные лица, обезоружили охрану и увезли арестованного в неизвестном направлении. Как потом выяснилось, “неизвестными” оказались сообщники полицейского Гуларта, такие же бандиты, как и он сам. Грека вывезли далеко в горы и разместили в уединенном ранчо, чтобы никто не помешал заняться им вплотную. Сюда же вскоре приехал и сам Гуларт, и Такапулос прекрасно понял, что теперь ему придется худо, и даже очень. Было предельно ясно, что Гуларт не остановится ни перед чем, чтобы выведать у похищенного грека, куда же все таки делся алмаз. Такапулос понял также и то, что с момента получения “задания” этого “полицейского” перестали волновать какие бы то ни было государственные интересы, что алмаз нужен ЛИЧНО ему, а это было еще страшнее.

Целых три недели несчастного подвергали таким изощренным пыткам, что он, не выдержав, даже пытался покончить с собой. И это очень странно, потому что согласно описаниям, Такапулос никак не производил впечатление человека, способного выдержать изощренные пытки ради какого-то, пусть и сверкающего камня. Тут можно предположить только одно из двух — либо Такапулос прекрасно понимал, что как только камень попадет в руки бандита-полицейского, то ему уже не выжить, и потому ему ничего не оставалось больше делать, как терпеть… либо камня у него и на самом деле не было. В конце концов грек “раскололся” и сообщил своим мучителям, что драгоценный камень находится у настигнувшего его в Афинах еврея Мозеса.

Гуларт, не мешкая, вылетел в Грецию, но не обнаружил в Афинах совершенно никаких следов Мозеса. Взбешенный, он вернулся в Рио-де-Жанейро и принялся пытать грека с удвоенной энергией. Тогда полумертвый Такапулос подкинул своим мучителям следующую “утку”, которая на этот раз выглядела настолько правдоподобно, что Гуларт, как это ни странно, снова поверил греку. По новым сведениям, алмаз был спрятан в тайнике в доме родителей Такапулоса, но на этот раз Гуларт в своем полицейском управлении командировку за пределы страны выхлопотать не смог, и ему пришлось срочно подыскивать кандидата на столь ответственное задание.

Непонятно, что связывало вполне респектабельного депутата бразильского парламента Луиса Бронсеадо с зарвавшимся бандитом Гулартом, но факт остается фактом — за злополучным алмазом в Грецию на этот раз полетел именно депутат. В ходе расследования, которое состоялось после окончания всей этой эпопеи, выяснилось, что депутат Бронсеадо был к тому же еще и агентом Интерпола — международной уголовной полиции. Именно в этом качестве он и приступил к поискам тайника в Афинах. Однако удостоверение агента в этой стране, в отличии от Бразилии, ему мало помогло — родители Такапулоса четко знали свои права, и потому попросту выставили самозванного иностранца вон. Тогда Бронсеадо и два его помощника, которых он, предвидя возникшие сложности, прихватил с собой из Рио, сняли дом по соседству и попытались прорыть к заветному тайнику с алмазом подземный ход. Они уже почти заканчивали работу, когда ход завалился, чуть не похоронив незадачливых кладоискателей под землей, и всей троице пришлось срочно уносить ноги не только из Греции, но и из Европы вообще.

Тем временем события, хоть и с немалым скрипом, но все же начали поворачиваться в пользу измученного пытками Такапулоса. Про похождения в Афинах депутата Бронсеадо каким-то образом пронюхали в полиции Рио-де-Жанейро и обнаружили связь между ним и Жоресом Гулартом. Властям скандал был ни к чему, и потому они намекнули зарвавшемуся Гуларту, что пора завязывать. Перепуганный полицейский тотчас вывез своего узника из горного ранчо, потому что, как потом оказалось, ранчо это принадлежало ни кому иному, как именно Луису Бронсеадо. Вся компания перебралась на другое ранчо, но к тому кое-что из этой истории стало достоянием гласности (об этом позаботилась жена пропавшего Такапулоса), и полицейские власти не в силах больше были сдерживать неизбежную развязку. Отборные части органов правопорядка нагрянули в новое убежище Гуларта и взяли его под стражу, там же обнаружили еле живого от пыток несчастного грека, а также хозяина ранчо, оказавшегося сообщником полицейского-бандита. Тут полицию ждало новое открытие. Сообщником оказался не кто иной, как… адвокат обманутого Такапулосом старателя-гарримпейро Эдуардо Малино! Клубок получился, таким образом, поистине запутанный, тем более что сам Малино куда-то исчез, и его местонахождение неизвестно до сих пор.

Таким образом завершилась вторая часть этой истории, но эта часть далеко не последняя! Вскоре после серии произведенных арестов и задержаний была назначена специальная парламентская комиссия, целью которой было расследовать поведение депутата Бронсеадо, замешанного в этом некрасивом даже для такой отсталой в вопросах права страны, как Бразилия, деле. Когда Бронсеадо стали допрашивать на первом заседании, он сразу же указал на человека, который якобы санкционировал все эти преступления. Имя названного повергло всех присутствующих в зале шок, однако отступать было поздно. По заявлению Бронсеадо, преступником номер один в этом неприглядном деле являлся не кто иной, как… достопочтимый шеф всей бразильской полиции генерал Риограндино Круэл!

Это был сокрушительный удар по всему бразильскому правительству, однако вопреки сложившейся традиции, генерала немедленно призвали к ответу. Но на допросе Круэл клялся и божился в том, что пал жертвой самой гнусной клеветы. Однако к несчастью для генерала, о его непосредственной причастности к делу твердил также и заключенный в тюрьму Гуларт. Отвертеться генералу, как он ни старался, не удалось, и хотя наказать достойным образом его тоже не представилось возможным, карьера его все же была окончена раз и навсегда. Депутата Бронсеадо оправдали — ему в этом помогла отнюдь не мифическая причастность к Интерполу — но и его следы тем не менее теряются в дебрях политических интриг. Адвоката, который предоставил свое ранчо бандитам, после того, как они “съехали” из имения Бронсеадо, выпустили под залог, но его даже не судили. Судили бандита Гуларта, приговорили его к тюремному заключению, но по каким-то непостижимым бразильским законам его вскоре из тюрьмы также выпустили, предоставив возможность замаливать свои грехи в домашних условиях. Из всех замешанных в этом уникальном деле от правосудия увернулись все, по-настоящему пострадал только грек Такапулос.

…Такапулоса, рассмотрев все обстоятельства его участия в этом деле после долгих совещаний, приговорили к семи годам тюремного заключения за подделку денежных чеков. Вот уж поистине справедливое правосудие! В этой стране оказалось возможным выпустить из тюрьмы самого главного истязателя, вина которого была видна невооруженным глазом, но тем не менее никто и не собирался против этого решения протестовать. А вот мелкого (по доказанным, конечно, фактам) мошенника, главного свидетеля и потерпевшего по делу которого отыскать так и не удалось, засадили за решетку по полной программе!

Но дело, конечно, не в этом. Самую главную проблему тогда решить так никто и не смог. До сих пор неясно, где находится алмаз “РИТЦ”. Некоторые даже сомневаются в том, а был ли алмаз вообще?

Несомненно, был. Иначе не заварилась бы вся эта каша. Во-первых неизвестно, ГДЕ скрывается одно из самых главных действующих лиц — еврей Яков Мозес. На суде на все расспросы о предположительном местонахождении своего подельщика Такапулос ответить не пожелал.

Следующий участник эпопеи — потерпевший гарримпейро Эдуардо Малино. По сообщениям бразильской таможни, человек с таким именем и соответствующей описаниям внешности за неделю до слушаний парламентской комиссии пересек границу соседнего Уругвая и был таков. Возможно обвинения против него в попытке сокрытия алмаза выглядят смехотворными и только ради этого родину не покидают — значит, были основания более веские.

КАКИЕ?..

Базилис Такапулос — самое главное действующее лицо, и можно несколько сомневаться в том, чтобы он каким-то образом умудрился уступить свой камень обманутому им и настигнувшему его в Греции Мозесу. Вполне возможно, что Мозес его в Греции даже не встречал — это было бы слишком неправдоподобно. Тем более, что ни жена Такапулоса, ни он сам, сидящий в паршивой бразильской тюрьме, удрученными и потерянными от свалившегося на их головы несчастья никак не выглядели. Ходили устойчивые слухи о том, что во время посещения Такапулоса женой в тюрьме один из надзирателей, подслушавших разговор, услышал, как грек шепотом сказал своей жене такие слова: “Эти семь лет нужно продержаться… А потом мы заживем в достатке и без забот!”

Грек отсидел в бразильской тюрьме все положенные семь лет, но после выхода из нее все его следы теряются. Неизвестно, остался камень за ним, или нет — если бы он его продал, то об этом стало бы наверняка известно. Но любой алмаз можно расколоть на множество частей и продать эти части не привлекая ненужной к этому шумихе, и в таком случае мир никогда не насладится красотой “РИТЦА”.

…Через несколько лет после описанных событий достоянием бразильских журналистов стала информация о еще одном действующем лице этой истории — это бывший напарник Малино, гарримпейро Антонио Родригес. Согласно этой информации, этот самый Родригес покинул прииск буквально на следующий же день, как Малино появился в Рио-де-Жанейро в закусочной у Такапулоса. В 1971 году выяснилось, что необразованный прежде старатель оказался владельцем роскошной виллы в Форталезе, что на севере Бразилии, и у него, как выведали пронырливые газетчики, многомиллионный счет в национальном банке, но что самое пикантное, так сказать — это то, что вилла Родригеса официально так и именуется “РИТЦ”. Совпадение? Или следствие? Возникает вопрос — если владельцем алмаза “РИТЦ” стал именно Родригес, то каким таким загадочным образом он к нему попал?

На этот вопрос, как и на многие другие, связанные с этой неприглядной историей, нет ответа и сейчас, даже спустя треть века…

Глава 7. Золотые "Петухи"

1

…Это письмо профессор археологии Манчестерского университета Эндрю Альенде получил пять лет назад, сразу же после того, как опубликовал в журнале “Наука и искусство” результаты своих изысканий по поиску и изучению ненайденных захоронений индейской цивилизации майя на Юкатане. Написал ему отставной моряк германского военно-морского флота Ганс Штрайхер, и история, рассказанная моряком, положила начало интересному научному расследованию, которое к настоящему времени, увы, завершилось не полностью, но основные моменты которого, как полагает профессор, могут заинтересовать наиболее деятельных кладоискателей-профессионалов.

Молодой тогда еще Штрайхер окончил среднюю школу в 1940-м году в Дюссельдорфе, после чего его мобилизовали и направили для прохождения флотской подготовки в Первое морское подразделение в Линдензунде, что неподалеку от Гамбурга. Когда молодой человек освоился с непривычной для него средой (до этого он никогда моря и в глаза не видел), его выбор пал на подводный флот — тогда еще распределяли по желанию. Так он очутился в школе подводников в Данциге, и к концу 41-го Ганс Штрайхер уже бороздил Атлантику на подводной лодке U-82 в качестве помощника боцмана.

“В июне 1942 года, — пишет далее Штрайхер, — наша субмарина курсировала у берегов Мексики, которая незадолго до этого объявила войну Германии. Это было золотое лично для нас, подводников, время, потому что своего собственного военного флота отсталая Мексика тогда почти не имела, а американцы пока еще были не в состоянии обеспечить безопасное мореплавание у берегов своего новоиспеченного союзника. Мы успешно топили одиночные корабли, которые американцы могли использовать для создания конвоев в Англию, счастливо избегая редких атак с воздуха, и даже сбили один напавший на нас самолет. Это был патрульный “хадсон” американской береговой обороны, посланный янки в помощь Мексике. К сожалению, экипаж спасти не удалось — у нас не было никаких причин недолюбливать американцев, хотя это именно они объявили нам войну, а не мы им.

В середине июня мы пустили на дно моря пять торговых судов общим водоизмещением в тридцать девять тысяч тонн. Славно позагорав на пустынных пляжах многочисленных необитаемых островков Мексиканского залива, мы взялись за более серьёзное дело — капитан получил по радио зашифрованный приказ следовать в западную часть Юкатана, к порту Кампече, где, по сообщениям наших многочисленных лазутчиков, производило погрузку на американский транспорт мексиканское воинское подразделение, следовавшее в Африку для участия в боевых действиях против нашей армии. Мы незамедлительно проследовали к указанной цели и заняли позицию в море милях в трех от входа в гавань.

Очень и очень странно было обнаружить, что такой порт, как Кампече, который наряду с Веракрусом и Тампико был воротами Мексики в Атлантику, так слабо охранялся с моря. На пустынном рейде дымил только старый пятитрубный миноносец, построенный, по всей видимости, еще задолго до первой мировой войны. Самолетов же в небе мы вообще не увидели. С нашей позиции хорошо просматривалась почти вся гавань, и мы без помех моглинаблюдать, что происходило в порту. У причалов стояли пять транспортов и два небольших грузопассажирских парохода, на которые грузилось военное имущество. Рейд, как я уже отметил, охранял только миноносец, однако он, по всей видимости, не имел абсолютно никакого намерения заниматься поиском вражеских подводных лодок. Да и как, спрашивается, он мог помешать нам? Мы его могли утопить одним выстрелом своего орудия, если бы не опасность с воздуха — капитан долго смеялся, когда разглядел в бинокль, что мексиканский боевой корабль оснащен артиллерией гораздо меньшего калибра, чем наша собственная. О радарах не могло быть и речи — их антенны просто некуда было бы прицепить, а его сонары, если только они и были, нас нисколько не пугали. Конечно, во всем этом мог быть какой-то подвох, как бывает порой в любом непростом деле, но наш капитан действовал быстро и решительно, и потому мы имели неплохие шансы на успех.

U-82 заняла выгодную позицию в пределах дальнего рейда порта, который сейчас пустовал, не считая нескольких сонных парусных фелюг, с которых на наш перископ не обратили почему-то никакого внимания. Очень скоро мы увидели, как один из транспортов отвалил от причала и стал медленно продвигаться к выходу из гавани, буквально расталкивая заполнившие ее лодки и рыбацкие катера. Мы изготовились к стрельбе, и когда корабль наконец вышел на фарватер, дали прицельный залп веером из четырех торпед японского образца, которые имели, в отличие от наших или американских, безотказный кислородный двигатель и убойную разрушительную силу. Первая торпеда поразила мирно дремавший на лазоревой глади моря миноносец и разметала его в щепки, вторая — в транспорт с несчастными новобранцами, которые столпились на палубе левого борта и прощались с родным берегом. Остальные натворили в гавани такой переполох, что вряд ли там осталось что-то неразрушенным, а уж нетронутом — тем более. Нам всем очень хотелось получше разглядеть, что мы там НАДЕЛАЛИ, но капитан в целях безопасности решил ретироваться немедленно. Старший офицер успел сделать только несколько снимков разрушенного порта, затем мы быстро погрузились и взяли курс на юг, вглубь залива вдоль побережья, чтобы сбить со следа возможных преследователей.

И это нам вроде бы удалось, но через два дня нас обнаружила летающая лодка и атаковала U-82 пушками и бомбами. “Каталина” — это вам не картонный “хадсон”, и пока мы снизу дырявили ее своими пулеметами, она успела поразить субмарину двумя 250-килограммовыми бомбами. Все, кто находился в тот момент на мостике, за исключением капитана и меня, были тут же убиты, нас же зашвырнуло в воду далеко от поврежденной лодки, и наше счастье, что берег был рядом. Преодолев вплавь что-то около мили, мы с капитаном, оглушенные и обожженные тротилом, счастливо избежали встречи с акулами и выбрались наконец на пустынный пляж, который со всех сторон обступили густые дикие джунгли.

На берегу мы огляделись. Наша U-82 затонула со всем экипажем, не оставив после себя даже обломков, только огромное пятно нефти, нестерпимо блестевшее на полуденном солнце. Позже, впрочем, к нам присоединился и боцман. Он рассказал, что его вышвырнули из тонущей лодки пузырем воздуха через пробоину, проделанную бомбой.

Положение наше было очень и очень незавидным. Потопившая нас “каталина” умчалась прочь, но вполне вероятно (и даже наверняка), что американские пилоты видели, как мы спаслись, и вскоре следует ожидать преследования со стороны мексиканской полиции или военных с ближайшей базы. Конечно, на Юкатане, как и во многих других точках американского континента, существовал пункт сбора и переправки в Германию немецких моряков с потопленных подводных лодок и других кораблей, но до него предстояло еще топать и топать. Однако капитан не собирался так просто сдаваться, боцман вроде был тоже из бывалых, и я решил полностью положиться на их выдержку и богатейший опыт — а что мне еще оставалось?

Сначала мы долго шли по пляжу, но когда заметили впереди какую-то деревню, то свернули в джунгли и обошли эту деревню стороной. Нам предстояло добраться до Мериды, города, лежащего в 180 километрах северней того места, где мы высадились на берег — там нас, по инструкции, в одиночном ранчо, принадлежащем богатому скотоводу, должен был ждать агент. Эта задача представлялась нам совершенно невыполнимой, но ведь мы были ГЕРМАНСКИМИ ПОДВОДНИКАМИ — самыми выносливыми и бесстрашными людьми в мире!

Капитан всю дорогу нас страшно торопил, и мы наконец выбрались на шоссе, ведущее на север. Движение на этом шоссе было не слишком оживленным, и потому мы могли теперь передвигаться по ровному асфальту, при малейшей опасности укрываясь в джунглях. Провизии у нас не было никакой, но нам удавалось питаться фруктами, которыми изобиловал окружающий лес, и это нас на первых порах спасало от голода и истощения. К вечеру мы сократили расстояние до Мериды всего на тридцать километров. Конечно, в создавшихся условиях это было немало, но нам, сами понимаете, все равно хотелось большего. Нас еще пока никто не обнаружил, и это вселяло надежду на благополучный исход нашего путешествия.

Я, однако, прекрасно чувствовал, что долго такое везение продолжаться не может. И на самом деле, на следующий день мы нарвались на патруль. Окрестные обезьяны подняли такой гвалт, а джип с мексиканскими солдатами выскочил из-за поворота так неожиданно, что мы не успели вовремя спрятаться…

Солдат было пять человек, трое из них сразу же кинулись за нами в заросли. Боцману удалось кулаком оглушить одного преследователя, он отнял у солдата автомат, и затем перестрелял из этого автомата остальных. Мы собрали всё оружие и хотели было переодеться в чужую форму, чтобы замаскироваться и продолжить дальнейший путь на машине, но капитан, поразмыслив, решил, что передвигаясь таким образом, у нас шансов на то, чтобы добраться до Мериды, станет еще меньше. Даже в форме мы мало походили на местных, кроме того никто из нас почти не знал испанского языка — пару ничего не значащих фраз, и всё. К тому же переодетые, будучи пойманными, мы по законам военного времени подлежали расстрелу на месте как диверсанты. И хоть у нас уже имелось оружие — новейшие американские десантные автоматы — но что, спрашивается, мы могли с ними поделать, если за нами начнется широкомасштабная охота? Поэтому мы не без сожаления спрятали машину в джунглях, тела мексиканцев засыпали камнями, а сами продолжили путь.

Имея огнестрельное оружие, мы теперь могли хоть наесться до отвала мяса. Это прибавило нам сил, и мы стали передвигаться несколько быстрее. Но на третий день нашего путешествия, когда до Мериды было еще не менее шестидесяти миль, на все-таки засекли с воздуха. Над шоссе несколько раз пролетел полицейский “пайпер”, и хоть мы заблаговременно спрятались, он все же обстрелял придорожные джунгли вблизи нашего укрытия. Вскоре где-то вдалеке послышался натужный гул моторов тяжёлых грузовиков, и мы опрометью бросились прочь от дороги, прямо в лес. Это было нелёгкое дело — продираться через тропические джунгли без мачете или топора, поверьте, но нас гнал вперед страх быть пойманными, а это очень стимулирующее чувство. В спешке я обронил свой автомат, да так и не подобрал его, но боцман и капитан были бойцами бывалыми, они и не подумали бросать свое оружие. Несколько раз мы чуть не утонули в каком-то болоте, в которое забрели, не в состоянии обойти его, но звуки погони вскоре стихли. “Кэб” летал над джунглями где-то в стороне, высматривая нас, но и он потом улетел. Мы вышли к холмам, на которых лес был пожиже, и идти по нему было гораздо легче. Уже вечерело, но мы вполне отдавали себе отчет в том, что преследователи так просто нас в покое не оставят. Капитан полагал, что нам следует приготовиться к самому худшему — за нами пойдут с собаками, а собаки, естественно, настигнут нас быстрее, чем мы сможем добраться до той Мериды. Конечно, к таким именно “боевым действиям” немецких подводников совсем не готовили, по крайней мере меня — это уж точно. К тому же у боцмана вдруг совсем некстати стали сдавать нервы, и он часто выходил из себя по всяким пустякам. Было ясно, что его надолго не хватит. Разумеется, я не мог и мысли допустить о том, что боцман решит сдаться на милость победителям, но в том, что в самом ближайшем будущем он постарается наделать немало глупостей, сомневаться нисколько не приходилось. Я видел, что капитан это понимает гораздо лучше меня — боцман участвовал в изнурительных морских походах с самого начала войны почти без перерывов, и его психика в совершенно отличных от основной боевой работы условиях дала наконец весьма опасную трещину…

Как бы там ни было, а положение наше и на самом деле было скверное. Нужно было что-то срочно придумывать, но ни о каком ночлеге не могло быть и речи, хотя мы устали за день, как собаки. Сдаваться абсолютно не хотелось, а умирать — так тем более! Но компромисса не предвиделось никакого, и капитан, хоть решения этой проблемы еще не нашел, отчаиваться вовсе не собирался. Конечно же, я решил брать пример именно с него. Невдалеке протекала река, и мы вышли к ней, чтобы переплыть. Было заманчиво соорудить из прибитого к берегу плавучего леса плот и отправиться на нем в путь, но это мало могло помочь, даже наоборот. Мы вошли в мутную воду, чтобы пуститься вплавь до другого берега, но капитан вдруг вспомнил о крокодилах. Это испугало нас гораздо сильнее, чем сама погоня. В конце концов мы решили пробираться вдоль берега реки вверх по течению, надеясь, что это на какое-то время собьёт погоню со следа. Однако было ясно, что все наши пути вели в никуда, просто мы не хотели себе в этом признаваться… Было далеко за полночь, когда мы забрались на пологий холм, стоящий особняком, и завалились как подкошенные спать прямо на его вершине, обдуваемой спасительным ветерком. Сил больше не оставалось. О завтрашней дне мы уже не думали — он просто в голову к нам не лез. Все помыслы были только об одном: как бы спокойней выспаться!

Когда я очнулся, светило яркое утреннее солнце. Капитан сидел рядом, сжимая в руках оружие и дико озирался, видно он тоже только что проснулся. Боцмана же нигде не было. Мне вдруг показалось, что я все прекрасно понял. Ну конечно же, ожесточенно, но вместе с тем с облегчением подумал я, гадина боцман смылся от нас, чтобы не испытывать судьбу и поскорее сдаться! Пока я соображал, капитан вскочил на ноги. Я последовал за ним. Боцманского автомата тоже нигде не было. Но зато мы увидели нечто другое.

…В темноте, когда ночью упали на землю и заснули, мы не обратили внимания на странно правильной формы валун, у которого примостились. Сейчас под этим валуном, как раз в том месте, где спал боцман, виднелся свежий провал, походивший на карстовый. Он густо зарос кустами, но сейчас кусты были сломаны, и по свежим следам было видно, что боцман “провалился” именно в эту дыру. Капитан заглянул в отверстие, полузасыпанное камнями, скатившимися после обвала и дно которого полого уходило вглубь холма. В дыре было темно и тихо, как в могиле. Я хотел крикнуть, но тут обстановка изменилась. В дыре зашуршало, и внезапно из нее показалась голова боцмана. В руке боцман держал водонепроницаемый морской фонарик, который постоянно таскал в кармане. Глаза его были неестественно вытаращены, но не от ужаса, как мне сразу почудилось, а от чего-то совсем иного. Я даже подумал, что он пьян.

— Капитан… — сдавленно прохрипел боцман, не собираясь вылазить из этой дыры. — Если вы увидите, что там… Да вы не поверите своим глазам!

И он снова исчез в дыре, махнув рукой. Капитан тоже нырнул в дыру, а вслед за ним и я. Сперва мы с минуту ехали на карачках вниз по осыпающемуся красному щебню, а потом попали в выложенный гладкими каменными плитами подземный ход. Ровные участки этого хода чередовались с уходящими вглубь горы коридорами, в некоторых местах мы долго и осторожно спускались по крутым ступенькам, и в конце концов очутились в ярко освещенной комнате, почти зале. Я сначала опешил, но потом сообразил, что этот яркий свет давал всего лишь луч фонаря, многократно отраженный от стен комнаты, облицованных каким-то блестящим материалом…

— Золото… — хрипло сказал боцман, и я ему сразу поверил, не в силах сообразить, какой величины богатство вдруг на нас свалилось, и вообще — откуда оно тут взялось.

Капитан, однако, воспринял все более спокойно.

— А может и нет, — возразил он. — Может, это всего лишь кварц.

Боцман иронически поглядел на него, затем размахнулся и обрушил тяжелый приклад своего автомата на блестящую стенку. Одна плитка отлетела, боцман поднял ее, оглядел, затем торжественно сунул капитану под нос.

— Мне ли не разбираться в золоте? — снисходительно сказал он. — Мой отец всю жизнь был ювелиром.

В отличие от боцмана, в золоте я вообще ничего не понимал, но его слова показались мне убедительными. Плитка имела квадратную форму, и размерами она была пятнадцать на пятнадцать сантиметров. Она была безукоризненно отшлифована, и в ее центре было выгравировано изображение какой-то экзотической птицы, отдаленно похожей на петуха, но с длинным, пушистым и свисающим завитками вниз хвостом. Я пригляделся к стене и увидел, что все плитки без исключения имели одинаковый рисунок.

Между тем в глубине помещения мы заметили маленькую дверь. Боцман подошел к ней и толкнул ногой, но она нем поддалась. Тогда он нажал на нее бедром, и дверь медленно, но мягко и без малейшего скрипа стала отворяться. Мы взяли автоматы наизготовку, приготовившись к любым неожиданностям, а боцман просунул в образовавшийся проем фонарик, посветил, и затем громко присвистнул:

— А тут еще похлеще!

Мы вошли в следующий зал, который был раза в три больше предыдущего. Своды этого зала во многих местах были подперты массивными, но изящными колоннами, а посреди помещения на возвышении стоял ослепительно блестевший в лучах маленького аккумуляторного фонарика саркофаг. Над саркофагом возвышалась стоявшая позади него большая статуя какого-то древнего индейского бога, похожего на изваяния, виденные мной когда-то в научно-популярных исторических и археологических журналах. Сейчас подробности стерты из моей памяти временем, но я хорошо помню, что стены и этого зала были покрыты все теми же золотыми плитками с изображением этого странного “петуха”, а также и колонны, и даже тумба, на которой стоял саркофаг.

Боцман подошел к саркофагу, осветил его, и в изумлении разинул рот. Впрочем, его “изумление” было весьма понятно — саркофаг был сплошь инкрустирован алмазами, да такими большими, что это казалось неправдоподобным. Самый маленький алмаз из этой “коллекции” был с голубиное яйцо, и я подумал, что это и не алмазы вовсе… Алмазы ослепительно блестели, их количество сводило с ума, их были тысячи и тысячи. Может быть и целый миллион. Впрочем, все это богатство меня уже нисколько не волновало. Меня вдруг стали волновать совсем иные вещи — как бы нам всем поскорее унести отсюда ноги. Хоть я тогда был очень молод и до крайности впечатлителен, но я прекрасно понимал также и то, что если разъяренные убийствами своих граждан мексиканцы застукают нас в этой пещере Али-Бабы, то тогда нам точно конец. Я поделился своими соображениями с капитаном. Капитан меня внимательно выслушал, но продолжал молчать, над чем-то усиленно раздумывая.

— А юнец-то прав. — ответил за него боцман. — Надо сматываться отсюда.

Он достал из кармана свой неразлучный перочинный нож и принялся было выковыривать бриллианты из саркофага, но тут наконец вмешался капитан.

— Юнец-то может и прав, — закричал он вдруг на боцмана раздраженно, — но ты, Дитц, форменный болван!

Он выхватил у опешившего боцмана нож и, закрыв его, положил себе в карман.

— Если нас схватят и найдут при тебе эти бриллианты, — принялся втолковывать он багровеющему боцману, — то тайну этого подземелья выколотят из нас без всякого сомнения. Учитывая дикие обычаи этой невежественной страны, нас тихо кокнут, после чего закопают без всяких опознавательных знаков в ближайшем овраге. В любом случае нам не видать ни этого золота, ни этих бриллиантов, даже если вмешаются “наши друзья” американцы. Совсем иное дело, если мы завалим вход, замаскируем его и слиняем отсюда подальше в надежде на светлое будущее. А вот уже после войны нам ничего не помешает получить мексиканскую визу да вывезти все это отсюда к чертовой матери без лишнего шума и всяческих там хлопот…

— А если его до того времени отыщут? — засомневался боцман.

— Если не нашли за эти годы, — ответил капитан, — то не найдут и сейчас.

Боцман громко скрипнул зубами, переваривая сказанное капитаном и не в силах оторвать жадного взгляда от блистающего саркофага. Он стоял молча поодаль, не вмешиваясь, как сторонний наблюдатель, каковым сейчас, в сущности и являлся. В этот момент борьба шла исключительно между характеристиками этих двух людей, и мое вмешательство было явно неуместным. Боцман прекрасно понимал, невзирая на врожденное тупоумие, что доводы капитана убийственно справедливы, но было видно, что здравый смысл уже перестал быть мерилом его деяний. Он снова протянул руки к бриллиантам, но капитан опять накричал на него, обозвав упёртым ослом, и боцман нехотя сдался. Но он вдруг злобно поглядел на меня и процедил сквозь зубы:

— Всё бы хорошо… но как бы этот писюк никому не проговорился! — и он, передернув затвор, сделал движение дулом автомата в мою сторону, словно вознамерился вдруг меня пристрелить.

Это уже было слишком. Я перепугался не на шутку, не зная, куда бежать, но капитан с потрясающей сноровкой выдернул у боцмана из рук автомат, двинул прикладом в живот, а когда боцман согнулся — въехал по голове. Боцман упал на колени, выронив свой фонарик, но я быстро нагнулся и подхватил его.

— А я и не собирался сдаваться! — напыщенно проговорил я от страха, как бы оправдываясь за несовершенные еще действия. Я до сих пор не знаю, на самом деле боцман хотел меня убить, или просто делал жест… Но одно мне было тогда ясно наверняка — до Мериды нам уже не добраться никогда, тем более имея на руках боцмана, узревшего горы дармового золота. Капитан и сам прекрасно понимал, что наша смерть не смогла бы оправдаться никакими идеалами в мире, тем более что она никак не могла повлиять на судьбу Третьего рейха. Так не лучше ли сохранить себе жизнь, вполне благоразумно сдавшись в плен?

Боцман встал на ноги, и лицо его заливала кровь из рассеченной головы. Капитан зашвырнул его автомат подальше в угол и указал на выход из пещеры. Боцман поплелся первым, за ним я, поддерживая раненого под руку на особо крутых ступеньках, процессию замыкал бравый капитан. Мы выбрались наконец из подземелья на белый свет.

Боцман к тому времени совсем пришел в себя, и мне показалось, что он уже начинает сожалеть о недавней своей глупой выходке. Капитан приказал нам основательно завалить узкий лаз камнями, засыпать принесенной с обвалившегося склона землей, а затем накидать на это место побольше сушняка и поджечь его, чтобы скрыть под слоем пепла и горелого мусора все следы бывшего провала. Теперь, в свете принятия новой стратегии, всякая маскировка была неуместной. Капитан бросил свой автомат в реку, и мы тронулись в обратный путь.

К обеду, голодные и измученные вконец, мы вышли на ту же самую дорогу, с которой, спасаясь от погони, свернули вчера, и сдались первому же подвернувшемуся патрулю.

…Я не стану описывать те мытарства, которые мы перенесли в различных мексиканских тюрьмах. Нас хотели в конце концов расстрелять без суда и следствия за то, что мы перебили полицейский патруль на дороге, ведущей в Мериду, но тут за нас и на самом деле заступились американцы, растолковав слишком импульсивным и весьма скорым на окончательные решения мексиканцам, что в разряд бандитов, к тому же сдавшихся добровольно, а не захваченных в бою, мы не попадаем в любом случае, а военнопленные, к каким мы безусловно в таком случае относимся, заслуживают гораздо лучшей участи, чем выпала нам. В конце концов американцы договорились с властями (иначе это были бы не американцы), что-то им по своему обыкновению наобещав, и тупорылые латинцы нехотя, но все же нас им уступили. Нас переправили в американскую миссию, и через несколько дней мы уже плыли на пароходе во Флориду, вкушая все прелести цивилизованного с нами обращения наших великодушных противников.

Однако судьба попыталась перехитрить нас, по крайней мере — меня, и вместо долгожданного лагеря для военнопленных меня ждало новое испытание. Где-то между Мексикой и Тампой во Флориде наш транспорт атаковала другая немецкая подводная лодка, и мы пошли ко дну. Из нас троих тогда спасся я один. Боцман погиб при взрыве торпеды (его изуродованное тротилом тело подняли из воды на спасательное судно), а капитан исчез. Я подумал, что он тоже погиб, и благодарил судьбу за то, что она оказалась ко мне так благосклонна — ведь при взрыве мы находились все трое в одном помещении, а я не получил и царапины. Я всерьез уже начинал верить в то, что феномен Божественного Провидения существует на самом деле. Мне не давали покоя индейские богатства, найденные нами в джунглях Юкатана. Я не помышлял уже ни о каком флоте, ни о какой войне, меня не пугали уже никакие “ужасы плена”, как их нам расписывала наша пропаганда. Я ведь слышал весьма достоверные рассказы о том, какие прекрасные условия существования создавало для союзных летчиков и подводников, попавших в германский плен, наше командование, и потому надеялся на то, что более гуманные американцы не заставят меня страдать сильнее. К тому же я не намеревался в плену пропагандировать нацистские идеи, или попросту артачиться, как делали многие наши фанатики, усугубляя свое положение, и потому мог ожидать гораздо более счастливой жизни до самого конца войны.

Так оно и вышло. В то время всех пленных, попавших на американский континент, отправляли в засушливые и пустынные районы Калифорнии и Невады, чтобы с их помощью осваивать новые земли. Меня же оставили во Флориде, затем отправили в Майями, где я вскоре получил место переводчика (я хорошо знал английский язык, потому что мой дед по отцу был англичанином, с ним я и провел почти всю свою жизнь до призыва в армию). В конце войны я познакомился с одной немкой, то есть американкой немецкого происхождения, и после капитуляции Германии и начала массовой репатриации всех пленных на родину, она стала моей женой. У нее были родственники в иммиграционном департаменте США, и потому я сначала получил вид на жительство, а вскоре стал и полноправным гражданином Америки

На работу я устроился в торговом порту, где заработки в те времена были просто колоссальными, однако мысль овладеть богатым кладом индейцев майя не оставляла меня никогда. И вскоре я стал предпринимать в этом направлении весьма деятельные шаги.

Сначала я разработал план. По этому плану мне следовало отправиться в Мексику, отыскать пещеру и вынести из нее ровно столько алмазов и золота, сколько можно, не привлекая ничьего внимания, перевезти через границу. Обналичив драгоценности в США, можно было позаботиться и об остальной части богатства. Да, план был хорош. Важно было только добраться до того холма, и точка.

Летом 1953 года я наконец начал осуществлять свой план. Прибыв в Мехико, я отправился в Кампече. От тех разрушений, что мы наделали своими торпедами 11 лет назад, и следа не осталось. Зато на набережной появился обелиск в память о новобранцах, которых мы тогда отправили на дно залива. При виде этого памятника мне стало грустно, однако никаких угрызений совести я не испытывал. Мы законно угробили военный корабль с вражескими солдатами, которые отправлялись на войну убивать наших соотечественников. Побывал я также на берегу, возле которого на морском дне покоилась и моя подводная лодка, набитая останками моих товарищей, но никакого обелиска, понятно, я здесь не увидел. Мне стало еще грустнее, и я немедля отправился прямо к кладу, ожидавшему меня.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы отыскать заветный холм в джунглях. Но когда я наконец его увидел и взобрался на его вершину, моим глазам открылось зрелище, ужаснее которого в тот момент я представить себе ничего не мог…

Я все сразу понял, когда увидел в земле открытую дыру. Я ринулся вниз, чуть не ломая на крутых каменных ступенях ноги, и когда добрался наконец до пещеры, то увидел в ней только голые ободранные стены, голые ободранные потолки, голые ободранные полы… Всё золото как ветром сдуло. А когда я вошел в зал, где некогда находился богато украшенный бриллиантами саркофаг и изваяние индейского бога, то сразу же заплакал от горя. Полное разорение царило вокруг. На исковерканном ударами мотыг, некогда покрытом золотыми плитами полу валялись лишь мраморные обломки, а рядом были разбросаны истлевшие кости человека, который лежал в саркофаге до того самого момента, как неизвестные грабители так бесцеремонно не вышвырнули и него вон. В отчаянии, все еще не веря своим глазам, я принялся разрывать кучи мусора на полу, но нашел всего лишь горсть маленьких бриллиантиков… После долгих поисков я еще обнаружил одну золотую пластинку с выгравированным на ней “петухом”, но кроме этого — больше ничего.

Вы можете представить себе мое состояние, хоть в такой ситуации наверняка никогда не оказывались? Я вернулся со своей “добычей” в Штаты. О том ли я мечтал все эти годы в плену и после войны? Мне порой начинало казаться, что более справедливым было бы мне погибнуть тогда в 42-м на U-82 вместе со своими товарищами. Я, признаюсь, даже позавидовал боцману, а что бы почувствовал он, окажись на моем месте сейчас? Он бы наверняка сошел с ума. Но меня лично тоска одолевала недолго. Я твердо решил умереть, но доискаться того негодяя, который эти сокровища увел у меня из-под самого носа. Наверняка, размышлял я, меня опередил капитан. Да-да, именно капитан. Больше-то ведь некому!

Я принялся разрабатывать новый план, но взяться всерьёз за поиски коварного капитана-предателя не успел. Месяца через три после моего возвращения домой из Мексики я вдруг обнаружил, что на мой скромный счет в банке поступила некая сумма… Я был ошарашен. По-настоящему. У меня на банковском счету вдруг появилось целых пять миллионов долларов! Вы понимаете, что и сейчас это очень большие деньги, а в те годы, когда на 500 долларов можно было целый месяц вести весьма обеспеченную и даже разгульную жизнь, пять миллионов были сущим даром самого Креза!

Я и на этот раз смекнул, чьих именно это рук дело. Хоть человек, который переправил мне эти деньги, и пожелал остаться неизвестным, но для меня не оставалось никаких сомнений в том, что это опять-таки был именно мой капитан. Так как труп боцмана я видел своими собственными глазами, и я был уверен в том, что это был именно ТРУП, а тело капитана в море так и не нашли, то из этого вполне определенно вытекало, что он каким-то чудом спасся (не понимаю, правда, каким именно), а затем после войны вернулся на Юкатан, отыскал пещеру и опередил меня.

Я с самого начала, невзирая ни на что, верил, что капитан все-таки честный человек, и что его великодушие переходит всякие границы (боцман, к примеру, не пожертвовал бы мне ни цента — я уверен в этом на все сто). Однако невзирая на этим чувства, меня до сих пор берут некоторые сомнения. Ведь по моим самым приблизительным расчетам все сокровища, найденные нами в “подпольном” храме в 1942 году, тянули не менее, чем на миллиард, а то и на два. Я приблизительно все подсчитал, используя первоначальные данные настолько, насколько мне позволяла сделать слегка ослабевшая память. Так что пять миллионов долларов, какими бы гигантскими деньгами они не выглядели сами по себе, являлись в сравнении с реальной стоимостью похищенных капитаном богатств сущей каплей в море. Это было ясно.

Но я не жаден. В конце концов я с благодарностью удовольствовался и этими деньгами, с помощью которых потом реализовал все свои желания и даже некоторые мечты, даже самые сумасбродные. Одного своего желания я так и не исполнил — это не отыскал своего капитана и не выразил ему свое признание, правда, я все эти годы как-то и не стремился к этому, хотя и имел прекрасную возможность. Почему? Сам не знаю.

Как бы там ни было, а я надеюсь, что мой рассказ заинтересует вас настолько, что вы предпримете что-нибудь, чтобы разузнать, гробницу какого правителя или жреца мы обнаружили в те давние военные годы. Высылаю вам облицовочную плитку с “петухом”, которую я обнаружил в той пещере, и которую, к счастью, не успел “загнать” какому-нибудь коллекционеру, прежде чем мне в руки попало состояние. Может быть эта плитка в конце концов и наведет вас на след”.

2

Итак, получив от Ганса Штрайхера это письмо и золотую плитку с так называемым “золотым петухом”, профессор Альенде приступил к поиску дополнительных материалов, которые могли бы связать историю немца с действительными фактами, касающимися “юкатанского клада”. В архиве профессора имелась статья, напечатанная в 1950 году в газете “Саванна Ньюс”, и в этой статье шла речь о том, как в один “прекрасный” штормовой день того же года американская дизельная подводная лодка “Skyfish”, совершавшая переход из Либерии на Виргинские острова в Карибском море, погрузилась в пучины океана вблизи Барбадоса, чтобы переждать этот шторм в спокойной обстановке…

Далее дело было так. Где-то около полудня по корабельным часам на центральном посту зафиксировали странный удар в верхнюю часть боевой рубки. Это было подозрительно. Лодка шла под водой на глубине 300 футов (около 100 м), и с поверхности ее зацепить никто не мог даже тралом — в такой-то шторм! Капитан поднял перископ, чтобы осмотреть корпус с помощью подводных прожекторов, но осмотрев, не заметил ничего странного. Последствий этого происшествия не было, и потому команда успокоилась. Но каково же было удивление моряков, когда через два дня лодка всплыла на поверхность, и они обнаружили тяжелый деревянный ящик, лежавший внутри ограждения внешнего мостика позади радиопеленгатора! Удивление, однако, очень скоро сменилось настоящим восторгом, когда ящик наконец вскрыли. Ящик был доверху набит золотом — в нем находилось 5000 тонких золотых пластинок наподобие облицовочных, общим весом почти в тонну. На каждой пластинке был выгравирован узор, изображающий священную птицу индейцев майя — так называемый кетцалькоатль. Было предположено, что ящик вывалился в шторм с проходившего как раз над подводной лодкой корабля. По мнению моряков, корабль или шел под парусами, или вообще лежал в дрейфе, так как работы его двигателя на шумопеленгаторном посту субмарины в момент удара ящика о корпус зафиксировано не было. Военные сдали груз таможенной службе США, а те, в свою очередь, передали его специалистам-археологам.

Историки, исследовав “добычу” военных моряков, установили, что золотые плитки были изготовлены в Мексике примерно в ХV веке, как раз накануне прихода туда испанских колонизаторов, и на самом деле принадлежали индейской культуре майя, но вот истинное происхождение КЛАДА так и осталось невыясненным. Загадочный корабль, перевозивший в тот штормовой день утерянное золото, так и не был обнаружен. Ни одна страна мира, несмотря на настойчивые запросы, не заявила о потере большой партии золота.

Следующая заметка была выужена профессором из ирландского журнала “Криминальные истории”. В ней был рассказ о том, как в известном уже нам 1950-м году мексиканская таможенная полиция вступила в схватку с контрабандистами, которые пытались вывезти из Мексики какие-то ящики, которыми они доверху набили свою моторную яхту. В перестрелке погибли почти все контрабандисты, по крайней мере полиция никого из них живьём не захватила. Яхта затонула в миле от берега на мелководье, но когда через несколько дней на место происшествия прибыли водолазы, посланные правительством для обследования контрабандного груза, то этого самого груза и след простыл. Полицейские, которых оставили для охраны, тоже исчезли в неизвестном направлении, а при дальнейшем расследовании, проведенном с большой тщательностью (по мексиканским меркам, конечно), вдруг самым неожиданным образом выяснилось, что и их семьи испарились тоже. Позже кто-то (и не единожды) утверждал, что кое-кого из тех самых полицейских неоднократно встречал в Калифорнии (на территории США), где он, в отличие от своей родины, был весьма состоятельным человеком, владельцем богатого поместья на сказочных берегах аристократической Санта-Барбары — традиционной обители многих американских богачей. Впрочем, до поры до времени это были всего лишь слухи, которые никто почему-то, по крайней мере из страдающих излишним любопытством по всякому поводу газетчиков, проверить не удосужился. Однако кое-что, судя по промелькивающим изредка сообщениям, на утонувшем катере водолазы все-таки нашли. Ну конечно же, это были несколько выпавших из ящика, очевидно при спешной перегрузке, золотых пластинок с выгравированным на них кетцалькоатлем…

Ну конечно же, САМИ ПО СЕБЕ эти две заметки профессору Альенде тогда ничего дать не могли, но профессор полагал, что все не так сложно, как кажется. Поразмыслив над перспективами, он сделал набросок приблизительной схемы событий, и вот что у него вышло.

…В 1950-м году некто пытался вывезти с Юкатана, как никакое другое место в Центральной Америке традиционно богатого всякими археологическими объектами, немалой ценности клад, но этому неожиданно помешали мексиканские таможенники. Однако захваченную было контрабанду снова увели из-под самого носа властей. Тут-то уж пришлось поверить и слухам. По-видимому, для этого и подкупили выставленную на берегу моря охрану, причем на подкуп были выделены такие значительные средства, что охранники получили блестящую возможность без всякого зазрения совести продать свою страну и бежать в США вместе со своей многочисленной родней, а у США с Мексикой, как всем известно, договора об обоюдной выдаче преступников нет и никогда не было. Дальше все происходит примерно так: корабль, перевозивший ящики с золотой плиткой, попал в жестокий шторм, один ящик свалился с его палубы (или вывалился из трюма, что объяснить сложнее), и погрузившись в морскую пучину, по счастливой случайности не стал добычей глубоководных рыб и прочей морской нечисти, а упал прямо на мостик американской подлодки “Skyfish”. Сначала было предположено, что затонул весь корабль, но через некоторое время в распоряжении профессора оказалась информация о том, что это было далеко не так.

Продолжение истории обнаружилось в шведском журнале “Археология и История” за 1961 год. Статья, помещенная в сентябрьском номере, была посвящена вечным проблемам разграбления древних захоронений и храмов любителями наживы. Большая часть статьи была про пирамиды египетских фараонов и затерянные в джунглях храмы Индокитая, но автор в своем расследовании коснулся и темы культуры майя. Он сообщил, что “недавно” (т.е. до 1961 года) на подпольном рынке древностей появилось некоторое количество загадочных облицовочных плиток из какого-то неведомого пока науке культового храма древних центральноамериканских индейцев. На всех плитках было выгравировано изображение кетцалькоатля. Автору было известно о странной находке американских подводников в 1950 году, он навел справки в Академии Наук США и выяснил, что ни одна из пяти тысяч плиток, попавших в руки американцам, не пропала и не была продана частным лицам, из чего следовало, что источник, питающий черный рынок, следует искать в другом месте.

Ну конечно же, подумал Альенде, именно В ДРУГОМ месте! Неужели кто-то сможет после всего этого подумать, что ящик, свалившийся на “Skyfish” с подводного “неба”, был единственным? Ну уж нет! Теперь профессору стало предельно ясно, что основной груз, вывезенный с Юкатана, все же достиг берегов Европы (или США, что в принципе одно и то же). Он принялся за поиски сообщений о находках разграбленных храмов майя, откуда могли бы быть изъяты плитки, но все было тщетно. Истоки богатства оставались ученому неведомы, зато история получила неожиданное продолжение…

В 1997 через одного хорошего французского знакомого профессору в руки попали весьма качественные копии дневников знаменитого канадского путешественника Джозефа Деляферьера, погибшего незадолго до этого в авиакатастрофе. Внимание Альенде в этих записках привлек следующий эпизод, датируемый все тем же, уже знакомым нам, 1950-м годом. Деляферьер приводит рассказ одного сенегальского рыбака по имени Науру Бишоп о крушении неизвестной парусной яхты на рифах невдалеке от его деревни Лумпул. По словам сенегальца, в тот день на море разыгрался сильный шторм, а сам он в это время возвращался домой по пустынному берегу на велосипеде после удачного базара в близлежащем городке Габа.

…До Лампула оставалось всего миль шесть, когда внимание Бишопа привлек небольшой белый корабль с неестественно высокой мачтой, быстро приближавшийся к берегу. Рыбак остановился и увидел, как огромный океанский вал швырнул этот корабль на скалы, скрытые под водой за внешней кромкой рифа, и море во мгновение ока поглотило его. Никого из спасшихся ошеломленный туземец не заметил, как ни старался. Спасшихся просто не было. На другой день после окончания шторма вся деревня собралась на берегу, возле которого утонула яхта, и несколько самых опытных ныряльщиков на лодках отправились к рифу, чтобы определить, какой груз вез корабль. Власти о катастрофе, естественно, оповещены не были, потому что жители Лампула, следуя укоренившимся традициям, намеревались поживиться сами. Вскоре со дна была доставлена первая добыча, повергшая лампульцев в неописуемое волнение: это была дюжина золотых пластинок с выгравированным на них, по словам Бишопа, “петухом” с невероятно длинным и закрученным хвостом. Ныряльщики сообщили также, что корабль буквально доверху набит ящиками с этими самыми плитками, и их было так много, что ящики стояли даже на палубе, принайтованные к ней крепкими стальными тросами!

Дальнейшим работам “изыскателей” помешало появление на рифах большой стаи белых акул, которыми обычно кишат прибрежные воды. Пока сенегальцы занимались изгнанием непрошеных гостей, разразился новый шторм, что не редкость в тех широтах в это время года. Шторм бушевал целую неделю, и был такой силы, что буквально изменил всю географию побережья в районе Лумпула и Буны. Когда рыбаки снова предприняли поиски сокровищ, то яхты и след простыл. Вполне вероятно, что корабль волнами перенесло в другое место, или засыпало песком в какой-нибудь расщелине между скалами, по крайней мере длительные и настойчивые поиски ничего не дали. Когда же, много времени спустя, полиция пронюхала наконец о происшествии и удивительной находке рыбаков, то эти самые рыбаки не смогли им предъявить ничего, кроме нескольких крохотных кусочков расплавленного золота. По словам туземцев, все двенадцать поднятых со дна моря плиток с изображением “петуха” они переплавили в слитки, и почти все эти слитки сбыли в Дакаре заезжему торговцу золотом по дешевке, а на вырученные деньги закупили провизию, стройматериалы и такое необходимое рыбакам новое рыболовное снаряжение.

История эта в конце концов канула в лету, правительство Сенегала сочло излишним предавать ее огласке, а попытки властей отыскать “золотой корабль” с помощью имеющихся в их распоряжении средств закончилась страшным провалом, когда двух аквалангистов слопали вечно голодные белые акулы. Вот и все, что удалось выведать про “золотых петухов” у Деляферьера…

Но, сами понимаете, это уже было КОЕ-ЧТО. Альенде прекрасно понял, что корабль, который “утерял” ящик с золотой плиткой у Барбадоса, все-таки благополучно пересек Атлантический океан, но только лишь для того, чтобы найти свой конец в водах Западной Африки. Но тут снова возникал вопрос: откуда взялись те самые плитки, которые объявились в конце 50-х на “черных рынках” Франции? Неужели кто-то тайно отыскал утерянную яхту и также тайно использовал ее груз “по назначению”?

Используя свои связи в Германии, Альенде навел справки о дальнейшей судьбе командира злополучной субмарины U-82, и открыл для себя поразительные вещи. Оказывается, Отто Шуберт и на самом деле выжил тогда в водах Мексиканского залива. Его подобрала в море та самая германская подлодка, которая торпедировала транспорт, перевозивший плененных мексиканцами немецких моряков в Штаты. После возвращения на родину Шуберт симулировал нервное расстройство и на подлодках больше не служил. Он стал инструктором в школе подводников в Данциге, и после окончания войны его следы затерялись.

Однако профессор действовал. Он предпринял поездку в Германию и принялся за розыски самостоятельно. И через несколько недель он добился успеха. Самого Шуберта, правда, в живых он не застал, зато получил возможность связаться с его сыном, который проживал в обширном поместье на берегах Везера, протекающего неподалеку от старинного Ольденбурга.

Сын отставного нацистского капитана Кирк Шуберт после недолгих переговоров согласился встретиться с английским ученым. Это был немолодой уже человек приятной наружности и манерами напоминающий американского президента Франклина Рузвельта. Шуберт пригласил Альенде к себе в поместье, и после соблюдения некоторых формальностей, связанных с проявлением необходимой доли гостеприимства, сообщил, что давно уже хотел поделиться с кем-нибудь волнующей тайной юкатанского клада, а также историей невиданного богатства своего отца, которое, впрочем, почти все ушло после его смерти за долги, которые он наделах попытками воплощения своих экономических фантазий при жизни. Конечно же, он читал некоторые работы профессора по истории древних центральноамерианских цивилизаций, и только ждал случая, чтобы войти с ученым в контакт, но Альенде неожиданно опередил его.

В самом конце 1949 года, рассказывал Кирк Шуберт, его отец, бывший капитан подводного флота и инструктор в морской школе, предпринял экспедицию в Мексику, использовав средства, предоставленные ему тестем, дедом Кирка. Тесть занимался в те времена спекуляцией дефицитными лекарствами, и дело его процветало. Кирку было почти семнадцать лет, и он прекрасно все помнил, а некоторые моменты — прямо до мелочей. Отец хотел взять в эту экспедицию и его, но дед не позволил, сославшись на очевидную опасность предприятия.

И конечно же, опасность эта оказалась далеко не вымышленной. Экспедицию Шуберта чуть было не постигла неудача. Во-первых, когда кладоискатели из германии прибыли на место, то оказалось, что они несколько припоздали. В подземелье уже вовсю орудовали какие-то конкуренты, не пожелавшие уступить добычу новоприбывшим. Естественно, завязалась перестрелка, и хорошо подготовленная, состоящая сплошь из бывших морских волков команда Шуберта с некоторыми усилиями, правда, но к счастью без особых потерь со своей стороны, перебила конкурентов всех до единого. Это в большинстве своем были какие-то оборванцы явно мексиканского происхождения, но среди трупов Шуберт обнаружил нескольких европейцев, которые, вероятно, и являлись главарями шайки. Однако самое главное разочарование ждало кладоискателей впереди. Когда они проникли внутрь горы и огляделись, то увидели, что большая часть облицовки обоих залов исчезла. Грабители умудрились даже сколоть с саркофага абсолютно все бриллианты, но вывезти, правда, их не успели — ящики с камнями все еще находились в подземелье. Еще были обнаружены несколько ящиков с золотой и серебряной утварью, а также что-то около двухсот штук плитки с изображением ритуальной индейской птицы — жалкие, по подсчетам Шуберта, остатки.

Поиски основной части сокровищ ничего не дали. Были обысканы джунгли на несколько километров вокруг холма, но золото пропало. Выяснили только, что оно было вывезено вниз по реке, но это, конечно, мало что давало. Шуберту не улыбалась перспектива ввязываться в войну с неизвестными конкурентами в чужой стране, организовав их преследование, и поэтому он решил удовольствоваться тем, что ему оставили. Ящики с бриллиантами тоже весили немало. Было ясно, что самые крупные и самые ценные камни тоже исчезли, но что тут можно было поделать? Шуберт подбил итог и понял, что если ему удастся вывезти свою часть сокровищ в Германию, то миллиардером он станет в любом случае, даже если сделает всех своих подручных “простыми” миллионерами.

Подчистив за собой все что можно, кладоискатели немедленно отправились восвояси. Шуберт благоразумно решил не использовать для отступления из Мексики морские и сухопутные пути — в ближайшем селении его ждал заранее нанятый самолет, и на следующее же утро груз благополучно был доставлен в Майями. Дальше было сложнее, но это всё были трудности чисто технического характера, и бывший немецкий подводник блестяще с ними справился. С помощью своего тестя, поднаторевшего в подобного рода делах, он реализовал все бриллианты и часть золота. Дальнейшая биография Шуберта нам неинтересна. Самым ярким штрихом всей остальной его жизни является, пожалуй, только тот факт, что он не позабыл о своем матросе Штрейхере, перенесшем с ним бок о бок все тяготы и лишения юкатанской эпопеи, и отвалил ему изрядную сумму.

3

Итак, по мнению профессора, большая часть его работы по теме “золотых петухов” подходит к своему завершению. Остается только выяснить, куда подевался основной золотой груз из подземелья, уведенный из-под носа у Шуберта неизвестными конкурентами в 1949 году. Альенде долго искал документы или сообщения на эту тему, но пока так ничего не добился. Однако картина приблизительно ясна. Судите сами.

Конкуренты Шуберта, кто бы они там ни были, попытались вывезти ящики с упакованным в них золотом на большом катере, но были атакованы таможенной полицией, в результате чего большая часть контрабандистов была перебита, а катер затонул от полученных пробоин, или же оставшиеся в живых бандиты сами затопили его, чтобы он не достался властям. Впрочем, это не помешало уцелевшим впоследствии подкупить охрану имеющимся на борту золотом (или скорее всего — бриллиантами), найти новый корабль, и быстро перегрузив на него сокровища, скрыться в неизвестном направлении.

Далее, по всей вероятности, события развивались следующим образом: путь этого корабля лежал мимо Барбадоса, где во время шторма контрабандисты утеряли один, или даже несколько плохо закрепленных на палубе (в трюм весь груз целиком, по свидетельству сенегальца Науру Бишопа, не поместился) ящиков с золотом, один из которых, впрочем, весьма удачно “приземлился” на “Skyfish”. Конец “золотого корабля” тоже не вызывает сомнений — наверняка это именно он погиб у берегов Сенегала в день, указанный в дневнике канадца Деляферьера. В пользу этого предположения говорит и простое сопоставление дат всех трёх событий. Правительство Сенегала так и не добралось до сокровищ, не сделал этого до сих пор и никто другой. А это значит только одно: целые тонны “золотых петухов” по-прежнему покоятся на морском дне, и до них можно, и что самое главное — НУЖНО добраться!

…История очередного клада наконец выяснена. Эндрю Альенде сообщает, что готовит экспедицию в Мексику, которая займется исследованием таинственного подземелья, найденного в 1942 году Шубертом и его компанией. И хоть сокровища из этого подземелья уже давно разграблены, но Альенде, как истинного ученого, интересует совсем иное. Его музей закупил нескольких “золотых петухов”, всплывших в свое время на “черном рынке” во Франции, теперь ему требовалось изучить сам источник их появления. И он надеется на успех, впрочем, вполне обоснованно, так как половину всех необходимых для исследования средств он собирается получить от организованного недавно американским миллионером Джоном Хольтом Археологического фонда. К самому сокровищу, похороненному у берегов Сенегала, проявил интерес другой специалист своего дела — кладоискатель Николас Роллинз. Роллинз, обладатель многомиллионного состояния, твердо намерен отыскать корабль с контрабандным золотом и преподнести археологам бесценный дар — если ему удастся отыскать груз “золотых петухов”, то вполне вероятно, что подземный храм индейцев майя вскоре имеет все шансы предстать перед нами во всем своем великолепии.

Глава 8. Кое-что о "Гровеноре"

…А теперь вернемся к теме сокровищ, до сих пор покоящихся на дне морей и океанов с незапамятных времен. Специалисты считают, что под водой в разных уголках земного шара покоится только золота и серебра на сумму не менее одного триллиона современных американских долларов. Если добавить сюда еще бриллианты и прочие драгоценности, то эта сумма запросто может удвоиться, а то и вовсе утроиться. Можно быть вполне уверенным в том, что ученые сделали правильные выводы, но как бы и эта цифра не оказалась чересчур заниженной. Ведь подсчет велся только на единицы веса, то есть на тонны, сотни и тысячи тонн, а каждый мало-мальски сведущий в искусстве человек может прекрасно понять, что ценность изделия из драгоценного металла порой гораздо превышает рыночную стоимость веса самого материала, из которого это изделие сделано.

Вот так и получается, что по морскому дну разбросано и вовсе несметное количество единиц произведений искусства, вывезенных некогда европейскими колонизаторами из завоеванных стран, а также в более поздние времена всякими торговцами и просто бандитами, чьи корабли терпели крушения в самых различных уголках Мирового океана. Среди этих шедевров имеются самые настоящие уникумы, за обладание которыми отдаст целое состояние любой музей или коллекционер-тостосум. Примечательна в этом плане история британского парусного корабля под названием “Гровенор”, перевозившего двести лет назад из Индии в Европу сокровища побежденных заморских правителей. Эта история заслуживает того, чтобы представить тут ее целиком, используя материалы, предоставленные американским кладоискательским консорциумом “Ихтиолус”.

Дело было так. Ранним утром 1782 года, 13 числа, если уж быть точным до конца, в главном цейлонском порту ХVIII века — Коломбо — готовилось к отплытию в далекую Англию большое грузопассажирское судно “Гровенор”. Корабль принадлежал Британской Ост-Индской компании и считался самым надежным и быстроходным парусником на всем английском флоте. Одна только команда его состояла из 250 человек, и это были хорошо обученные своему делу и весьма опытные моряки, чего нельзя было сказать, как это ни странно, об их капитане.

Капитана “Гровенора” в этом рейсе звали Джон Коксон, и он ранее никогда не командовал трансокеанскими кораблями, а занял свою должность только благодаря протекции некоторых высокопоставленных родственников в Лондоне. Вот это самое обстоятельство как раз и сыграло свою роковую роль в судьбе “Гровенора”, а также в судьбе всех остальных людей, доверивших Коксону свои судьбы и жизни…

Итак, 13 июня 1782 года “Гровенор” вышел из гавани Коломбо, поставил все паруса, и увлекаемый попутным ветром, устремился на юг. На борту корабля кроме команды находилось еще 150 пассажиров. В большинстве своем это были высокопоставленные чиновники английской колониальной администрации и офицеры армии и флота, которые возвращались домой, окончив свои сроки службы в колонии. Естественно, при многих были жены с детьми, но главный “груз” “Гровенора”, о котором я хочу рассказать, состоял отнюдь не из них.

Как стало известно из сопроводительных документов гораздо позднее, в специально оборудованное помещение корабля были погружены сокровища, равных которым по стоимости не перевозилось в Англию уже давно. В первую очередь это было золото, числом более 800 слитков, затем две тысячи слитков чистого серебра, а также сорок пять бочек с золотыми монетами индийских монархов и тридцать ящиков с алмазами, сапфирами, рубинами и другими драгоценными камнями. Официальная стоимость всего этого богатства составляла более 18 миллионов фунтов стерлингов. Однако самое главное было не в этих, хоть и умопомрачительной ценности, но весьма банальных сокровищах. Главное состояло в другом…

За несколько месяцев до этого знаменательного рейса капитан Коксон, не лишенный, как и всякий другой британский колониальный чиновник тех лет некоторого тщеславия, хвастливо писал своей жене в Англию в одном из своих писем: “Я скоро прибуду с ТАКИМ сокровищем, которое потрясет всю Британию!..” И Коксон знал, что говорил: это самое главное сокровище и на самом деле было в состоянии потрясти воображение кого угодно. Как потом выяснилось, капитан имел в виду легендарный так называемый “Павлиний Трон”, украшавший некогда резиденцию самих Великих Моголов в Дели.

…Павлиний Трон всегда считался самой священной реликвией Великих Моголов, и поэтому и речи не могло быть о том, чтобы показывать его иноземцам. Но к середине ХVII столетия нравы туземных правителей Индии несколько смягчились, и в 1665 году путешествующий по Северной Индии француз Жак Батист Таверье удостоился высочайшей милости Сангурского шаха, управлявшего Дели. Он первым из европейцев увидел это чудо света собственными глазами и по достоинству оценил его.

“Я объездил много стран, — записал Таверье впоследствии, — восхищался многими сокровищами, но смею уверить, что никогда не видел, да и вряд ли увижу что-либо подобное этому восточному чуду. Два восхитительных павлина с распущенными хвостами, сделанные из чистого золота и бриллиантов, украшают спинку трона. Золотые ножки трона отделаны жемчугом и сверкающими драгоценными камнями огромных размеров и ослепительной красоты. Двенадцать колонн поддерживают балдахин, золотая ткань которого унизана ослепительными драгоценностями…”

По самым осторожным прикидкам, сделанным Жаком Таверье, который ко всему прочему был и опытным ювелиром-профессионалом, этот трон тянул никак не меньше, чем на 8–9 миллионов фунтов стерлингов. Это было поистине потрясающее произведение рук человеческих, но недолго уже этому “восьмому чуду света” услаждать взоры и седалища сказочно богатых раджей. Не прошло с момента визита Таверье и семидесяти лет, как воинственный персидский царь Надир-шах вероломно напал на Дели, разграбил столицу и увез легендарный трон в свою столицу.

Однако и этому монарху не посчастливилось долго владеть украденным шедевром. Жадные до власти отпрыски Надир-шаха организовали заговор против своего папаши, и воспользовавшись моментом, без всякого сожаления перерезали ему глотку. Трон достался следующему правителю, одному из самых удачливых сыновей тирана, но у отпрысков его, как видно, оказался менее изысканный вкус, и потому при первом же удобном случае они “загнали” это “кресло” заинтересованным англичанам по дешевке и без всякой рекламной шумихи.

За этой сделкой со стороны англичан, как и за всеми операциями подобного рода на Востоке, стояла всемогущая Ост-Индская компания. Руководство компании в Лондоне, получив от своего представителя известие о благополучном исходе сделки, уже предвкушало, какие густые сливки оно снимет с этого выгодного приобретения. Но их надеждам не суждено было сбыться. Бравый капитан Коксон, сам не желая того, наилучшим образом обо всем позаботился…[9]

…”Гровенор” пересек весь Индийский океан вполне благополучно, ветер был попутным, и погода определенно способствовала спокойному плаванию. Но, стоило только кораблю приблизиться к знаменитым “ревущим сороковым”, как сразу же начались неприятности, к которым неопытный Коксон совершенно не был готов. К вечеру 4 августа разразилась буря, да такая сильная, что капитан сразу же потерял ориентировку, хотя сам и не догадывался об этом. Обладая весьма посредственными навыками мореплавания в открытом океане, он почему-то посчитал, что до восточного берега Южной Африки, к которой он направлялся, еще не менее ста миль, а к советам опытных офицеров-моряков прислушиваться и не намеревался исключительно из-за непомерно раздувшегося за время путешествия самомнения. Он только приказал убрать паруса и усилить вахтенную службу, а сам собрался отойти ко сну, когда “Гровенор” со страшным треском и грохотом налетел на невесть откуда взявшийся в открытом море риф. От ужасного удара мачты корабля сломались как спички, и сметая все на своем пути, полетели за борт…”Гровенор” стало бить о скалы, грозя разломать его в щепы, и только тут Коксон сообразил, какую дикую он совершил ошибку. В ярком свете сверкнувшей молнии он ясно увидел черный берег, который находился от него меньше, чем в ста ярдах (92 м).

…Опомнившиеся матросы попытались закрепить канат за выступ ближайшей скалы, и таким образом оставить погибающий корабль. Некоторым это удалось, но очень многие погибли. “Гровенор” хоть и получил огромную пробоину ниже ватерлинии, но все еще держался на плаву, прижимаемый к скалам ураганным ветром. Какие-то смельчаки принялись сколачивать на палубе плоты, чтобы спасти хотя бы женщин и детей. Это предприятие имело больший успех, чем эквилибристика на мотаемом из стороны в сторону канате, однако тоже в конечном итоге дала мало результатов. Когда наутро спасшиеся огляделись, то обнаружили, что их осталось немногим более сотни человек, а “Гровенор” затонул, унеся с собой на дно моря жизни тех несчастных, кто так и не решился его покинуть…

Однако радоваться потерпевшим такое ужасное кораблекрушение было еще рано. В том далеком 1782 году берег Наталя, куда занесло “Гровенор”, представлял собой совершенно пустынную землю, поросшую колючим кустарником и обдуваемую почти постоянными ураганными ветрами. До ближайшей точки, где “путешественники” могли рассчитывать хоть на какую-то помощь, было не менее трехсот миль. Это был укрепленный голландский форт Порт-Элизабет. У выбравшихся на этот негостеприимный, и даже враждебный берег людей не было ни одежды, ни пищи, ни даже оружия, чтобы эту пищу добыть. Им приходилось питаться всем, что под руку подвернется — травой, водорослями, всякими моллюсками, и изредка — рыбой. Спасшийся вместе со всеми капитан Коксон принялся командовать так, будто все еще находился на корабле.

Для начала Коксон решил, что уцелевшим необходимо разделиться на две части. Большая часть, состоящая из женщин, детей и раненых, должна была разбить лагерь и ждать, а сорок самых крепких и выносливых моряков незамедлительно отправились в поход за помощью. Сам Коксон, естественно, остался в лагере, где и принялся наводить свои порядки, которые опять-таки, ни к чему хорошему, как он ни старался, не привели.

…Только через шестьдесят девять дней, то есть больше чем через два месяца после своего выхода из лагеря, двоим из сорока удалось достичь голландского форта, и они поведали встретившим их поселенцам ужасную историю о своем беспримерном путешествии по землям, населенным враждебными дикарями, которые и перебили большую часть моряков. Остальные умерли от голода и лишений.

Буквально на следующий день из Порт-Элизабет выступил спасательный отряд, насчитывавший 350 человек во главе с голландским полковником Регном Вильгером. Но, когда спасатели спустя несколько дней прибыли на место катастрофы, они никого там не обнаружили., за исключением нескольких могил и разбросанных по берегу скелетов и костей. Остальных людей и след простыл. “Гровенор” затонул хоть и у самого берега, но в таком глубоком и неудобном месте, что ни о каких спасательных работах не могло быть и речи. Прочесав на всякий случай близлежащую местность и не обнаружив ничего достойного внимания, экспедиция отправилась восвояси. Лет через десять, правда, нескольких белых женщин с утонувшего парусника все же обнаружили среди разрозненных племен туземцев, которые их приютили после трагедии, но те наотрез отказались от возвращения на родину. На том поиски спасшихся и закончились…

Но не закончилась эпопея САМОГО “Гровенора”!

…Богатства, заключенные в трюме парусника, были настолько велики, что как только слухи о них достигли берегов Европы и Америки, они немедленно взволновали умы и сердца многочисленных авантюристов. Как и следовало ожидать, вскоре у бухты, где потерпел крушение “Гровенор”, появились первые кладоискатели. Это были английские предприниматели Александр Линдсей и Сидней Тернер.

В конце июля 1800 года корабль англичан “Просперити” бросил свой якорь в заливе Гровенор (так вскоре стала называться эта бухта). Привезенные Линдсеем и Тернером опытные малайские ныряльщики немедленно приступили к работе, и вскоре в руках кладоискателей появились первые трофеи. Это были золотые и серебряные монеты, разбросанные по дну залива, но до самого корабля добраться тогда так и не удалось. За 18 лет, прошедших со дня катастрофы, парусник засыпало почти трёхметровым слоем песка, и ныряльщики, как ни старались, а отгрести его не смогли. К тому же частые штормы, свирепствующие в этих местах, да кровожадные акулы, которыми кишат прибрежные воды, существенно затрудняли работы. Провозившись с неподдающимся “золотовозом” до самой осени (или правильнее сказать — весны, потому что в южном полушарии летние месяцы приходятся на зимние в северном, и т.п.) золотоискатели решили оставить свои попытки завладеть сокровищами. За четыре месяца им удалось найти всего тысячи полторы разбросанных по каменистому в некоторых местах дну золотых монет и колец, которые хоть и окупили затраты на экспедицию, но никаких дополнительных доходов не принесли.

Прошло еще 40 лет. В 1842 году за дело взялось само правительство Великобритании, которая к тому времени объявила все южноафриканские берега королевской колонией. На выделенные правительством средства Адмиралтейство снарядило в залив Гровенор технически хорошо подготовленную по тем временам экспедицию во главе со специалистом по подводным работам капитаном Джеймсом Болтоном. Болтон разработал план, по которому корпус корабля надлежало поднять на поверхность целиком, используя для этого исключительно силу прилива, Для разведки снова использовали малайских ныряльщиков, но вскоре выяснилось, что за последние десятилетия “Гровенор” засосало еще глубже в песок, а помимо этого еще и завалило тяжелыми обломками скалы, отколовшимися от основного массива во время наиболее свирепого шторма. Однако невзирая на очевидную бесперспективность дальнейших попыток, Болтон продолжал на что-то надеяться, поэтому его экспедиция затянулась на целый год…

На этот раз, в отличие от экспедиции Линдсея и Тернера, малайцы не достали со дна залива ни грамма золота. Самое ценное, что удалось вынести англичанам из этого безнадёжного предприятия, так это осознание того безрадостного факта, что при имеющейся технике нет совершенно никаких перспектив на какой бы то ни было успех.

Но вот минуло еще немногим более полувека, и сокровищами “Гровенора” решили заняться южноафриканские дельцы Симон Гаррет и Лесли Смит. Для начала они тщательно изучили архивы предыдущих экспедиций и наняли на службу самых видных на то время специалистов и экспертов по водолазному делу. К 1905 году водолазная техника претерпевала весьма бурное развитие, и потому непросвещенные бизнесмены вправе были наконец рассчитывать на успех. Хоть Гаррет и Смит и были владельцами достаточных для самостоятельной организации поисковой экспедиции средств, однако они все же благоразумно решили учредить акционерное общество, которое получило весьма цветистое и заманчивое наименование: “МЕЖДУНАРОДНЫЙ СИНДИКАТ ПО ПОДЪЁМУ “ГРОВЕНОРА”. Умело проведенная в Иоганнесбурге и других крупных городах Южной Африки рекламная шумиха дала свои плоды, и вскоре от акционеров, жаждущих сказочно разбогатеть на давней трагедии 1782 года не стало отбоя.

Капитал “СИНДИКАТА” начал расти с неимоверной быстротой, и к лету 1905 года специалисты, нанятые предпринимателями, разработали технически безупречный план работ. Идея была предельно проста: было решено, что к “Гровенору” по дну залива будет прорыт огромный канал, по которому судно с помощью лебедок подтащат к берегу. Применение новейшей техники, закупленной в Германии на деньги щедрых акционеров, вселяло надежды на благополучный исход операции. Всё учли высококвалифицированные проектировщики, но двух вещей они все же не предусмотрели: это повышенная текучесть песка под водой, и почти постоянные на этом берегу в любое время года штормы…

Из неплохой, в общем-то, задумки в конце концов ничего путного не вышло. Вырытую за день землечерпалкой часть канала ночью опять заносило песком, а сильное волнение только усугубляло дело. Больше года продолжалась безнадёжная борьба людей со стихией, но море и на этот раз победило несовершенную еще пока технику. В отчаянии кладоискатели принялись взрывать скалы, среди которых покоился “Гровенор”, но и эти попытки добраться до сокровищ оказались безрезультатными. В конце концов и Гаррет и Смит поняли, что они самым натуральным образом проиграли. Капитал “СИНДИКАТА” истощился, под самый конец сезона из-за досадной аварии на морском дне погибли два высокооплачиваемых водолаза, застрахованных на громадные суммы, и тогда дельцы решили, что пора сматывать удочки. Они объявили предприятие обанкротившимся, и держатели акций, наивно поверившие во всемогущество современной техники, остались у разбитого корыта.

Следующим достойным претендентом на знаменитый “Павлиний трон” стал американский миллионер Питер Крайн. В 1921 году он высадился на берегу злополучной бухты, наверняка обуреваемый теми же чувствами, что и великий Шлиман, когда принимался за раскопки легендарной Трои, и почитаемый Крайном за проявленную при проведении этих раскопок предприимчивость. Тщеславный Крайн тоже решил увековечить свое имя в пантеоне славы, став обладателем древних сокровищ. Миллионер принялся за дело с поистине американским размахом. Он построил причалы для множества кораблей, которые приплыли за ним из самой Америки. Скоро на практически пустынном доселе берегу вырос целый поселок, население которого достигало нескольких тысяч человек. В поселке, который назвали бессмертным именем корабля, который предстояло освободить наконец от его драгоценного груза, имелось всё необходимое: многочисленные склады были забиты продовольствием и снаряжением, бараки населены высококвалифицированными рабочими, а административные постройки служили пристанищем для инженеров и всякого рода бюрократов, без которых не обходится ни одно грандиозное предприятие… Но что это за населенный пункт без своих собственных бара и кинотеатра — естественно, они там тоже были.

Техническая идея Крайна была также по-американски проста: всем этим людям, наводившим невиданный доселе поселок, предстояло проложить с берега к “Гровенору”… туннель под дном бухты! Однако, как ни удивительно, и на этот раз техника оказалась бессильной.

Работы велись более двух лет, но все туннели, которые прокладывали умные и изобретательные специалисты своего дела — американские инженеры, неизменно рушились в самые неподходящие моменты, и их заливало морской водой. Ничего не добившись с помощью своих миллионов, разочарованный Крайн исчерпал все технические возможности, и к концу 1923 года взорвал на берегу все свои запасы неиспользованного в деле динамита. Это было сигналом к отступлению. За несколько дней флотилия миллионера покинула негостеприимные берега, и очередные смельчаки оживили их только через 12 лет.

Это были голландские энтузиасты, снабженные средствами, полученными от процветающих торговцев тюльпанами в далеком Амстердаме. В 1935 году новоявленные кладоискатели привезли в Гровенор закупленные в США бульдозеры, самосвалы и ковшовые экскаваторы. Их план, казалось, учел все ошибки и промахи предшественников. Голландуы вознамерились обнести весь залив насыпной дамбой, чтобы потом, откачав морскую воду, без помех приступить к раскопкам успевшего погрузиться на невообразимую глубину песчаного пласта “Гровенора”. Американцу Крайну, невзирая на его миллионы, такой замах и не снился. Газеты всего мира уже смаковали близкую победу, однако “голландская эпопея” не затянулась надолго. Прошел всего месяц усиленных земляных работ, как предпринимателям вдруг стало совершенно ясно, НАСКОЛЬКО они просчитались: оказывается, для того, чтобы построить нужной величины дамбу в этих капризных водах, потребуется сумма чуть ли не в два раза большая, чем стоит весь “Гровенор” со своими сокровищами. И на этот раз коварный океан оказался совершенно не по зубам людям со всей их техникой…

За все последующие годы не было произведено ни одной хоть сколько-нибудь успешной попытки добраться до “Гровенора”, но не так давно в специализированных изданиях появилось сообщение, из которого следовало, что предпринимается новая попытка откопать с морского дна “Павлиний трон”. На сей раз об этом заявил бельгийский миллионер Гвидо Бакер. Бельгиец разработал свой план, по которому к “Гровенору” следует проложить большую стальную трубу для того, чтобы опустившиеся в нее водолазы могли без помех проникнуть на судно.

Сам Бакер решил участвовать в подъемных работах лично, для чего он несколько лет обучался водолазному делу у лучших специалистов. У него под Брюсселем имеется большая вилла, которую он превратил в самый настоящий центр для подводной подготовки. Кроме того, он уже выделил немало средств на радиолокационную, сейсмическую и прочие виды разведок дна залива на месте захоронения “Гровенора”. Шансы на успех своего предприятия Гвидо Бакер оценивает как 99 против одного. Ну что ж, это неплохие шансы, однако новоиспеченному кладоискателю не следует забывать о том, что и Крайн, и Смит, и даже само британское правительство в свое время, а также многие и многие другие, вкладывая деньги в свои многообещающие экспедиции, также не преуменьшали своих шансов. Но, как бы там ни было, а хуже от энтузиазма таких целеустремленных Бакеров и ему подобных не будет никому. На дне морей и океанов сокрыто немало шедевров мирового искусства, и до многих из них человечество в состоянии дотянуться уже сегодня. И проблема тут, как кажется, по большей части вовсе не в технике.

Да-да, не в технике! Смешно даже подумать о том, что бесценный в историческом отношении “Павлиний трон” отделяют от нас всего несколько десятков метров водной толщи и хоть и коварного, но вполне одолимого песка! В поисках морской нефти, к примеру, или других подводных полезных ископаемых, люди забираются куда как глубже и дальше. Значит, тут дело ТОЛЬКО в тяге человека к прекрасному и вечному. Никакими “синдикатами” и “компаниями” дело не решить. Нужны ОБЩИЕ ФИНАНСОВЫЕ УСИЛИЯ ВСЕХ СТРАН — на самом высшем уровне!

Глава 9. Вечная романтика поиска тревог

“…Среди колыхающихся на дне водорослей я увидел какой-то мерцающий предмет. Приблизившись, я погрузил руки в песок и вытащил из него огромную золотую цепь…”

Это слова одного лишь кладоискателя, но их, безусловно, можно сделать девизом всех кладоискателей на свете. Порой желанные сокровища бывают так близки, что кажется — протяни только руку, и “золото с брильянтами” будут твоими, как в случае с “Гровенором” или островом Кокос. Но стихия и злой рок порой безжалостно разрушают все планы охотников за сокровищами, подготовленных к поискам со всей, казалось бы, требуемой тщательностью. Случается и наоборот — клады находятся совсем не там, где их ищут целые годы, а то и столетия. Прекрасной иллюстрацией к этому может служить история поисков французского брига “Телемак”, который погиб в устье реки Сены зимним штормовым утром 4 января 1790 года, как раз накануне тех знаменательных для истории всего мира событий, получивших впоследствии название Великой Французской революции…

1

Итак, незадолго до катастрофы, вечером 3 января, на рейд французского города Кийбёф, что по соседству с Гавром, прибыл небольшой бриг “Телемак”, загрузившийся в Руане товарами, предназначенными для отправки в Лондон. Наутро бригу предстояло выйти в море, но шторм набирал силу, и в виду позднего времени таможенные чиновники решили отложить досмотр. Впрочем, досмотреть этот корабль им так и не довелось никогда, потому что к рассвету бриг уже покоился где-то на дне реки, утопленный шквальным ветром и мощными водоворотами, образованными массами хлынувшей в устье морской воды. Команде, правда, каким-то чудом удалось спастись (до берега, впрочем, было недалеко), а вот сам “Телемак” был потерян навсегда. Его гибель поначалу особого шума не вызвала (событие-то хоть и трагическое, но для тех времен вполне заурядное), но после революции о нем неожиданно вспомнили. Казнь королевской семьи в 1793 году дала толчок появлению самых невообразимых слухов. Весь Париж вдруг заговорил о том, что, по некоторым сведениям, за несколько лет до своей смерти королева Мария-Антуанетта неоднократно пыталась вывезти из Франции в Англию все свои сокровища, стоимость которых исчислялась поистине огромной суммой. Французские газеты разнесли по всей стране сообщение таможенников Кийбёфа, которые неожиданно вспомнили, как 4 января 1790 года при досмотре шхуны “Кийон” ими были обнаружены тщательно спрятанные в трюме среди прочего груза ценности, несомненно принадлежавшие королевской семье. Но, так как речь шла только-то о столовом серебре, дотошное расследование проводить не стали. Серебро попросту конфисковали, шхуну отпустили с миром, на том и делу конец.

Однако на дворе уже стояли иные времена, и потому доклад таможенников был подобен взрыву бомбы, усиленному прессой. Революционеры, в свою очередь, также вдруг вспомнили, что сокровища Марии-Антуанетты так и не попали к ним в руки, и вскоре депутаты Конвента созвали так называемый Революционный Трибунал, который незамедлительно приступил к расследованию этого громкого и сулящего принести государству значительные средства, столь необходимые для восстановления разрушенного революцией хозяйства Франции.

Тем временем обнадеживающие вести пришли из Англии. Всегда готовые поддержать любую сенсацию, британские газеты напечатали воспоминания некоторых моряков “Телемака” о том, что на бриге якобы действительно находились значительные ценности, спрятанные в бочках и залитые дегтем. Трибунал допросил всех, кого только мог заподозрить в причастности к этому делу. Так, бывший исповедник Людовика ХVI на допросах показал, что Мария-Антуанетта неоднократно вела с королем разговор о том, что необходимо как можно скорее подготовить к отправке прочь из готовой в любой момент взбунтоваться страны ее ценности, а также ценности нескольких наиболее богатых аббатств Франции. По этому поводу следователи заинтересовались непосредственно “Телемаком”, особенно после того, как к ним обратился некий руанский бондарь Жюстен Ширак, сообщивший им, что в ноябре 1789 года он выполнял некий анонимный заказ на партию из 80 бочек, предназначенных якобы для перевозки дёгтя… Через некоторое время бондарь увидел, как изготовленные им и выкупленные неизвестным заказчиком бочки грузятся в порту на бриг “Телемак”. Кроме того выяснилось, что тогдашний капитан “Телемака” Андре Каминю, который сейчас был вне предела досягаемости следствия, в прошлом не раз выполнял всякие деликатные поручения королевы…

Большего подтверждения своей догадке следователям трибунала и не понадобилось. Они теперь были уверены на все сто, что несметные богатства казненной королевы до сих пор покоятся на дне Сены неподалеку от Кийбёфа. Когда материалы, собранные трибуналом, были представлены в Конвент, было решено приступить к подъёму корабля.

Через три дня после этого решения в Шербуре, главной базе французского флота, была организована группа, состоявшая из наиболее толковых инженеров, оставшихся во Франции после победного завершения Революции в стране. В помощь им была придана команда матросов и самых квалифицированных рабочих, числом всего более трехсот человек. Еще через некоторое время экспедиция прибыла в Кийбёф и развернула поисковые работы. Вскоре “Телемак” был обнаружен, но…

Оказалось, что обнаружить корабль на дне реки — это еще далеко не все. Во-первых, никто не был наверняка уверен в том, что найденное судно является именно “Телемаком”, поскольку на прилегающем к порту участке реки в разные времена погибло немало кораблей. Тем не менее руководители предприятия решили сразу приступать к подъему, но провозившись в реке целых три месяца, так и не сдвинули свою находку с места. Более тщательное обследование тоже не дало результатов — довольно значительная глубина и ширина Сены в месте проведения работ и отсутствие современной техники не позволили этого сделать. Несолоно хлебавши, экспедиция ретировалась, оставив часть утопленного по неосторожности оборудования на дне реки, и Конвенту не оставалось ничего иного, как смириться с поражением на этом фронте и заняться чисто теоретическим подсчетом погребенных на дне Сены сокровищ.

А богатства, судя по поступившим из самых разных источников сведениям, на “Телемаке” были собраны немалые. В восьмидесяти бочках, сработанных руанским бондарем и погруженных на бриг в декабре 1789 года, находилось только золотых луидоров и прочих дорогих монет на два с половиной миллиона, но это, по рассказам компетентных свидетелей, была только скромная часть всего королевского наследства. Главное состояло из огромного количества бриллиантов, вывезенных французскими мореплавателями и колонизаторами и награбленных французскими пиратами в разные времена и в разных концах света, а также в великолепной коллекции тончайшей работы золотой посуды и прочих ювелирных поделок, выполненных искусными мастерами всех времен и народов… Эти сокровища звали и манили, и когда наконец в 1815 году Первая Республика была уничтожена реставрированной монархией, новый король — на этот раз уже Людовик ХVIII — немедленно приказал поднять “Телемак” невзирая ни на какие препятствия. Однако из этой затеи и на этот раз ничего не вышло. Река и не собиралась возвращать людям свою добычу…

После неудавшейся попытки Людовика ХVIII завладеть фамильными ценностями прошло 22 года, и вот летом 1837 года инженерная компания “MAGGIE & DAEVID”, имеющая вполне респектабельную контору (или, как сейчас говорят — головной оффис) в Гавре, получила наконец от французского правительства долгожданное разрешение на попытку подъёма “Телемака”. Срок разрешения, правда, ограничивался всего тремя годами, но глава фирмы Жак Магри и не сомневался в том, что ему удастся добиться успеха за гораздо более короткий срок.

…Три года пролетели незаметно. Шестьдесят пять тысяч франков потраченного на эту затею капитала закончились еще раньше, и Магри наконец стал понимать, как он все-таки еще далек от вожделенного успеха! Однако его компаньон Дэвид и не думал “завязывать”. Этот человек оказался более настырным в этом деле субъектом, на свой страх и риск он продлил срок действия лицензии еще на три года. Несмотря на явное банкротство компании, некоторые банки все же решились выдать Дэвиду необходимый для продления работ кредит. Инженер нанимает на службу еще одного специалиста — англичанина Малькольма Тэйлора, который к тому времени обладал всем необходимым опытом подводных работ — незадолго до описываемых событий Тэйлор принимал участие в успешном подъеме со дна Бристольского залива британского линейного корабля “Афонтайн”, затонувшего в 1835 году в шторм вместе со всем своим экипажем.

Объединившись с Дэвидом, Тэйлор предложил оригинальную идею использовать для извлечения “Телемака” силу прилива, который в устье Сены достигает очень значительной величины. К слову сказать, этот же способ пять лет спустя был взят на вооружение другим англичанином — Джеймсом Болтоном — при попытке подъема знаменитого, “Гровенора”, впрочем, как вы прекрасно знаете, без особого успеха…

Итак, Тэйлор заказал в лучших гаврских мастерских несколько оригинальных приспособлений, с помощью которых корпус брига обвивался цепями. Цепи крепились к множеству плоскодонных лодок, и прилив, поднимая эти лодки, должен был самым непосредственным образом вырвать “Телемак” из донного ила, в который его засосало с годами, а остальное было только делом сноровки и везения. Все поначалу вроде бы шло хорошо, идея была безукоризненна, но когда дело дошло до реализации возможностей изобретения, то оказалось, что все усилия пошли насмарку. Каждый раз, как только прилив набирал силу, цепи не выдерживали страшного напряжения и лопались, словно были сделаны из бумаги. Не помогали никакие ухищрения, и вконец отчаявшийся Дэвид последовал в конце концов примеру своего бывшего компаньона Магри. В 1841 году он официально заявил о прекращении своей фирмой всех работ.

Однако эпопея “Телемака” вскоре получила неожиданное продолжение. Бывший подчиненный Дэвида инженер Тэйлор вознамерился взять все дело в свои руки. Он и не думал отказываться от своей старой идеи, и тщательно взвесив все возможности, принялся действовать.

Для начала, как обычно, новоявленному предпринимателю нужно было собрать стартовый капитал, и спустя год настойчивый Тэйлор его имел. Для этого он развил такую бурную деятельность, обивая пороги редакций и газет и выступая на собраниях акционеров различных компаний, что вскоре ни у кого из тех, к кому он обращался, не возникало уже никаких сомнений в необходимости как можно скорее продолжить когда-то начатое дело. Созданное вскоре Малькольмом Тэйлором “АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО ПО ПОДНЯТИЮ “ТЕЛЕМАКА” обладало капиталом в 200000 франков, что позволило неутомимому англичанину увеличить необходимое количество плоскодонных лодок и приобрести гораздо большие и прочные цепи. Переполненный оптимизмом по поводу удачного завершения дела, Тэйлор бросил в бой все свои резервы.

Но и эти усовершенствования в конце концов не помогли — время шло, деньги компании испарялись, а “Телемак” так и не появлялся над водой. Наконец после того, как очередной прилив разломал очередную флотилию импровизированных деревянных понтонов и унес на дно реки очередной десяток тонн новых цепей, сделанных из железа самого высшего качества, акционеры призвали инженера к ответу на самый прямой вопрос: так когда же, наконец, будет поднят этот злополучный бриг, набитый сокровищами под самую завязку?

Над достойным ответом Тэйлор особо не мудрствовал. Для того, чтобы выкрутиться из, мягко выражаясь, столь щекотливой ситуации и заодно приструнить потерявших всякое терпение акционеров, англичанин пошел на откровенное надувательство. Он сговорился со своей родней в Лондоне, и те, в свою очередь, подговорили некоего Виктора Хьюго, чтобы он от своего имени дал в одной из лондонских газет сообщение о том, что он — прямой потомок одного из французских аббатов, чьи драгоценности находятся на затонувшем “Телемаке”, и потому он вполне определенно требует своей доли клада. Заодно находчивый инженер прикупил на деньги компании у различных торговцев с десяток золотых монет эпохи Людовика ХVI. На очередном заседании акционеров Тэйлор эффектно выложил на стол монеты и заявил, что их нашли его рабочие на мелководье во время отлива недалеко от того места, где покоится “Телемак”. Наряду с газетной заметкой Виктора Хьюго этот факт как нельзя лучше убедил дельцов в том, что продолжить работы по подъему брига крайне необходимо и малейшая задержка может весьма отрицательно сказаться на всем предприятии.

Однако среди акционеров все же нашелся кто-то, не слишком поверивший англичанину. Этот кто-то привлек к проверке сведений. Предоставленных Тэйлором, частных детективов, и очень скоро мошенничество раскрылось. Желая избежать неминуемого скандала и всех тех неприятностей, которыми он грозил, Тэйлор скрылся с остатками кассы компании, оставив одураченным акционерам долгов на сумму свыше тридцати тысяч франков…

Следующие девяносто пять лет претендентов на королевские сокровища что-то не появлялось. И только в 1938 году правительство Франции выдало очередную лицензию на проведение водолазных работ новообразованному консорциуму, зарегистрировавшемуся под именем “ФРАНЦУЗСКОЕ ОБЩЕСТВО МОРСКИХ ПРЕДПРИЯТИЙ”. Спустя три недели на берега Сены из разных концов страны прибыло все необходимое оборудование, были наняты самые лучшие инженеры, водолазы, рабочие, и эпопея “Телемака” продолжилась.

На этот раз новоявленным предпринимателям, не в пример их неудачливым предшественникам, повезло почти сразу. Корпус брига быстро обнаружили, опознали по цепям, обвивавшим его корпус, и даже подняли на поверхность снятый с палубы колокол с названием корабля. Несколько месяцев, правда, ушло на очистку “Телемака” от засосавшего его грунта, но зато в апреле 1939 года кладоискателям, казалось, улыбнулась невероятная и такая долгожданная удача. Эпопея “золотовоза”, по сути, была успешно завершена.

…Но, как оказалось, не была закончена эпопея самого королевского клада, потому что когда корабль вытащили на берег и обследовали, то самым ценным, что в нем нашли, была судовая касса, насчитывавшая золотых монет на сумму, едва ли превышавшую стоимость десятой части испорченного водой и временем груза. В бочках, которые якобы заключали в себе неисчислимые богатства королевской семьи, не обнаружилось НИЧЕГО, кроме остатков самого настоящего дёгтя полуторавековой давности. Можно представить себе, какое разочарование испытали и сами кладоискатели, и все те, кто также рассчитывал крупно поживиться за счет продажи найденных ценностей…

История эта закономерна. Она как нельзя лучше показывает, насколько тщетными порой бывают усилия, приложенные к объекту без попыток хотя бы поверхностного его изучения. Сокровища все же имелись, только, оказывается, вовсе не на “Телемаке”. Трибунал революционного Конвента в том далеком 1793-м году совершил при расследовании ряд таких грубых ошибок, что когда я поднял некоторые архивные документы, касающиеся интересующей меня темы, то мне ничего не помешало убедиться в этом самым наглядным образом.

Во-первых, еще перед началом расследования многим заинтересованным было хорошо известно, что при досмотре на шхуне “Кийон” 4 января 1790 года были найдены некоторые серебряные вещи с клеймом королевской семьи (о чем сообщалось в этом очерке выше), но никто почему-то и не подумал о том, что основные сокровища могли находиться там же, но только гораздо более тщательно замаскированные. В конце концов от продажных (как и все, или почти все чиновники не только при Людовике ХVI, но и во все мыслимые и немыслимые времена во всех странах без исключения) таможенников могли просто-напросто откупиться, когда те напали на след, благо золота и бриллиантов на “Кийоне” должно было быть предостаточно.

Как бы там ни было, а в конце концов все же выяснилось, что “Кийон”, также как и “Телемак”, до Лондона не добрался. Он затонул через два дня после отплытия из Кийбёфа во время шторма у английского побережья в прямой видимости мыса Норт-Форленд. Никто из экипажа не спасся. Останки корабля до сих пор не отысканы, да их никто, насколько известно, и не искал, Жители близлежащей деревни Маргит, издавна промышлявшие разграблением затонувших во время штормов кораблей, “дотянуться” до трюмов “Кийона” не могли, поскольку глубины в месте крушения шхуны хоть и невелики по сегодняшним меркам, но в те далекие времена были все же недоступны ни для ныряльщиков, ни даже для самодельных водолазных колоколов. Они не превышают пятидесяти метров, и если королевские сокровища до сих пор находятся там, то у “тайны “Телемака” может появиться весьма достойное и интересное продолжение…

2

Впрочем, сейчас время рассказать совсем другую историю о том, как можно запросто найти клад, используя совсем уж нетрадиционные источники информации. Мог ли надеяться безвестный прежде канадский археолог Даниэль Нельсон на то, что сумеет найти затонувший почти 200 лет назад корабль не по картам и документам, сохранившимся с тех времен, а только лишь благодаря художественному произведению, автор которого был всем известным фантазером и выдумщиком, и сам не рассчитывал на то, что его творение когда-нибудь сможет претендовать на звание самого настоящего “руководства по подводной археологии”?

…В детстве Дэнни Нельсон был заурядным мальчишкой, получал в школе заурядные отметки по успеваемости и читал заурядные книжки, какие обычно и подсовывают заурядные родители своим отпрыскам. Однако для Нельсона “эпоха заурядности” окончилась в тот самый момент, когда в руки ему попалось совсем уж непримечательное (судя исключительно по тиражу — самому главному показателю вкусов и пристрастий заурядной читательской публики) творение из числа тех, что вышли из-под пера знаменитого воспевателя американского Северо-Востока Джеймса Фенимора Купера. Книжка называлась так: “Нед Майерс, или Жизнь под парусами”.

Нед Майерс, главный персонаж этой книги, существовал на самом деле. Он был ровесником Купера, и тот познакомился с ним на паруснике, где оба служили матросами. Впоследствии пути этих двух молодых людей разошлись, но не навсегда — спустя 36 лет Майерс неожиданно приехал к Куперу, успевшему за эти годы сделаться всемирно известным писателем, и тот заставил матроса рассказать о себе все, что с ним произошло с момента их расставания.

А Майерсу, конечно же, было что порассказать бывшему своему дружку, к тому же писателю, умеющему хорошенько слушать. Пятидесятитрехлетний американский моряк к моменту повторной встречи с Фенимором Купером успел заделаться самым настоящим морским волком. За 36 лет службы на флоте он проплавал на доброй сотне самых разных кораблей, три раза тонул в жестокий шторм, два раза горел в открытом море, совершил кругосветное путешествие, пять раз побывал в Китае, три — в Индии, два — в плену у британцев, где в общей сложности провел более трех лет. Несколько раз Майерс огибал мыс Горн, дважды был захвачен пиратами, занимался контрабандой опиума и охотился за китами в Южных морях. Много еще чего было за плечами Неда Майерса, и Купер записал на бумагу всю историю моряка от начала и до самого конца. Через пять месяцев читатели всего мира могли наслаждаться совершенно новым приключенческим произведением любимого ими автора. Я читал эту книгу несколько раз, и, признаюсь, она понравилась мне гораздо больше, чем все произведения великого мастера вместе взятые, хотя у охочей до экзотических небылиц читательской публики она популярностью пользовалась, прямо сказать, никудышней. Вполне вероятно, что книга эта написана исключительно для избранных, и Дэнни Нельсон доказал это как нельзя лучше. Это была первая книжка, которая заставила его думать ПО-НАСТОЯЩЕМУ, и думал он о ней, таким образом ни много ни мало — 15 лет, пока, наконец, он не вырос из своих детских штанишек и ему представилась возможность реализовать плоды этих самых своих раздумий на практике…

Итак, когда Нельсон стал взрослым, ему, естественно, пришлось выбирать себе профессию, и он решил стать… зубным врачом, попросту дантистом, но этот свой выбор он мотивировал скорее исключительно высокими заработками, нежели велениями сердца. Однако очень скоро Дэниел понял, что такая жизнь, мягко выражаясь, не для него, а высокие заработки, как ни крути, не в состоянии удовлетворить запросы его романтической души. Ведь он родился и провел свои лучшие годы не где-нибудь, а на берегах самого прекрасного в мире, как ему всегда казалось (и кажется до сих пор) озера Онтарио, не единожды воспетого его кумиром — великим Фенимором Купером, и водная стихия, любимая с детства, звала и манила. Зубной врач серьёзно увлекся нырянием с аквалангом, и попутно он изучал историю и сопутствующую ей науку — подводную археологию.

Свой зубоврачебный кабинет Нельсон покинул в тот самый миг, когда понял, что стал наконец-то весьма образованным подводным археологом. Не медля, он явился в Королевский музей в Торонто и получил там работу. Книга Купера сыграла в этом выборе решающую роль — у Дэниела Нельсона появилась реальная возможность начать поиски затонувших кораблей, о которых он вычитал в “Жизни под парусами”…

Как известно каждому сведущему в вопросах всемирной истории человеку, в 1812 году агрессии со стороны иностранных захватчиков подверглась не одна только Россия. В начале этого года королевские войска Великобритании пересекли с территории Канады границы молодых тогда еще Соединенных Штатов Америки и завязали с американцами военные действия. Сражения велись как на суше, так и на море. В этом году Нед Майерс, как явствует из книги Купера, служил матросом на шхуне “Скердж”, которая была переоборудована в военный корабль из торгового судна. Вместе со своим систершипом (однотипным кораблем) “Гамильтон”, “Скердж” вошел в состав американского отряда, защищавшего американские владения на озере Онтарио, и даже принял участие в кратковременном бою с английской эскадрой. Но ночью 8 августа американский флот постигло несчастье: внезапно налетел невиданной силы шквал, и “Скердж” с “Гамильтоном”, перетяжеленные пушками и военным снаряжением, пошли ко дну. Из их экипажей спаслись только 13 человек, в их числе был и счастливчик Майерс.

…Целых пятнадцать лет шел Дэн Нельсон к осуществлению своей великой мечты. Энтузиазм бывшего дантиста был так велик, что он заразил своей идеей все руководство музея, и оно с готовностью согласилось оказать одержимую всяческую поддержку. Нельсон связался с Морским архивом в Вашингтоне и попытался разузнать, не сохранились ли в его хранилищах судовые журналы американской эскадры за 1812 год? Выяснилось, что за 180 лет, прошедших со времен описанных Купером событий, документы были безвозвратно утеряны. Нельсон еще и еще перечитывал отрывки из “Неда Майерса”, посвященные катастрофе, постигшей американские корабли. Место гибели шхун указывалось довольно точно, однако чего-то все же не хватало…

Не хватало какой-то одной мелкой детали, которая позволила бы определенно сказать: Да, это произошло ИМЕННО ТУТ!

Тогда археолог решил “играть” от обратного. Он отправился в Лондон, и просидев в Британском Морском хранилище безвылазно около месяца, наконец обнаружил как раз то, что ему все это время так требовалось. Это были записи вахтенного офицера с флагманского корабля английской эскадры “Волк”.

7 августа 1812 года, как раз накануне трагедии, бриг “Волк” участвовал в перестрелке с американскими кораблями, а утром на следующий день, уже после того, как “Скердж” и “Гамильтон” затонули, вахтенный указал в журнале точное местоположение и британской, и американской эскадр. Однако местоположение американской эскадры во время шторма могло существенно измениться, и Нельсон прекрасно понимал, что записи британского офицера опять-таки могли дать ответ на интересующий его вопрос лишь с приблизительной точностью. Это “приблизительно” составляло пять-шесть, а то и семь миль. Где найти точный ответ?

Нельсон еще раз перечитал Фенимора Купера и обнаружил, что несмотря на все сомнения, вахтенный журнал британца и воспоминания Майерса очень точно друг друга дополняют. Оказывается, американские корабли в момент наблюдения офицера “Волка” оставались точно на том же самом месте, где находились и во время шторма!

У Нельсона словно гора упала с плеч. Таким образом была сделана целая половина дела, и теперь слово оставалось исключительно за техникой.

…Пока Нельсон проводил свои архивные изыскания, для Королевского музея в Торонто наступили трудные времена. Незадолго до этого руководство музея закупило партию ценных экспонатов, и на это ушли все ассигнования из бюджета за несколько лет вперед. Тогда Нельсон принялся за дело на свой страх и риск. На собственные средства, скопленные еще в бытность дантистом, он арендовал небольшое судно, купил более-менее точный магнитометр и в сопровождении друзей — таких же целеустремленных энтузиастов, как и он сам — стал методически, метр за метром, прочесывать дно озера в выбранном им квадрате у деревни под названием Касл-Крик.

Несколько долгих недель от этой работы не было совсем никаких результатов, и только тогда, когда срок аренды судна почти истек, гидролокатор вдруг показал, что на дне, на глубине около 100 метров покоится какой-то довольно крупный объект. Показания магнитометра только подтвердили этот факт. Однако поделать с этим открытием было ничего нельзя, и приходилось возвращаться. Средства археолога истощились, и оставалось только ждать обещанной музеем поддержки.

Но вот наконец пришло время, и наступил знаменательный 1975 год. Исследовательская группа Королевского музея бросила якорь в том самом месте, где за два года до этого Нельсон наткнулся на заинтересовавший его предмет. Под воду опустили телекамеру с дистанционным управлением, и исследователь наконец увидел собственными глазами то, к чему стремился с самого детства…

Обе шхуны, и “Скердж”, и “Гамильтон”, были абсолютно не повреждены временем, словно затонули считанные месяцы назад. Сгнили только канаты, но деревянные части в пресной воде сохранили абсолютно все свои формы, а пушки и железная амуниция выглядели так, словно только вчера были выпущены из рук мастеров. Долгое время корабли не было возможности поднять на поверхность, и причины тут были не только финансовые. По закону оба корабля принадлежали США, и Королевский музей в Торонто ничего с этим поделать не мог. И только после вмешательства всемогущего Жака Ива Кусто, который настолько заинтересовался находками, что даже пожелал их обследовать с помощью своего знаменитого “ныряющего блюдца”, дело сдвинулось с мертвой точки.

Муниципалитету канадского города Гамильтон, что находится на полпути между Торонто и Ниагарой, удалось договориться с американскими властями, и в 1984 году обе шхуны наконец-то заняли свои почетные места в просторных павильонах, специально для них построенных на самом берегу озера Онтарио на канадской территории. Любопытный факт: на носу “Скерджа”, невзирая на то, что судно было американским, красуется резная деревянная фигура прославленного на весь мир английского адмирала Нельсона — однофамильца бывшего зубного врача, преодолевшего в себе мещанские наклонности и смело ринувшегося навстречу опасностям под влиянием неугасимой жажды поисков и приключений.

“Постойте, а где же тут СОКРОВИЩА? — спросите вы. — Так сколько же все-таки золота и брильянтов нашел канадец на поднятых им кораблях?”

Но не было на этих шхунах больших сокровищ, и не за золотом одним гнался Дэниель Нельсон, разыскивая свою мечту. Вспомните знаменитые слова, автором которых является не менее знаменитый археолог-кладоискатель Робер Стеньюи:

“Клад — понятие относительное”.

Клад-то от нас никуда не денется, но тут более всего важна вечная романтика “поиска тревог”. Важен путь, по которому идет каждый кладоискатель к своему заветному кладу. И только тогда, когда он уравновесит в себе такие порой несовместимые по духу понятия, как ЖЕЛАЕМОЕ и ВОЗМОЖНОЕ, только тогда он сможет рассчитывать на полный, стопроцентный успех.

Глава 10. Неуловимый "брандкаст"

…Каждый слышал, что существуют почтовые марки, которые стоят некоторых приличных денег, и даже очень приличных, но вот КАКИМИ КОНКРЕТНО суммами исчисляются эти “приличные деньги”, знает далеко не каждый. Как-то раз один приятель показал мне коллекцию марок, оставшуюся ему в наследство от какого-то далекого предка, и уверял меня при этом, что его коллекция вполне может “тянуть” на миллион долларов. Я не филателист в самом прямом значении этого слова, я даже не какой-то там особенный знаток в области филателии, но мне не нужно было даже заглядывать в каталоги, чтобы приблизительно оценить это “сокровище”. Конечно, в представленном мне альбоме присутствовали весьма интересные, и даже редкие экземпляры, и когда я сообщил своему приятелю, что в лучшем случае он сможет получить за нее не больше тысячи рублей (дело было еще в 1985 году, при старой денежной системе), то новоявленный “наследник” в конце концов обрадовался и этому.

Полагаю, что в глубине души мой приятель и сам тогда не верил своей надежде на миллион. Но то, что существуют коллекции и даже отдельные почтовые марки, за которые любой состоятельный фанат с готовностью выложит баснословные суммы — это факт. Пример: в 1983 году мне довелось лично познакомиться с марочным торговцем Давидом Фельдманом, который на аукционе в Швейцарии за два года до нашего знакомства продал за миллион долларов американскую почтмейстерскую марку, известную под названием “Александрийский мальчик”. Но в филателистическом мире существует не только один “Александрийский мальчик”, а и “Голубой Маврикий”, например, некоторые экземпляры которого были в свое время раскуплены филателистами не за меньшие, а даже гораздо большие деньги. Я уж не говорю о знаменитой “Британской Гвиане” 1856 года выпуска, существующей в ЕДИНСТВЕННОМ экземпляре, за который его нынешний хозяин (своего имени, к сожалению, не рекламирующий), может получить практически любую сумму, какую только назовет, нашелся бы только соответствующий своим финансовым возможностям покупатель. В наше время, когда миллиардеры плодятся со скоростью саранчи, миллиард за этот уникум — это уже не из области фантазий.

Но это все — частности, а главное все же заключается в том, что почтовые марки порой представляют собой ценность не меньшую, чем крупные алмазы, например, или всемирно известные произведения искусства. Истории известно немало примеров, когда случайные находки редких, старых почтовых марок сделали счастливчиков, обнаруживших их, вполне состоятельными, и даже очень богатыми людьми. Мало кто может представить себе, что какой-то крохотный раскрашенный кусочек самой простой бумаги можно вполне спокойно обменять на золотые слитки или на целую шкатулку великолепнейших бриллиантов! Но не стоит забывать, что этих самых бриллиантов на свете — море немерянное, а “Британская Гвиана” — одна-единственная, точно также, как и картины-подлинники великих художников. К тому же промышленная ценность крупного бриллианта не так велика, как рыночная, но кому в голову взбредет пользоваться такой ценностью для резки стекла или шлифовки гранита? Правда, бриллиант, что называется, и в огне не горит, и в воде не тонет, чего нельзя сказать о почтовой марке, но не будем забывать, что ценность любой редкой вещи определяется исключительно человеческим вкусом. Пока есть на свете люди, готовые платить за предмет своей страсти большие деньги, этот предмет уверенно занимает самое высокое положение в соответствующей графе на шкале материальных ценностей.

Однако продолжают попадаться среди нас и полные профаны, которые не то что не имеют представления о ценности некоторых, даже самых известных марок, а вообще ничего про эти самые марки ничего не знают. Примечателен рассказ, приведенный в харьковском журнале “Филателия”, и в этом рассказе описывался случай, когда один такой профан чуть было не погубил марку стоимостью в 300 тысяч долларов по нынешнему курсу. Речь идет о старинной марке Молдавского княжества достоинством 81 пирал (румынская валюта до 1868 года), к тому же наклеенную на великолепно сохранившийся конверт, прошедший почту… По словам добровольного корреспондента “Филателии”, его тёща в один прекрасный день затеяла уборку на чердаке своего старого дома, и вознамерилась было спалить в печке дряхлые письма, валявшиеся на этом чердаке в обросшем коростой от времени железном ящике с незапамятных времен. Только случай спас редкое сокровище от уничтожения — молодой человек случайно пришел раньше времени с работы и заинтересовался марками, наклеенными на конверты. А представьте себе, сколько таких ценностей уже погибло безвозвратно от рук людей, не наделенных элементарным здравомыслием!

История богата такими катастрофами. Например, почти половина знаменитых ныне “саксонских троек”, которые имеются в мире (не более полусотни из 50-тысячного некогда тиража) находится в плачевном состоянии только из-за того, что нашедший их человек самым грубым образом отодрал их от чердачной балки, на которой какой-то шутник наклеил их еще в прошлом веке, когда они стоили сущие гроши. В результате своей грубости этот вселенский невежда лишился суммы, эквивалентной целому ящику золота — покалеченные марки стоят в десятки, а то и в сотни раз дешевле, нежели хорошо сохранившиеся. Или вот такой случай. В 1954 году в Житомире рабочими во время ремонта одной из контор “Укравтотранса” было выброшено на свалку несколько контейнеров с корреспонденцией какой-то старой фирмы, пролежавшей в подвалах еще с дореволюционных времен. Один из рабочих притащил домой целый мешок древних писем, намереваясь пустить их на растопку или еще куда, но интересную находку увидел его взрослый сын, который кое-что понимал в филателии. Он конфисковал эти письма у несведущего папаши и показал их одному знатоку. Оказалось, что очень много этих писем представляли собой самую настоящую филателистическую ценность, так как они были франкированы марками Западной Украины, с которой в период с 1917 по 1922 год эта фирма вела оживленную деловую переписку. Тридцать пять найденных писем тут же были оценены одним заезжим московским коллекционером в сорок тысяч рублей, но когда очухавшиеся филателисты и торговцы марками кинулись на поиски драгоценных ящиков, то было поздно — они были сожжены на свалке. Можно представить только, какие ценности пропали тогда, ведь, как выяснилось, та фирма вела переписку не только с Западной Украиной, но и с Дальневосточной Республикой, очень многие марки которой ценятся буквально на вес золота…

Однако это все, так сказать, только лишь присказка, а главная сказка еще у нас впереди. Сегодня речь пойдет о поисках самого настоящего филателистического клада, предпринятых польским студентом Станиславом Кешковским и в результате которых мы можем ознакомиться с некоторыми довольно волнующими событиями истории. Расследования Кешковского финансировалось его богатыми родственниками, а кроме того к ним проявили интерес некоторые европейские и американские филателистические фирмы, что и предопределило успех поисков. Впрочем, начнем с самого начала.

1

…Зимой 1998 года один знакомый Кешковского из Новгорода прислал ему отпечатанный на пишущей машинке филателистический прайс-лист, содержимое которого способно надолго вывести из душевного равновесия любого филателиста. Вернее, это были только три страницы оценочной ведомости, составленной на голландском языке и включающей в себя часть чьей-то коллекции почтовых марок Индии, Цейлона, Китая и других восточных государств от самых первых выпусков и заканчивая 1914-м годом. На полях выцветшими чернилами от руки были сделаны многочисленные пометки, из которых филателист заключил, что коллекция в основном состояла из негашеных марок, но в ней имелось также изрядное количество прошедших почту конвертов и открыток, что автоматически повышало ее стоимость в несколько раз. Поляк пролистал свои каталоги и убедился в том, что коллекция (если только она существовала) представляет собою самое настоящее богатство, недоступное даже Ротшильдам… Ведь только за несколько марок из ее числа — индийскую негашеную серию 1852 года выпуска, цейлонскую 1857-го и китайскую 1897-го в нынешние времена от любой филателистической фирмы можно было бы получить наличными более миллиона долларов. Из сопроводительного письма явствовало, что листы эти были обнаружены во время войны в кармане одного из убитых гитлеровских офицеров. При немце были найдены еще несколько марок, по-видимому, ценных, но они со временем утерялись, и установить, что это за марки, ныне не представлялось возможным. Однако имя офицера сохранилось. Им оказался майор СС Отто Дитрих из Коттбуса.

Полученная информация заставила поляка крепко задуматься. Наличие в филателистических кругах сохранившейся негашеной индийской марки 1852 года выпуска достоинством в 1/2 энни (или 95 пайсов) розового цвета специалистам неизвестно и до сих пор, между тем этот уникум, не поддающийся разумной оценке, в найденной описи фигурирует! Но если есть ОПИСЬ, то должна быть и САМА МАРКА! Значит, решил исследователь, утерянная по каким-то причинам коллекция еще не найдена. Кешковский порылся в справочной литературе и обнаружил, что множество описанных гашеных конвертов других стран из этой коллекции также неизвестно филателистам. В таком случае прежде всего нужно было выяснить, КТО составлял опись, и что за марки и конверты в ней обозначены. Для этого нужно было пускаться по следам этого самого Дитриха.

…Коттбус находится всего в 80 километрах от Зеленой Гуры, где проживал польский филателист. Найти семью бывшего эсэсовца ему не составило особого труда, и через некоторое время он узнал, что хоть Дитрих и не был никогда филателистом, но всю жизнь занимался поисками какой-то коллекции марок, тайна которой ушла вместе с ним в 1942 году, когда он погиб на Восточном фронте под Псковом. Большего его потомки сообщить не смогли, но посоветовали обратиться к Францу Букмастеру, который был другом Дитриха и до сих пор проживал в Эссене.

Теперь Кешковскому предстояло ехать в Вестфалию. Не без труда он нашел там этого Букмастера, но когда нашел, то добиться от него удалось немного. Во время второй мировой войны, со времени окончания которой прошло более полувека, Букмастер был летчиком-истребителем в системе ПВО Гамбурга, и он все пытался в деталях рассказать поляку о том, как в сорок пятом ему удалось сбить на “мессершмитте” своего однофамильца-американца. Ни о каких марках он и слыхом не слыхивал, твердил только, что Дитрих одержим был странной тайной какой-то принцессы Юлианы. Больше он ничего не знал, а вернее — не помнил. За долгие годы память его совершенно одряхлела, и многие вещи из нее просто-напросто выветрились. Так бы поляк и уехал из Германии не солоно хлебавши, но тут ему неожиданно помогла внучка Букмастера. Женщина рассказала о том, как после войны к ее деду приезжал младший брат Дитриха — военный моряк, и он вскользь упомянул как-то о том, что “ТА ВЕЩЬ”, которая очень интересовала покойного майора Отто, находилась якобы когда-то на борту австралийского крейсера “Сидней”. Больше она ничего не знала, а дед просто не помнил. Впрочем, она пообещала, что если что-нибудь узнает еще, то обязательно об этом сообщит…

Кешковский уехал из Эссена с легким чувством досады. Он понимал, что нашел часть важных ключей к разгадке, но главного все же не хватало. Треугольник “ОПИСЬ КОЛЛЕКЦИИ МАРОК” — “ТАЙНА “ПРИНЦЕССЫ ЮЛИАНЫ” — “КРЕЙСЕР “СИДНЕЙ” конечно хранил в себе искомую тайну, но студент подозревал, что поход по имеющимся следам может занять долгие годы, пока он не наткнется на нечто более достойное. Как бы там ни было, а поляку приходилось разбираться с тем что он уже получил.

Он решил начать именно с последнего, более знакомого. Крейсер “Сидней” вошел в историю как пример вопиющего легкомыслия со стороны командира военного корабля в боевых условиях. Этот корабль погиб в ноябре 1941 года в бою с фашистским рейдером “Корморан”, причем некоторые обстоятельства его гибели до сих пор так и остались невыясненными. После окончания боя, произошедшего 19 ноября, он попросту исчез в ночи, объятый адским пламенем сильнейшего пожара вместе со всем экипажем, и больше его никто не видел и о нем больше не слышал. Дело в том, что в 1941 году Индийский океан прямо-таки кишел немецкими крейсерами, замаскированными под торговые суда нейтральных стран и нарушающими судоходство союзников в этом районе. 19 ноября австралийский крейсер “Сидней”, патрулировавший прибрежные воды Западной Австралии, повстречался с “Кормораном”, выдававшим себя за голландского “купца”, и его командир проявил натуральную беспечность, не приняв всех необходимых мер предосторожности при встрече с подозрительным судном. Он позволил “голландцу” приблизиться к себе на расстояние прямой наводки замаскированных в палубных надстройках пушек и немедленно был расстрелян прямо в упор, причем почти вся его артиллерия была выведена из строя в первые же секунды боя. На нем начался сильнейший пожар, впрочем, машинное отделение пострадало мало, защищенное броней, что и позволило крейсеру кое-как выйти из под обстрела, и сотрясаемому взрывами боезапаса разгромленных артиллерийских башен, исчезнуть с горизонта навсегда. Из 800 человек, составлявших его экипаж, не спасся никто. Что за трагедия разыгралась на корабле, каков был его конец — затонул ли избитый крейсер в разыгравшийся ночью шторм, или пламя пожара достигло погребов боезапаса и “Сидней” взорвался? Что происходило на нем в последние часы, и почему абсолютно никто не спасся — эта тайна так и остается тайной уже более полувека. Спасшиеся с тоже подбитого и затонувшего от взрыва собственных мин “Корморана” немцы никак не могли прояснить ситуацию для пленивших их впоследствии австралийцев. И тут появляется брат Отто Дитриха и заявляет Букмастеру, что ему известно, что что-то, якобы, находилось на этом самом “Сиднее”… Откуда мог немецкий моряк знать про то, что делалось на вражеском крейсере до начала боя, даже если он и был тогда членом команды “Корморана”? Значит, с австралийского крейсера все же кто-то спасся, и попал к немцам в плен еще до того, как они сами не сдались австралийцам после высадки на побережье. А раз так, то все упирается именно в Дитриха-брата!

Кешковский решил возвращаться обратно в Коттбус, потому что о дальнейшей судьбе интересующего его человека Букмастеры не имели представления. Они рассказали только, что его звали Ганс, и если этот Ганс еще жив, то знает он уже поболее летчика-склеротика, даже если в такого же склеротика успел превратиться сам. По крайней мере он уж наверняка сможет припомнить, что там разыскивал его братец Отто всю свою жизнь. С “Сиднеем”, правда, было посложнее, но поляк старался сейчас о нем меньше думать. Его теперь более всего занимала таинственная принцесса Юлиана.

Однако с этой принцессой разобраться удалось гораздо быстрее, нежели Кешковский полагал. Для начала он принял версию о том, что принцесса — это почти всегда будущая королева (и в любом случае член королевской семьи), а королева Юлиана как раз до недавнего времени правила в Голландии. Но до 1949 года, как выяснилось, она была самой настоящей принцессой, и была ею целых сорок лет с момента своего рождения в 1909 году. Теперь оставалось понять, что за тайна, связанная с этой высокородной личностью, волновала немца Отто Дитриха, который был ее ровесником? И каким образом эта самая тайна может перекрещиваться с ФИЛАТЕЛИЕЙ, в частности — с описью ценной коллекции, обнаруженной при нем в России в 1942 году?

Вариантов было хоть отбавляй. Когда Кешковский приехал в Коттбус, то быстро понял, что в одиночку справиться ему будет трудновато, и придется раскошеливаться на полномасштабное расследование. Студент привлек к делу своего ближайшего друга — Ксимежа Фиалковского, и когда посвятил его в суть дела, Фиалковский тут же предложил свою версию “тайны принцессы Юлианы”, сообщив, что некогда существовал в Голландии пассажирский лайнер с таким названием. Этот лайнер после первой мировой войны совершал рейсы между Голландией и Голландской Индией (нынешней Индонезией), и затонул во время сильной бури, заставшей его 1 ноября 1923 года в Индийском океане южнее Мальдивских островов.

…Открытие этого факта имело последствия поистине потрясающие. Друзья навели о “Принцессе Юлиане” справки и выяснили, что лайнер и на самом деле погибла в указанном году и указанном месте. Но самое главное было не в этом. Кешковский узнал, что на этом корабле, как и на многих других лайнерах этой трансокеанской линии, была оборудована специальная палуба для перевозки так называемого “брандкаста” (“drijvende brandkast”), или попросту плавающего несгораемого ящика. В этот герметичный яйцеобразный ящик перед началом рейса загружали всю почту, оплаченную специальными марками а также наиболее ценные вещи пассажиров. Ящик весил более трех тонн и имел размеры два метра на четыре. Однако после катастрофы, постигшей “Принцессу Юлиану”, ящика в море так и не нашли, как ни старались, что позволяло предположить, что он по какой-то причине утонул вместе с кораблем. Некоторые свидетели из числа спасшихся все же уверяли, что видели ящик в волнах уже после гибели лайнера, но это дела не меняло. Компании было проще покрыть убытки из собственного кармана, чем затевать дорогостоящую поисковую экспедицию. “Брандкаст”, правда, был оборудован сигнальным устройством, но оно так и не сработало. Компания назначила немалое вознаграждение тому, кто поможет отыскать потерявшийся “брандкаст”, но за деньгами никто так и не явился до сих пор. Впрочем, через несколько месяцев эти приспособления были сняты с “вооружения” остальных кораблей линии, так как они себя не оправдали.

Полученная информация позволила исследователям соединить почти все факты, имевшиеся у них на руках, и получить хоть и расплывчатую, но все же довольно цельную картину проблемы. Кешковский предположил, что в 1923 году на “Принцессе Юлиане” из Батавии[10] в Амстердам в непотопляемом “брандкасте” наряду с обычно почтой перевозилось нечто, имевшее непосредственное отношение к описи бесценной коллекции почтовых марок, которая была найдена у убитого Отто Дитриха. Возможно, там находилась и сама коллекция, и об этом каким-то образом и пронюхал Дитрих — об этом говорит сам факт его странного интереса к некоей “тайне”, связанной с голландским лайнером. Неясно, какими сведениями располагал немец на самом деле, но об утерянном в море почтовом ящике он знал наверняка. Его брат — моряк военно-морского флота — тоже был посвящен в тайну клада, и вполне вероятно, что после войны он привез для погибшего к тому времени брата сведения о том, что проплававший к тому моменту в океане почти 20 лет непотопляемый сейф был найден “Сиднеем” незадолго до своей трагической гибели. Возникал, правда, вопрос — каким таким образом он об этом узнал, но эта проблема была не самой главной. На данном этапе важнее было найти подтверждения этой гипотезе, а для этого исследователям следовало обратиться к архивам голландской почтовой службы и найти имена всех абонентов, арендовавших места для своих вещей в “брандкасте” накануне того последнего рейса.

Пока Кешковский и Фиалковский собирались отправиться в Амстердам, от их добровольных помощников, которые на разных этапах подключились к расследованию, поступили сведения, из которых стало известно, что старика Ганса Дитриха в живых давно уже нет, потому что он помер еще в 1981 году, но зато в Гамбурге живет человек, который был матросом на “Корморане” в том походе, и знавал Дитриха не по наслышке. Когда он узнал о том, что нашлись люди, разыскивающие любую информацию о “деле утерянного брандкаста”, он пригласил Кешковского для весьма интересного, как он утверждал, разговора.

Ради этой многообещающей встречи исследователи изменили свои планы, и вместо Голландии отправились прямиком в Гамбург. Старого моряка звали Хайнц Калле. Ему было далеко за семьдесят, но на вид он был еще довольно крепок. Да и с мозгами у него все было в порядке, в отличие от Букмастера. Однако мужик он был не промах, и с самого начала заявил, что за сведения, которые он нам собирается предоставить, нам придется выложить кругленькую сумму. Сперва Кешковский решил, что Калле просто хочет сообщить ему о том, что он знал и о чем догадывался и без него. Но это оказалось не так. Для начала он рассказал поляку о вещах, которые в свое время узнал от Ганса Дитриха про клад, заключавшийся в голландском “брандкасте”, а затем подтвердил свой рассказ многочисленными документами. Выслушав Калле, исследователи поняли, что их поездка в Голландию оказалась совершенно излишней. Калле сделал основную часть работы за них, и поэтому уплаченные ему деньги были сущим пустяком в сравнении с тем, во что бы Кешковскому вылилась эта затея с самостоятельным расследованием. После войны, когда Гансу Дитриху стало известно о гибели своего брата на Восточном фронте, он сам нашел сведения о том, что конкретно содержалось в пропашем в море непотопляемом металлическом ящике, и что именно разыскал Отто. А разыскивать было что. Судите сами.

2

…Отто Дитрих состоял в СС с 1931 года, и после прихода Гитлера к власти в Германии стал работать в СД — службе безопасности Гиммлера. Первоначально его работа на новом поприще заключалась в сборе информации, касающейся лиц, интересующих лично рейхсфюрера СС. Нередко приходилось выезжать за границу, и во время одной из командировок в Голландию Дитрих следил за неким Штраубом — немецким профессором, выехавшим из Германии, и по мнению эсэсовского руководства, проводившим тайную антигитлеровскую пропаганду. Дитрих перехватывал также почту Штрауба, он читал все письма, приходившие к нему, и как раз в одном письме наткнулся на довольно любопытную информацию…

Голландский коллега Штрауба, профессор Роттердамского университета, Ян Маленс, писал ему о том, что якобы уже не надеется отыскать коллекцию почтовых марок, которую за десять лет до этого ему выслал из Батавии (Джакарты) его ныне покойный дед… К письму прилагалось несколько листов описи, и Маленс сообщил, что это лишь малая часть оценочной ведомости, которую дед выслал ему еще до того, как погрузил свою коллекцию на пароход, отправлявшийся в 1923 году из Голландской Индии в Европу. Пароход затонул во время жестокого шторма в Индийском океане, и непотопляемый ящик, в котором был заключен ценный груз, так и не нашли. По документам конторы, ответственной за доставку почты на том корабле, коллекция не проходила, потому что старик разумно (по его разумению) решил отправить ее инкогнито, дабы не привлекать к сокровищу излишнего внимания… Но марки пропали вместе с “брандкастом”, и все полагали, что они погибли.

Эсэсовского агента, однако, прочитавшего письмо, эта история взволновала до крайности. Находясь в Голландии, он попытался разузнать про эти самые “брандкасты” как можно больше, и вскоре пришел к выводу, что такой ящик утонуть никак не мог. А если он не мог утонуть, рассуждал Дитрих, то значит его до сих пор мотает по волнам Индийского океана или же выбросило на какой-то пустынный берег подальше от глаз людских. Тщательно изучив “обрывок” оценочной ведомости, Дитрих заключил (также, как и Кешковский через много лет после него), что клад все еще не найден, так как многие из указанных в находящихся у него бумагах марок на филателистическом рынке так и не появились — а ведь после крушения “Принцессы Юлианы” прошло уже целое десятилетие! С тех пор эсэсовец буквально заболел идеей отыскать эти ценности. Он навел справки о человеке, который мог некогда обладать коллекцией, и узнал, что это был некий Вильям Маленс — бывший директор почтовой конторы в Батавии, поступивший на службу в это заведение еще за 70 лет до своей смерти в 1924-м! По сообщениям людей, знавших его, Маленс коллекционировал марки, но своего увлечения особо не афишировал. Теперь Дитрих понял, почему о многих редких марках, попавших в коллекцию Маленса еще задолго до рождения филателии как науки, в наше время абсолютно ничего не известно. “Старый хрыч просто никому никогда про них не рассказывал! — размышлял он. — И правильно делал. Иначе не один только я рыскал бы сейчас в поисках этих сокровищ…”

Много позже, когда Дитрих продвинулся по служебной лестнице в своем ведомстве достаточно высоко, чтобы использовать возможности информационной службы аппарата СД в своих личных целях, он собрал о Виллиаме Маленсе столько материала, что скоро он буквально перестал помещаться в его сейфе. Дитрих разузнал, что Маленс, страстный коллекционер-филателист, и на самом деле имел прекрасную возможность собрать очень богатую даже по тем временам коллекцию не только почтовых марок Юго-Восточной Азии, но и всего мира. Родители Маленса были богатыми голландскими плантаторами, и потому недостатка в средствах у него не было. Еще будучи юнцом, он поступил на почтовую службу и быстро дослужился до высоких постов. Используя свое служебное положение и немерянное родительское состояние, Маленс завязал переписку с почтовыми ведомствами многих стран, и те регулярно высылали ему самые последние выпуски своих марок. Изучая поступающие документы по “делу Маленса”, Дитрих начал подозревать, что коллекция голландского чиновника может запросто переплюнуть коллекцию некогда знаменитого Филиппа Феррари, или — чем черт не шутит! — даже коллекцию самого английского короля… Ведь эти знаменитые филателисты платили за марки, предоставленные в их собраниях, порой фантастические суммы, а Маленс же — всего лишь номинальную стоимость. К тому же у британского короля, как ни крути, до сих пор не имеется чистой индийской марки 1852 года выпуска достоинством в 1/2 энни, а также многих других вещей, присутствовавших в описи Маленса. Дитрих настойчиво искал возможностей напасть на след остальных листов оценочной ведомости, не попавших в его руки, но это ему никак не удавалось. Как он ни старался, а выхлопотать себе командировку в Голландскую Индию он не мог, но зато он смог напасть на след самого “брандкаста”…

В 1936 году Дитриху на глаза попались изданные в Нью-Йорке записки некоего Рейна Ньютона — американского яхтсмена, совершившего в 1929 году кругосветное плавание на своей маленькой океанской яхте “Мелисса”. 19 января, по сообщению путешественника, на полпути между Австралией и Южной Африкой Ньютону повстречался в океане большой железный ящик странной яйцевидной формы, несколько походивший на притопленную миниатюрную подводную лодку жюль-верновской эпохи. Сначала мореплаватель подумал, что это сорванная с якорной цепи во время первой мировой войны плавучая мина, но вскоре понял, с чем именно столкнулся. Впрочем, во время этой встречи был сильный шторм, и потому исследовать находку подробнее не удалось. Ньютон решил использовать “брандкаст” в качестве плавучего якоря, зацепив за скобы на его поверхности канат, но быстро убедился, что это невозможно, и даже опасно. Тяжелый ящик все время норовил поднырнуть под лёгкую “Мелиссу” и перевернуть ее, и поэтому Ньютон постарался как можно быстрее от него отделаться. Шторм продолжался два дня, и когда наконец стих, “брандкаста” и след простыл.

Впрочем, разыскивать свою находку моряк не собирался. Он ограничился тем, что уведомил о своей находке проходящее мимо судно, да упомянул потом о ней в своих мемуарах. Но и сами голландцы по этому поводу особенного шума не поднимали. Дитрих сразу же навел нужные справки и установил, что за поиски “брандкаста” даже не принимались — ведь, как сообщил Ньютон, с воды увидеть его почти невозможно, а стой высоты, на которой пролетают над океаном редкие самолеты — тоже. Тогда Дитрих решил связаться с яхтсменом и разузнать у него подробности.

Во время одной из своих командировок в Америку эсэсовец встретился с Ньютоном. Он выдал себя за служащего голландской почтовой конторы, благо соорудить соответствующие документы ему не составляло никакого труда. Самое ценное, что Дитрих вынес из этой беседы, так это подтверждение того факта, что встреченный Рейном Ньютоном в океане 7 лет назад предмет — и на самом деле желанный “брандкаст”. Значит, непотопляемый ящик до сих пор “бороздит” просторы Мирового океана, а вместе с ним совершает свое необычное путешествие и самая уникальная в мире коллекция почтовых марок, которая в случае находки может сделать ее нового владельца одним из самых богатых людей если не в мире, то уж в Европе — наверняка!

Конечно, Дитриха очень и очень окрыляла святая уверенность в том, что “брандкаст” не утонул в пучине океана, но с другой стороны, его не покидало мрачное предчувствие, что клад в любой момент может быть отыскан кем-то другим, и тогда прости-прощай мечта о сказочном богатстве! Он принялся за тщательное изучение карты течений Индийского океана, и вычислил, что через несколько лет при такой скорости перемещения “брандкаст” покинет пустынные воды “ревущих сороковых”, где его обнаружил Ньютон, и окажется у западных берегов Австралии… А вот тогда-то уж на него запросто кто-нибудь наткнется!

Однако поделать тут ничего было нельзя. Дитрих, конечно же, не мог организовать поисковую экспедицию, и поэтому решил пойти по другому пути. Ему следовало во что бы то ни стало заполучить на эту коллекцию все возможные и невозможные права!

Однако планам Дитриха помешала начавшаяся осенью 1939 года война в Европе. Хоть теперь Дитрих по-прежнему имел возможность посещать нейтральную пока еще Голландию, и разыскав там Маленса, каким-нибудь образом склонить его к подписанию нужных документов, а то и попросту уничтожить его и составить подложное завещание, но в нынешних условиях официальная часть операции была обречена на провал. Было ясно, что “брандкаст”, если он и будет найден, в лучшем случае достанется каким-нибудь нейтралам. Наступал новый, 1940 год, и Дитрих, имея возможность проникнуть во многие планы и тайны своего руководства, прекрасно знал, что вскоре все нейтралы окажутся в состоянии войны с Рейхом, и клад по цепочке все равно попадет в руки загребущим британцам. Однако Маленсом в любом случае заняться было необходимо. Война не может продлиться долго, и когда она наконец закончится, у Дитриха будут все законные основания требовать свою “посылку”. Нужно только побыстрее разобраться с этим голландцем…

За годы, прошедшие с того момента, как Дитрих узнал из письма Маленса про клад, профессор переехал в Америку вместе с семьёй. Однако после оккупации Голландии германскими войсками в середине 40-го выяснилось, что у Маленса в Гааге остался младший брат, и тогда Дитрих решил действовать через него.

Эсэсовец быстро разыскал брата профессора, работавшего главврачом в одной из больниц, но дальше все пошло совсем не так, как было запланировано. Хьго Маленс, к немалому удивлению и досаде Дитриха, оказался тайным осведомителем шефа гестапо Мюллера, который патологически ненавидел СД. Дитрих не знал факта вербовки врача, и преследование голландца вышло ему боком. Когда он схватил брата злосчастного профессора, то для Мюллера это оказалось прекрасным поводом к удовлетворению своей жажды мщения. Шеф гестапо доказал Гиммлеру, что у Дитриха не было абсолютно никакого основания арестовывать его иностранного агента и подвергать его странным допросам. Гиммлер был готов замять дело, но Мюллер не унимался, и тогда непосредственному начальнику Дитриха — Рейнхарду Гейдриху — не оставалось ничего иного, как убрать своего проштрафившегося работника подальше из Берлина, и потому наш герой вскоре очутился на самых задворках новообразованной германской империи — в польском Генерал-губернаторстве на самой границе с Россией…

Отчаявшийся Дитрих перед отъездом на новое место службы встретился со своим братом, который в то время служил в кригсмарине (ВМФ рейха) и готовился в дальний поход на рейдере “Корморан”. На прощальной вечеринке он излил Гансу свою душу и рассказал о небывалом кладе, который плавает в водах Индийского океана, а также поведал о всех своих горестях, связанных с ним. Для пущей убедительности он показал брату листы описи, а также все свои папки по “делу Маленса”.

Ганс Дитрих в свою очередь тоже заинтересовался этим делом. Он тогда еще и понятия не имел, в какую зону мирового океана отправится его корабль на “промысел”, но подозревал, что Индийского океана ему все же не миновать. И хотя это, конечно, не давало повода для каких-либо надежд, Ганс клятвенно пообещал своему расстроенному брату, что постарается собрать о затерявшемся “брандкасте” какие-нибудь сведения. На том они и расстались. Навсегда.

Прошло несколько лет, и Отто Дитрих, так и не сумев “реабилитироваться” перед своим начальством, погиб на Восточном фронте. Насколько близко он продвинулся к своей мечте в Польше, а потом в России, уже наверное никому узнать не суждено. Зато Ганс Дитрих приблизился к ней буквально на расстояние пистолетного выстрела!

3

Как известно, историческое сражение “Корморана” с австралийским крейсером произошло 19 ноября 1941 года. Германский рейдер был простым, хоть и быстроходным, торговым судном, вооруженным несколькими 150-мм пушками, предназначенными для обстрела таких же самых кораблей, как и он сам. Но в ходе скоротечного боя эти лёгкие пушки благодаря умелому их применению успели надавать бронированному монстру так сильно, что тот не смог даже толком ответить, и охваченный страшным пожаром, еле унёс ноги.

Однако досталось и “Корморану”. Один из немногих снарядов, выпущенных из орудий “Сиднея” в самом начале, прошил тонкий борт рейдера и взорвался в машинном отделении. Противопожарная система по несчастливому для немцев стечению обстоятельств вышла из строя, и пламя из машинного отделения быстро перекинулось в трюм, где хранились мины. Капитан дал приказ немедленно оставить готовый взорваться корабль. Почти вся команда “Корморана” в составе 317 человек, за исключением погибших, попрыгала в шлюпки и отплыла прочь. Через 20 минут в трюме взорвался весь запас мин, и вскоре немцы остались один на один с тропическим океаном…

Ганс Дитрих служил на “Корморане” командиром артиллерийского орудия, и в том же самом расчете находился и его приятель по морской школе — Хайнц Калле. Во время эвакуации с погибающего рейдера они оказались в одной шлюпке. После взрыва “Корморана” моряки подобрали в воде тяжело раненного лётчика с “Сиднея”. Впрочем, по воспоминаниям Калле, не так уж и тяжело тот был ранен, как хотел показать, потому что, убедившись в миролюбии немцев, которые к тому же прекрасно понимали, что им и самим не избежать плена, он оказался очень разговорчивым. Беседуя с ним, Ганс Дитрих и не предполагал, как близко находится к тайне, которой мучился его брат, и которая так нелепо сгубила его карьеру, судьбу и, без всякого сомнения, саму жизнь. Но когда австралийский лётчик стал рассказывать про какой-то странный буй, который моряки “Сиднея” выловили буквально за час до встречи с “Кормораном”, он насторожился. Он слушал пленного и не верил своим ушам — этот буй, без всякого сомнения, и был тем самым “брандкастом”, утерянным почтовой службой Голландии за 18 лет до этого почти двумя тысячами миль севернее от этого самого места! Дитрих вспомнил карты течений Индийского океана, которые показывал ему брат и удивился, насколько точно по времени и пространству сбылись предсказания Отто… Он стал расспрашивать лётчика о том, что стало с “брандкастом” — успели его вскрыть до начала боя, или нет?

Лётчик ответил, что ящик обнаружили случайно, высматривая японские подводные лодки,[11] и сначала подумали, что это плавучая мина. Капитан распорядился расстрелять опасную находку из мелкокалиберной пушки, но ящик так глубоко сидел в воде, что наводчики никак не могли поймать его в прицел. Тогда решили уничтожить его с помощью взрывчатки, для чего на воду спустили шлюпку. И только тогда, когда подрывная команда приблизилась к этой “мине”, стало ясно, что это старый сейф, и он скрывает в себе нечто, наверняка достойное внимания. К тому же надписи, выгравированные на герметической крышке сейфа подтвердили, что это плавающий почтовый ящик голландского происхождения, и хотя про “Принцессу Юлиану” и ее утерянный “брандкаст” на “Сиднее” не слышал никто, было решено поднять его на палубу и поскорее ознакомиться с содержимым…

“Корморан” появился на горизонте как раз в том момент, когда капитан собирался отдать приказ на вскрытие найденного ящика. Работы пришлось отложить. Когда с “Корморана” прозвучали первые залпы, “брандкаст” находился на верхней палубе недалеко от катапульты, на которой располагался готовый к взлёту самолет. Пленный рассказал, что в тот миг, когда он готовился стартовать, в катапульту угодил снаряд, выпущенный из немецкой пушки, и снёс ее за борт вместе с самолетом. Лётчик сильно ударился головой о приборы, и очнулся только тогда, когда самолет полностью ушел в воду. Глаза заливала кровь из разбитой головы, обе ноги были сломаны, но ему каким-то чудом удалось выбраться из затопленной кабины и всплыть на поверхность. Тут рядом упал еще один немецкий снаряд, он оглушил летчика, и тот вторично потерял сознание…

Впрочем, и этих сведений Дитриху было достаточно для того, чтобы до конца осознать, что судьба свела его наконец с этим неуловимым “брандкастом”, хотя дальнейших преимуществ и не сулила. Если “Сидней” не затонул после пожара, а сумел дотащится до базы, то на всей затее Отто Дитриха можно смело ставить большой и жирный крест. Но если крейсер все же каким-то чудом пошел на дно, и “брандкаст” всплыл с его палубы… Впрочем, Дитрих решил не изводить себя всякими догадками. С него было достаточно и осознания того факта, что драгоценный клад всё же СУЩЕСТВУЕТ!

Через два дня немцы добрались до Австралии и сдались, потому что ничего иного им делать просто не оставалось. Долгих четыре года моряки находились в плену, и все эти годы Дитриху не давала покоя мысль о том, что бесценный клад достанется англичанам или американцам. Но каково же было его удивление и радость, когда он наконец узнал, что “брандкаст” снова ускользнул из человеческих рук, как это было в случае с Рейном Ньютоном. “Сидней” пропал без вести вместе со всей своей командой, а это значило, что он все-таки пошел на дно, и до внутренностей голландского почтового ящика добраться так никто и не успел.

Новость окрылила немца. Война закончилась, и у Дитриха появилась прекрасная возможность заняться поисками коллекции вплотную. Однако когда Ганс вернулся из плена в разоренную войной Европу, он узнал, что Отто уже давно нет в живых. Зато в наследство ему достались все архивы брата, спрятанные в тщательно замаскированном в подвале их старого дома сейфе. Ганс Дитрих не раздумывая рассказал все своему приятелю Хайнцу Калле, и взял его в компаньоны. За поиски клада они принялись вдвоем.

Для начала компаньоны выяснили, что профессор Ян Маленс по-прежнему жив и здоров, вернулся в освобожденную Голландию, и остается прямым наследником утерянной коллекции. Его нечестивый брат, сотрудничавший с оккупантами, в 45-м сбежал из страны вместе с отступающими гитлеровцами, а после разгрома рейха вообще исчез с горизонта, но друзья резонно предположили, что он вполне мог тоже заняться поисками “брандкаста”. Приходилось спешить. В 1953 году Дитрих и Калле отправились в Джакарту на поиски архивов бывшего директора голландской колониальной почты, и вскоре им наконец удалось отыскать полную опись отправленной в 1923 году на лайнере “Принцесса Юлиана” коллекции…

Ганс Дитрих не был так натаскан в филателии, как его брат Отто, но и он при первом же беглом взгляде на эти списки понял, что в них присутствуют почтовые выпуски государственных почт абсолютно всех стран мира, начиная с 1852 года, а также большое, прямо-таки огромное количество частных выпусков начиная от почтмейстерских марок США середины прошлого века, и заканчивая самыми редкими ныне русскими “земствами”. Не было в коллекции Маленса, правда, ни одного экземпляра знаменитой “Британской Гвианы” 1856 года, но зато “Голубых Маврикиев” насчитывалось целых семь штук, причем три из них — на конвертах, прошедших почту. Уже позже, когда друзья снова вернулись на родину и показали опись одному компетентному марочному торговцу, то узнали, что эта коллекция, если бы была найдена, могла “тянуть” не менее чем на 50 миллионов долларов, а если ее распродать на аукционах по частям — то и на все СТО!

Но как бы там ни было, а опись — это еще далеко не богатство. Дитрих принялся, также как и в свое время его брат, тщательно изучать карту течений Индийского океана, но это занятие тоже не принесло ему желанного утешения. Было ясно, что в 1941 году “брандкаст” находился в русле течения, которое у берегов Западной Австралии разделяется на два одинаковой мощности потока — один этот поток поворачивает на север, а другой огибает южную оконечность пятого континента и выходит прямиком на бескрайние просторы Тихого океана. Если ящик все-таки всплыл на поверхность океана после гибели “Сиднея”, то в какую сторону, спрашивается, он мог отправиться? Судя по скорости этих двух течений, “брандкаст” должен был сейчас находиться либо где-то около того места, где был утерян за 30 лет до этого, либо где-то между Новой Зеландией и островом Пасхи…

Открытие это Дитриха мало обрадовало, да и Калле начинал уже сомневаться в успехе начатого предприятия. Он все чаще и чаще твердил о том, что за столь долгие годы герметичность сработанного голландцами ящика не могла не нарушиться в результате беспрестанной болтанки в волнах, к тому же нельзя было сбрасывать со счетов неминуемое обрастание железной оболочки морскими организмами, из-за чего “брандкаст” мог потерять свою изначальную плавучесть, и медленно погрузиться на морское дно. Калле тщательно изучил чертежи, добытые в архивах фирмы, выпускавшей эти ящики, и пришел к выводу, что конструкция этих изделий была не столь уж и совершенна, как рекламировали ее сами голландцы, а то, что он проплавал в океане почти 20 лет до того самого момента, как был обнаружен “Сиднеем” — чистая случайность. Он предположил даже, что железный ящик вполне могло разнести вдребезги во время боя снарядом, учитывая высокую интенсивность артиллерийского огня с “Корморана”, тем более что он, по словам австралийского пилота, находился на простреливаемой со всех сторон открытой палубе крейсера.

Дитрих не поддержал его сомнений, но и не спорил. В чем-то его компаньон мог быть и прав…

Калле и Дитрих вернулись в Германию практически ни с чем. Единственное, что им осталось сделать — это явиться к Яну Маленсу и добиться у него официального разрешения на поиски принадлежащей ему коллекции, в надежде заинтересовать открывающимися перспективами какого-нибудь спонсора, и в случае удачи получить если уж не все богатства, то хотя бы законное вознаграждение за участие в экспедиции. Но к тому времени как компаньоны пришли к этому решению, Ян Маленс умер от старости. Вскоре умер и Ганс Дитрих, подхвативший в Индонезии тропическую язву. Энтузиазм Калле быстро угас. Сначала он хотел продать собранный материал по “делу Маленса” какой-нибудь газете “пожирнее”, но затем передумал в надежде воспользоваться им в будущем самому. Но годы шли, случай все не подворачивался, пока на горизонте не “засветился” польский студент Кешковский со своим расследованием… А на ловца, как известно, и зверь бежит.

4

Тщательно взвесив полученную от Калле информацию, поляк решил, что дело стоит тех денег, которые он за него запросил. 10 тысяч германских марок, — сущий пустяк в сравнении с тем, ЧТО может открыться в результате хорошо организованных поисков. Кешковский просмотрел полную опись коллекции Маленса, полученную от Калле, и установил, что заявленная в 1954 году оценка этой самой коллекции в 100 миллионов — самый нижний ее предел. За последние сорок лет цены на многие выпуски поднялись в пять, семь, а то и в десять раз! Только за прекрасную подборку, состоящую из ранних негашеных марок Афганистана, Гавайских островов, Молдавского княжества, Цейлона и некоторых европейских государств можно было получить почти половину этой суммы. Кроме того, помимо самих марок в коллекции присутствовало большое число писем и открыток, прошедших почту. Кешковский обнаружил в описи конверты, присланные Маленсу в Батавию из Финляндии, Сицилии, Баварии, Квинсленда, Нью-Брансуика, каждый из которых мог спокойно “тянуть” по миллиону. Можно уже не говорить о “Голубых Маврикиях” и первой серии из трёх индийских марок. Это была бы поистине КОРОЛЕВСКАЯ коллекция, достойная занять место в одном из самых лучших почтовых музеях мира.

Кешковский уплатил Калле его десять тысяч и стал обладателем поистине уникальных документов. После этого он принялся за поиски в нужном направлении, и выяснил, что непотопляемый сейф совсем недавно видели в водах Южно-Пассатного течения возле островов Гильберта в Микронезии. Его заметил пилот частного самолета, развозившего по отдаленным островам почту и продукты. В своем отчете он написал, что 14 июля с высоты чуть больше тысячи метров увидел неподвижно лежащее в спокойной воде тело какого-то, по-видимому дохлого, животного странной яйцеобразной формы, длиною метра четыре, и шириной два. Снижаться для того, чтобы получше разглядеть свою находку, он не стал, а когда он через несколько часов пролетал над этим местом обратно, то ничего уже не обнаружил. Самое странное, на что он обратил внимание, так это на полное отсутствие акул возле трупа, а ведь эти твари обязательно должны были слететься на падаль… Впрочем, эта “странность” его волновала весьма недолго, хотя он и зафиксировал этот факт в своем отчете.

* * *

Так или иначе, а таинственный “брандкаст” все еще “гуляет на свободе”. Вполне возможно, что он давно уже переместился в другую “операционную зону”, но вычислить эту “зону” весьма трудно даже с помощью самой совершенной в мире аппаратуры. Экваториальные течения Тихого океана в силу особых условий гидрологического и топографического характера — вещь довольно капризная, а океанские просторы — безбрежны, и относительно пустынны. Понятно, проблему усилиями одного, хоть и настырного, одиночки, не решить. На данном этапе следует обратиться за содействием ко всем организациям, проводящим свои работы в этих водах, но в первую очередь Кешковский надеется на неоценимую помощь энтузиастов и местного населения. “Сокровища старого почтмейстера Маленса представляют слишком большой интерес для мировой культуры, чтобы позволить им вот так запросто сгинуть без следа, — заявляет польский исследователь на страницах журнала “Всемирная филателия”, - и оцениваются они в конце концов не количеством тех денег, которые за них способны (и готовы!) уплатить коллекционеры-толстосумы, а то, что эти самые коллекционеры разорвут эту бесценную коллекцию в два счета, как только до нее дорвутся — это уж точно! Вспомним судьбу знаменитого собрания “короля филателистов” Филиппа Феррари. После его смерти оно разлетелось по всему миру поистине бриллиантовым дождем и сгинуло в конце концов в тайниках пресловутых “частных коллекций”. Поэтому призываю любого, кто наткнется в конце концов на неуловимый “брандкаст” — не уподобляйтесь злосчастным “разорителям гробниц”, которые в свое время разворовали и “пустили по миру” громадные коллекции бесценных археологических, исторических и культурных уникумов… Ведь истинная красота коллекции Маленса — только лишь в её целостности и доступности любому любознательному индивидууму, чего она будет лишена, пущенная с молотка на мировых аукционах! И публикуемый мною полный список “сокровищ Маленса” служит одной лишь цели — весь цивилизованный мир просто должен наконец узнать, какое богатство для него собрал и сохранил некогда простой (хоть и состоятельный) директор почтовой службы, имя которого достойно самой Истории…”

Глава 11. Пропавшее золото инков

…В любом справочнике, посвященном кладам и сокровищам, указывается, что пресловутое “золото инков” не только еще не найдено, но и вообще вряд ли когда-нибудь существовало на самом деле. Все сведения о четырёхстах тоннах золота, якобы спрятанного по тайному указу “последнего инки” Атауальпы, казненного кровожадным испанским конкистадором Франциско Писарро в 1533 году, основывается лишь на красивой легенде, подтверждения которой до сих пор никому найти не удалось. Однако эту страницу истории, по мнению очень многих специалистов и историков, закрывать еще рано, так как существуют факты, подтверждающие многие пункты этой самой легенды, и к тому же много неясного остается в судьбах некоторых путешественников и кладоискателей, занимавшихся поисками этих самых сокровищ, а также лиц, хоть и косвенно, но все же причастных к этой проблеме.

…Очень и очень давно, еще в те счастливые дни, когда я был сопливым юнцом, мне в руки попалась затрепанная книжка дореволюционного издания из серии “Путешествия и Приключения”. Книжка называлась “ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ИНКОВ”, и написали ее два француза, явно начитавшиеся произведений Майн Рида и Жюля Верна — Жан Бо и Луи Ферре. На страницах этого издания незатейливым языком рассказывалось о том, как Писарро разграбил и уничтожил древнее государство инков — Тауантинсуйо, о последних трагических днях правителя этого государства Атауальпы, а также о том, как отряду авантюристов середины XIX века удалось отыскать в джунглях Амазонки богатый золотой клад — остатки сокровищ, спасенных индейскими жрецами от загребущих испанцев. Понятно, никто никакого клада на самом деле не находил, и книга эта являлась только игрой фантазии ее авторов, но производила она впечатление поистине потрясающее. Шли годы, я катастрофически взрослел, также неуклонно и глубоко менялись мои жизненные и профессиональные интересы, но про сокровища инков я никогда и ни при каких обстоятельствах не забывал…

1

Про печальную участь всех индейских государств, которые “открыли” испанские “золотоискатели”, высадившиеся в XV–XVI веках в разных концах Американского континента, всем прекрасно известно хотя бы из учебников истории, преподаваемой в школе. В этих учебниках речь также идет о несметных богатствах, которые алчные испанцы вывезли в Европу, и даже приводятся некоторые, хоть и приблизительные, цифры. Однако далеко не каждому известно, что испанцы тогда получили далеко не все золото индейцев, примером чему может служить комплекс довольно живучих преданий под общим названием “Тайна послания Последнего Инки”. А дело было так.

В августе 1533 года Писарро, воспользовавшись междоусобицей, возникшей в индейском государстве после смерти Верховного правителя, обманом заманил одного из главных претендентов на престол — вождя инков Атауальпу — в свой лагерь и пленил его под видом того, что индеец отказался отречься от своих языческих богов и принять христианскую веру, как того требовали законы испанцев, распространяемые на завоевываемые территории. Однако испанец пообещал выпустить вождя, если тот заплатит выкуп. Атауальпа недолго думал, примеряясь к условиям, и в конце концов согласился, тем более что испанцы захватили также его конкурента по “политической борьбе” — сводного брата Уаскара. Выкуп должен был быть внесен золотом, серебром и прочими драгоценностями, и в качестве единицы меры Писарро выбрал четыре большие комнаты в доме, где содержался пленник: в одну, объёмом более 70 кубометров, должно было поместиться золото, в две — серебро, последнюю, поменьше, должны были заполнить бриллиантами. Признаться, Писарро и сам не ожидал, что индейцы смогут собрать столько драгоценностей, но сам Атауальпа в этом нисколько не сомневался. По приказу вождя по всей стране побежали гонцы — часки. В руках каждый из них держал кипу — бахрому из длинных шнуров, завязанных в разной формы узлы (письменности у инков как таковой тогда не было). Все шнуры были желтого цвета: повелитель требовал золота. Форма и расположение узлов говорили умеющему “читать” их, куда и сколько золота надо доставить…

Выкуп прибыл в срок, но коварный Писарро не торопился выполнять свое обещание — он прекрасно понимал, что выкачал еще далеко не весь “золотой запас” империи. Но и в противном случае освобождать индейца он не был намерен, так как с инкским государством нужно было покончить раз и навсегда, чтобы подчинить его испанской короне. Но Атауальпа об этом даже не догадывался, тщетно надеясь на покладистость жадных чужеземцев. Находясь в тюрьме, вождь вовсю плел интриги против своего соперника Уаскара, и в конце концов добился его умерщвления. Писарро, тайно приказав зарезать одного из претендентов на власть в фактически несуществующем уже государстве, получил в руки великолепный козырь: он тут же обвинил Атауальпу в братоубийстве и решил ему устроить суд по всей форме тогдашней испанской юриспруденции.

24 августа 1533 года несчастного Атауальпу испанцы приговорили к смерти и повели на костер. Но Инка не хотел умирать. Он не проявил ни необходимой в его положении выдержки, ни необходимого мужества, в надежде вырваться из рук своих мучителей он согласился растоптать законы предков и принять христианскую веру… Но выгадал он этим совсем немного. Испанцы его не сожгли, как язычника, а задушили железным ошейником — гароттой — как христианина. “Крёстным отцом” индейца стал сам Франциско Писарро, и умер “подопечный” конкистадора не иначе, как “раб божий Франциско де Атауальпа”…

На этом заканчивается официальная история, и начинается предание. Согласно этому преданию, накануне смерти обреченному Атауальпе удалось тайком передать верным людям свое последнее прощальное письмо — кипу. Письмо это было необычным. Узелки были привязаны не к веревке, а к бруску золота. Тринадцать узелков, последнее послание последнего Инки. ЧТО было в этом письме? И кому именно оно предназначалось? Ответить на этот вопрос с достаточной долей уверенности не может пока никто. Но факт остается фактом — сокровища инков, те, которые ещё оставались, исчезли из всех храмов империи почти в этот же самый день.

2

“…По бесконечным петляющим горным тропам Анд, через мосты, нависшие над “кричащими” реками — Урубамбой и Укаяли, Мараньоном и Уальягой, мимо горы Мачу-Пикчу, где нашли убежище жрицы Храма Солнца, бежавшие от испанцев, вдоль извилистой двухсоткилометровой “дороги вулканов” на север, все время на север шли десять тысяч молчаливых инков. Они едва держались на ногах, они карабкались по склонам, иногда срывались в пропасти или замерзали на снежных кручах. На север, только на север продолжали двигаться инки, клонясь под тяжестью своего груза. Золотые чаши и блюда, покрытые хитроумной резьбой, украшенные драгоценными камнями кубки, тусклые слитки золота из храмов — вот что несли на себе эти десять тысяч полуголых людей. Они верили в то, что ЭТО ненадолго, что бородатые убийцы будут изгнаны с их земли, что храмы будут отстроены заново, и священные реликвии вернутся на свои места. А пока эти реликвии надлежало спрятать высоко в горах, на одной из священных горных вершин…”

Эти слова взяты из книги “ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ИНКОВ”, которая сохранилась у меня до сих пор, и в которой выдвинута такая прекрасная, но фантастическая версия об исчезнувших сокровищах Тауантинсуйо. Практически все так называемые кабинетные ученые мира рекомендуют не тратить времени зря на поиски мифического инкского золота, но настоящих охотников за сокровищами эти советы, конечно же, нисколько не трогают. Четыре с лишним века индейское золото будоражит их умы и сердца. В древних рудниках Перу и на высоких плато, в глухих пещерах и на склонах Анд — во всех уголках бывшей империи инков роются кладоискатели. Их воображение воспалено не без основания, но весь вопрос и состоит в том — ГДЕ искать?

Некоторые справочники для кладоискателей советуют начинать поиски в Аргентине и Боливии, некоторые — в Чили и Парагвае, но существует также устойчивое мнение, что самое надежное — это подняться повыше, посевернее, по следам упомянутых уже десяти тысяч носильщиков — в Эквадор. В рассказе знаменитого Джека Лондона под названием “Бесстыжая” идет разговор о том, что именно на вершинах эквадорских Анд, среди снежных полей и громадных каменных глыб покоятся исполинские золотые самородки. Вернее, тысячи бывших самородков, перелитых уже здесь, на месте, в колоссальные плиты золота, покрытые сверху для камуфляжа какой-то сероватой краской. Только вот в самом конце рассказа главный герой вдруг ни с того ни с сего даёт читателю совершенно дурацкий совет: “Вы бывали когда-нибудь в Эквадоре? Так вот: никогда не ездите туда…”

“Однако любой, даже самый ограниченный по современным меркам кладоискатель, ознакомившись с легендой о десяти тысячах инков, поймет, что искать нужно именно в Эквадоре, — писал в своей книге “Страна Злата и Серебра” Эрих Пембертон, “матерый кабинетный кладоискатель”, как называют его многие оппоненты. — Разве не именно туда, в северную часть огромной империи инков, ведут все пути? Туда, повинуясь странному “узелковому приказу” погибающего в испанских застенках Атауальпы, скорее всего, отнесли верные инки весь оставшийся “золотой запас” своей страны. На какой-нибудь вершине в искусно замаскированном укрытии наверняка лежат сокровища. И какие! Достаточно перемножить десять тысяч на сто фунтов — стандартный вес ноши индейца-носильщика. И в результате этого подсчета получаются ошеломляющие цифры, полностью совпадающие с цифрами, взятыми из легенд — четыреста тонн чистого золота! Это вам не шутка”.

В Эквадоре почти нет “спокойных” вершин, там вместо них — сплошные конусы высоких вулканов, до сих пор действующих, или давно потухших, но одинаково грозных и устрашающих. Можно предположить, что в своем узелковом письме Атауальпа назвал одну из этих самых вершин, но вот только какую именно? Вспомним, что на “золотом письме” Инки было именно 13 узелков. И вот, в один прекрасный летний день 1961 года некий доктор Курт фон Риттер, эквадорец немецкого происхождения из Кито заявил, что, по его твердому мнению, он вплотную приблизился к разгадке этого самого письма. Незадолго до этого этот ученый принялся последовательно изучать старинные дороги и тропы, бегущие к северу от Куско, столицы государства инков, где был казнен Атауальпа. Одна из таких дорог, причудливо обвивая подножья Анд, устремлялась к вулкану Сангай. Двигаясь путями инков к подножью вулканов, Риттер вдруг обнаружил, что миновал по дороге двенадцать четко выраженных в рельефе снежных пиков. Сангай оказался… тринадцатым!

3

На стыке Западной и Восточной Кордильеры (так называют главные цепи Анд) в вулканическом горном узле стоит увенчанный снежной шапкой один из самых активных вулканов мира, неприступный и страшный Эль-Сангай. Священная гора индейского племени хиваро-моро, место захоронения вождей и героев. Но одновременно Сангай — это священный бог Огня древних инков, изрыгающий пламя бдительный часовой, охранитель этого народа. Над его вершиной неизменно стоит столб паров и пепла. Бог огня выбрасывает ядовитые газы и швыряет раскаленные камни размерами с двухэтажный дом на головы тех, кто осмеливается подниматься на его склоны. Доктор Риттер твердо решил, что искомое золото находится именно на Сангае. Но прежде чем начать поиски, он стал заботливо собирать факты, в той или иной мере подтверждающие верность его смелой гипотезы.

Риттер свел знакомство с индейцами хиваро-моро, жившими у подножия Сангая (это уже само по себе требовало известного мужества, потому что хиваро по сей день наделены репутацией “охотников за головами”), и через некоторое время, убедив недоверчивых индейцев в своих самых чистых помыслах, принялся наводить нужные справки. В один прекрасный момент хитрый археолог как бы между делом задал старейшине селения вопрос: а не попадались ли кому-либо из его людей на склоне горы какие-нибудь фигурки из камня или из дерева?

Уловка сработала. Риттеру принесли крошечную резную статуэтку, только что найденную детьми в какой-то подозрительно глубокой яме на склоне вулкана…

Риттер сразу же опознал в женской фигурке инкскую богиню Созидания — Илья-Тику. Боясь поверить своему счастью, доктор бережно принялся счищать с фигурки приставшую к ней лавовую корку и обнаружил, что богиня Созидания была отлита из чистого золота!

Совершив столь важное открытие, доктор немедленно призвал на помощь все свое могучее искусство перевоплощения, и изображая полнейшее равнодушие, попросил хиваро показать ему то место, где был найден этот маленький идол. Риттера привели на обрыв, переходивший в исполинское ущелье. Место это находилось на высоте более трех тысяч метров, чуть ниже того уровня, где висят облака, почти постоянно окутывающие вулкан.

Риттер взял лопату, заступ, и принялся копать. Очень скоро он наткнулся на череп, подвергшийся в свое время сложной хирургической операции. Какой-то безвестный хирург прошлого определенно ковырялся в лобной части своего соотечественника — хорошо известно, что инки знали толк в хирургии и успешно производили трепанацию черепа. Роясь дальше в теплом пепле, археолог обнаружил и сам скальпель — тонкую золотую пластину (хотя обычно для этой цели использовался бронзовый нож). Сомнений уже не оставалось никаких: ИНКИ БЫЛИ ЗДЕСЬ!

…Едва доктор Риттер возвратился в Кито и рассказал знакомым о находках, как началась подлинная лихорадка кладоискательства. Наспех сколачивались “бригады”, вычерчивались маршруты, закупалось снаряжение. Однако решительного шага не сделал никто. Видимо, здорово действовали на новоявленных альпинистов скептические слова одного опытного археолога: “Может быть, золото инков и лежит на Сангае. Даже вполне может быть… Но оно погребено под огромной толщей горячего пепла и вулканических камней. Чтобы добраться до этих сокровищ, помимо всего прочего понадобилась бы работа тысяч и тысяч людей в течение многих месяцев. Но и это еще далеко не самое главное! Не забывайте и о ВУЛКАНЕ! Ведь вулкан продолжает жить, и я сам едва в свое время унес оттуда ноги. Готов поручиться, что ни одна живая душа не может безнаказанно бросить вызов Сангаю…”

Да, это было смелое и грозное предупреждение, но прошел месяц, другой, третий, и к подножию вулкана отправились наконец два молодых американца.

4

Фрэнк Рокко из Пенсильвании и Роберт Каупп из Калифорнии были альпинистами с резко выраженным авантюрным уклоном. Опытные, здоровые и выносливые, эти люди официально отправлялись на поиски “ценных минералов”, но каждая бездомная собака в каждой подворотне Кито прекрасно знала, что название этих “ценных минералов” пишется так: ЗОЛОТО ИНКОВ. Американцы выступили в поход в октябре 1961-го и собирались вернуться в эквадорскую столицу к рождеству. Но они так и не вернулись. Тогда в середине января следующего года объединенная американо-эквадорская спасательная экспедиция начала восхождение на вулкан.

Бог Огня хорошо позаботился о неприступности своих владений. Путь к подножию Сангая преграждают, выражаясь языком военных, несколько неприступных линий обороны. Сначала перед смельчаками встают влажные леса с густым, непролазным подлеском и жидкой черной грязью по пояс. Затем идут злые, бурлящие реки, уровень воды в которых с неимоверной быстротой повышается при каждом оживании вулкана: тают тысячетонные толщи снега, реки вздуваются и мгновенно выходят из берегов. Еще выше начинаются каменные осыпи, только и ждущие неосторожного шага человека, чтобы сорваться вниз и похоронить под собою все, что повстречается на пути… Немного не доходя до кратера вулкана, спасатели наткнулись на последнюю стоянку американцев. По снегу были разбросаны вещи, следы вели к восточному склону и терялись там на плотном голубом льду. Когда экспедиция с превеликими трудностями спустилась в высокогорную долину Кулебрильяс, опоясывавшую вулкан с юго-востока, она внезапно обнаружила в полуразвалившейся индейской хижине умирающего от истощения Роберта Кауппа. Когда незадачливого кладоискателя привели в чувство, он рассказал спасателям подробности этой трагической одиссеи.

…По словам альпиниста, они с Фрэнком Рокко поднялись почти на самую вершину Сангая, когда почувствовали, что не могут дышать из-за ядовитых вулканических газов. С ними началось твориться что-то непонятное, исследователей охватил приступ какого-то злого буйства, они утратили всякое представление о том, где именно находятся и куда им следует идти. Сознание мутилось. Каким-то образом они оказались на восточном склоне вулкана, хотя поднимались по южному, тому самому, где доктор Риттер нашел свое золото. Вскоре, невзирая на царящий в головах кавардак, путешественники поняли, что безнадежно заблудились. По словам Кауппа, он долго уговаривал Рокко вернуться к последнему лагерю и поискать нужную тропу. Тот отказался наотрез, не переставая бормотать: “Оно здесь, точно говорю — ЗДЕСЬ!” Тогда Каупп оставил товарища, а сам отправился за помощью, но как он оказался внизу — не помнит, хоть убей!

Кауппа отправили в больницу в Риобамбу. Однако выйдя из нее через несколько дней, он бесследно исчез. Его пытались искать, но тщетно. Кито, хоть и является столицей целого государства, но город относительно небольшой, и любой, даже самый невероятный, и любой, даже самый невероятный слух всегда найдет здесь благодарную аудиторию, о чем красноречиво свидетельствует следующее происшествие.

Через полтора месяца после бегства Кауппа в редакции одной из столичных газет откуда ни возьмись объявился некий итальянец по имени Рего Мараццони, поведавший газетчикам любопытные детали восхождения американцев Рокко и Кауппа, причем он говорил так складно, словно сам был очевидцем. Он утверждал, будто от вершины вулкана к восточному склону шли две цепочки следов. Потом в одном месте снег был раскидан во все стороны — несомненно, здесь шла яростная борьба, хотя крови не было видно. После этого вниз по восточному склону шли следы лишь одного человека… Итальянец Мараццони называл себя одним из участников спасательной партии, который впоследствии вознамерился провести свое собственное расследование.

Когда четыре года спустя после драматического восхождения в Кито вновь прибыла группа американских альпинистов, чтобы продолжить поиски Рокко, итальянец объявился вновь и предложил свои услуги в качестве проводника. Однако этой экспедиции сбыться так и не было суждено, потому что от индейцев хиваро-моро пришло сообщение, что ими наконец-то найден труп злополучного Фрэнка Рокко. Карманы одежды альпиниста якобы были битком набиты золотыми изделиями культуры инков…

Сразу же после обнародования этого сообщения правительство Эквадора объявило территорию Сангая культурным заповедником и запретило проводить частным лицам какие-либо раскопки на его склонах. В 1967 году на вулкан отправилась международная археологическая экспедиция под эгидой ЮНЕСКО. Однако ученым, имевшим на вооружении самое современное защитное и поисковое оборудование и снаряжение, на этот раз не повезло. Следопыты, как ни старались, а напасть на следы тайника, из которого погибший Рокко “причерпнул” ценности инков, не смогли. Провозившись в опасной зоне более трех месяцев, экспедиция покинула Эквадор, и эта неудача надолго отбила охоту поковыряться во льду и вулканических отложениях Сангая многочисленных незаконных последователей.

И только спустя 20 лет после этого на вершине непокорного вулкана снова появились люди. Это был отряд кладоискателей, собранный западногерманским миллионером Коуффом, который при научной поддержке ученых из Музея Золота в Боготе, заключил с правительством Эквадора контракт. Коуффу повезло больше, но это везение было совершенно случайным. В самом начале своего восхождения на Сангай немцы обнаружили в пробитом ледником каньоне засыпанную мелкой галькой двухметровую золотую скульптуру древнеиндейского божества, однако находка к культуре инков имела весьма отдаленное отношение. Найденный идол был творением рук мастеров племени муисков, обитавших на территории соседней с Эквадором Колумбии в доисторические времена, и каким образом эта скульптура попала в окрестности Сангая, никто толком так и не смог объяснить до сих пор.

5

Почти на пять с половиной тысяч метро в небо взметнулся вулкан Сангай, и его склоны постоянно дрожат от напряжения, едва сдерживая клокочущую в его недрах злую силу. Над вершиной, словно гигантский вилок цветной капусты, взметнулись клубы черного дыма и ослепительно-белого пара. Из жерла вылетают раскаленные докрасна камни. Проносясь вниз, они увлекают за собой другие глыбы, и тогда кажется, что это летят трассирующие пули. В двух километрах ниже кратера огненная лавина облизывает склоны гигантским оранжевым языком. Удушающие пары и газы постоянно кочуют над склонами, послушные переменчивым воздушным потокам. Чуть ниже солнечные лучи, ветер, дожди и бурные водные потоки изваяли пятиметровые фигуры из фирна:[12] целые гряды фирновых пирамид, наклоненных к солнцу — знаменитые “кающиеся снега”. Они похожи на коленопреклоненные фигуры молящихся (откуда и пошло их название), и невольно кажется, будто эти скорбные изваяния оплакивают судьбу всего народа инков. Может быть прав был Джек Лондон, давая совет не искушать судьбу в этом месте?

Постойте, спросите вы, но где же ЗОЛОТО? Оно здесь, или его здесь нет? Можно, конечно, допустить, что доктор Риттер мог просчитаться, мог ошибочно принять за “тринадцатый узелок” Сангай, тогда как тринадцатым был совсем другой вулкан, действующий или потухший… Но многие исследователи все-таки уверены в том, что именно Сангай Стал последним защитником погибшего народа, потому что дороги инков ведут только к нему и никуда больше. Четыре с половиной столетия вулкан таит богатства, укутывая их многометровым покрывалом из лавы и пепла, отпугивая ядовитыми газами дерзких и алчных, протянувших свои нечистые руки к не принадлежащим им ценностям. И пока вулкан живет, к сокровищам, доверенным ему, вряд ли кому-то удастся добраться. Но тогда остается еще один вопрос: как все-таки удалось дойти до вершины неприступного Сангая самим инкам?

Последняя проблема порождает множество иных версий и гипотез. Широко известна легенда о том, как один из местных инкских касиков (мелких вождей, подчиненных Верховному Правителю) получив весть о смерти Атауальпы, приказал немедленно построить длинную лестницу на недоступную горную вершину и перевезти туда весь собранный для выкупа металл. Поднявшись на гору вслед за доставленным золотом, касик велел тут же разрушить лестницу и таким образом похоронил себя заживо. Никаких конкретных имен и названий в этой легенде, правда, не фигурирует, но многие исследователи не без оснований полагают, что она самым непосредственным образом связана с такой точкой на карте Перу, как широко известный в наше время древний заброшенный город Мачу-Пикчу.

Мачу-Пикчу в переводе с языка кечуа — самом распространенном на территории Перу племени — значит Старая Гора. Развалины этой крепости были обнаружены в неприступных горах неподалеку от Куско еще в 1889 году, но только в 1911-м, после посещения их американцем Хирамом Бингемом, Мачу-Пикчу как археологическая диковина приобрел всемирную известность. Дело в том, что до наших дней дошел средневековый испанский документ, обнаруженный в свое время в Мадридском архиве. Документ этот имел длинное и очень многозначительное название:

…Нотариальная запись о создании компании по открытию Перу дворянами Франциско Писарро, Диего де Альмагро и святым отцом доном Эрнандо де Луке, совершенная в Панаме марта 1526 года от Рождества Христова…

В этом интересном документе были записаны все условия, на которых компаньоны могли участвовать в дележе добычи, которую намеревались захватить на новых землях. Но нам интересен не сам документ, а многочисленные комментарии к нему, сделанные рукой де Альмагро[13] в 1533 году, вскоре после казни “последнего Инки”. Альмагра писал, что испанцам не удалось, как планировалось, заполучить АБСОЛЮТНО все богатства империи Атауальпы, и большая часть их, по весьма достоверным сведениям, сбежавшими инками в какой-то таинственной крепости под звучным названием МАЧУ-ПИКЧУ, сведения о месторасположении которой испанцы, как не старались, а добыть так и не смогли. Не смогли отыскать Мачу-Пикчу и многочисленные последователи алчных конкистадоров, и постепенно сам факт существования этого пункта перешел в разряд преданий. Долгое время пропажу сокровищ инков связывали именно с этим местом, но когда Бингэм обследовал найденные развалины со всей тщательностью, на которую только был способен, то искомых сокровищ обнаружено им так и не было.

Однако ближайший сподвижник американца — перуанец Альберто Лопес — отыскал в архивах Лимы еще один интересный документ, на котором был изображен подробный план некоего города, впоследствии оказавшегося Старой Горой — Мачу-Пикчу. План этот составил в 1558 году французский монах Бартоломео Сегерра со слов одного индейца, спустившегося с гор. Однако выяснить настоящее местонахождение этого города монаху не удалось — индеец, как впоследствии выяснилось, неверно указал дорогу, и посланная испанцами поисковая экспедиция, заблудившись, с превеликими трудностями возвратилась домой ни с чем. Однако самым ценным в этом плане было то, что индеец имел представление о системе коммуникаций, расположенных в толще скалы под городом, он утверждал, что в Мачу-Пикчу сконцентрировано огромное количество драгоценностей, которые исчезли за четверть века до этого из многочисленных инкских храмов!

Что стало с индейцем-иудой, позабывшим вдруг дорогу к таинственному туземному городу, история умалчивает, но план дошел до нынешних времен в оригинале. Однако и он в конце концов не принес ученым абсолютно никакой пользы. Тщательно проведенное сейсмологическое обследование толщи горы, на которой воздвигнут Мачу-Пикчу, не выявило наличия в ней каких-либо подземных пустот. Правда, это еще ни о чем не говорит, потому что я знаком с немалым числом случаев, когда искомые богатства неизменно находились именно там, где до этого побывали целые орды всевозможных исследователей, вооруженных самыми последними новинками современной науки и техники. Известно, что инки соорудили в Андах целую сеть мощных оборонительных укреплений для защиты своего государства от набегов воинственных соседних народов. Мачу-Пикчу мог быть городом-крепостью — одним из самых сильных укреплений в этой цепи. А мог быть и просто храмом.

Как удалось определить археологам, в свое время в этом городе жило около восьми тысяч человек. Причем обширные раскопки позволили установить очень странную закономерность: на одного мужчину в городе приходилось… десять женщин! Вполне возможно, что город являлся убежищем легендарных “акальяс” — самых красивых дев инков, посвятивших себя служению Солнцу. Ученые немедленно обратились к древним инкским легендам, но и легенды не говорили ничего определенного о том, КОГДА и КЕМ был построен город, КТО жил в нем, и КАК он погиб. Мачу-Пикчу стоит в горах на трехкилометровой высоте, его здания, словно сами собой выросшие на мощных террасах, нависает одно над другим. Все террасы соединяются лестницами, вырубленными неизвестными каменотесами прямо в гранитной скале. Совершенная техника шлифовки каменных монолитов в городе издавна удивляла исследователей: наложенные друг на друга без какого-либо скрепляющего материала, многотонные блоки прилегают друг к другу настолько плотно, что между ними остается зазор лишь в несколько миллиметров. Но на склонах Мачу-Пикчу до сих пор лежат стесанные каменные монолиты, вырубленные далеко внизу, в долине — они лежат так, словно древние строители были вынуждены бросить их на полпути, не успев поднять в город на вершине. Неожиданное вторжение? Нашествие?

Английский археолог Чарльз Спенсер Дэвис настаивает на том, что Старую Гору необходимо как можно тщательнее изучить с помощью еще более совершенных сверхчувствительных сейсмических датчиков, ибо 400 тонн инкского золота, по его твердому убеждению, до сих пор находятся там, а намеки древних легенд насчет Сангая — не более, чем ложный ход, призванный запутать неутомимых кладоискателей всех времен и народов и обречь все их попытки завладеть храмовыми сокровищами на закономерный провал…

6

Теперь попытаемся разобраться еще с одной легендой, в которой содержатся недвусмысленные намеки на иную сторону тайны исчезновения инкских сокровищ. В этой легенде идет речь о том, как после смерти последнего Инки Атауальпы подданные инкского императора бросили на дно высокогорного озера Титикака золотую цепь длиной более двухсот метров. Эта чудо-цепь была изготовлена мастерами-умельцами по заказу Уайна Капаки — отца Атауальпы, и Уаскара, в честь рождения последнего (Атауальпа был хоть и старшим сыном Верховного Инки, но незаконнорожденным, в отличие от младшего своего брата). Диаметр колец этой цепи-монстра достигал пяти сантиметров, и ее с трудом могли поднять три сотни выносливых и натренированных на перенос тяжестей воинов. Можно только приблизительно прикинуть стоимость этого сокровища, но многие исследователи не без оснований полагают, что в то страшное для государства Тауантинсуйо время на дне озера Титикака была похоронена не только одна цепь. Например, до сих пор неизвестно местонахождение двадцати семи золотых скульптур древних инкских божеств весом в три тонны каждая, и сведения о которых дошли до нас из глубины веков…

Видный перуанский историк средневековья Гарсиласо де ла Вега (1539–1617 г.г.) в своей знаменитой книге “Всеобщая история Перу” приводит сведения о том, что бежавшие от ненавистных испанцев подданные Атауальпы доставили на берега Титикаки огромное количество золотых изделий, вывезенных из еще неразграбленных завоевателями храмов, и кинули их все в озеро. Де ла Вега пишет о том, что среди прочих утопленных богатств был и знаменитый золотой диск с изображенной на нем богиней Луны. Диск этот имел 10 метров в диаметре и весил полторы тонны. Эти сведения некоторым образом подтверждаются случаем, произошедшим в 1899 году. Как-то раз, после особо сильного шторма, разыгравшегося на озере, индейцами из прибрежной деревни Лас-Рохас-Вермехо на берегу было найдено несколько выкинутых разыгравшимися волнами золотых изделий, и среди них — обрядовый нож верховного жреца Тауантинсуйо, о котором до сих пор можно было судить только по сохранившимся индейским изображениям. Каким образом храмовые ценности из Куско оказались за четыреста километров от места, где они должны были находиться? Конечно, это расстояние гораздо меньше, чем расстояние между тем же Куско и вулканом Сангай в Эквадоре, и поэтому многие исследователи склонны полагать, что сокровища инков были спрятаны именно на дне озера Титикака. Максимальная глубина этого озера достигает 350 метров, и хоть подобные глубины вполне доступны современным водолазам, но нельзя забывать, что они доминируют на доброй половине площади Титикаки, а это составляет ни много ни мало — целых 4500 квадратных километров! К тому же исследовательским работам может помешать очень значительное разрежение воздуха на четырехкилометровой высоте и беспокойная в любое время года поверхность озера…

Версия титикакского следа подтверждается еще одним любопытным фактом. Испанский монах и летописец Доминик Ла Касас, верный спутник другого завоевателя Перу, Хосе Калама, в 1549 году описывал казнь индейского касика Палма Кондорканки, который вздумал поднять против испанцев всеобщее вооруженное восстание. После провала затеи попавший в плен и подвергнутый страшным пыткам касик решил откупиться от своих мучителей золотом, предъявив Каламу в качестве аванса двухметровую золотую статую бывшего правителя Тауантинсуйо — Сапа Инки, которую индейцы на глазах изумленных испанцев вытащили из озера. Уловка касику не помогла, его все равно казнили, но сколько испанцы потом не ныряли, а остальных сокровищ в озере так и не нашли. Ни пытки, ни увещевания не смогли заставить индейцев указать место затопления обещанных Кандорканки золотых статуй. В конце концов Каламе пришлось довольствоваться только тем, что он уже получил, а жители всех прибрежных деревень были либо замучены, либо сбежали в горы, подальше от своих “благодетелей”… Бесценную статую Сапа Инки постигла судьба многих других шедевров, награбленных невежественными испанцами — ее переплавили в золотые слитки и отправили в Мадрид с первым же караваном.

7

Много яростных споров в свое время вызвала экспедиция некоего английского полковника Фосетта, сгинувшая в 1925 году в джунглях Бразилии. Фосетт отправился на поиски таинственного “золотого города”, и с тех пор ни о нем, ни о его спутниках не поступало никаких официальных или достоверных сведений. Однако на основе этого “неоконченного” путешествия возникло великое множество догадок и гипотез, “подкрепленных” всякими нелепыми сообщениями и документами. Правды об этой экспедиции, скорее всего, так и не узнает никто, по крайней мере в ближайшее время, однако кое-что все же можно утверждать со значительной степенью достоверности.

Официальная биография Перси Гаррисона Фосетта “начинается” в 1906 году, когда правительства Перу, Боливии и Бразилии обратились к английскому Королевскому Географическому обществу командировать к ним самых лучших специалистов-топографов для установления точных границ этих южноамериканских государств. Назначение туда, среди прочих толковых специалистов, получил и Фосетт, майор-артиллерист английской королевской армии. Выбор был не случаен: еще в бытность свою студентом Оксфордского колледжа, Фосетт сильно увлекся изучением культуры стран Латинской Америки. В то время огромное впечатление на молодого человека произвела историческая хроника ХVI века Франциско де Орельяно. В ней, среди всего прочего, рассказывалось о том, что в джунглях междуречья рек Мараньон и Путумайо затерялся некий город-клад. В этом городе, по утверждению хроники, нашли прибежище подданные казненного испанцами Последнего Инки, и там так много золота, спасенного от жестоких завоевателей, что даже крыши домов обитателей города покрыты тонкими листами из благородного металла…

Фосетт был одним из горячих сторонников легенды о “десяти тысячах инков”, и потому, выхлопотав себе назначение в Бразилию, он твердо решил, пользуясь случаем, доискаться истоков этой легенды. Прибыв вскоре в Рио-де-Жанейро, одержимый майор совершил грандиозный поход по национальным бразильским архивам, и в конце концов кое-что обнаружил. Это были португальские рукописи ХVIII века, в которых речь шла о трагической истории одного неудачного предприятия португальских авантюристов-кладоискателей, снарядивших экспедицию в центр нынешней области Амазонас за желтым металлом в марте 1743 года. В записках, в частности, описывался печальный конец этого путешествия. Вот что там говорилось:

“Четырнадцать месяцев скитались 18 золотоискателей по джунглям в предгорьях неприступных Анд, пока лихорадка и дикие звери не уничтожили больше половины из них. Тогда оставшиеся в живых, так ничего и не приобретя, попробовали выбраться из этого Зелёного Ада. Вдруг темнота леса неожиданно вскрылась, и перед удивленным взором авантюристов предстали развалины какого-то неизвестного города, построенного из прекрасного белого камня…”

Именно этот отрывок рукописи привлек к себе внимание Фосетта. Сопоставив все ранее известные ему факты, вспомнив о найденных в конце ХIХ века также в районе Мараньона маленьких золотых статуэтках инкских божеств, Фосетт вполне резонно допустил, что где-то в глубинных, недоступных районах Бразилии, граничащих с высокими Андами, могут и до сих пор скрываться потомки “десяти тысяч инков”, преодолевших суровые перевалы Восточных Кордильер и построивших в неприступной долине притока Амазонки свой “Золотой Город”. На основании каких-то известных только ему данных, Фосетт высказал предположение, что одним из таких мест может быть район, известный как Сьерра-Мадре (Синие Горы).

…Почти 10 лет Фосетт проводит в джунглях Амазонки, затем продолжает карьеру в Англии. В 1924 году он уже в чине полковника, и перед ним раскрываются очень большие возможности. В начале года он делает доклад в Королевском Географическом обществе, в котором подробно излагает все свои догадки и предположения. Доказательства, предоставленные неугомонным полковником на суд ученых столь неопровержимы, что британское правительство решается поставить его во главе хорошо оснащенной экспедиции.

…Ранним утром 20 апреля 1925 года маленький бразильский город Санта-Рита покидает экспедиция из десяти человек во главе с Фосеттом. В экспедицию также входит его сын Джек Фосетт и молодой английский географ Роберт Риммель. Идет месяц за месяцем, проходит год, полтора… но от экспедиции, сгинувшей в Зеленом Аду, ни слуху, ни духу. В конце 1926 года французский врач Робер Менжье впервые в истории пересек Южную Америку на автомобиле. Вот он-то и рассказал газетчикам о странном “одичавшем европейце” лет пятидесяти в костюме индейца, встреча с которым произошла у Менжье на одной из глухих дорог в джунглях близ отрогов Ла Монтаньо, входящих в массив Синих Гор. По описанию Менжье, человек этот напоминал пропавшего полковника Фосетта.

Обеспокоенное Королевское Географическое общество к 1928 году снаряжает еще одну экспедицию в дебри Сьерра-Мадре под командованием морского офицера Дайота Куинси на поиски пропавшего полковника. Она должна была пройти по предполагаемому маршруту Фосетта, Куинси и его люди провели тщательные поиски, но — увы! — абсолютно безрезультатно. Правда, им удалось установить, что загадочный “дикий европеец”, напоминавший Фосетта, возможно находится среди племени таинственных белых индейцев, местонахождение которого никому не было известно.

Сообщение о “белых индейцах” заинтересовало еще одну научную организацию под довольно экзотическим названием — “АНГЛИЙСКОЕ КОРОЛЕВСКОЕ ОБЩЕСТВО ПО ИЗУЧЕНИЮ АТЛАНТИДЫ”. Одним из членов этой организации, доктором Говардом Дженкинсоном, было высказано предположение, что “легенда о золотом городе” из хроники Франциско Орельяно, “Белый город” из португальской хроники, которую Фосетт обнаружил в архиве Рио-де-Жанейро, и таинственное племя “белых индейцев” — суть явления взаимосвязанные, но никакого отношения к “десяти тысячам инков” определенно не имеют. По гипотезе Дженкинсона, индейцы эти являются ни кем иными, как потомками… древних атлантов, переселившихся на американский континент в незапамятные времена. Общество по изучению Атлантиды начало подготавливать новую экспедицию на поиски Фосетта в надежде, что ее открытия бросят свет и на историю загадочной Атлантиды…

И вот 22 февраля 1934 года экспедиция “атлантологов” в составе капитана Морриса, французского этнографа Луи Маллепина и проводников отправилась в джунгли. Отправилась для того, чтобы… тоже бесследно исчезнуть.

Спустя три года американская газета “Нью-Йорк джорнел Америкен” на своих страницах опубликовала сенсационный материал: найден полный дневник капитана Морриса, который редакция получила от губернатора бразильской области Маракайбо дона Хименеса де Гарсия. Губернатор, в свою очередь, купил этот дневник у какого-то индейца, который рассказал, что нашел “эти тетради” далеко в джунглях возле останков человеческого скелета… без головы. По лоскутам полуистлевшей одежды индеец определил, что это был европеец. Вот отрывки из этого дневника:

“…Меня разбудила острая боль в руке — из нее торчало тонкое древко индейской стрелы. Я не успел даже схватиться за пистолет, как немедленно был связан по рукам и ногам. Рядом лежал Маллепин, раненый в голову. Индейцы дали нам напиться воды, а затем потащили через джунгли. На мой вопрос, что это за племя, Маллепин ответил, что не имеет об этом представления, так как не услышал от этих индейцев пока еще ни слова, но по цвету кожи и строению черепа они скорее всего напоминают инков, которых в этом районе быть не может, потому что между Сьерра-Мадре и Андами расстояние составляет почти 600 сухопутных миль. Но наши индейцы никак не походили ни на индейцев аррива, ни на улбиу или шайпура, доминировавших в этих джунглях от Перу до самого Мату Гросу”.

“…Пишу с большим трудом, потому что хинин кончился, а лихорадка — нет. После двухдневного похода мы передохнули в маленьком индейском лагере, очень напоминавшем по строению инкские форты ХVI века. Здесь, видимо, расположен один из аванпостов этого странного племени. В конце четвертого дня нас доставили в большой поселок. Он состоит из одного просторного деревянного дома и, тоже деревянных, хижин, но поменьше размером. Наконец-то нас пожелал увидеть вождь. Это был старый индеец с большой короной из перьев горного орла и золотыми украшениями на груди. Сначала разговор между нами происходил с помощью жестов, но потом Маллепин обнаружил, что язык этих индейцев похож на язык инков, с которым он был несколько знаком. Это еще больше подтвердило предположение о том, что перед нами — далекие потомки инков, переселившихся со склонов Анд в сельву Амазонки… В конце концов нам дали понять, что убивать нас не собираются, но покидать поселок нам категорически запрещено”.

“…Дни идут за днями. Иногда мы встречаем пленника-индейца, который уже долго живет среди неведомого племени, и он рассказал нам, что в нескольких днях пути отсюда расположен большой каменный город с белыми стенами и золотыми крышами, и там живет Самый главный Вождь пленившего нас народа, и только он вправе распорядиться относительно нашей жизни или смерти. Я спросил у этого индейца, как называется белый город, но он ничего не ответил, или не знал, или скорее всего не захотел говорить. Он только сказал, что нас скоро приведут в этот каменный город, и вскоре мы всё увидим и узнаем сами”.

“…Сегодня вечером Маллепин украл нож и решил бежать в одиночку, так как в последние дни я немного приболел. Из моего прорезиненного плаща был сделан влагонепроницаемый сверток, в который я положу свой дневник и отдам готовому к побегу Маллепину”.

“…Остаюсь один на пороге тайны. Я уверен, что скоро увижу полковника Фосетта, потому что вождь сказал, что в каменном городе с золотыми крышами живет еще несколько белых пришельцев. Да поможет мне Бог! Капитан Моррис”.

Американская редакция выдвинула предположение, что скелет принадлежал именно Маллепину. О судьбе капитана Морриса ничего не известно и по сей день. Однако в 1970 году Остин Бриджес, внук газетного магната Нейла Бриджеса из Орландо, штат Техас, снарядил хорошо подготовленную экспедицию к истокам Амазонки с тем, чтобы все же попытаться отыскать следы этого самого “города с белыми стенами и крышами из золота”, упомянутый в дневнике капитана Морриса. С момента приобретения бразильским губернатором этих бумаг прошло чуть более тридцати лет, и потому Остин Бриджес не без основания надеялся на то, что ему удастся поговорить с непосредственным свидетелем находки, и он почти не ошибся. Правда, самого индейца в живых застать не удалось, но его сын был прекрасно осведомлен о тропах, какими хаживал его отец в джунглях треть века назад. После того, как Бриджес пообещал индейцу заплатить кругленькую сумму, тот согласился стать проводником экспедиции. Три года понадобилось техасскому миллионеру, чтобы осознать всю тщетность своих попыток открыть тайну, он потерял в джунглях три вертолета и двенадцать человек, но в результате своих скитаний по окрестностям южных притоков Амазонки он не приобрел ничего, кроме целой коллекции индейских рассказов о том, что мифический город когда-то существовал на самом деле, но все его жители вымерли лет 20 назад в результате какой-то странной эпидемии, посетившей эти края с Неба, а сам город поглотил беспощадный Зеленый Ад…

8

Как мы видим, легенды об утерянных сокровищах инков до сих пор остаются только легендами. География последнего возможного пристанища пресловутых четырёхсот тонн золота государства Тиантинсуйо весьма обширна — от джунглей Венесуэлы и до глубин Титикаки, от грозных вулканов Эквадора и до Зелёного Ада Амазонии. Если принять во внимание еще некоторые теории, не лишенные, кстати, исторического основания и научной привлекательности, то ареал поисков может покрыть всё Западное полушарие, включая канадский остров Оук в Северной Атлантике и острова Полинезии в Тихом океане. Как-то в руки исследователей попал документ, принадлежащий перу старинного испанского историка Сармьенто де Гамбоа, в котором тот описывал случай, происшедший с испанским передовым отрядом во время его продвижения к Северному Перу в 1512 году. Тогда испанская вооруженная каравелла повстречала далеко в море бальсовый плот, перевозивший на себе более 30 тонн груза. Тяжело нагруженное, но легко управляющееся инкское судно держало курс в открытый океан к одному из островов, который находился, предположительно, в районе Галапагос, отстоящих от американского побережья более чем на 500 миль. Как известно, в 1947 году знаменитый норвежский исследователь Тур Хейердал на своем плоту “Кон-Тики”, спроектированном и построенном целиком по древним индейским чертежам, доказал, что инки вполне могли достигать даже Австралии, не говоря уже об островах Полинезии, с которыми вели оживленную торговлю. По свидетельству испанцев, захвативших в начале 30-х годов ХVI столетия главный инкский порт Кахабас, у инков был удивительно большой морской флот, использовавшийся в торговых целях, и он насчитывал несколько сот довольно крупных и крепких плотов. Приверженцы идеи “полинезийского следа” пропавших инкских сокровищ утверждают, что в 1533 году из порта Пикса, расположенного к югу от Куско, отошла небольшая флотилия из десяти-двенадцати плотов, груженных золотом, и подняв паруса, взяла курс на остров Пасхи, где все золото было в конце концов выгружено и зарыто. Другие исследователи утверждают, что “инкский клад” достиг островов Туамоту, если не самой Австралии… Профессор Демман из Гютвигского университета, посвятивший изучению инкской истории всю свою жизнь, пошел дальше. По его словам, инкские патриоты выгрузили свой золотой груз не иначе, как на… Земле Элсуэрта в Антарктиде, якобы хорошо известной индейским мореплавателям с незапамятных времен! Об этом неоднократно также твердил и знаменитый американский полярный исследователь адмирал Ричард Бэрд, как-то заявивший, что часть этих сокровищ была отыскана немцами во время I-й антарктической экспедиции весной 1939 года и вывезена в рейх. Насчет судьбы остальных он умолчал, но всем известен непонятный интерес американцев именно к Земле Элсуэрта в послевоенные годы и упорные поиски некоей “Новой Швабии” — базы, якобы устроенной нацистами в 1940-м году и до сих пор никем не найденной…

Итак, сокровища инков терзают воображение кладоискателей до сих пор. И до сих пор никому так и не удалось напасть на их истинный след. Многочисленные экспедиции, “работавшие” над этим вопросом в разных концах Южной и Центральной Америки, не внесли какой-нибудь ясности в эту проблему, загадки только множатся. Множатся и жертвы этого дела. В прошлом году была обнародована информация о гибели экспедиции на перуанский вулкан Точиба. 15 человек — искателей приключений из США — попали в лавовый поток при внезапном извержении, не спасся никто. Цель этой трагически закончившейся экспедиции — поиски инкских сокровищ, и как утверждает газета “Санди таймс”, финансировавшая это восхождение, руководитель экспедиции, известный американский ученый Говард Хоггард, руководствовался новыми данными, полученными в испанских архивах. Некоторые ученые, изучив полученные после гибели Хоггарда документы, не обнаружили в них ничего принципиально нового и интересного. Более того, они даже полагают, что эти документы фальсифицированы. Но это тема для отдельного разговора, главное же заключается в том, что до тех пор, пока не будут, наконец, отысканы более достоверные данные, сокровища инков — не более чем прекрасный, но тем не менее очень опасный миф, подобный мифу о сокровищах острова Кокос, уже рассматривавшемуся в этой книге.

Глава 12. Немного картографии

…Несмотря на громкие успехи некоторых счастливчиков, ставших обладателями поистине несметных богатств, поиски кладов — дело тяжелое и крайне неблагодарное. Каждый год сотни и тысячи мечтающих разбогатеть простаков и авантюристов со всего света натягивают на себя акваланги и, руководствуясь картами, приобретенными порою за большие деньги и составленными, по большей части неизвестно кем и когда, погружаются в воды Мирового океана. Кое-кому удается отыскать в морском песке несколько медных, серебряных и даже золотых монет, однако зачастую удача оказывается не на стороне таких “кладоискателей”, потому что, как правило, все приобретенные ими “старинные пиратские карты” не имеют с заявленными на них оригиналами ничего общего. Это говорит о том, что ловкие мошенники от “кладоискательского промысла”, хорошо изучив психологию жаждущих поскорей обогатиться обывателей, получает от продажи собственноручно изготовленных с применением самых современных полиграфических средств фальшивок весьма солидные барыши. Бывает, что на их крючок попадаются и опытные кладоискатели, и даже знаменитые ученые-археологи. Не одна отлично подготовленная экспедиция, на организацию которой были затрачены большие средства, заканчивалась неудачей только потому, что в руки ученых попадала приобретенная по случаю липовая карта или сфабрикованный документ.

Однако истории известны счастливые исключения из этого правила. Считается, что первым профессиональным кладоискателем (В современном понимании этого слова) являлся некий Уильям Фиппс, уроженец североамериканского города Бостон, административного центра британской колонии Массачусетс. “Перевоплощение” Фиппса началось в 1683 году, когда ему исполнилось тридцать лет. Он работал плотником на королевской судостроительной верфи, и был вполне доволен своей судьбой. Фиппс зарабатывал приличные деньги, его ценило и уважало руководство верфи, доверяя самую сложную и ответственную работу, но как-то раз за кружкой пива в припортовой таверне Фиппсу довелось познакомиться с каким-то матросом, этаким морским волком, которых в Бостоне во все времена было пруд пруди. Однако, в отличие от многих других, подобных себе, этот матрос обладал некоей тайной, и эта тайна касалась затонувшего в 1641 году у Багамских островов испанского галеона “Санто-Доминго”, на борту которого в момент крушения находился большой груз золота. Рассказ бывалого моряка, обладавшего к тому же редким даром красноречия, произвел на Фиппса настолько сильное впечатление, что в течение какого-нибудь часа буквально перевернули всю его жизнь. Ни о чем другом, кроме как о сокровищах с “Санто-Доминго”, с этой минуты королевский плотник думать больше не мог…

Через несколько недель напряженных раздумий Фиппс отправился в квартал, где проживали матросы и всякие “отставные” пираты, и быстро завел в этой среде нужные знакомства. Прошло совсем немного времени, и Фиппсу удалось получить дополнительные сведения относительно интересующего его дела, и даже более того — ему посчастливилось купить у одного из новоиспеченных приятелей карту, на которой якобы было обозначено место гибели “Санто-Доминго”, и даже кое-какие записки, в которых шла речь о трагической гибели этого галеона. Однако, к несчастью для Фиппса, он был абсолютно неграмотным, и для того, чтобы самому разобраться с полученными документами, не привлекая излишнего внимания возможных конкурентов, целеустремленный плотник начинает самостоятельно обучаться грамоте. Образование дается ему с трудом, но Фиппс не отчаивается, и через какой-нибудь год наш герой уже вполне сносно может читать и писать. Попутно он буквально по крупицам собирает все сведения, имеющие хоть какое-нибудь отношение к гибели “Санто-Доминго”, для чего ему пришлось объездить немалую часть Новой Англии. И вот наконец, когда таких сведений у него собралось достаточное количество, чтобы все сомнения относительно реальности клада отпали, Фиппс начинает готовиться к задуманному им путешествию.

…В 1684 году плотник расстается наконец со своими сбережениями, купив место на корабле “Канвершир”, отправляющемся за океан, в Англию, и вскоре он появляется на улицах Лондона. Пообтесавшись немного среди образованной публики английской столицы, Фиппс купил шикарный костюм и принялся добиваться аудиенции не у кого-нибудь, а у самого английского короля Карла II. Это ему с его проектом удалось без труда, так как Карл II, озабоченный устранением опустошительных последствий посетивших его королевство незадолго до этого чумы, а также пожара, спалившего Лондон дотла, принимал от своих подданных любые предложения, которые могли бы хоть в какой-то степени пополнить государственную казну. Допущенный к королю экс-плотник проявил всё своё красноречие, пытаясь увлечь своим замечательным проектом короля. И конечно же, это ему удается.

Заинтересованный в быстрой прибыли Карл II как нельзя лучше понял суть дела, и тотчас поручил адмиралтейству снарядить к Багамам экспедицию. Фиппс становится начальником новообразованной экспедиции, и под его командованием оказывается прекрасный корабль — бывший французский фрегат “Алжирская Роза”, выделенный из мощной эскадры, которая должна была отправиться на Ямайку в помощь знаменитому королевскому корсару Генри Моргану против испанского “Золотого флота”…

Первая экспедиция Фиппса, однако, закончилась неудачей, причем провал был полным. Отыскать затонувший галеон, руководствуясь полученными ранее сведениями, Фиппс не смог, а когда на его корабле закончились запасы еды и участились болезни среди матросов, команда “Алжирской Розы” взбунтовалась, задумав захватить фрегат и отправиться на флибустьерский промысел к берегам Гаити самостоятельно.

Однако и бывший королевский плотник был парень не промах, с помощью нескольких оставшихся ему верных людей он, хоть и с трудом, но все же смог подавить мятеж, продемонстрировав таким образом, что у него имеется не только богатое воображение, но также твердый характер и крепкие кулаки. Высадив зачинщиков бунта на остров Барбуда, расположенный в океане неподалеку от Гаити, Фиппсу ничего больше не оставалось делать, как возвращаться в Англию ни с чем, чтобы попытаться уговорить короля организовать новую экспедицию.

Однако за то время, пока “Алжирская Роза” безуспешно обследовала Багамские острова, в Англии произошли большие перемены. Покровитель Фиппса, король Карл II умер, и его место на английском престоле занял Яков II. Новый король не проявил к затее плотника должного внимания и наотрез отказался финансировать дальнейшие поиски “Санто-Доминго”, посчитав их несостоятельными. Однако Фиппс и не собирался отступать так просто. Сокровища испанского галеона сделались целью всей его жизни, и потому он решает обратиться к частным компаниям, намереваясь заинтересовать их размерами покоящегося на дне моря богатства. В конце концов ему удается заключить контракт с так называемой “Компанией джентльменов — искателей приключений” — сугубо коммерческой, несмотря на удивительное название, организацией, устраивавшей для богатых лондонцев шумные аттракционы и морские прогулки на отдаленные острова Северного и Норвежского морей. Руководство “Компании джентльменов”, внимательно выслушав предложение Фиппса и рассмотрев предоставленные им документы, нашло его настолько привлекательным, что выделило соискателю для организации в Вест-Индию полторы тысячи фунтов стерлингов — сумму по тем времена достаточную, чтобы содержать небольшую эскадру в течении года, а то и двух.

Весной 1686 года Фиппс снова отправляется на Багамы. На этот раз он имеет в своем распоряжении две шхуны — “Мэри Уильямс” и “Куско Генри”, а также более надежный экипаж. Прибыв в Нассау, Фиппс нанимает на службу опытного багамского лоцмана Джона Смита, бывшего пирата и каторжника, заслужившего прощение английского короля благодаря спасению фрегата “Мальборо” во время страшного шторма в 1682 году у берегов Новой Англии. Безуспешные поиски места погребения “Санто-Доминго” длились больше года, и на этот раз увенчались успехом. Впрочем, существует легенда, что Фиппсу помог счастливый случай, и это произошло как раз в тот момент, когда он, разочарованный сплошными неудачами, собрал в каюте всех офицеров экспедиции с намерением сообщить им о прекращении поисков. В тот день на море якобы был шторм, корабли сильно раскачивало, и когда Фиппс заканчивал свою речь перед моряками, из-под стола выкатился какой-то камень, подобранный на морском дне одним из ныряльщиков. В раздражении Фиппс стукнул по камню ногой, и тот вдруг раскололся, обнажив взору ошеломленных моряков свое удивительное нутро. Камень на самом деле был не камень, а кусок коралла, заключавший себе шкатулку, доверху наполненную золотыми монетами с “Санто-Доминго”…

Дальше все выглядело примерно так:

“…После того, как все присутствующие увидели эти монеты, — записал Джон Смит в своем дневнике, — было решено немедля после окончания волнения на море обшарить то место, где была найдена шкатулка. К счастью, индеец-ныряльщик хорошо запомнил, где нашел свой “коралл”. После нескольких спусков под воду он вынырнул с покрытым коралловыми наростами слитком серебра в руке. Воспрянувший духом Фиппс приказал немедленно соорудить водолазный колокол… Когда колокол был готов, он первым спустился в нем на морское дно. То, что он там увидел, по его словам превзошло даже самые смелые его ожидания! Затонувшее судно было буквально набито драгоценностями! По словам Фиппса, они прямо выпирали из всех щелей…

На следующий день началась напряженная, скорее даже лихорадочная работа. Она продолжалась с раннего утра и до самого позднего вечера ежедневно. Мы спешили. Фиппс боялся, как бы о находке не пронюхали пираты, которыми прямо-таки кишели окрестные воды, и потому постоянно всех торопил. Но мы и без того валились с ног”.

Финал этой истории можно назвать потрясающим. За три месяца было поднято золота, серебра и ящиков с золотыми и серебряными монетами общим весом 26 тонн. Все это оценивалось в триста тысяч фунтов стерлингов (по нынешнему курсу это составит почти триста миллионов долларов, а учитывая художественную и музейную ценность найденных предметов — то и весь миллиард).

…В сентябре 1687 года “Мери Уильямс” с драгоценным грузом вернулась в Лондон. Англичане, потрясенные умопомрачительным успехом удачливых охотников за сокровищами, устроили им шумную встречу. Король, который не так давно и слушать не хотел Фиппса, и которому наряду с “Компанией искателей приключений” доставалась львиная доля сокровищ, на радостях возвел вчерашнего плотника в рыцарское звание и назначил его губернатором Массачусетса, а заодно генерал-губернатором Мэна и Новой Шотландии. Кроме того, Фиппс получил за свои труды вознаграждение в размере 25 тысяч фунтов стерлингов. Поистине королевская щедрость по отношению к хоть необычному, но всё же простолюдину! Правду говорят, что сокровища не признают кастовых различий.

Небывалая удача Фиппса положила начало не прекращающейся и по сей день подводной золотой лихорадке. На поиски затонувших испанских галеонов с золотом и драгоценностями к берегам Америки ринулись сотни и тысячи англичан — любителей легкой наживы. За ними последовали французы, голландцы, итальянцы и просто личности без роду без племени, жаждущие сказочно, или не очень — но разбогатеть. Начались спешные поиски старых испанских морских карт. Доходило до того, что искатели подводных сокровищ заводили знакомства с самыми настоящими пиратами, которые в те времена прямо-таки наводнили всё Карибское море и Мексиканский залив, предлагая им оружие и снаряжение в обмен на морские карты, на которых с более-менее удовлетворительной точностью были бы обозначены места гибели галеонов испанского “Золотого флота”, перевозившего в Испанию награбленные в американских колониях драгоценности. Однако долгое время о крупных находках не было никаких известий, и только начиная с середины XVIII века в прессе тех лет замелькали имена таких удачливых кладоискателей, как англичанин Джон Летбридж, изобревший знаменитую “ныряльную машину” для подъема сокровищ, а также французы Артур Басс и Роберт Буви… Все эти исследователи, так же как и Фиппс, в своих поисках руководствовались исключительно приобретенными у неизвестных лиц картами. А сегодня даже начинающий охотник за сокровищами понимает, что искать подводные клады вслепую — занятие глубоко безнадежное. Порой ради такой карты иной кладоискатель готов выложить свои последние сбережения. Разве можно скупиться, когда, по словам владельца карты, впереди тебя ждут несметные богатства? Тем более, что карта самая что ни на есть настоящая, составленная давным-давно самим Генри Морганом или даже капитаном Киддом? Словом, ловкие мошенники от картографии, хорошо изучив психологию жаждущих поскорее обогатиться обывателей, получают от продажи своих более чем сомнительных карт солидные барыши.

…Ярким примером “картёжной лихорадки” может служить история некоего Маколея Брокса из американского города Джексонвилл во Флориде. Брокс работал простым коммивояжером, и очень часто ему приходилось продавать всевозможные книги и школьные учебники. Как-то раз ему на глаза попался роман некоего Питера Вассермана под названием “Флибустьеры Карибского моря”, где рассказывалось о кровавых похождениях не знающих жалости “джентльменах удачи” прошлых веков. Книга была прямо-таки перенасыщена сведениями о зарытых на пустынных берегах либо утонувших в море награбленных сокровищах, и в голову не лишенного воображения коммивояжера неожиданно пришла удачная мысль: а нельзя ли и себе поживиться за счет сомнительных пиратских кладов и затонувших испанских галеонов “Золотого флота”?

Американцы вообще народ предприимчивый, и если вобьют себе что-либо в голову, то никакие финансовые препоны не смогут им помешать добиться заветной цели. Так вышло и с Броксом.

Заняв у родственников жены необходимую для задуманного сумму, Брокс тут же засел за работу. А через некоторое время на прилавках книжных магазинов Флориды, Джорджии и Алабамы появляется большим тиражом добротно сделанная цветная карта с названием, которое способно взбудоражить фантазию и заставить затрепыхаться сердце самого закоренелого скептика:

Подлинная карта пиратских сокровищ,

потерянных или спрятанных на земле и в водах Флориды

и прилегающих к ней окрестностях.

Стоила эта карта всего лишь один доллар — сущий пустяк в сравнении с тем, что обещал доверчивому покупателю автор статьи, предваряющей карту. “ВСЕГО ОДИН ДОЛЛАР — и вы станете хозяином несметных сокровищ пирата Уильяма Роджерса, больше известного под кличкой Билл Кривые ноги, или завладеете кладом в виде золотых слитков и испанских дублонов другого не менее известного пирата Джона Рокхома, кончившего свои земные дела на виселице в порту Ройял… И уж наверняка вы отыщете богатейшие клады, зарытые и потерянные Чёрным Цезарем Гаспариллой и другими знаменитыми пиратами, а также более честными людьми, которые оставили в наших краях поистине несметные сокровища, оцененные ныне в 4 000 000 000 долларов!”

Цифра денежного “выигрыша”, фигурировавшая в лихо составленном проспекте карты била, что называется, не в бровь, а в глаз. И особенно — кладоискателей-новичков. Продавцы едва успевали отпускать покупателям карты, а в карманы предприимчивого коммивояжера ручьём потекли доллары.

Вот так, даже не замочив ног, Брокс нашел клад, который разве что во сне мог присниться множеству кладоискателей, которые не по одному месяцу, а многие годы тщетно шныряют по морскому дну или роют землю на отдаленных островах. Тираж чудо-карты составил более трех миллионов экземпляров, и потому можно весьма спокойно предположить, что смена профессии пошла экс-коммивояжеру только на пользу… Однако Брокса мошенником считать никак нельзя, потому что его липовая карта вовсе не какая-нибудь банальная фальшивка, рожденная буйной фантазией своего составителя. Все сведения для своего бессмертного произведения Брокс причерпнул из исторических хроник и книг, и придраться тут особенно не к чему. Но и пытаться найти хоть какой-нибудь клад, пользуясь этой картой, дело тоже безнадежное. Представьте себе карту полуострова Флорида размером с газетный лист, а на этой карте — крестик, обозначающий место погребенного под землей или под водой клада. Это только на первый взгляд (да и то непосвященному) может показаться, что крестик очень маленький, с необыкновенной и даже ювелирной точностью указывающий место, где охотника за кладами ждут — не дождутся — потрясающие сокровища. На самом же деле это далеко не так: занимаемая этим крестиком площадь равна иногда нескольким квадратным милям площади на море или на суше. Вот и попробуй отыскать этот клад с помощью такой карты!

Однако вскоре у Брокса появился серьёзный конкурент. Этот конкурент развернул производство подобного рода карт с истинно американским размахом, и в очень короткий срок оставил своего предшественника далеко позади себя. Этим человеком был некий Кирилл Гудолл.

В 1991 году этот мало кому известный кинорежиссер из Голливуда, подробно изучив удачный проект Маколея Брокса, основал в Нью-Йорке так называемую “Поисковую Ассоциацию”, и в том же году ускоренным темпом издал внушительный труд под весьма интригующим воображение не только обывателя названием “АТЛАС СОКРОВИЩ”, который состоял из 237 карт и охватывал, в отличие от жалкого произведения Брокса, весь земной шар. “Атлас” начинался прямым обращением самого Гудолла ко всем будущим счастливым обладателям несметных сокровищ, которые пока еще хранятся на дне морском:

“Вы тоже мечтаете найти клад?

Пожалуйста!

Но прежде всего вы должны иметь КАРТЫ.

САМЫЕ ЛУЧШИЕ В МИРЕ КАРТЫ СОКРОВИЩ!

Купите “Атлас Сокровищ”, и вы тотчас станете хозяевами информации о местонахождении 5674 затонувших кораблей с кладами.

Любой из них может быть ВАШ!

Возможно, одна из карт окажется для вас счастливой.

Только всего 15 долларов — рискните!”

Далее, чтобы рассеять всякие сомнения будущих кладоискателей в достоверности приведенных в атласе сведений, Гудолл продолжает: “В моем распоряжении были записи, хранящиеся в Библиотеке Конгресса США, в Национальном архиве, в Управлении береговой охраны США, в Бюро погоды Канадского департамента торговли и транспорта, а также соответствующих служб многих и многих других стран…”

К этому всему только остается добавить, что на сбор материала для своего “Атласа Сокровищ” Гудолл потратил более десяти лет, о чем он также не преминул поведать покупателям в предваряющем труд сочинении. Гудолл вовсе не дурачит новоявленных кладоискателей псевдоромантическими атрибутами — на его картах начисто отсутствуют витиеватые картинки, изображающие всякого рода розы ветров, черепа со скрещенными костями и абордажными саблями, старинные галеоны и бриги, устрашающие своим безобразием морские чудища… “Атлас” состоит из самых что ни на есть современных планов, да еще снабженных грифом, указывающим, что они составлены не какой-то там “шарашкиной конторой”, а самым что ни на есть авторитетным Гидрографическим управлением военно-морского флота США…

Всё это, вместе взятое: лихо сочиненное предисловие, сулящее заманчивые перспективы, отсутствие всякой рисованной мишуры, простые, современные карты — это было рассчитано на то, чтобы вызвать доверие и у более разборчивого покупателя. А этот прием удался Гудоллу как нельзя лучше — “Атлас Сокровищ” сразу же привлек внимание как жаждущего разбогатеть любыми средствами, но крайне подозрительного к любому мошенничеству обывателя, так и мечтающего о незабываемых приключениях наивного романтика. Поэтому неудивительно, что едва появившись на прилавках магазинов, “Атлас” тут же стал библиографической (или картографической?) редкостью.

…Но не прошло и года, как в свет вышло второе издание “Атласа Сокровищ” Гудолла. На этот раз количество заветных кружочков и крестиков, обозначающих места гибели кораблей, которые перевозили золото и бриллианты, было увеличено до 7500. И это издание тоже ненадолго залежалось на книжных прилавках. В 1994 году, невзирая на увеличившуюся до тридцати пяти долларов стоимость фолианта, его пришлось переиздать снова.

И вот за то самое время, пока атлас год за годом переиздавался, приводя в трепет желающую разбогатеть публику, почти не появилось сообщений о том, что какой-то счастливчик с помощью этого пухлого исследования сумел найти хоть несколько завалящих монет (кроме одного-единственного случая, речь о котором впереди). Причина все та же, что и в случае с картой Маколея Брокса — слишком уж приблизительно обозначены на схемах Гудолла местонахождения кладов. Да и координаты их приводятся лишь с точностью до минут. Секунды отсутствуют. Их место на картах занимают нули. А ведь площадь такого “одноминутного” морского квадрата это не что иное, как квадратная миля, то есть участок размером 1.85х1.85 километра. И не просто участок, а участок МОРСКОГО ДНА. Вот попробуй-ка и сыщи на такой площади клад. Тем более что этот клад погребен порой под многометровым слоем воды и песка или кораллов, а что еще хуже (и значительно чаще) — всепоглощающего морского ила. Работы в таких условиях не под силу даже солидной, хорошо оснащенной поисковой экспедиции. О кладоискателях-новичках, на которых прежде всего рассчитан атлас, и говорить не приходится…

Таким образом можно с полной уверенностью говорить о том, что “Атлас сокровищ” Кирилла Гудолла — такая же самая липа, как и продукция многих известных и безвестных мошенников рангом поменьше, специализирующихся на изготовлении “пиратских карт”. Разница лишь в том, что карты Гудолла — это липа высшего класса.

Впрочем, самого Гудолла такие мелочи смущают менее всего. Единственно, что его по-настоящему волнует и интересует, так это прибыль, ради которого этот “Атлас” и создавался. Чтобы увеличить прибыль, предприимчивый “картограф” принялся за расширение и модернизацию своего основного детища — “Поисковой Ассоциации”, идея создания которого родилась в голове Гудолла в тот самый момент, когда “Атлас” стал приносить дивиденды. Очень скоро эта организация превратилась в мощное предприятие, располагающее на данный момент десятками больших и малых кораблей, приспособленных для поисковых и подъёмных работ, подводными роботами и множеством самых разнообразных электронных приборов, облегчающих поиск клада. Все это любой кладоискатель может взять у “Ассоциации” напрокат, при условии, разумеется, если у этого кладоискателя водятся деньги. Инструкторы организации Гудолла за несколько дней берутся обучить обращению с аквалангом и умению нырять за золотом. Многочисленные эксперты дают инструкции как разбить кладоискательский лагерь в джунглях или на прибрежных скалах, а за несколько долларов расшифровывают “пиратские грамоты”…

Несколько лет назад, однако, Гудоллу немного не повезло. Репутации его фирмы был нанесен болезненный удар, но прожженный делец сделал все, чтобы, как говорится, “локализовать пожар”, и потому пресса не особенно уделила внимания тому событию, которое произошло 3 мая 1998 года. В тот день французский ученый Поль Вишбон, совершавший одиночное плавание через Атлантику на своей яхте “Каролина”, выловил в море обросший водорослями медный бочонок, в котором при исследовании его внутренностей обнаружилось письмо, датированное 1692 годом. В пропитанном смолой коконе, извлеченном из бочонка, находился истлевший лист бумаги — послание моряков испанского галеона “Канстелос”, который потерпел крушение у берегов острова Басада (из группы Азорских). До сих пор считалось, что “Констелос” погиб совсем в другом месте — где-то в Мексиканском заливе, и в “Атласе Сокровищ” Гудолла его местоположение зафиксировано на шельфе острова Гриангуло-Оэсте, принадлежащем ныне Мексике. В трюмах галеона, согласно хроникам, сохранившимся в архивах Национальной библиотеки Панамы, на момент выхода корабля из порта Веракрус находилось около тридцати тонн золота и множество сундуков с другими драгоценностями. Понятно, что установление точных координат места гибели испанского галеона неблагоприятно сказалось на распространении “Атласа Сокровищ”, и хотя Гудолл поспешил заявить, что найденный в океане бочонок — всего лишь искусно выполненная беспринципными конкурентами подделка, это ему в общем-то не помогло. Не прошло и месяца с момента находки, как на остров Басада ринулось целое сонмище любителей легкой наживы, вооруженных самым современным поисковым снаряжением.

Басада — маленький каменистый клочок суши, один из крайних в Азорской гряде, и очень долгое время он был необитаем. Только к началу нашего столетия он стал более-менее регулярно посещаться рыбаками с соседних островов, и в 1903 году на его негостеприимных берегах возникло первое рыбацкое поселение Нову-Транкоза — в наше время число постоянных его обитателей едва перевалило за пять сотен человек. Новоявленные кладоискатели обшарили почти весь остров и дно моря вокруг него, но все было бестолку, пока за дело не взялся Билл Хопкинс, археолог из Манчестерского университета в Великобритании, соратник знаменитого исследователя бельгийца Робера Стеньюи. Хопкинс — опытный специалист, его “перу” принадлежат многие поразительные открытия, и потому в успехе ни он, ни множество его последователей нисколько не сомневались. Археолог произвел все необходимые расчеты и начал поиски с детального опроса местного населения.

В результате этого опроса Хопкинс узнал, что первые поселенцы, “кинувшие якорь” на Басаде, в свое время обнаружили на северном берегу острова останки каких-то древних мореплавателей, судя по сохранившимся остаткам истлевшей одежды это были испанцы. Португальцы предали выбеленные временем кости земле в том месте, где позже было образовано кладбище. Местное кладбище располагается прямо за околицей Нову-Транкозы, и Хопкинс понял, что галеон следует искать где-то неподалеку. Попутно он изучил геологию Басада, и выяснил, что современный поселок вырос на берегу бухты, рожденной массивным оползнем, произошедшим не более двух столетий назад в результате натиска штормовых волн. Сопоставив полученные данные, ученый пришел к выводу, что остатки галеона покоятся не в море, а… на суше!

Открытие не заставило себя долго ждать — пропавший галеон обнаружился как раз на месте дамбы, созданной природой, а затем укрепленной человеком, для которой и послужил своеобразным основанием еще с тех времен, как на острове появились первые поселенцы.

Дамбу, конечно, пришлось разрушить, но это было сущим пустяком в сравнении с тем, ЧТО Хопкинс обнаружил в трюме галеона. Старинные испанские хроники врали — “Канстелос” перевозил не тридцать тонн золота, а все сто. К тому же из внутренностей корабля кроме золота были извлечены несколько тонн отборнейших изумрудов и бесчисленное количество сундуков, набитых редкими монетами и мешочками с прекраснейшим жемчугом, среди которого обнаружилось немалое количество ценнейшего чёрного… Все это богатство было оценено ровно в миллиард долларов, и во мгновение ока Билл Хопкинс стал одним из самых признанных авторитетов кладоискательской науки.

…Справедливости ради нужно отметить, что “Атлас Сокровищ” Гудолла приносил его почитателям не одни только разочарования. Известен случай, когда некий Перри Гриффитс, бухгалтер из калифорнийского Окленда, купив творение “крёстного отца кладоискателей” и самым тщательным образом изучив его, отправился во Флориду с твердым намерением добыть сокровища еще одного “золотого галеона” “Эль-Косумель”, потерпевшего крушение в 1672 году в бухте Сан-Карлос. Жители городка Форт-Майерс, расположенного неподалеку от этой бухты, прекрасно знали о том, что на борту “Эль-Косумель” находилось много золота и прочих драгоценностей, но всерьёз за его поиски никто никогда не брался, потому что считалось, что галеон затонул совсем в другом месте. Были, правда, попытки отыскать останки этого корабля в бухте Сан-Карлос, однако они успехом не увенчались, потому что велись ныряльщиками-любителями и на скорую руку, и кое-кто из государственных чиновников полагал, что такого галеона на самом деле никогда не существовало.

Организованная Гриффитсом компания получила название “Пирл-Блаунт”. Здесь надо заметить, что неверие флоридских властей в успех задуманного кладоискателем дела сыграло Гриффитсу только на руку: ему без особого труда удалось заполучить документ, согласно которому все предметы, поднятые со дна моря водолазами компании, становились его личной собственностью.

…Поиски начались в 1996 году. В течение целых трех месяцев аквалангисты Гриффитса — а он нанял их целых два десятка — метр за метром обследовали около пяти тысяч миль морского дна. Через каждые триста метров на акватории поисков были поставлены на якорях специальные навигационные буи, которые посылали радиосигналы, и ориентируясь по этим радиосигналам, аквалангисты могли с большой точностью определять под водой место, где они находятся. Сначала было найдено несколько небольших слитков серебра, да еще с десяток золотых мнет, разбросанных по выступам подводных скал, и это окончательно убедило Гриффитса в том, что он на верном пути. Было ясно, что “Эль-Косумель”, вопреки распространенному мнению, находится именно в этой бухте, и хотя он скрыт под толстым слоем песка, с которым под водой бороться не так-то просто, но сам факт его присутствия придавал исследователю необходимую уверенность в победе.

Однако поиски галеона затянулись, и не помогали даже приборы, способные обнаруживать металл, но все круто изменилось в один прекрасный день, когда помощник кладоискателя, инженер Клоудесли Баос, изобрел приспособление, названное им “бешеный подводный вентилятор”. Приспособление оказалось настолько же простым, насколько и эффективным. Выглядело оно так: на винты одного из катеров крепилась насадка в виде изогнутой к низу трубы большого диаметра, которая нижним своим концом достигала дна моря. Когда винты вращались, то вода, которую они гнали по трубам, в считанные минуты смывала со дна тонны и десятки тонн песка, выполняя таким образом работу, на которую раньше уходили недели и месяцы!

И вот, наконец, 25 сентября 1996 года стрелка магнитометра, опущенного в воду, указала, что под одним из песчаных холмов на глубине двадцати метров находится очень много металла, скорее всего, судя по характеру импульсов прибора — мягкое золото или серебро. Тотчас в ход было пущено изобретение инженера Баоса, и когда поднятая “бешеным подводным вентилятором” песчаная муть осела, под воду спустились опытные ныряльщики. После недолгого обследования изменившегося дна один из ныряльщиков увидел в отдалении какой-то тускло мерцавший в свете подводного фонаря предмет, и этим предметом, к немалому изумлению исследователей, оказалась тяжелая и длинная (59 метров) цепь. После этой находки драгоценности посыпались, что называется, сплошным потоком. За сравнительно короткое время на поверхность было поднято более девятисот тысяч самых различных предметов: 450 слитков золота, 1598 серебряных слитков, более полумиллиона золотых монет и около 90 тысяч изумрудов и алмазов, а также большое количество ювелирных изделий, имеющих очень большую художественную ценность. Кроме того, аквалангистами на морском дне было найдено пятьдесят бронзовых пушек — одну из них Гриффитс торжественно подарил нынешнему королю Испании Хуану Карлосу Первому. Затем среди чисто археологических находок большой научной ценности можно выделить поднятый со дна моря сундук с великолепно сохранившимися навигационными приборами (астролябия, компас, квадрант и прочее), принадлежавший некогда, по всей видимости, штурману корабля. Помимо прочего на отдельную баржу было перегружено очень много всяческого оружия и прочего ценного в историческом отношении морского снаряжения.

Приобретя “Атлас Сокровищ” Гудолла, Перри Гриффитс, таким образом, стал очень богатым человеком, а власти штата Флорида очень и очень пожалели о том, что так опрометчиво выдали этому человеку документ на монопольное владение всеми найденными им на морском дне сокровищами. Ведь только золота и серебра Гриффитсом было поднято на сумму немногим менее 400 миллионов долларов, и это не считая стоимости груды бриллиантов и прочего “барахла”, отправленного Гриффитсом в музеи и на аукционы. К слову сказать, что сразу же после опубликования результатов экспедиции Гриффитса, Кирилл Гудолл провел весьма шумную рекламную компанию, которая увеличила тираж его вновь переиздававшегося в тот момент детища в несколько раз…

Однако злые языки утверждают, что успех Гриффитса связывать именно с “Атласом Сокровищ” нельзя никоим образом, потому как исследователь в первую очередь руководствовался не творением американского “картографа”, а хорошо оплаченными услугами испанского историка Энрико Гортаса, которому в архиве Кадикса удалось обнаружить сильно подпорченные временем и сыростью записки некоего Нуньеса Мелиги, бывшего штурмана галеона “Эль-Косумель, и вот в этих-то записках и указывались точные координаты и обстоятельства крушения корабля. Так что ценность “Атласа Сокровищ” и до сих пор весьма сомнительна, а учитывая фиаско Гудолла с “Канстелосом”, об этом можно говорить наверняка…

Сейчас в мире существует несколько вполне респектабельных аукционов, занимающихся перепродажей старых пиратских, испанских и прочих карт, заверенных самыми компетентными специалистами и историками, гарантирующими их полную подлинность. Эти карты, как правило, стоят очень больших денег, и их приобретение под силу только очень состоятельным людям. Но товар этот, невзирая ни на что, пользуется вполне устойчивым спросом. Ведь не только жажда обогащения заставляет людей становиться кладоискателями — клады ищут не одни бедняки и “оборванцы”, надеющиеся в случае удачи поправить свои дела, и не только молодые бездельники, мечтающие разбогатеть, затратив на это минимум усилий. Очень часто приобретают карты и ищут по ним клады люди обеспеченные, совершенно не нуждающиеся в деньгах. Это далеко не безопасное занятие и привлекает их именно потому, что оно небезопасное, что ему присущи риск и романтика, что оно связано с приключениями, на каждом шагу поджидающими охотника за подводными и прочими сокровищами. Тут во многом “заслуга” таких замечательных писателей-романтиков, как Роберт Стивенсон, Фенимор Купер, Рафаэль Сабатини и других мастеров авантюрно-приключенческого жанра, чьи увлекательные произведения о пиратах, кладах и кладоискателях не могут оставить равнодушными самого, казалось бы, уравновешенного и благоразумного человека, зажигая в нем неугасимую жажду ПОИСКОВ и ПРИКЛЮЧЕНИЙ…

Глава 13. Операция “Непобедимая Армада”

ВСТУПЛЕНИЕ

Вторгаясь в область неизведанного, олицетворяющего собой все то загадочное и таинственное, что сопровождает поистине неиссякаемую тему ненайденных сокровищ, любой исследователь рано или поздно приходит к осознанию необходимости потревожить одну из самых волнующих тайн всемирного кладоискательства — тайну сокровищ знаменитой “Непобедимой Армады”. Несколько сотен лет вокруг добычи сокровищ с покоящихся на морском дне вокруг Британских островов испанских кораблей кипят страсти, сравнимые с самой настоящей золотой лихорадкой. Сокровища на кораблях “Армады” имелись, причем довольно значительные, и немалая часть их была поднята в разные времена, однако до основных сокровищ никому добраться так и не удалось. Местоположение многих кораблей так и не определено до сих пор, а между тем среди ненайденных числятся несколько фрегатов и галеонов, трюмы которых были загружены такими ценностями, которые не снились ни одному кладоискателю в мире. Вот о них как раз сейчас и пойдет речь. Новые факты, добытые разными учеными за десятилетия исследовательской деятельности, внесут существенное дополнение в расследование обстоятельств гибели “Непобедимой Армады” и определения истинной значительности оставшихся на дне омывающих Британские острова морей сокровищ. Секретные документы, письменные свидетельства, отысканные в последние годы, пересмотренные заново устные свидетельства — все это подверглось кропотливой обработке и тщательному анализу, и теперь, спустя многие века, прошедшие с момента столь печального события, как гибель испанского флота, можно с полной уверенностью констатировать тот факт, что так называемая “Операция “Непобедимая Армада” имеет все шансы подойти к своему завершению…

1. “Непобедимая армада”

Истории гибели “Непобедимой армады” посвящены тысячи и тысячи исследований, авторы которых руководствовались в своих изысканиях самыми разнообразными источниками, зачастую настолько противоречивших друг другу, что теперь можно говорить об уникальной коллекции самых разнообразных и скрупулезно задокументированных версий и гипотез, приоритет ни одной из которых не подтверждается единодушным мнением самых компетентных ученых-историков. И все же общая картина этого события довольно внушительна и вряд ли будет подвергнута коренному пересмотру без открытия каких-нибудь новых и вполне достоверных данных, базирующихся в основном на находках археологов. Но что касается археологического исследования мест захоронения кораблей испанского флота, то дело ограничивается по большей части только поисками сокровищ, о тщательном изучении исторических аспектов находок из кладоискателей мало кто задумывается. Такой подход наносит значительный вред исторической науке в целом, и дело не в состоянии поправить даже те немногие исследователи-энтузиасты, для которых, как говорится, ржавый гвоздь важнее целого сундука с золотыми монетами.

Однако вешать всех собак исключительно на кладоискателей пока еще рано. Несмотря на то, что многие из них в погоне за наживой самым натуральным образом уничтожают ценные исторические объекты (в данном случае — останки кораблей), но без них по большому счету наука не шагнула бы в изучении этих объектов так далеко вперед. Они составляют основную часть посетителей архивов, буквально перелопачивая горы исторических документов и выявляя наиболее перспективные для изысканий археологов направления. Такими кладоискателями-историками являются уже неоднократно упоминавшиеся “исследователи морского дна” Берт Уэббер, Барри Клиффорд, Мел Фишер и многие другие. И все они внесли свою лепту в изучение “Непобедимой Армады” как археологического явления, ибо прекрасно понимали, что уподобляться пресловутым “потрошителям гробниц” современному кладоискателю вовсе необязательно.

Между тем сам факт и трактовка причин катастрофы “Непобедимой Армады” разночтений ни у кого не вызывает, и потому необходимо хотя бы кратко напомнить читателю о тех обстоятельствах, которые привели к ее созданию и гибели. Дело было в XVI веке, а это было время наивысшего могущества Испании как морской и колониальной державы. После того, как испанская империя присоединила к себе Португалию с ее собственной империей, над владениями испанского короля Филиппа II в самом полном смысле этого слова никогда не заходило солнце. Под сапогом новоявленных хозяев мира находилось чуть ли не пол-Европы, почти весь Новый Свет и значительные части Африки и Азии. Филипп II, ярый католик, одержим созданием всемирной католической империи, но его мечтам значительно мешает протестантская Англия. Королева Великобритании, властолюбивая Елизавета I, также одержима созданием империи, но только собственной. Она не признаёт даже самого папу Римского и потому является самым кровным врагом для испанского короля. Филипп прекрасно понимает, что настало время посчитаться с непокорной Британией, уничтожить ее, да поскорее.

Однако религия — это лишь уловка, которая должна служить испанскому королю законным поводом для высадки в Англии. Для вражды между Англией и Испанией есть причины поважнее. Могущество Испании целиком и полностью держится на золоте, серебре и драгоценных камнях, которые десятками тысяч тонн вывозятся из ее заморских колоний. Благодаря этому “импорту” вся испанская аристократия купается в роскоши. На золото покупаются необходимые товары за границей, так как из-за того же дармового золота нет совсем никакой надобности развивать собственную промышленность. Золото и драгоценности идут на содержание огромной армии наёмников, ими же оплачиваются беспрерывные войны и прочие внешне- и внутриполитические акции. Для того же, чтобы этот золотой источник не иссякал, Испании нужен мощный флот, который перевозил бы золото из-за океана. Филиппу II и его царедворцам и политикам было предельно ясно, что пока Испания будет оставаться владычицей морей, пока заморское золото будет беспрерывно пополнять государственную казну, она будет оставаться самой могущественной страной в мире. Такой флот у Испании есть, и он еще безгранично господствует на морях и океанах, но, похоже, что спокойная жизнь для Испании заканчивается. На море уже появился серьёзный соперник, и этим соперником была так ненавидимая Филиппом протестантская Англия…

Хотя Англия и Испания формально еще не находятся в состоянии войны, английские военные корабли, действуя под пиратскими флагами, все чаще и чаще нападают на груженные золотом и драгоценностями галеоны испанского “Золотого Флота”, перевозящего в Европу из Америки эти неслыханные богатства. После каждой встречи испанских караванов с корсарами Елизаветы I испанцы не досчитываются одного, двух, а то и десятка “золотых” галеонов. Особенно много неприятностей доставлял лично Филиппу II “пират его королевского величества”, отважный и изобретательный авантюрист Френсис Дрейк, который грабил не только корабли, но и испанские города, расположенные на американском континенте. Золото, отнятое Дрейком у испанской короны и доставляемое им в Англию, со временем составило чуть ли не главный источник, который питал государственную казну.

Окрыленная первыми успехами, Елизавета I стала делать более решительные шаги и во внешней политике, она вдруг стала подозрительно активно помогать другому заклятому врагу католической церкви — нидерландскому принцу Вильгельму Оранскому. Много еще каких гадостей без всякой оглядки на Ватикан и мнение испанского короля вытворила Елизавета, однако самой последней каплей, переполнившей чашу “ангельского” терпения самолюбивого Филиппа II, была казнь вдовствующей королевы Франции, низверженной королевы Шотландии и единственной законной наследницы престола Англии, ревностной католички Марии Стюарт. Мария Стюарт с ее наклонностью к авантюризму была последней надеждой папы Римского и короля Испании в их борьбе со злостной протестанткой Елизаветой I. Однако все заговоры, в которые была вовлечена экс-королева, оканчивались провалом, и самый последний из них, организованный в 1586 году, стоил Марии Стюарт головы.

Наконец Филипп II решил, что с него хватит, и стал готовиться к решительной атаке на владения непокорной британской королевы. После долгих и хлопотливых приготовлений испанская эскадра собирается в Лиссабоне. Этому событию посвящены многочисленные хроники современников, наблюдавших отход испанской эскадры, названной “Непобедимой Армадой”. Вот как описывает это действо один из наиболее компетентных исследователей “Испанской Армады”, немецкий ученый и писатель Ганс Роден:

“…Глухо гремят раскаты пушек над лиссабонским рейдом. Филипп II Испанский провожает свой флот на войну — десять эскадр с флагманским кораблем во главе каждой. В этот день, 29 мая 1588 года, 130 крупных боевых кораблей общим тоннажем в 57868 тонн с 2630 пушками на борту под командованием испанского герцога Медины Сидония покидают гавань. Вместе с ним выходят в море 30 транспортов с 19300 солдатами, 8450 матросами, 2088 прикованными к галерам гребцами и Великим инквизитором со 180 монахами на борту. Цель похода — покончить с королевой-еретичкой Елизаветой I и надменной Англией…”

Поход начинается неудачно: поднявшийся сильный шторм рассеивает корабли по всему морю. Один из них получил тяжелые повреждения в результате атаки волн, разломился и затонул. На трех других взбунтовавшиеся гребцы поворачивают суда во французскую гавань. Остальные корабли после непродолжительного ремонта в испанской гавани Корунья подняли паруса и направились к побережью Фландрии (Бельгии). Там в порту Дюнкирхен (ныне Дюнкерк) армаду ждал герцог Пармский со своим войском — 4000 всадников и 30 тысяч пеших воинов. В соответствии с намеченным планом кампании армада должна была высадить десант в устье Темзы.

“…30 июня в подзорной трубе лорда Говарда показались боевые корабли испанцев. — продолжает Роден, описывая первое соприкосновение “Непобедимой Армады” с англичанами. — Огромные “плавучие башни” шли навстречу английскому флоту, выстроившись полумесяцем. Между его “рогами” было добрых семь миль. Лорд Говард решает уклониться от генерального сражения, но, используя скорость своих кораблей, при каждом удобном случае тревожить армаду.

Со скоростью, приводящей испанцев в изумление, лорд Говард и его адмиралы Дрейк, Хоукинс и Фробишер обходят вражеские корабли и встречают их меткими выстрелами, между тем как неточный огонь испанцев не наносит им урона. “Из-за неповоротливости галеонов [14] один из них, имевший на борту большую часть золота, столкнулся с другим и сломал мачту”, - для нас это упоминание старинной хроники имеет особое значение. Оно подтверждает, что некоторые испанские корабли действительно везли ценный груз, вероятно, жалованье экипажей и войск…

Тем временем порядком потрепанная армада подошла к Кале, и адмирал Сидония послал к герцогу Пармскому курьера с приказом ускорить посадку на транспорты. Сам он взял курс на Дюнкерк, однако испанскому адмиралу решительно не везло. Едва 7 августа армада показалась на виду у противника, наступил полный штиль, и оба флота замерли. Но изобретательный лорд Говард умудряется использовать и эту ситуацию: он снаряжает восемь брандеров [15] и в полночь, лишь подул слабый ветер, отдает приказ гнать их в сторону испанского флота. Неожиданное нападение повергло испанцев в неописуемое смятение — каждый капитан думал только о своем собственном спасении, каждый пытался выбраться в открытое море, спешно обрубая якорные канаты. В темноте они сталкиваются и наносят друг другу тяжелые повреждения.

Около четырех часов утра лорд Говард атаковал испанский флот. Два неприятельских галеона понесло к берегу, и они попали в руки противника. Третий сел на мель в Кале. В последующих пяти сражениях затонули, сели на мель и были захвачены англичанами еще семь крупных боевых кораблей. Поднявшийся западный ветер сильно затруднял маневрирование испанской эскадры, растянувшейся более чем на сорок миль, и ни о каком централизованном управлении уже не было и речи. Основательно потрепанной армаде ничего больше не оставалось, как продолжать двигаться на восток, к выходу в Северное море. 11 августа Сидония получил сообщение о том, что войска герцога Пармского еще не готовы к форсированию Ла-Манша, и неизвестно, будут ли готовы вообще. Через три дня Сидония, сопоставив все свои желания со своими возможностями, отдал приказ о прекращении экспедиции, иными словами, он решил уносить ноги. Так, не приняв генерального сражения, испанцы отступили. Грандиозная авантюра Филиппа II потерпела грандиозный провал.

Перед герцогом Сидонией со всей остротой встаёт вопрос о возвращении такой армады избитых непогодой и англичанами кораблей. Непрекращающийся зюйд-вест оставляет адмиралу только один выход: добираться назад в Испанию в обход Англии и Ирландии с севера. Возвращение из-за непрекращающихся штормов и полученных кораблями повреждений было неимоверно трудным и стоило испанцам огромных потерь. Спустя полтора месяца после начала отступления эскадра Медины Сидонии вернулась в Испанию, но на некогда блистающую “Непобедимую Армаду” это сборище плавучих развалин уже мало походило. 57 испанских кораблей так и остались лежать на морском дне у берегов Англии, Шотландии и Ирландии. Более десяти тысяч испанских моряков погибли вместе с ними. Для испанского владычества на морях это было весьма эффектным началом быстрого конца”.

2. “Дуке ди Флоренсиа”

Итак, целых 57 больших испанских кораблей нашли свою могилу в водах Британии, и согласно преданию, на каждом из этих кораблей находились несметные богатства. На самом же деле несметные богатства могли находиться только на одном корабле, но, но старинные хроники не донесли до нас его названия. Многие вполне компетентные исследователи полагают, что таким кораблем мог быть только “Дуке ди Флоренсиа” (“Герцог Флорентийский”)…

“…Испанский флагманский корабль “Дуке ди Флоренсиа”, пятидесятидвухпушечный галеон с пятью сотнями матросов на борту, с трудом уходит от своих преследователей. Выглядит он в этот момент не совсем презентабельно: надстройки некогда великолепного судна снесены пушечным огнем англичан, грот-мачта раздроблена, клочья парусов свисают с рей. В переполненном трюме стонут раненые и бормочут свои молитвы монахи-доминиканцы. Хлещет ливень, крепчает шторм”.

Это строки из капитального труда известного средневекового ученого Алонзо Фарнезе “Легенды “Непобедимой Армады” под редакцией историка более позднего времени Луи Джордана. Форнезе опросил некоторых участников бесславного похода в Англию, и составил о наличии сокровищ свое собственное мнение, отличающееся, правда, от свидетельств других специалистов. Однако его версия выглядит очень сильно, по крайней мере лучшей у нас просто не имеется, и потому на ней стоит остановиться более подробно.

“2 сентября 1588 года, — продолжает Форнезе, — “Дуке ди Флоренсиа” приближается к западному побережью Шотландии. Впередсмотрящий видит сквозь сетку дождя скалистый остров Малл; уже спустилась ночь, когда “Дуке” входит в бухту Тобермори и бросает якоря…

…Наконец-то они в безопасности от убийственного огня англичан и бушующего на Атлантике свирепого шторма. Наконец-то можно отдохнуть, подлечить раненых, запастись провиантом, исправить повреждения на корабле. Ведь капитан дон Перейра хочет по возможности скорее вернуться в Испанию — на нем лежит тяжелая ответственность за доверенных ему людей, корабль и за ценный груз на борту — 35 миллионов испанских золотых дублонов…”

…В то время, как несчастный “Дуке ди Флоренсиа” появился в проливе между островом и материком, на прибрежных землях шла кровопролитная война между двумя шотландскими кланами — Маклинами из Дьюерта и Макдональдами из Арднеймерчоу. В борьбе брали верх то одни, то другие, повергая в любом случае в страх и смятение жителей окрестных мест. К тому дню, когда “Дуке” бросил якорь в бухту Тобермори, в победителях ходили Макдональды. Побежденные — сэр Лэчлен Маклин и его люди — находились в весьма затруднительном положении, и появление испанского галеона было им как раз на руку. Маклин был гораздо сообразительней Макдональда, он немедленно договорился с капитаном Перейрой, и в обмен на провиант, воду и прочие услуги получил большой и хорошо вооруженный отряд испанских солдат, с помощью которых так свирепо разделался с Макдональдами, что истребил их клан до последнего человека.

Однако после того, как Маклины стали полновластными хозяевами острова Малл и его окрестностей, у их предводителя Лэчлена с испанцами возникли кое-какие разногласия. Суть этих разногласий история до нас не донесла, но испанцы каким-то образом захватили племянника Маклина — Дональда Глэс. Одно из преданий гласит, что Дональд Глэс, когда понял, что испанцы его уже не отпустят и увезут с собой, якобы поджег пороховой погреб “Дуке ди Флоренсиа”, и галеон влетел в воздух со всем экипажем, а останки его затонули на 15-метровой глубине. Впрочем, три моряка все же спаслись, от них-то и исходят все сведения о последних минутах испанского корабля и характере драгоценного груза…. Случилось это событие 15 ноября 1588 года, и вскоре известие о нем достигло английской столицы…

Существует еще одна довольно-таки сильная, не поддающаяся окончательному опровержению версия о том, что когда королева Елизавета услышала о мужественном поступке молодого шотландца, она решила достойно вознаградить семью Дональда Глэса. Специальным письмом за своей личной печатью королева предоставила этой семье в вечное пользование затонувший корабль и его драгоценный груз. Дар, конечно же, был достоин королевы, но облагодетельствованные им Маклины ума не могли приложить, что с ним делать — более-менее надежных приспособлений для погружения даже на 15-метровую глубину тогда не существовало даже в проекте.

Как бы там ни было, а никакие Маклины не смогли предъявить свои права на затонувший “Дуке ди Флоренсиа”, когда 54 года спустя английский король Карл I правительственным декретом от 1642 года утвердил исключительное право собственности на сокровища испанского галеона, покоившегося на дне бухты Тобермори за графом Арджилльским, который в свое время немало способствовал воцарению нынешнего монарха на английском троне. В декрете, правда, специально оговаривалось, что один процент всех драгоценностей, которые когда-либо будут подняты, должны отчисляться в пользу короны. С тех пор в этом постановлении не было изменено ни запятой, и судьба древнего рода Арджиллов тесно связана с историей галеона.

Арчибальд Арджилл полагал, что обследованием затонувшего галеона ему стоит заняться безотлагательно, только вот злые языки все время твердили, что “Дуке ди Флоренсиа” вовсе не был большим кораблем с запасами золота на борту, а был простым посыльным суденышком, не представлявшим из себя совершенно никакого финансового интереса. Бывали моменты, когда Арджилл и сам верил в это, но однажды решил положить своим душевным мучениям конец и отправился в Испанию, где посетил Мадридский государственный архив и после долгих поисков обнаружил действительную историю испанского галеона. Прочитанные документы убедили его в том, что “Дуке ди Флоренсиа” был кораблем, на котором перевозились деньги всей “Непобедимой армады” в размере 35 миллионов золотых дублонов, и что на поиски этого золота необходимо положить все силы.

К сожалению, история не донесла до нас подробностей попыток Арчибальда Арджилла добраться до трюмов испанского галеона. Одно ясно наверняка — ныряльщики, которых граф нанял для поисков, не нашли своему хозяину долгожданного богатства, и он умер, не получив со дна моря ни пенса. Зато сохранились документы, из которых явствует, что в 1667 году к поискам вплотную приступил сын Арчибальда Арджилльского — Малькольм. К этому времени при особо сильных отливах из воды в ста метрах от берега появлялись верхушки мачт “Дуке ди Флоренсиа”, стоявшего на ровном киле, однако это нисколько не помогало проникнуть внутрь самого галеона — слишком велика была глубина. Следующий граф из рода Арджиллов как-то прослышал, что в Швеции неким мастером Магнусом Госсом было изобретено приспособление, которое позволяет специально обученному и натренированному человеку опускаться в морские глубины более чем на 30 метров. Он тотчас послал в Стокгольм гонца, и через некоторое время Арджилл заключил с Госсом, на приобретение этого приспособления, а также договор с водолазом Джеймсом Молдом из Йорка, который когда-то помогал шведу разрабатывать свой аппарат. Аппарат представлял с собой водолазный колокол из дерева и просмоленной кожи, и мог применяться с корабля при небольшом волнении моря. Арджилл не без оснований надеялся на успех, но все его надежды в конечном итоге не оправдались.

…В июле 1667 года Молд погрузился в этом колоколе в воды бухты и принялся за обследование корпуса. Для начала он начертил самый подробный план его местоположения, а затем установил, что трюмы галеона заполнились песком и илом, и для их расчистки придется потратить немало времени и сил. Однако эти прогнозы оказались сильно оптимистичными: водолаз, как ни старался, а покинуть колокол и проникнуть внутрь корабля не мог, к тому же несовершенная конструкция аппарата не позволяла ему долго находиться под водой — колокол все время заливало через расходящиеся швы, а однажды Молд чуть не погиб, когда внезапно сломалась крепежная балка. Расчистить песок не удалось, и за три месяца работ кладоискатели подняли со дна только три бронзовые пушки и груду всякой корабельной утвари. Все эти “трофеи” положили начало семейной коллекции графов Арджиллов, которая и поныне хранится в их родовом замке Инверэри на берегу залива Лох-Файн, расположенного рядом с бухтой Тобермори. Вскоре сэр Малькольм распрощался с Молдом и нанял другого водолаза, который взялся усовершенствовать изобретение шведа Госса и придумать новые методы расчистки песка, однако прогресс в поисках продвигался очень медленно. Коллекция Арджилла пополнялась, но все эти находки не шли ни в какое сравнение с 35 миллионами дублонов, на которые рассчитывал граф.

Так продолжалось добрых 15 лет, но Малькольму Арджиллу терпения было не занимать, как и средств, которые он тратил на попытки добраться к внутренностям “Дуке ди Флоренсиа”. В конце концов граф стал подозревать, что водолазы его просто дурят, предъявляя всякий хлам в виде ржавых аркебуз, якорей и исковерканной взрывом серебряной посуды, а всё найденное золото втихомолку присваивают себе. Он нанял целый отряд наблюдателей, чтобы те следили за работой водолазов с окрестных скал. Но все было безрезультатно. К тому же вдруг зашевелились и обделенные Маклины: они выстроили на берегу бухты хорошо укрепленный форт и его люди принялись оттуда обстреливать водолазов из пушки и с помощью катапульты метать в них обломки скал. Когда Арджилл попытался разобраться с главой враждебного клана Гектором Маклином, тот заявил, что все “береговые права” принадлежат именно ему, к тому же это именно его предок почти сто лет назад пустил испанский галеон на дно.

Разгневанный граф обратился в королевский суд, и тот подтвердил его право Арджиллов на “Дуке ди Флоренсиа” и его золотой груз Однако в политической жизни страны происходят перемены, которые касаются Арджилла в первую очередь — на английский трон вступил король Яков II, который был ярым католиком, и убежденному протестанту Арджиллу пришлось отправиться в тюрьму по обвинению в государственной измене. Однако графу удалось сбежать из тюрьмы и переправиться на континент, в Голландию. Он тотчас был объявлен государственным преступником, и все его владения (в том числе и права на Дуке ди Флоренсиа) были конфискованы короной. Теперь Арджиллу нечего было терять, и он решил вернуть свои права силой, присоединившись к претенденту на престол герцогу Монмаутскому. Однако восстание против Якова II закончилось страшным провалом, и граф в числе многих других заговорщиков был схвачен и предан суду. 30 июня 1685 года его казнили, и замок Инверэри вернулся во владение Арджиллов только три года спустя, когда короля Якова все же низложили и выслали из страны.

Шло время, и к 1740 году графья Арджиллы стали герцогами. Очередной наследник вдруг вспомнил о “семейных затопленных сокровищах” и немедленно выписал из Франции водолазный колокол самой новой конструкции и нескольких опытных водолазов с целой армией обслуживающего персонала. Снова начались погружения на дно бухты Тобермори, и снова злосчастные 35 миллионов отказывались даваться в руки исследователей “Дуке ди Флоренсиа”. Самым ценным приобретением Арджиллов в результате всей этих изысканий стала бронзовая пушка длиной в 11.5 футов, спроектированная и украшенная самим Бенвенуто Челлини. Пушку эту новоиспеченный герцог Арджилл установил на каменном цоколе перед своим замком, где она стоит и до сих пор. Позже был найден серебряный корабельный колокол и несколько горстей золотых монет, однако это все было малым утешением за потраченные усилия. До остова галеона добраться оказалось невозможно, потому что он был затянут толстым слоем песка и нанесенных штормами в залив ракушек. Мачты, правда, были видны над водой при низких отливах до 1770 года, пока особо сильный ураган, пронесшийся вдоль западного побережья Шотландии, не унес их с собой. С тех пор никаких серьезных попыток добраться до сокровищ испанского галеона не предпринималось целое столетие, пока изобретение более-менее водолазного костюма дало возможность исследователям-подводникам передвигаться по морскому дну. Эпопея “Дуке ди Флоренсиа” обрела новое дыхание.

3. Сплошные разочарования

Летом 1880 года в заливе Тобермори кинул якорь французский корабль “Паскуале” с командой опытных водолазов на борту и во главе с опытным подводным ныряльщиком Мишелем Луарденом. Луарден привез с собой водолазный костюм собственной конструкции, и он намерен продемонстрировать способности своего изобретения путем извлечения сокровищ испанского галеона. По договору с очередным герцогом Арджилльским он имеет право на треть суммы, полученной от реализации поднятого с “Дуке ди Флоренсиа” имущества и золота. 23 июня Луарден совершает свое первое погружение на дно бухты Тобермори и в течение тридцати минут обследует место захоронения останков старинного корабля. Возвратившись на поверхность, он сообщает неутешительные вести: “Дуке ди Флоренсиа” полностью скрыт наносными отложениями, и его местоположение на морском дне выдают лишь песчаные бугры. В течение месяца водолазы и ныряльщики пытаются освободить корабль от песчаного плена, но в один прекрасный день внезапный шторм положил этим попыткам конец. “Паскуале”, которого капитан не успел вывести из бухты в море, разбивается о прибрежные скалы, вместе с ним гибнет и Луарден с большей частью помощников и своим водолазным костюмом.

В 1903 году Арджиллы санкционировали создание “Общества Флоренции” — крупного синдиката по добыче сокровищ с “Дуке ди Флоренция”, и возглавил этот синдикат капитан Уильям Брунс, один из самых образованных и компетентных инженеров в Западной Шотландии того времени. Герцог Арджилльский определил пятилетний срок действия синдиката и отписал Брунсу половину тех сокровищ, которые будут им найдены. Для облегчения изысканий герцог передал инженеру старинный план расположения галеона на морском дне, составленный в 1667 году водолазом Молдом. Брунс вовсю расходует деньги синдиката на покупку самых разнообразных технических средств и подбирает помощников из числа наиболее толковых специалистов. Для начала он обследует дно бухты прожекторами и подводными камерами, но фотосъёмка мало что прояснила — корпус галеона по-прежнему был скрыт толстым слоем песка, который обычными методами не удалить.

Однако Брунс и не собирается сдаваться он выписывает из Глазго три современных паровых экскаватора, с помощью которых рабочие перерывают более двух с половиной гектаров дна бухты, но ничего не находят. Становится ясно, что за триста с лишним лет корабль вместе с песком под воздействием штормов переместился в другое место. Тогда Брунс решил разрыть гору песка чуть ниже развалившегося форта Маклина, из которых тот когда-то обстреливал водолазов Арджилла. Под горой песка он нашел то, что с радостью принял за могилу галеона — орудия, пушечные ядра, металлические сосуды и другие предметы. Казалось, что теперь положение затонувшего корабля установлено, но это было далеко не так. Провозившись со своей техникой больше года (с перерывом на зимний период штормов), Брунс решил прикупить еще кое-какие оборудование, и выбор его пал на только что изобретенные всасывающие насосы.

Летом 1905 года несколько новоприобретенных насосов начали свою работу и сразу же доказали свою эффективность. Находки полились буквально рекой: мечи, абордажные крюки, посуда для пороха, но никаких следов остова корабля, хотя его “могильный холм” был срыт полностью. Брунс привлекает к поискам йоркширского инженера Джона Стирса, который изобрел прибор, способный, как он сам утверждал, установить присутствие любого металла на любой глубине. Прибор состоял из магнита, закрепленного на боярышниковом пруте, и предварительные испытания прошли очень успешно. Стирс принялся за дело с энтузиазмом, и с помощью своего приспособления обнаружил под песком кое-какую серебряную утварь и несколько пушек, но сам корабль так и остался ненайденным.

35 миллионов дублонов, про которые вычитал Арчибальд Арджилл в испанских документах в 1642 году, упорно не желали даваться в руки кладоискателей. В 1908 году истек срок договора, заключенного с Арджиллами, истекли также средства синдиката, и он окончил свое существование. Бухта Тобермори крепко держала сокровища “Дуке ди Флоренсиа” в своих руках, успешно преодолев осаду специалистов вместо со всеми их экскаваторами, водяными насосами и “волшебными палочками”.

В 1909 году в Лондоне было основано новое акционерное общество, руководителем которого стал американский полковник Кеннет Восс. Восс приступает к делу с чисто американским размахом: он выпускает красочный проспект со снимками всех предметов и монет, которые были найдены в бухте Тобермори за прошедшие века и хранящиеся в родовом замке Арджиллов. В зажигательной вступительной статье к проспекту Восс призывает всех желающих оказать его плану, обеспеченному самой современной техникой, финансовую поддержку — американец верит в испанские миллионы не потому, мол, что наслушался всяких слухов, а потому, что досконально изучил мадридские архивы и обнаружил в документах, до которых в свое время не добрался Арджилл, более подробные сведения о “Дуке ди Флоренсиа”. В заключение Восс заявил, что он произвел в бухте необходимые изыскания и вычислил истинное местоположение корпуса корабля, внутри которого находятся вожделенные 35 миллионов дублонов, с веками превратившиеся в целый миллиард…

В очень короткое время необходимые для первых закупок оборудования средства были получены, и Восс отдает приказ о наступлении. В указанном им месте бухты подгоняется большая плавучая платформа с установленными на ней паровыми насосами, и через несколько недель на песчаном дне под платформой образовывается глубиной более десяти метров. Еще через некоторое время Восс может объявить во всеуслышание, что испанский галеон наконец-то найден, и в руки кладоискателей попало первое золото — это было несколько десятков золотых и серебряных монет, а кроме него было поднято оружие, посуда и некоторые предметы той эпохи, стоимостью чуть больше тысячи фунтов стерлингов. Миллионы никак не желали идти в руки.

В тщетных попытках добраться до кассы “Непобедимой Армады” пролетело пять лет, но начавшаяся первая мировая война прервала все работы. Однако после окончания войны полковник Восс снова появляется в бухте Тобермори — с новыми планами, новой энергией и огромным пожарным насосом, изготовленным в Германии. Когда этот насос привели в действие и принялись “сдувать” с морского дна тонны песка, поток находок превратился в мощную реку: мечи, старинные мушкеты, серебряная и оловянная посуда, дублоны и пиастры посыпались как из рога изобилия. К августу 1920 года корпус “Дуке ди Флоренсия” был очищен от песка и прочих наносов почти наполовину, и Восс празднует победу — еще немного, и испанский галеон вывернет к ногам исследователей все свое нутро, но 30 июля с американцем приключается несчастье — он попадает под мощную струю морской воды, бьющую из помпы, и его смывает за борт. Восса доставили в больницу с тяжелыми ранениями, и он вышел из нее законченным инвалидом. В память о неудавшемся миллионере отмель, созданную им из намытого песка, назвали “отмель Восса”. Под таким названием она фигурирует и на современных картах, а следы самого полковника теряются в анналах всеядной истории…

В 1922 году в бухте Тобермори появляется следующий целеустремленный кладоискатель, Джон Айрон — авантюрист из Белфаста. С именем этого человека связана, пожалуй, самая трагическая страница рода Арджиллов и самая таинственная — в истории сокровищ “Дуке ди Флоренсиа”. Методика поиска сокровищ Айрона, мало чем отличалась от методики, примененной Воссом, только помпа находилась не на корабле, стоящем над местом погребения испанского галеона, а располагалась на берегу. Длинный гофрированный шланг шел по дну залива, что упрощало проведение работ в случае сильного волнения. Поиски сокровищ продолжались всего лишь месяц, так как были прерваны странной гибелью герцога Арджилльского — на сей раз это был Рональд Дуглас, капитан королевского военно-морского флота. Поздним вечером 12 июля 1922 года на насосной станции экспедиции Айрона случился пожар, который уничтожил все оборудование, и при этом в огне погибло несколько рабочих. На следующий день на место катастрофы прибыл Дуглас и о чем-то крепко повздорил с Айроном — по свидетельствам лиц, слышавших обрывки неприятного для белфастца разговора, речь шла о какой-то террористической ирландской организации, но смысла тогда никто не уловил. Менее чем через три часа автомобиль герцога обнаружили на дне глубокой расселины на полпути от Тобермори до Инверэри, сам герцог валялся мертвым рядом с ним. Водитель герцога куда-то исчез, и его впоследствии так никогда и не нашли.

Тем же вечером Айрон, не дожидаясь начала официального расследования, и даже разговора со следователем, отплывает на своем корабле в Ирландию. При этом на берегу бухты Табермори остается всё оборудование, не поврежденное пожаром, и стоимость его исчислялась несколькими тысячами фунтов стерлингов — сумма по тем временам не просто немалая, а даже в некотором роде огромная. Следователю это показалось очень странным, особенно в свете событий, которые происходили в связи с обострением англо-ирландских отношений. Всего лишь за год до описываемых событий в Ирландии, являвшейся британской колонией, вспыхнуло мощное восстание, и размах его был настолько огромен, что британскому правительству ничего не оставалось больше сделать, как предоставить Ирландии независимость. Однако полностью отказаться от своего владычества на Зеленом острове Британия не пожелала, и оставила за собой Белфаст, а также принудило ирландское правительство сотрудничать со своими бывшими угнетателями в качестве доминиона [16]. В Ирландии стали назревать события, которые вылились потом в опустошительную гражданскую войну, но в описываемое время на территории самой Великобритании стали орудовать ирландские террористы, и потому следователь вполне резонно предположил, что смерть герцога Арджилльского являлась ничем иным, как убийством, вызванным разоблачением Айрона в связи с действиями террористов — поспешное бегство кладоискателя не оставляло иного вывода, хотя следствию не совсем было ясно, в чем именно мог обвинить Рональд Дуглас своего бывшего компаньона. На поиски ответов шотландская полиция отрядила в Белфаст своих агентов, но те на следы Айрона напасть не смогли. Беглец как сквозь землю провалился, исчез и корабль, на котором он уплыл. Кое-кто начинал поговаривать о том, что Айрон тайно извлек сокровища из затонувшего испанского галеона, а пожар устроил для того, чтобы получить повод ретироваться, не вызывая особых подозрений, но этому плану помешал герцог. Дуглас вдруг узнал, что Айрон работал на ирландских революционеров-националистов, которым позарез нужны были деньги для закупки оружия, и напрямую обвинил его в этом. Кладоискателю ничего не оставалось иного, как устранить Арджилла, чтобы выиграть время для бегства из Шотландии, а шофер герцога был в сговоре с Айроном и сбежал в Ирландию вместе с ним. Следствие охотно приняло бы эту версию, но в ней было много непонятного. Впрочем, и все другие версии тоже не удовлетворяли полицейских, и все они версиями так и остались. В поддержку версии о хищении Айроном ценностей с “Дуке ди Флоренсиа” водолазами было обследовано дно бухты Тобермори, однако специалисты не смогли добраться до останков галеона, так как незадолго до этого произошел песчаный оползень и полностью скрыл корпус корабля от любопытных взоров.

…Следующая экспедиция появляется в бухте Тобермори только спустя 16 лет. На этот раз работы ведет “Англо-голландская спасательная компания”, но безуспешно. Вслед за ней появляется “Английское акционерное общество” — результат аналогичный. После окончания второй мировой войны поисками “фамильных сокровищ” решает заняться лично глава семейства Арджиллов — Джон Дуглас, обергофмейстер королевской резиденции в Шотландии. К поискам “золотой казны” “Непобедимой армады” ему удалось привлечь Королевский военно-морской флот, который откомандировал для этой цели своих лучших водолазов. 45-летний герцог, который и без этих сокровищ считается одним из самых богатых людей Англии, оплачивает аренду нескольких военных кораблей, в составе которого числятся корвет “Глостершир”, скоростной шлюп “Эксетер” и списанное охранное судно “Бовингтон”, и в мае 1950 года этот импровизированный флот бросает якоря в бухте Тобермори.

Руководитель операции, капитан корвета Рой Паркинсон, незамедлительно приступает к обследованию места захоронения “Дуке ди Флоренсиа”, и через несколько недель водолазы добираются до корпуса корабля. На деревянном корпусе корабля видны следы большого пожара, а палубные надстройки корабля, вероятно сорванные взрывом порохового погреба, разбросаны в радиусе 70 метров.

Капитан ставит вопрос о расширении экспедиции и придаче ей дополнительных средств. Герцог, для которого такой поворот дела означает новые расходы, долго раздумывает, консультируется с финансистами и группами, желающими принять участие в предприятии. Вопрос действительно нешуточный: даже если ими удастся поднять клад в 35 миллионов, то ведь и на работу уйдут миллионы. Адмиралтейство обещает свою помощь — для него это неплохой случай испытать свои суда, приборы и водолазов. Группа кораблей под командованием адмирала Маклафлина и лучшие специалисты-подводники готовы возобновить работы на “Дуке ди Флоренсиа”. Тем не менее герцог колеблется, не желая в одиночку нести весь финансовый риск.

Наконец 13 июля 1954 года становится известно, что договоры с другими лицами заключены. 18 августа 1954 года, в первый же день работ, на поверхность поднимают множество различных предметов. К сожалению поисковиков, все они сделаны не из золота, а из олова. К концу сезона корпус полностью очищен от песка, но зато он полностью забит им внутри. В таких условиях действовать испытанными методами нецелесообразно и чересчур рискованно — в любой момент может случиться оползень, и тогда на повестку дня выносится вопрос о подъеме “Дуке ди Флоренсиа” на поверхность целиком. Но к этому времени на бухту обрушиваются осенние штормы, и подготовка к намеченной операции переносится на следующий, 1955-й год…

Однако ни в 1955-м, ни в каком бы тони было еще году спасательные суда в бухте Тобермори больше не появляются. Джон Дуглас, 11-й герцог Арджилльский, внезапно объявляет, что испанские сокровища его уже не волнуют, и он и его семья намерено ставить “Дуке ди Флоренсиа” в покое на вечные времена. Никаких объяснений по поводу этого странного заявления не следует, и потому пресса на все лады начинает строить свои версии. Наиболее правдоподобная из них — в процессе поисковых работ выяснилось, что на “Дуке ди Флоренсиа” нет никаких сокровищ. Герцог эту версию не опровергал, и она стала чуть ли не официальной.

Эту версию усиленно поддержал знаменитый впоследствии, но тогда еще мало кому известный специалист-подводник Робер Стеньюи из Бельгии. Изучив не одну сотню страниц старинных рукописей, множество отчетов и банковских счетов, Стеньюи пришел к выводу, что никакого золота на “Дуке ди Флоренсиа” не было. Чтобы подтвердить свою догадку, он обратился к испанским историкам, и те, проведя собственные исследования, пришли к тому же выводу. Легенды о несметных богатствах, якобы находившихся на галеоне в момент его гибели — сплошной вымысел. “Дуке ди Флоренсиа” не мог быть казначейским кораблем “Непобедимой Армады”, ибо в то время каждое судно имело свою собственную казну. Стеньюи выдвигает предположение, что если уж и покоятся где-нибудь значительные сокровища, то только на Хироне”, испанском галеасе [17], разбившемся у северных берегов Ирландии.

4. “Хирона”

…Галеас “Хирона” появился в заливе Киллибегс в тот момент, когда на его негостеприимных берегах собрались остатки команд трех разбившихся в этом районе о скалы испанских кораблей — “Рата”, “Дюкесса Санта-Анна” и “Сантьяго”, всего около полторы тысячи человек, и среди них было немало лиц, принадлежавших к высшему свету Испании. “Хирона” нуждалась в самом основательном ремонте, но корабельные умельцы с помощью окрестных католиков, в число которых входил и яростно ненавидевший англичан богатый граф Максуин, этот ремонт произвели всего за две недели. И хотя мастера сделали все, что могли, но становится ясно, что достичь Испании на “Хироне” в нынешнем ее состоянии — дело безнадежное. 23 октября испанцы грузятся на “Хирону”, поднимают паруса и отплывают в сторону Шотландии, рассчитывая на помощь шотландского короля Якова VI, сына казненной англичанами Марии Стюарт.

Перегруженный людьми и ценностями галеас разбился штормовой ночью с 26 на 27 октября 1588 года, налетев на скалы Банбойес недалеко от замка Данласс в результате роковой поломки наспех сделанного руля. “…Рифы! Впереди рифы! — раздался отчаянный вопль. Набегающие из мрака пенные валы мотали огромный корабль, словно игрушку. Один из моряков бросился нанос судна и перерубил якорный канат. Но было уже слишком поздно. Обезумев от ужаса, команда в бессилии уставилась на нависшую над судном свинцовую массу воды. С грохотом, возвещавшись, казалось, о конце света, галеас “Хирона” ударился о скалы. Пушки, пушечные ядра, ящики с провиантом, сундуки с драгоценностями исчезли в пучине, так же как и полторы тысячи человек, слишком измученных, чтобы хотя бы попытаться бороться с бушующим морем…” (Р. Стеньюи. “Сокровища Непобедимой Армады”).

Из 1500 человек, по некоторым сведениям, удалось спастись пятерым морякам (другие данные свидетельствуют о семи спасшихся), остальные нашли свою могилу в бурных водах, в том числе и дон Алонзо Мартинес де Лейва, второе лицо “Армады” и преемник Сидонии на посту главнокомандующего в случае смерти последнего. Через неделю о случившемся был извещен вице-король [18] Ирландии — один из осведомителей докладывал, что “…галеас, вышедший из Киллибегса, битком набитый испанцами, следовал вдоль берега по направлению к островам, расположенным вблизи Шотландии, пока не потерпел крушение у скал Банбойеса. И корабль, и вся команда погибли, за исключением пяти человек, кое-как достигших берега. Скала Банбойес находится недалеко от замка Сорли Боя…”

Сорли Бой Макдоннел был местным сквайром. Его ненависть к англичанам была общеизвестна: тридцатью годами раньше граф Эссекс, наводивший “порядок” во владениях британской короны, со своей челядью убил жену Сорли Боя и его младших детей вместе с 600 беженцами, укрывшимися на острове Ратлин, расположенном в Северном проливе между Ирландией и Шотландией за то, что тот не пожелал покориться загребущим пришельцам с туманного Альбиона. С тех пор Макдоннел хоть и смирился для видимости с владычеством могущественной британской короны, но на деле только и искал случая напакостить англичанам, захватившим его страну, а также поживится за их счет, и его имя, как оказалось, было связано с “Хироной” самым непосредственным образом.

…О “Хироне” Робер Стеньюи впервые услышал в 1956 году, и с той поры мысль об этом судне ни на день не покидала кладоискателя. Он завел специальную папку с надписью “-Х-“, и стал заносить в нее все сведения о заинтересовавшем его галеоне. Папка пухла день ото дня, но Стеньюи понадобилось еще 12 лет архивных розысков, прежде чем он смог приняться за водолазные работы. В распоряжении исследователя были тысячи расшифрованных и прочитанных им документов, начиная с показаний ирландских рыбаков и кончая секретной перепиской короля Филиппа II. Для этого Роберу пришлось побывать в архивах Испании, Франции, Бельгии, Голландии, Англии, Шотландии и Ирландии. И чем больше времени он проводил в архивах, чем больше документов он изучал, тем большим мраком покрывалась тайна гибели “Хироны”. А сбивали исследователя с толку слишком уж красноречивые свидетельства очевидцев и историков относительно места гибели галеаса. Так, например, по словам одного очевидца, трагедия разыгралась у скалы Банбойес, а другой утверждал, что судно разбилось у Дамбы Гигантов. Третий уверял, что “Хирона” нашла свой конец, налетев на рифы, а вот четвертый точно знает, что какое-то судно вроде как затонуло в бухте Бушмиллз… Вот и попробуй тут разберись, кто говорит правду, а кто обманывает, попробуй определить, где же все таки лежат остатки Хироны!

“…С драгоценным грузом пяти кораблей “Хирона” была помечена мною двумя восклицательными знаками еще в 1956 году, — пишет Стеньюи по этому поводу 12 лет спустя. — Позднее, чем больше я рылся в архивах, тем больше мне хотелось добавить и третий. Мне мешало только одно обстоятельство — я не знал, где лежит корабль. В национальных архивах имелось множество упоминаний о “Хироне, но все эти упоминания по большей части были настолько противоречивы. что только вредили моему расследованию…”

Стеньюи начинает заново сопоставлять прочитанные документы и переосмысливать полученную информацию. Он обратил внимание на материалы, в которых освещаются некоторые моменты жизни и деятельности не отличавшегося до гибели “Хироны” особым богатством хозяина замка Данласс Джеймса Макдонелла. У главы клана после памятного 1588 года завелись деньги, причем немалые, на которые он смог заново отстроить свой обветшавший замок, сделав его еще более неприступным. Робер Стеньюи задался вопросом: а действительно ли этот Макдоннел не знал о крушении “Хироны”, когда в декабре 1588 года писал лорду-наместнику в Дублин, что Алонсо де Лейва якобы пытался высадиться в его владениях, но получив отпор, убрался на своем корабле восвояси? Против этого говорили некоторые дошедшие из глубины веков сообщения.

Так, 1 августа 1589 года вице-король Ирландии приказал некоему капитану Торнтону поднять испанские орудия, обнаруженные на месте крушения. Но было слишком поздно: еще 27 июля в Дублин пришло следующее послание: “Два испанца и один шотландский капитан прибыли на место крушения, чтобы установить вес спасенных орудий. Сообщают также, что там находится много золота и серебра…”. В 1597 году губернатор сэр Джон Чичестер писал: “У семейства Макдоннелов есть пять орудий с испанских кораблей, следовавших вдоль побережья после морского сражения с нами в 1588 году. Я потребовал отдать вышеупомянутые орудия… но они наотрез отказались доставить их”. В архивах были обнаружены также упоминания и о сокровищах: кроме нескольких бочек вина Джеймс Макдоннел заполучил “три сундука драгоценностей, которые были доставлены в Данласский замок…”

Теперь Стеньюи стало все понятно. Он записал в своем дневнике следующие строки:

“…Все искали “Хирону” именно у скал Бенбойеса! Действительно, в устье реки, которая сейчас называется Буш, есть скальный мыс. Но, во-первых, я убежден, что ирландцы водили всех за нос. Подумай только: ведь они, и только они, преспокойно выуживали серебро и пушки со дна. Стали бы они открывать правду тем же англичанам или любым другим чужестранцам!”

После этого неприятного открытия Стеньюи решает продолжать работу в направлении продолжения поисков остатков “Хироны”. Испанское золото, основную часть которого подняли со дна моря еще четыреста лет назад люди Макдоннела, его мало волновало, потому что он был археологом-бессребренником, и всю жизнь заявлял, что между настоящей археологией и кладоисканием лежит пропасть, которая гораздо глубже, чем между какими бы то ни было другими вещами. С еще большей настойчивостью и упорством продолжает Стеньюи докапываться до истины, и в конце концов добивается своего: даже не побывав еще на месте событий, он с точностью до десятка метров определяет место, где покоится “Хирона” — уникальный случай в истории кладоискательства! А помогли ему в этом природная наблюдательность и умение анализировать.

“…Как-то я отыскал несколько карт Ирландии ХVI века, — записывает Робер Стеньюи далее, — и выяснил, что единственными пунктами, обозначенными в районе между селением Потраш на побережье и островом Ратлин, были замок Данласс и река Бойз (известная теперь как Буш). А это значит, что они были единственными ориентирами, на которые могли ссылаться. Вот почему вторая ошибка всех историков ХIХ века (а те, кто пытался до нас разыскать сокровища, основывались на их указаниях) заключается в том, что они слишком буквально подходили к этим ориентирам. Не задумываясь, ныряли они у Данласса или в устье Буша. Я развернул крупномасштабную карту северной части Ирландии, составленную в 1904 году и обратил внимание на то, что неподалеку от Данласса имеются сразу несколько объектов с несколько необычными для этих мест названиями: Спаньярд-рок, Спаньярд-Кейв, Порт-на-Спанья (Испанская скала, Испанская пещера, Испанский порт). Между последними двумя располагался мыс Лакада — а это, знаете ли, не слишком ирландское название, не иначе, как происходит от чьей-то фамилии явно испанского происхождения. И что самое странное, все они: и Испанская скала, и Испанская пещера, и Испанский порт, и мыс Лакада — находились в одном месте!”

Стеньюи приходит к выводу, что все эти названия возникли не случайно, а именно в связи с крушением “Хироны”. Следовательно, они точно указывают место, где покоятся остатки галеаса. Дальнейший ход мыслей исследователя был приблизительно таким. Названия эти придумали местные жители. Но употребляли они их только в разговорах между собой. Англичане же об этом ничего не знали. Так продолжалось довольно долго, и лишь спустя три столетия, когда от “Хироны” ничего, в сущности, не осталось, а следовательно не было больше смысла скрывать правду, жители окрестных деревень сообщили появившимся в их краях топографам передававшиеся из поколения в поколение местные названия. Возможно, в 1904 году никто из них уже и не знал, откуда появились столь странные названия…

“…Пожалуй, нам все же стоило отправиться туда и посмотреть, не оставил ли чего-нибудь и на нашу долю пронырливый и хитрый Сорли Бой, — решается наконец Стеньюи. — Мы покидаем Лондон на рассвете, а на следующий день достигаем побережья Атлантики. Штормит. О выходе в море в такую погоду не может быть и речи. Согнувшись вдвое, мы с моим старым другом, бельгийским фотографом Марком Жасински, с трудом бредем против ветра по узкой овечьей тропе к “Испанскому порту”. “Испанский порт” представляет собой внушительное зрелище: огромный круг из трехсотфутовых отвесных скал. Скалы совершенно черные. Лишь кое-где проглядывают пятна красноватой земли, да редкие клочки зеленого дерна, и белые пятна горных баранов слегка оживляют пейзаж. Рухнувшие глыбы земли образовали некое подобие пляжа. Волны обрушиваются на мыс Лакада, вздымая в небо мириады брызг. Хлопья желтой пены кружатся в воздухе, словно гигантские бабочки. Марк повернулся ко мне:

— После четырехсот лет такого буйства что может остаться от затонувшего деревянного судна?”

…Первое же погружение Стеньюи под воду — случилось это 27 июня, когда погода несколько улучшилась — блестяще подтвердило блестящую догадку: на глубине какого-нибудь десятка метров он находит первые предметы с “Хироны” — бронзовую пушку, чугунные ядра, свинцовые чушки, служившие балластом, и целую россыпь золотых, серебряных и медных монет. Три сезона продолжались поиски Стеньюи в бухте Порт-на-Спанья. За это время они перекопали буквально все дно бухты, перелопатили десятки тонн песка и щебня, обследовали каждую расщелину и углубление. Работа была необыкновенно трудной и опасной. И прежде всего из-за сводившей конечности холодной воды. Мешали зеваки. А с молодыми людьми, намеревавшимися провести параллельные поиски, дело едва не дошло до драки. Пришлось обратиться в суд.

Однако все трудности, которые пришлось исследователям испытать за эти три года, окупились, по мнению Стеньюи, сторицей.

“…О наших находках распространялись самые фантастические слухи, — иронически живописует археолог. — Если верить им, то найденное золото уже давно перекрыло все запасы Форта Нокс [19]. Каждый вечер толпы туристов заполняли маленький порт. Они жаждали помочь нам считать золотые слитки сервизы из золотого серебра. Местная учительница задала своим ученикам сочинение на тему “Аквалангисты”. Она показала нам некоторые работы. Так вот, по мнению местных ребятишек, мы уже подняли 200 тонн золота в слитках и несколько пушек, целиком отлитых из чистого золота”.

Однако находки Стеньюи в финансовом плане были куда как скромнее — всего 300 золотых и 600 серебряных монет. Еще несколько массивных золотых цепей и инкрустированных золотом и серебром предметов — это все, что оставил на долю кладоискателей прыткий Макдоннел. Основную же часть найденного “богатства” составляло 12 тысяч предметов, представлявших лишь археологическую ценность — металлические части оснастки “Хироны”, бронзовые пушки, ядра, проржавевшие насквозь мушкеты и пули от них, а также прочая амуниция. Сам Стеньюи считает, что ему крупно повезло — это был его первый успех на поприще подводной археологии, ведь ему посчастливилось сделать одно из величайших исторических открытий, потому что до этого момента ни один музей мира не мог похвастаться не то что пушкой, но даже ржавым гвоздем с принадлежавшего “Непобедимой Армаде” корабля.

5. Поиски продолжаются в архивах

Как бы там ни было, а сокровища “Непобедимой Армады” снова ускользнули от современных кладоискателей, как это было с “Дуке ди Флоренсиа”. До сих пор точно не установлено, какой величины богатства были разграблены ирландцами несколько столетий назад с “Хироны”, семья герцогов Арджилльских также хранит непробиваемое молчание. Нынешний герцог Арджилльский, Роджер Арчибальд Дуглас — один из богатейших людей Шотландии, и его состояние лишь ненамного меньше личного состояния самой английской королевы Елизаветы. Официально свое гигантское состояние этот шотландский клан “заработал”, спекулируя земельными участками в разных концах страны, однако многие наиболее осведомленные поговаривают, что Арджиллы извлекли золото из “Дуке ди Флоренсиа” еще в XVIII веке, когда они неожиданно для всех разбогатели, но “списали” сей факт на особо удачную сделку, произведенную в Канаде. Произошло это в 1740 году, а именно в том же году Артур Арджилл был пожалован королем в герцоги, не имея перед короной практически никаких заслуг. Правда, этот высший дворянский титул можно было преспокойно купить, однако такому покупателю затея вылилась бы в немалую сумму, которая и ныне по карману только очень и очень богатым людям. Журналисты, склонные к всяческим разоблачениям, весьма уверенно полагают, что Артур Арджилл именно так и поступил, завладев сокровищами испанского галеона, а возникающие время от времени поисковые экспедиции просто-напросто санкционируются новоявленными герцогами для того, чтобы никто не подумал, что золото “Испанской Армады” уже давно перешло к ним. Правда, никто из них так и не объяснил, зачем Арджиллам понадобилось избирать такой сложный путь, но тем не менее эта версия остается одной из самых главных.

“…В чересчур затрадиционализованной Англии реальную силу имеют порой и тысячелетней давности законы, — пишет в своей статье “Тайна Тобермори” известный британский публицист Дональд Росс, — а потому нынешним Арджиллам в случае разоблачения вполне серьезно грозит привлечение к ответственности за уклонение от налогообложения — ведь Карл I хоть и утвердил исключительное право собственности владельцев Инверэри на сокровища “Дуке ди Флоренсиа”, но налогов с полученного любым путем богатства он никогда не отменял. Неуплаченные налоги с поднятых со дна моря сокровищ ныне могут вырасти в такую сумму, что герцогам Арджиллам и на самом деле легче скрывать свою находку, чем выставлять ее на всеобщее обозрение, к тому же вполне реально следует учитывать и процент, который по тому же закону положен британской короне. Да, оппоненты нам твердят, что эта версия слишком неуклюжа, однако опять-таки, когда дело касается архаичных законов Англии, то тут хороши любые версии, тем более что эту версию ни сами Арджиллы, ни их защитники до конца опровергнуть так и не смогли”.

Однако ни “Дуке ди Флоренсиа”, ни “Хирона” не были единственными кораблями испанской “Непобедимой Армады”, на которых предположительно могли находиться сокровища, достойные внимания кладоискателей. Недавно в Национальном архиве Глазго археологом Уильямом Белью был найден документ, в котором рассказывалось о некоем “человеке по имени Эдвард Меттюс”, жителе поселка Мабдал на одиноком островке Сул-Скерри, расположенном севернее Гебридских островов, который в самом начале ХIХ века обнаружил в пустынной бухте Иннис на восточной стороне острова останки затонувшего корабля “Армады”. Кроме нескольких десятков золотых брусков и бронзовых пушек Меттюс нашел также личную печать…самого Великого Инквизитора! Тогда находка этой печати ни Меттюсу, ни государственным чиновникам, через которых “прошло” это дело много лет спустя, ничего не сказало, а найденный корабль более детальному обследованию не подвергался, потому что очень скоро сильный шторм сбросил его останки в глубокую подводную расщелину, до дна которой с техникой прошлого добраться было просто невозможно. И только в середине нынешнего столетия появились сведения, что на галере “Нуэстра ди Алманда” находились все средства, которые инквизиция выделила для насаждения католицизма в покоренной Англии, а так как финансовое состояние инквизиции в те годы было гораздо более впечатляющим, чем финансовое состояние самого испанского короля и его сановных вельмож во много раз, то можно себе только представить, какое богатство перевозилось на “Алманде”!

Согласно архивным документам, инквизиторский корабль исчез из поля зрения моряков фрегата “Рио-Муни”, который его сопровождал после так печально закончившегося сражения, где-то у берегов Северной Шотландии, между Оркнейскими и Шетландскими островами. В Испанию ни “Нуэстра ди Алманда”, ни Великий Инквизитор не вернулись, и сейчас можно уверенно предполагать, что они погибли в водах именно острова Сул-Скерри — иначе как там оказалась печать инквизиторского ордена, которую сам Инквизитор имел право потерять только вместе с собственной головой? В 1998 году в американском журнале “Занимательная археология” появилась заметка о том, что тайной “Нуэстра ди Алманда” заинтересовался кладоискательский консорциум из Бостона “Филдинг Тризес компани”, но дальше этого дело не пошло. Известный французский кладоискатель Мишель Поли, к которому журналисты обратились с предложением прокомментировать возможность извлечения клада острова Сул-Скерри, заявил, что для серьезной заинтересованности сокровищами испанских инквизиторов не хватает многих данных, однако эти данные могут быть получены, если произвести дополнительную разведку в архивах. Но и на этот раз слова остались только словами, и потому можно полагать, что если раскрытие “загадки Сул-Скерри” и является делом будущего, то это будущее не является ближайшим.

Еще одно сообщение, касающееся сокровищ “Непобедимой Армады”, поступило из ирландского города Килраш, который расположен на берегу залива Шеннон в юго-западной части страны. В 1990 году несколько жителей этого города, занимаясь устройством частного причала на безлюдном мысе Луп-Хед, обнаружили в песке три хорошо сохранившихся двадцатигаллонных[20] деревянных бочонка с золотыми испанскими монетами времен правления Филиппа II. Специалисты, в руки которых попали эти бочонки и некоторые монеты, вполне уверенно предположили, что золото наверняка имеет отношение к “Непобедимой армаде”, так как сохранились сведения, что ровно 400 лет назад в этих местах потерпели крушение три испанских корабля, останки которых в свое время были обследованы местными жителями, но в архивах Килраша были найдены сведения также о том, что был еще и четвертый корабль, который бросил якорь в заливе Шеннон 23 ноября 1588 года, но после обрушившегося на него ночью шторма исчез неизвестно куда. Глубины залива в этом месте были настолько значительны, что произвести разведку дна обычными средствами не представлялось возможным, а траление железными и деревянными кошками не дало никаких результатов, и жители Килраша вскоре оставили все попытки поживиться имуществом испанского корабля — скорее всего его штормом вынесло далеко в море, где он или затонул, или отправился в Испанию.

Специалисты, “поработавшие” с найденными бочонками, установили, что они — только часть большой партии золотого груза, состоявшей не менее чем из ста единиц, так как все они были помечены цифровыми обозначениями с помощью раскаленного клейма. Однако до сих пор не ясно, где скрывается остальное богатство — под многометровым слоем песка на мысе Луп-Хед, или же в море, утопленное штормом? Швейцарский подводный археолог Брэд Хольбан, обследовавший прилегающую к пляжу Луп-Хед акваторию, полагает, что для более детальных поисков нужны немалые средства, на которые можно рассчитывать только тогда, когда будут получены дополнительные данные. А за этими данными, в свою очередь, следует отправляться не куда-нибудь, а именно в Испанию, где хранятся все архивы, касающиеся каждого из кораблей “Непобедимой Армады”.

Итак, все по-прежнему упирается в архивы. Однако архивы — это вам не простая библиотека, где каждая книга внесена в реестр и ее место на полке четко в этом реестре зафиксировано. В архивах зачастую определено только общее направление группы документов, и этих документов в такой группе могут содержаться десятки и сотни тысяч. В Мадридском национальном архиве, например, скопилось более 10 миллионов всякого рода документов, касающихся “Непобедимой Армады”, и пойди разберись тут, как среди всей этой грубо рассортированной груды отыскать нужные бумаги. Однако американец Николас Роллинз, который потратил на создание своего археологического музея во Флориде более 50 миллионов долларов, намерен послать в испанские архивы лучших специалистов для систематизации всех сведений об испанском парусном флоте с целью прояснения многих животрепещущих вопросов, касающихся именно “Армады”, и на которые до сих пор нет четких ответов. В числе прочих он намерен “разделаться” и с тайной происхождения трех бочонков с золотом на мысе Луп-Хед, а также с загадкой исчезновения Великого Инквизитора и его сокровищ в 1588 году. Он вполне может рассчитывать на успех, так как считается одним из самых удачливых кладоискателей после таких “Бэтменов Подводного Поиска”, как Стеньюи, Фишер и Кип Вингер, речь о котором еще впереди.

Глава 14. "Иноземцы" в Московии

…Нумизматика, как и филателия, возникла только в прошлом столетии, однако в отличии от филателии, предмет изучения нумизматики существует многие тысячи лет — это, как известно, монеты. Нумизматика выросла из коллекционирования старинных монет, зародившегося еще в древности, и уже в Риме I–II в.в. н. э. были коллекционеры, собиравшие не только римские, но и более старые греческие монеты. Ныне коллекционирование приняло настолько массовый характер, что наличных мировых запасов монет попросту не хватает, и поэтому основные надежды коллекционеры возлагают именно на кладоискателей. С подобными же надеждами на кладоискателей взирают и нумизматы-ученые, и к слову сказать, кладоискательство эти надежды вполне оправдывает.

Однако не только радость дарят нумизматам кладоискатели, но зачастую и немалые разочарования. Очень много кладов, особенно у нас в стране и в последнее время, для науки как таковой пропадает навсегда. И дело не в том, что ценные вещи, найденные в этих кладах, разворовываются и расходятся по миру неконтролируемым потоком (в конце концов многие из них все же попадают в руки ученых), а в том, что нумизматика, как один из важнейших разделов исторической науки, основывается в первую очередь на изучении самого места захоронения клада и анализе причин, по которым этот клад был спрятан именно в этом самом месте (то же самое касается и затонувших кораблей). В этом плане страдает также и вся историческая наука в целом. Кто знает, сколько исторических тайн и загадок можно было раскрыть, если бы к изучению найденных кладов приступили не беспринципные хапуги, мечтающие разбогатеть, а ученые-историки!

В свете вышеизложенного хочется вспомнить несколько историй, которые как нельзя лучше способны проиллюстрировать безнадежное положение, в которое попадает нумизматика, когда за дело принимаются не специалисты, а случайные люди.

…Весной 1963 года в селе Матюши Белоцерковского района Киевской области был найден клад римских монет — так называемых денариев I–II века нашей эры. Его обнаружил местный механизатор в полусгнившем пне на берегу реки Раставицы, но так как этот человек (как, впрочем, и жители всего села) ни в исторической науке, ни даже в кладоискании не были искушены, то этому бесценному кладу была уготована довольно печальная участь. Открыватель клада взял только часть денариев, но и те со временем раздарил, даже не имея представления о том, с чем именно свела его неразборчивая судьба. Вскоре на разворошенный пень наткнулись дети, у которых здравого смысла еще меньше, чем у некоторых взрослых, и не нашли старинным монетам лучшего применения, как использовать их в качестве плоской гальки для швыряния в реку. Ученым стало известно о находке только после того, как все было кончено — один из туристов, проходивших берегом реки, был сотрудник института археологии, он случайно обнаружил в воде несколько странных желтых кругляков, и разобравшись в природе своей находки, забил тревогу.

Экстренно прибывшие в Матюши сотрудники Белоцерковского краеведческого музея кинулись на розыски бесценного клада, но после долгих скитаний по берегу Раставицы им удалось собрать только 16 монет. Так для науки пропал клад, который мог бы быть использован для изучения древней истории и экономики целого региона — кто знает, какие раритеты, или даже уникумы могли в нем находиться! Ведь среди найденных монет оказалась и монета, которой во всех музейных коллекциях мира не насчитывается и двух дюжин экземпляров — это так называемый златник Владимира Святославовича, золотая монета, ходившая в некоторых землях Киевской Руси в Х веке. Но ничем сейчас не обосновать ее появление среди римских денариев начала первого тысячелетия. Ведь до сих пор среди всех ученых мира, занимающихся изучением историей восточных славян, идет спор о том, каким именно древнерусским княжествам, зависимым от великих князей литовских в XI–XIV веках разрешалось чеканить свои собственные монеты. До сих пор найдены только монеты двух удельных князей — Владимира Ольгердовича, а также Дмитрия-Корибута Ольгердовича, правившего в Чернигове во второй половине 14-го столетия. Однако происхождение этих монет очень неясно, потому что они были обнаружены не в кладах, а куплены у торговцев монетами.

Подлинность сомнительной монеты может быть подтверждена только лишь тогда, когда она обнаружена в кладе своего времени. В других случаях к монетам, подобным “ольгердовым”, нумизматы и историки относятся с очень большой осторожностью, потому что, по мнению специалистов, они вполне могут оказаться фальшивыми, точнее, антикварными подделками, и появились на свет именно в то время, когда резко возрос интерес к древнерусской нумизматике, то есть после 1873 года. Находка хотя бы одной такой монеты в кладах полностью сняла бы сомнения относительно подлинности и остальных и имела бы огромное значение, а пока ученым приходится довольствоваться только исторически правдоподобными версиями. То же самое относится и к найденному на берегу Раставицы златнику Владимира Святославовича. Это очень редкая монета, достойная занять центральное место в любой коллекции древних монет, могла оказаться в реке случайно, а могла попасть туда и из клада, найденного матюшинским “археологом”. Кто сейчас это может сказать со всей определенностью? Кто и когда спрятал на берегу реки этот клад?

Однако существуют ситуации, когда с находки клада исторической науке обламывается очень жирный куш, что касается информационного сопровождения этого клада. Поразительным примером такого везения может служить находка богатого (по научным меркам) клада в Москве в 1975 году, когда археологами был найден очень богатый клад так называемых макукинов — серебряных пиастров XVII века, отчеканенных испанцами в Америке. Вообще в Москве только в нынешнем тысячелетии было найдено большое количество кладов старинных монет, но в основном это были русские деньги более поздних времен, а вот западноевропейские монеты в руки кладоискателей попадались нечасто. Первый из них был отрыт во дворе постоялого двора на Сретенке в 1901 году и состоял из 1250 германских денариев XI века, а во втором, найденном в стене дома, предназначенного под снос в 1913 году, обнаружилось всего 15 шведских монет начала XVIII века. Однако оба клада были распроданы нашедшими их еще до революции, и в руки ученых ни одной монеты так и не попало, хотя сведения о том, что они существовали на самом деле, дошли до нынешних времен и весьма достоверны — сохранились фотографии, сделанные при находке кладов.

15 мая 1975 года при отрытии строительного котлована в Ипатьевском переулке с глубины шести метров ковш экскаватора вынес на поверхность позеленевший медный котел, в котором было 3398 серебряных монет, отчеканенных в Испании и Испанской Америке в XVI — начале XVII века. Сам по себе факт этой уникальной находки ставил под сомнение многие устоявшиеся аспекты отношений Запада с Востоком в те далекие времена, но многие специалисты были склонны полагать, что клад этот имеет более прозаическое происхождение — для них не существовало никаких сомнений в том, что монеты попали в Москву в XVIII–XIX веках, в частности в 1812 году с каким-нибудь французом, который впоследствии по каким-то причинам не имел возможности увезти эти клады с собой при отступлении из Москвы. Но по-настоящему разгадкой тайны Ипатьевского клада занялись только тогда, когда два года спустя на строительной площадке в районе метро “Коломенская” не был найден клад, состоявший из аналогичных монет.

Хронология событий, сопровождавших находку клада, вкратце выглядела так: 28 июля 1977 года в отдел нумизматики Государственного Исторического музея позвонил директор строительного управления, производившего работы в пойме Москвы-реки. Он сообщил о том, что студенты из стройотряда МЭИ во время расчистки стен одной из траншей “наковыряли” какие-то древние монеты — неправильной формы, как выразился директор, “с гербами и крестами”. Научные сотрудники музея тотчас выехали на место находки и рассмотрев “выковырянные” монеты, с удивлением обнаружили, что это такие же монеты, какие были найдены за два года до этого в Ипатьевском переулке — серебряные пиастры, или макукины.

Осмотр места находки показал, что клад попал сюда недавно. Как это произошло, установить было несложно — строительная площадка нуждалась в основательной подсыпке грунта, и вот где-то в историческом центре Москвы экскаватор “зачерпнул” медный сосуд с монетами и погрузил его на машину. В Коломенском самосвал ссыпал клад вместе с землей и мусором, и по нему, растаскивая монеты, не один раз прошлись бульдозеры, которые нивелировали грунт. Потом насыпь утрамбовали, и через некоторое время экскаватор, который прокладывал траншею для теплотрассы, зацепил край широко разбросанного клада и выбросил часть монет в отвал. Но до тех пор, пока студенты не занялись зачисткой траншеи, ни одна монета так и не была замечена…

В тот же день археологи приступили к работе. К сожалению, выяснить, откуда именно была привезена “кладоносная” земля, не удалось, и потому пришлось довольствоваться тем, что осталось. До сумерек удалось выкопать почти 200 монет и помятый обломок медного сосуда — по всей вероятности, в этом сосуде и содержался привезенный клад. На следующее утро раскопки возобновились с утроенной силой — пришло мощное подкрепление в лице отряда студентов-историков с лопатами и прочим “землеройным” инструментом, к тому же удалось договориться со строителями, и они одолжили кладоискателям экскаватор. И хотя плотно спрессованный грунт, который на три четверти состоял из дробленного кирпича, существенно затруднял поиски, за четыре дня было найдено 1209 серебряных монет общим весом 6 килограммов и два обломка медного сосуда.

Найденные в 1975 и 1977 годах испанские макукины были крупнейшим собранием аналогичных монет в мире, так как во всем мире в музеях не хранилось и половины от “московской коллекции”! Эти монеты столь редки в нумизматических коллекциях, что сегодня очень трудно поверить в то, что в свое время, по подсчетам специалистов, они были отчеканены миллиардными тиражами. И потому, для того, чтобы разобраться в истории появления такого количества этих раритетов в земле древней Москвы, ученым понадобилось основательно потрудиться для вскрытия сложных переплетений исторических, политических и социальных событий тех далеких веков, когда эти экзотические пиастры чеканились.

Одна из главных особенностей найденных монет — их внешний вид. Макукины представляют собой грубо обработанные серебряные пластины неправильной формы, надписи и знаки на них неразборчивы, но совсем не потому, что стерты временем. Дело в том, что заготовки для монет отрубались от цельной серебряной полосы и чеканились вручную — с помощью молотка и пары штемпелей. В Америке, видимо, поэтому и назвали их макукинами: считается, что это название происходит от арабского прилагательного “макук” — “неправильный”, но со всей определенностью этого сейчас уже не сможет утверждать никто.

Первые макукины были отчеканены в 70-х годах XVI века. В это время Испания стала крупнейшей колониальной державой, но что самое главное — в Новом Свете конкистадоры обнаружили богатейшие месторождения золота и серебра. Единый рудный массив, протянувшийся вдоль западных берегов континента от Калифорнии в Северной Америки до Чили в Южной, оказался целиком в руках испанцев. Разработки богатейших копей начались сразу же после завоевания, и только за первую половину нового столетия испанцы ввезли в Европу золота и серебра больше, чем его было там до открытия Америки.

В первые десятилетия своего господства на американском континенте добытое серебро отправлялось в Испанию в слитках, но потребность развивающихся колоний в своей собственной монете и необходимость упорядочить учет постоянно растущего производства и вывоза драгоценных металлов заставили высшую знать Нового Света потребовать от испанского короля разрешения производства монет в Америке. 11 мая 1535 года Карл I подписал указ об открытии монетного двора в городе Мехико, а в апреле следующего года новое предприятие выпустило первую продукцию из местного серебра.

Американское серебро было поистине “золотой жилой” Испании. Для того, чтоб оградить свои богатства в Новом Свете от посягательства иностранных конкурентов, в первую очередь голландцев и португальцев, а также поставить под контроль вывоз драгоценных металлов и прочих богатств континента, испанские власти ввели строжайшую монополию на торговлю со своими заокеанскими владениями. Доступ иностранным судам в территориальные воды американских колоний был закрыт еще в самом начале XVI века, и Испания, казалось бы, должна самым натуральным образом распухнуть от золота, серебра и прочих драгоценностей, но драгоценные металлы, в огромных количествах поступали из-за океана, только создавали видимость процветания. Страна, не заботившаяся о своем собственном производстве, но тратившая баснословные средства на удовлетворение своих потребностей исключительно за счет импорта, была буквально обречена на то, чтобы стать лишь перевалочным пунктом на пути драгоценных металлов. Сохранились свидетельства российских послов в Испании П.И.Потемкина и С.Румянцева, которые сообщают в Москву о том, что сами испанцы “…в иные земли для купечества мало ездят, потому что из всех земель привозят к ним товары всякие, которые им надобны, а у них за те товары золото и серебро емлют и на масло деревянное меняют и на гишпанское вино и на лимоны… А больше всех в государстве их промысел чинят галанские земли купецкие люди и живут домами в городах испанских”.

Логическим результатом неограниченного притока в Европу дешевого американского серебра явилось понижение его стоимости. А поскольку серебро выступало в роли всеобщего эквивалента, это вызвало рост дороговизны: “революция цен”, как ныне принято называть это явление, или по-простому — инфляция — усугубила разорение Испании. С каждым годом ее жители были вынуждены отдавать за одни и те же товары все большее количество золота и серебра. Таким образом, именно драгоценные металлы, которыми испанцы наводнили Европу, стали первопричиной полного оскудения некогда развитой и богатой страны. Именно эта ситуация самым наглядным образом объясняет, почему из миллиардов серебряных макукин, “приплывших” из Америки в Испанию, до нашего времени дошли лишь единицы.

Век этих редких ныне монет был чрезвычайно короток. Испании надо было покупать, покупать и покупать — всё и немедленно. Но макукины не вызывали никакого доверия у европейских купцов — в архивах разных стран сохранилось немало документов о судебных тяжбах, которые возникали из-за того, что обвиняемый хотел расплатиться с истцом “таляром ишпанским обрезаным”. Поэтому каждое государство переплавляло макукины на своих монетных дворах и из этого серебра чеканило свои собственные деньги. Однако это никак не могло объяснить, каким же таким образом попало такое количество макукин в Москву. И тогда заинтересованным специалистам пришлось провести свое собственное расследование.

Сначала появилась весьма заманчивая гипотеза о том, что американские макукины попали в Москву не без помощи какого-нибудь “джентльмена удачи”, грабившего галеоны испанского “Золотого” и “Серебряного” флотов в Карибском море и Мексиканском заливе — эта гипотеза прекрасно объясняла тот факт, что макукины их московского клада миновали европейские монетные дворы, избежав переплавки. Однако в обоих кладах оказались и монеты, отчеканенные и в самой Испании, и поэтому от этой гипотезы пришлось отказаться, так как стало ясно, что клады “прошли” через метрополию. И тут была выдвинута другая гипотеза, менее экзотическая, но не менее интригующая…

Итак, золото и серебро все больше и больше ослабляли экономическую мощь Испании, а на первые места в ряду мировых держав постепенно выдвигались ее главные соперники — Голландия, Англия и Франция. Голландия, став “морским извозчиком № 1”тогдашнего мира, всеми правдами и неправдами захватывала ранее освоенные рынки и прокладывала новые морские и сухопутные торговые пути. Оттеснили голландские купцы и англичан — своих конкурентов на российском рынке. В 1624 году, например, они ввезли в Россию товаров на целых 2 миллиона талеров, а это по тем временам сумма не просто огромная. А фантастическая. Скорее всего именно голландцы и доставили в Москву макукины — косвенно это подтверждается еще и тем, что в Ипатьевском переулке, где был найден один из кладов (и откуда вполне мог быть вывезен другой), в XVII веке находилось голландское посольство.

Появление макукин в России сейчас можно установить довольно точно. Те же послы в Испании П.И.Потемкин и С.Румянцев в своих записях отмечали: “А идти от гишпанские земли до Западные Индии (Америка) на кораблях окияном девять недель благополучным ветром”. Столько же времени занимал и обратный путь. Из Испании в Голландию можно было попасть за две недели, на дорогу в Московию нужно было затратить вдвое больше времени. Таким образом путь макукин из Америки в Москву мог продолжаться в худшем случае полгода. “Младшие” же монеты обоих кладов датируются 1629 годом, следовательно, макукины попали в Москву не позже 1630 года… но те, кто привез их в Москву, опоздали!

Дело в том, что в Московском государстве любой человек мог в неограниченном количестве сдавать иностранные деньги на монетные дворы в обмен на русские. Но в 1626 году это было запрещено. То ли “гости” не знали этого, то ли полагали, что указ быстро отменят, — так или иначе они припрятали свое богатство до лучших времен. И пролежали эти макукины — свидетели эпохи освоения Нового Света — в земле древней Москвы до наших дней, не принеся пользы своим владельцам, но значительно обогатив историческую науку.

Продолжая начатую тему о нумизматических редкостях, теми или иными путями попавшими в разные времена в российские земли, мы подходим к одной из наиболее загадочных историй, связанных с отечественной нумизматикой в частности, и всемирной вообще. В десятом томе своей “Истории государства Российского”, вышедшем в 1826 году, русский историк Н.М.Карамзин приводит сведения о том, что в 1591 году царь Федор Иоаннович за героические подвиги в борьбе с ханом Казы-Гиреем вручил князю Федору Мстиславскому и Борису Годунову воинские награды — золотые португальские медали. Однако с Карамзиным не согласен французский нумизмат С. Де Шодуар, выпустивший 11 лет спустя труд “Обозрение русских денег”, и в этом исследовании он утверждает, что “…сии португальские были монеты золотые, деньги, а не медали”. Но в 1902 году упоминание о “золотых португалах” появляется еще в одном капитальном труде — втором томе капитального сводного труда “Россия. Полное географическое описание нашего отечества”, вышедшего под общей редакцией замечательного путешественника, одного из организаторов современной отечественной географии, П.П.Семенова-Тянь-Шаньского. В главе, написанной путешественником совместно со своим сыном, В.П.Семеновым, также известным географом и статистиком, и посвященной городу Зарайску, что под Рязанью, рассказывается о том, что в Зарайске хранится “золотая португальская гривна”, которая есть “не что иное, как медаль, выбитая в честь Васко да Гамы и присланная королем португальским в дар русскому царю”. Семеновы, путешествуя по России в самом начале ХХ века, посетили зарайский Никольский собор, видели эту “медаль” и держали ее в своих руках, там же они узнали, что этот знак ратного отличия был преподнесен в дар собору самим Мстиславским, так как род Мстиславских происходит именно из этих мест.

Однако утверждение Семеновых о том, что эта “медаль” есть подарок португальского короля русскому царю, никем и ничем не подтвердилось. Авторитет этих ученых велик, сам П.П.Семенов-Тян-Шаньский был вполне компетентным ученым, он говорил и читал на нескольких языках, посетил ряд стран Европы, был хорошо знаком со многими видными деятелями, да и сам, как сенатор и член Государственного совета имел доступ ко многим документам внешней политики Российской империи. Но он пытается опровергнуть мнение другого компетентного ученого, который в вопросах нумизматики гораздо превосходил русского путешественника — С. Де Шодуара, которое также, правда, не основывалось на конкретных фактах, но все же это было мнение специалиста.

Однако как бы там ни было, а местонахождение зарайского “португала” ныне неизвестно. Неизвестно также местонахождение и остальных “монет-медалей”, якобы подаренных португальцами царю, в частности, нет никаких сведений об аналогичном знаке отличия, пожалованном самому Борису Годунову. Они затерялись где-то в пучине времен и событий, и хотя речь идет всего-навсего о совсем небольшом предмете, но предмете весьма ценном не только с нумизматической точки зрения, но и уникальном в историческом плане. С помощью нумизматов удалось установить, что “португалы”, вопреки утверждениям Карамзина и Семенова-Тянь-Шаньского, скорее всего вообще не являлись медалями, потому что в ХVI столетии Португалия не выпускала никаких медалей, а в честь Васко да Гамы они появились вообще лишь двумя веками позже. В старом нумизматическом справочнике отыскались сведения, что в те времена в Португалии чеканились большие золотые монеты “португалы” весом в десять русских червонцев — что-то около 35 граммов. Эти монеты были выпущены в очень малом количестве королем Эммануилом в свою честь после того, как Васко да Гама возвратился из своего знаменитого мореплавания с богатым грузом золота в 1499 году, но имени Васко да Гамы на монете не означил.

Возникает вопрос — неужели такие специалисты исторической и географической науки, как Карамзин и Семенов-Тянь-Шаньский ошибались? С Карамзиным тут не все ясно, но источники, из которых черпал информацию Семенов-Тянь-Шаньский, неожиданно отыскались в каталогах Исторической библиотеки в Москве. Достоянием исследователей стала совершенно библиографическая редкость — небольшая книжечка “Зарайск”, изданную мизерным тиражом в 1865 году и более никогда не переиздававшуюся. В ней подробно рассказывается о Никольском соборе со всеми его достопримечательностями. И особо отмечается “португал” князя Мстиславского, а также сообщается о том что эти “медали” как воинскую награду получили, кроме Мстиславского и Бориса Годунова, еще боярин Богдан Бельский от Ивана Грозного, а в июле 1654 года Богдан Хмельницкий. Автор справочника пишет, что в храме к этому кладу относятся с большим почитанием, и что он бережно хранится в специально изготовленном серебряном футляре. Дает он и полное описание реликвии: “Золотая медаль с изображением с одной стороны креста, с надписью кругом: “in hoc signovinces” (“сим знаменем победиши”), а с другой — находится португальский герб с двумя круговыми надписями, в которых упоминается король Эммануил”. Эти данные как нельзя лучше соответствуют описанию “португала” в нумизматическом справочнике, и поэтому никаких сомнений в том, что это не медаль, а монета, не остается.

Да, “медаль” Карамзина никакая не медаль, но монета, ставшая медалью! И медалью именно в честь Васко да Гамы! Ибо в той самой уникальной книжке в Зарайске описание “португала” заканчивается словами: “Корольпортугальский Эммануил, упоминаемый в этой надписи, есть тот самый король, который царствовал с 1495 по 1521 годы и при котором Васко да Гама открыл путь в Ост-Индию”. Да, король Эммануил отчеканил монету именно в свою честь, но молва народная, больше похожая на легенду, невесть как родившаяся, невесть откуда распространившаяся и невесть как появившаяся в нашей стране, накрепко связала открытия мореплавателя с той золотой монетой, назвав ее по исторической справедливости “Медалью Васко да Гамы”. Потому можно считать, что не было ошибки Карамзина и впоследствии — Семенова-Тянь-Шаньского: дело, видимо, было именно в том, что чересчур строгая “нумизматическая правда” не заслонила для этих великих ученых эту историческую справедливость, которую они и отстаивали, ибо угадывали в ней неизвестную страницу географических знаний в России.

Однако так и остается непонятным, под каким предлогом эти весьма редкие и ценные уже спустя столетие после своего возникновения португальские монеты попали в пределы Московии, и в каком количестве? Кто еще, помимо Мстиславского, Годунова, Бельского и Хмельницкого удостоился чести быть ими пожалованным? Куда подевались монеты, принадлежавшие последним трем? Возникает еще немало вопросов, связанных с этими таинственными “российскими португалами”, однако на них сможет ответить только время. Каждая из этих ныне утерянных монет не имеет практической цены, потому что единственный известный науке “португал” короля Эммануила хранится в Лиссабонском историческом музее, а второй был похищен из музея Рио-де Жанейро еще в прошлом веке, и по слухам, находится сейчас в тайной коллекции какого-нибудь американского нефтяного магната. Поэтому напасть на след хотя бы реликвии из Никольского собора в Зарайске было бы удачей не только отечественной нумизматики, но и всей исторической науки.

Глава 15. Тайна пещеры "Колоссал"

…Пещера Колоссал располагается в США, на краю долины реки Колорадо между Финиксом и отрогами хребта Сан-Себастьян. Ее общая длина составляет, по слухам, более семидесяти миль, и большая часть этого поистине бесконечного лабиринта до сих пор не обследована. Открыта для туристов пещера Колоссал была в 1958 году, а до этого организовавшей это предприятие американской Службе охраны природных памятников пришлось затратить целых шесть лет и около ста тысяч долларов на картирование, прокладывание трасс, устройство указателей, ступенек, перил и пунктов обеспечения. В результате пещера превратилась в природный и довольно-таки прозаичный музей. Но незадолго до окончания работ первопроходчиками на расстоянии полутора миль от центрального входа в одном из глухих ответвлений были обнаружены истлевшие от времени пустые мешки со штампом компании “Atlas Trail”, осуществлявшей в прошлом веке железнодорожные перевозки на линии Сан-Франциско — Новый Орлеан. Очень скоро выяснилось, что мешки предназначались для хранения денег, и дирекция пещеры захотела узнать некоторые подробности, связанные со своей находкой.

Подробности отыскались быстро, но они были настолько скудны, что только запутали дело. Компании с этим именем уже давно не существовало, но кое-кто из старожилов рассказал, что лет восемьдесят назад на железной дороге, проходящей в тридцати милях от пещеры, было совершено ограбление почтового вагона. Журналисты посетили муниципальный и полицейский архивы расположенного неподалеку городка Эскалон, но выяснилось, что после пожара в 1911 году в городской управе не осталось никаких бумаг, могущих пролить свет на события почти вековой давности, а полицейские смогли предоставить лишь документ, из которого явствовало, что ограбление железнодорожного экспресса компании “Atlas Trail” действительно имело место в 1882 году, но преступники были схвачены, судимы и отправлены на каторгу.

Но время, как говорится, открывает тайны. Журналисту из сан-францисской газеты “Невероятные истории” Гленну Боунсу повезло несравненно больше. Он отыскал то, что не смогли отыскать его предшественники в 58-м. Началось все с того, что в Денвере ему совершенно случайно попалось на глаза письмо жены одного кабатчика из Эскалона своей сестре, проживавшей в Чикаго. В этом письме она в весьма занятной форме и с красочными подробностями описывала события, связанные с тем давним происшествием. Ограбления почтовых поездов на Диком Западе в те времена были делом обычным, но это ограбление отличалось от многих других тем, что преступники были пойманы, а денег компании так никто не вернул, из чего следовало, что похитители успели их спрятать, да так хорошо, что ни полиция, ни агенты ограбленной компании отыскать их так и не смогли.

Строго говоря, из участвовавших в ограблении гангстеров в руки полиции живьём попался лишь один. Дело было так. 15 мая 1882 года четверо вооруженных до зубов бандитов совершили налет на экспресс “Atlas Trail”, и прихватив с собой всю выручку компании — 85 тысяч долларов золотом, скрылись в пещере Колоссал, которая, правда, в то время не была столь знаменитой и потому не носила такого помпезного названия, а именовалась среди окрестного населения просто как “Дырка в горе”. Полиция, однако, быстро напала на след грабителей, и расположилась лагерем у входа в пещеру. Шериф полагал, что этот выход единственный, а потому собирался взять бандитов измором, предпочитая не связываться с ними в темноте пещеры.

…Осада длилась уже больше двух недель, и в конце концов шерифу надоело ждать. Он приказал подвезти хворост, разжечь костры и выкурить этих, как он выразился, “упрямых идиотов”, если они не хотят сдаваться по доброй воле. Костры затрещали, разбрасывая снопы искр, клубы дыма потянулись в таинственную темень пещеры, дула полицейских карабинов были нацелены на горловину входа. Но тут на взмыленном коне прискакал запыхавшийся ковбой, который сообщил ошеломленным полицейским, что в это самое время в расположенный в пятидесяти милях городок Росалия ворвались четверо хорошо вооруженных бандитов, устроили на его улицах форменный переполох, перестреляв все стёкла в домах, и завалившись в салун, пьянствуют в свое удовольствие и бахвалятся перед всеми тем, что перехитрили какого-то тупицу-шерифа.

Взбешенный шериф, оставив несколько человек у пещеры, с главными силами ринулся в Росалию. Сведения оказались точными — обнаглевшие бандиты преспокойно пьянствовали в салуне. Отряд окружил это заведение, но на предложение шерифа сложить оружие и сдаться четверка ответила категорическим отказом. В ожесточенной перестрелке трое налетчиков были убиты, живым был схвачен лишь один. На допросе он упрямо твердил, что не знает, где спрятано золото, но рассказал о втором выходе из пещеры, через который они улизнули.

Шериф и агенты компании “Atlas Trail” вернулись, нашли выход по другую сторону горы, но при осмотре пещеры денег не обнаружили. Бандит был приговорен к суровой мере наказания — двадцати восьми годам тюрьмы — и сгинул с горизонта. Таковы были все новости, которые содержались в письме дамы из Эскалона. Но Паккарду этого было достаточно, чтобы начать действовать дальше.

Использовав кое-какие свои связи в ФБР, Боунс выяснил, что осужденный по делу ограбления экспресса “Atlas Trail” бандюга по имени Корки Бриджесс отбыл свой срок сполна, все двадцать восемь лет — двери тюрьмы в Колорадо-Спрингс распахнулись перед ним только в 1910 году. Однако этот человек был сразу же взят под пристальное наблюдение тайной полиции: 85 тысяч золотом — слишком жирный кусок, чтобы просто так забыть о нем. Как и следовало ожидать, тупоумный Бриджесс, и не подозревая о длинном и пушистом “хвосте”, тянущемся за ним, привел фэбээровцев прямо к “Дырке в горе”. Перекрыв оба выхода, агенты напрасно прождали Бриджесса целую неделю, а когда все же решили сунуться в пещеру, то обнаружили лишь его труп с простреленной головой и явными следами разложения…

Пещеру снова перевернули вверх дном, но ни денег “Atlas Trail”, ни убийцы Бриджесса так и не нашли. Стало ясно, что пещера имеет еще минимум один выход. На поиски этого выхода была мобилизована вся окрестная полиция, и вскоре его отыскали. Он располагался в миле от западного склона горы в глубоком овраге. Обшарив прилегающую часть пещеры, полицейские обнаружили следы чьего-то пребывания — свежее кострище, использованный запас продуктов, котелок, на дне которого находились остатки каши из вскрытых консервных банок, валявшихся тут же. Мгновенно возникла версия — этот неизвестный поджидал вышедшего из тюрьмы Бриджесса, чтобы тот навел его на спрятанное двадцать восемь лет назад золото. Затея, как видно, удалась — налетчик, выполнив свою “миссию”, распрощался с жизнью, а неизвестный, захватив деньги, воспользовался третьим выходом и исчез…

В этой версии все вроде бы было логично, но логика — не самый верный вариант истины. 85 тысяч долларов — это почти центнер золота, и его нужно было как-то унести. В связи с этим напрашивался вывод, что неизвестный воспользовался мулом, но индейцы-следопыты, привлеченные полицией, установили, что убийца ушел из пещеры пешком и налегке. Этот вывод через несколько дней подтвердился более “вещественными” доказательствами. В пустыне, в пятидесяти милях от “Дырки в горе”, был найден неопознанный труп человека, умершего от укуса гремучей змеи. В карманах одежды был найден револьвер, из которого был убит Бриджесс (это установила позже баллистическая экспертиза), а в сумке — горсть золотых монет из похищенных у “Atlas Trail” мешков с золотом. История двадцативосьмилетней давности повторялась — грабитель найден, а вот золотишко снова улизнуло.

…Следующим документом, который продолжал историю клада пещеры Колоссал, являлся рассказ одного туриста, посетившего пещеру в 1976 году и опубликованный в газете “Santa Fe today”. Туриста звали Гарри Фарго, в 1976 году он был служащим страховой компании в Санта-Фе и воспользовавшись летним отпуском и рекламным проспектом одной туристической фирмы, решил поглядеть на красоты ставшей уже довольно известной пещеры Колоссал. Во время экскурсии он случайно отстал от группы и заблудился в боковых, еще не обследованных ответвлениях главного хода. Несколько суток он бродил по запутанным лабиринтам, и его счастье, что батарейки фонаря, который он прихватил с собой, не сели к тому моменту, когда он наконец, обессиленный и чуть не повредившийся в уме, выбрался на свет божий.

Итоги этой одиссеи сначала немало взволновали местного шерифа, которому Фарго предъявил несколько золотых монет, якобы обнаруженных им во время своих скитаний по чреву “Дырки в горе”. Турист заявил, что наткнулся на подземное озеро с кристально чистой и смертельно холодной водой, дно которого было буквально усеяно кучами золота. Фарго хотел набить карманы монетами, но после первого же погружения его разбил такой паралич, что он едва смог натянуть на себя одежду. Шериф поверил было этому рассказу, потому что слышал про старые мешки для денег фирмы “Atlas Trail”, найденные при реставрации Колоссала в 1958 году, но затем, поразмыслив более трезво, решил, что Фарго просто “развешивает” ему на уши “клюкву”, правда, неизвестно, с какой целью. Но шериф за свою долгую жизнь был наслышан и не про такие мистификации, а потому понял, что от этого Фарго нужно побыстрее отделаться, чтобы тот не мешал ему заниматься более важными делами. Фарго ретировался, но молчал только до посещения редакции “Santa Fe today”.

Далее история развивается по всем правилам детективного жанра. В следующем, 1977 году, во время одной из облав, направленных против торговцев наркотиками, полиция Денвера, столицы штата Колорадо, обнаруживает в подвале одного из притонов целую гору золота, состоящего из монет, подобных тем, что показывал шерифу Росалии Гарри Фарго. Хозяину притона, местному гангстеру Филки Коллеру, удается скрыться, но его сообщники, арестованные полицией, ничего путного по поводу происхождения золота рассказать не могут. Они твердят только, что это золото, стоимость которого по нынешнему курсу составляет более миллиона долларов, было получено Коллером от какого-то другого наркоторговца в качестве платы за крупную партию наркотиков. Его имени, разумеется, никто из них не знает, известно только, что он не местный, а откуда-то с Запада.

…Начальник полиции Денвера наслышан про странную находку Фарго, и потому он полагает, что истоки этого золота следует искать именно в пещере Колоссал. Он направляет своих лучших детективов в Санта-Фе на поиски этого страхового агента — Гарри Фарго, чтобы услышать от него более детальный рассказ о том, где именно он нашел свои золотые монеты. Но каково же было его удивление, когда в конце концов выяснилось, что никакого Гарри Фарго не существует в природе, а приметы, которые сообщил шериф Росалии денверским детективам, идеально подходят к… Филки Коллеру!

Расследование заходит в тупик. На поиски сбежавшего Коллера уходит более трех лет, но он как сквозь землю провалился. Кое-кто утверждает, что видел преступника в Мексике, на курорте Акапулько, но у начальника денверской полиции нет полномочий на проведение охоты за ним в этой стране, у которой со Штатами до сих пор не имеется договора о выдаче преступников. Осматривать пещеру Колоссал также не имело смысла — похоже, что золото из ограбленного сто лет назад экспресса “Atlas Trail” наконец найдено, хотя наверняка в этом уверенным было нельзя — все свидетельства являлись косвенными. Дело собирались сдать в архив, когда появились новые данные: полиции совершенно случайно стало известно, что у Филки Коллера имеется брат-близнец — Рикки.

Когда документы, свидетельствующие о существовании Рикки Коллера, ложатся на стол начальника полиции Денвера, дело о столетней давности ограблении экспресса “Atlas Trail” принимает новый оборот. Полиция полагает, что это именно брат наркоторговца Филки Коллера в 1976 году “морочил голову” шерифу Росалии своим рассказом о виденном им в пещере Колоссал золоте, и что именно он поместил этот рассказ в “Santa Fe today”. Однако дальше предположений дело не пошло, пока однажды в руки полиции во время очередной облавы не попался человек, который в обмен на свободу рассказал, что знавал Рикки Коллера по некоторым давним делам. Рикки Коллер — главарь банды наркоторговцев в Сан-Франциско, но известен он всем как Джек Роулинс. Больше выжать с задержанного ничего не удалось, и расследование перемещается в Сан-Франциско.

…В 1981 году полиции Сан-Франциско удалось задержать бывшую подругу Джека Роулинса, и от нее становится известно, что в 1976 году этот тип и на самом деле уехал на Средний Запад за какими-то спрятанными кем-то когда-то сокровищами, но с тех пор его никто не видел, и о нем ничего не слышал, а делами банды стали заправлять его помощники. Исчезновение Роулинса для его подельщиков было полной неожиданностью, хотя все и полагали, что он нашел все же эти сокровища и смылся с ними в Мексику. Полиция захватила также некое подобие архива бандита, и выяснила, что информация о похищенном в 1882 году у компании “Atlas Trail” золоте попала к Роулинсу от его брата, который в 1975 году заполучил некоторые секретные документы этой компании. Полиция имела возможность досконально ознакомиться с этими документами, и открыла для себя очень интересные вещи.

Оказывается, 15 мая 1882 года из почтового вагона экспресса бандитами было похищено не 85 тысяч долларов, как сообщалось в прессе, а целых 850! Компания решила скрыть от общественности истинный размер своих потерь, чтобы не отпугнуть клиентов, на доверии которых держалось все ее благополучие. А кто станет связываться с компанией, у которой так запросто можно украсть почти миллион долларов — на то время сумму просто фантастическую? Для того, чтобы избежать верного банкротства, полицию ориентировали на поиски “несчастных” 85 тысяч, которые для “Atlas Trail” являлись пустяком — эта компания выдержала потерю и 850 тысяч без ущерба для своей деятельности и репутации, и просуществовала вплоть до 50-х годов нашего столетия, когда была поглощена более мощным конкурентом в лице “Объединенной компании Юго-Западных железных дорог”.

После получения этой информации у полицейских возникло множество справедливых вопросов. Если найденное в Денвере золото и на самом деле было вынесено Роулинсом-Коллером из “Дырки в горе”, то где же, спрашивается, подевались остальные девять десятых похищенных в 1882 году сокровищ? И зачем, спрашивается, бандиту было устраивать всю эту постановку с пригоршней золотых монет перед шерифом Росалии в 1976 году, и трезвонить о позабытом кладе на весь свет в “Santa Fe today”? Зачем Роулинс притащил свою добычу именно в притон, ведь он не мог не знать, что такие заведения находятся под наблюдением полиции в первую очередь? И куда, спрашивается, подевались братья?

Поразмыслив над полученными данными и возникшими в связи с ними вопросами, начальник полиции понял, что пути Господни неисповедимы, и в подпольном мире творится много всякого, в чем полиции с ее методами и возможностями не разобраться вовеки веков даже с помощью самых пронырливых осведомителей. Также он понял и то, что время, которое можно было использовать для разрешения всех этих вопросов, упущено безвозвратно. Наверняка Коллеры после своего бегства снова наведались в пещеру Колоссал, за оставшейся частью богатства, и теперь, успешно обведя полицию вокруг пальца. пользуются всеми благами цивилизации в Мексике или еще где, откуда их извлечь будет не то что непросто, а просто невозможно. Колорадской полиции осталось разве что утешиться мыслью, что она способствовала пополнению казны штата — официально происхождение золота не было выяснено, и потому “Юго-Западным железным дорогам” воспользоваться правами наследника “Atlas Trail” не удалось. Зато руководству этой компании никакими законами не возбранялось воспользоваться возможностью еще раз попытаться хорошенько обследовать “Дырку в горе” в поисках оставшихся 765 тысяч долларов золотом, которые за прошедшие сто лет превратились почти в 7 миллионов. Мнение начальника полиции Денвера насчет запоздалости подобных поисков новоявленных кладоискателей не волновало — железнодорожной компании в связи с некоторым спадом экономической активности в стране не помешала бы хорошая рекламная компания, и эта компания планируется с поистине американским размахом. В прессе с большой помпой объявляется о начале широкомасштабного “перетряхивания” безразмерного чрева “Колоссала”, и 1 июля 1982 года отлично экипированная первая поисковая партия при массовом стечении зевак и туристов со всех концов земного шара отправляется в поход по неизведанным подземным лабиринтам “американского Минотавра”…

Когда через сутки поисковики появляются на поверхности, они вытаскивают с собой два почти не истлевших от времени мешка со штампом компании “Atlas Trail”, наполненных золотыми монетами. Представителям полиции, поджидающим их у входа, они сообщают, что в одном из коридоров чуть ли не на самом краю “подземного света” ими обнаружены два трупа, превратившихся в мумии — застоявшийся подземный воздух законсервировал их не хуже формалина. Мешки находились в том же коридоре недалеко от несчастных — вероятно, они просто-напросто заблудились, и не найдя выхода из пещеры, погибли от истощения. Когда трупы попали в руки полицейских, то очень быстро было установлено, что это никто иные, как именно братья Коллеры…

Как можно понять из всего вышеизложенного, “Дырка в горе” вскоре становится самой настоящей Меккой для всякого рода мечтающих разбогатеть, но никто еще до сих пор не заявил со всей определенностью, что обнаружил остатки золота “Atlas Trail” — а эти “остатки” оцениваются ныне почти в 6.5 миллиона долларов. “Компания Юго-Западных железных дорог” занималась обследованием пещеры несколько лет подряд, специалисты, которых она нанимала для поисков, нанесли на карту несколько десятков километров ранее неизвестных ходов, однако напасть на след сокровищ им не удалось. Спелеологи, правда, нашли подземное озеро “с кристально чистой и смертельно холодной водой”, похожее на то, про которое рассказал шерифу Росалии и “Santa Fe today” небезызвестный “Гарри Фарго” в 1976 году, но дно этого озера, к сожалению не украшали “кучи золота”. Кладоискатели-любители, повадившиеся в “Дырку в горе” в надежде сделать то, чего не удалось сделать профессионалам, стали приносить администрации пещеры столько хлопот, что руководству штата пришлось ввести строгие запреты на проведение самостоятельных изысканий. Только с 1985 по 1995 год в лабиринтах Колоссала пропало без вести 36 человек, еще 15 спасателям удалось отыскать в виде трупов. Нет да нет появляются в печати сенсационные сообщения о некоторых якобы сказочно разбогатевших после посещения “пещеры Али-Бабы” “туристах”, но на проверку все эти сообщения неизменно оказывались досужими вымыслами газетчиков, с целью любой ценой поднять тиражи своих ничтожных газетенок.

…В 1993 году некий Карл Пинленд, хозяин универмага в Каньон-Сити, расположенного в относительной близости от “Дырки в горе”, поместил почти во всех газетах штата Колорадо и многих других газетах по всей Америке рассказ о том, как однажды какой-то тип, проезжавший на “лендровере” через город в сторону Росалии, купил в его магазине новоизобретенный прибор для определения положения в подземных лабиринтах любой сложности, выложив за него 5 тысяч долларов, а также кучу другого снаряжения и оборудования, необходимого спелеологам для безопасных путешествий по неизведанным пещерам. Через неделю этот тип на том же самом “лендровере”, рессоры которого просели от тяжести какого-то груза, снова наведался к владельцу универмага и сообщил ему, что якобы приобретенный прибор спас ему жизнь, когда он заблудился в пещере, которую обследовал. Он безвозмездно вернул торговцу ранее купленное снаряжение, и в знак благодарности за предоставление такого прекрасного прибора, оставил в кассе универмага 10 тысяч долларов, сообщив, что отыскал в пещере нечто такое, что сделало его богатым на всю оставшуюся жизнь. Пинленд тут же устроил в своем магазине выставку вещей, возвращенных исследователем, а также остальных товаров, которыми торговал его универмаг, заявляя, что именно благодаря этому снаряжению наконец-то удалось отыскать миллионы пещеры Колоссал, и скоро его коммерческие дела круто пошли вверх. Полиция штата проявила некоторый интерес к заявлению Пинленда, но вскоре стало ясно, что все это выдумка предприимчивого торговца, чтобы обеспечить себе великолепную рекламу — в Америке это в порядке вещей.

…Еще один интересный случай произошел в 1995 году, когда охраной пещеры была задержана целая группа нелегальных кладоискателей в составе пяти человек, одним из которых оказался разыскиваемый полицией за совершенное им ограбление в Калифорнии гангстер из Сан-Франциско Филипп Тру. Сначала Тру отрицал свою заинтересованность в сокровищах “Дырки в горе”, но впоследствии, когда понял, что ему грозит пожизненное заключение в одной из самых надежных тюрем США, откуда еще никто никогда не убегал, попытался сторговаться с полицией, общая взамен на существенное уменьшение срока показать карту, с помощью которой можно добраться до “томящегося” в недрах Колоссала золота. Гангстер утверждал, что получил ее в свое время от самого Джека Роулинса (Рикки Колера), но не спешил ею воспользоваться, так как сначала полагал, что Роулинс вынес все сокровища после своего “бегства” из Сан-Франциско, а потом не мог организовать поиски из-за очередной отсидки за попытку очередного ограбления. Договориться Филиппу Тру с прокурором так и не удалось, и потому карта, если она только и на самом деле существует, дожидается грабителя в каком-нибудь укромном уголке, и неясно еще, дождется ли вообще.

Практически то же самое можно сказать и про золото. Но тут все же имеется некоторое расхождение — если на спрятанную Филиппом Тру карту можно наткнуться лишь случайно, то поиски золота ведутся хоть и медленно, но планомерно. За последние 10 лет только специалистами, ведущими обследование лабиринта Колоссала по заказу администрации пещеры, обследовано и нанесено на карту около тридцати километров неизвестных ранее ходов. К тому же каждый год в самодеятельные “турне” отправляются десятки и даже сотни новоявленных кладоискателей, и хотя выскользнуть из пещеры незамеченным, а тем более вынести какой-то груз, совершенно невозможно благодаря хорошо организованной службе охраны, быть уверенным в том, что золото “Atlas Trail” не обрело в какой-то момент своего нового хозяина, нельзя. Можно только верить в то, что история сокровищ Колоссала еще получит свое продолжение, и будем надеяться, что продолжение будет достойным тех сокровищ, о которых шла речь в этом очерке.

Глава 16. Триумф коммодора Вильямса

…Сейчас мало кто из современных исследователей-археологов знает, кому именно принадлежит заслуга изобретения первого успешно действующего электронного детектора — прибора, без которого ныне не отправится на поиски сокровищ любой мало-мальски уважающий себя кладоискатель. Ответ на этот вопрос содержит в себе самые разнообразные имена и даты, и потому единодушного мнения нет. А между тем ответ можно отыскать довольно быстро, посетив Национальный историко-археологический музей в городе Панаме, столице одноименного государства на Панамском перешейке в Центральной Америке. Имя офицера английской армии Георга Вильямса известно лишь узкому кругу лиц, и то преимущественно в Панаме. Когда-то именно этот человек сделал для развития археологии этой отсталой во многих отношениях центральноамериканской страны именно то, что в свое время сделал для мира легендарный археолог Шлиман: Вильямс отыскал и передал панамцам уникальный клад, имевший для истории страны величайшее культурное значение, и тем самым подвиг панамцев к интересу относительно серьёзного изучения истории собственной страны.

Но сейчас все исследователи, знакомые с деятельностью Вильямса не понаслышке, единодушно сходятся во мнении о том, что никогда бы отважному исследователю это сделать не удалось, если бы он не воспользовался собственным изобретением — так называемой “волшебной палочкой”, прообразом современных металлоискателей, которые стали применяться повсеместно только через десять-пятнадцать лет после открытия Вильямса. В кладоискательстве этот прибор получил распространение еще позже, потому что изобретатель очень долго держал новинку в тайне, опасаясь конкурентов. Но как бы там ни было, а первенство Вильямса в этом вопросе несомненно, невзирая даже на то, что очень многие об этом и не догадываются.

Однако совершенно не в этом состоит истина, с которой нам надлежит сейчас ознакомиться. Она состоит даже не в том, какие открытия совершил бывший британский офицер на земле Панамы на кладоискательском поприще, а о том, чего он на этом поприще совершить не успел. Вот как раз это и составляет самую большую тайну Коммодора Вильямса, которая по сей день будоражит умы многих кладоискателей, вознамерившихся потягаться со славой этого человека и достичь вершин его собственного триумфа…

1

Георг Корнелиус Вильямс родился в 1885 году в Англии, в провинциальном городишке Уитернси графства Донкастер. Его родители не были зажиточными мещанами, как родители многих молодых людей, поступавших в викторианскую эпоху в офицерские училища, однако они постарались дать своему сыну самое лучшее образование, какое только смогли — Отец Георга работал в процветающей электрической компании “Эдисон” в близлежащем Ланкастере, и его труд довольно высоко оплачивался, а мать состояла в нескольких благотворительных обществах. После окончания колледжа молодой Вильямс поступил в военное училище. Вообще-то он хотел служить во флоте, но его недостаточно высокое происхождение воздвигло на этом пути массу заслонов. Однако Вильямс утешал себя тем, что ему доведется служить в колониальной армии где-нибудь в экзотических странах, про которые он любил читать в детстве и побывать в которых мечтал всю жизнь. В училище его прозвали Коммодором за его явную склонность к увлечению морем и военно-морским флотом, под этим именем он и вошел в историю, хотя в итоге своей не очень долгой карьеры на службе Его Величества дослужился всего лишь до лейтенанта.

Действительную военную службу Вильямс проходил в гарнизонах Британского Гондураса на границе с Гватемалой. Когда закончилась первая мировая война и в Британский Гондурас хлынули разнообразные зоологические, этнографические, археологические и прочие экспедиции, молодому офицеру довелось принять участие в сопровождении некоторых из этих экспедиций к местам работ и охране их от бандитов, наводнявших джунгли. В одной из стычек лейтенанта “Коммодора” серьёзно ранили, но перед эти ему довелось участвовать в открытии богатого клада, состоявшего из нескольких сот килограммов золотых и серебряных культовых изделий индейской цивилизации майя. Это событие на всю жизнь отравило Вильямса романтикой кладоискательства, и после выздоровления 35-летний офицер подает в отставку по состоянию здоровья и поселяется в Белизе.

За годы службы в армии у Вильямса скопилась довольно приличная сумма, и на эти деньги он открывает электроремонтную мастерскую — он хорошо разбирался в электротехнике еще с детства, поощряемый отцом. Попутно он пытается получше разобраться в истории Центральной Америки — богатые археологические клады, время от времени откапываемые многочисленными экспедициями в джунглях, будоражат его воображение, и вот приходит наконец момент, когда он чувствует себя в состоянии организовать собственную экспедицию в джунгли Гватемалы. Однако экспедиция заканчивается страшным провалом — Вильямс не нашел никаких сокровищ, за долги пришлось продать мастерскую, и он разорился. По большому счету его погубили конкуренты — в джунглях Гватемалы буквально было не протолкнуться от обилия всяких исследователей-кладоискателей, и тогда Коммодор решает перебраться в Панаму, страну, еще мало охваченную новомодным “золотым” бумом. К тому же ему стало ясно, что без длительной подготовки, заключающейся в старательном изучении архивных документов, к поискам кладов приступать нельзя.

В 1922 году Вильямс изобрел свою знаменитую “волшебную палочку” — это был передатчик, посылающий электрические импульсы в толщу земли, совмещенный с приемным устройством, принимающим отраженные сигналы и укомплектованный наушниками. По характерной тональности звуков Вильямс научился распознавать места, где закопаны металлические предметы, а чуть позже внес в свою конструкцию усовершенствования, позволявшие отличать золото и серебро от прочих металлов, а также друг от друга. Испытывая свой аппарат, изобретатель ненадолго углублялся в джунгли, где ему удалось совершить ряд хоть и незначительных, но существенно пополнивших его карман археологических открытий. И все же он прекрасно понимал, что без соответствующей “документальной” подготовки браться за серьёзное дело рискованно.

Целый год провел Вильямс в национальных архивах Панамы, и наконец выяснил, что настоящее богатство ждет его не вдали от цивилизации, в джунглях, кишащих всякими бандитами и повстанцами, а всего в нескольких милях от столицы Панамы — на том самом месте, где некогда, еще в XVII веке, располагался Старый Город, разрушенный жестоким набегом английского пирата Генри Моргана, и никогда более не восстанавливавшийся…

2

…Еще в детстве Георг Вильямс запоем читал книги про пиратов, и однажды на глаза ему попалась популярная книжка французского врача-хирурга Александра Оливье Эксмелина под названием “Пираты Америки”, изданная впервые еще в 1678 году в Лондоне и с тех пор выдержавшая множество переизданий практически на всех языках мира. Оливье Эксмелин совершил немало походов с американскими пиратами, участвовал во многих их набегах на испанские города в Южной и Центральной Америке, и потому впоследствии, после возвращения в Европу, создал самую настоящую хронику карибского флибустьерства XVII века, во многом исходя из собственных наблюдений. Эксмелин также сопровождал Моргана в его знаменитом нападении на Панаму в 1671 году, и видел бой пиратов с испанцами собственными глазами, он также принимал участие в разграблении испанских сокровищ и хорошо успел ознакомится с городом и особенностями его планировки, архитектуры, уклада жизни его обитателей и прочего. Описывая захваченную Морганом добычу, француз приводит поистине невероятные цифры, но еще большее недоверие вызывают его утверждения, что пиратам досталась всего лишь малая часть добычи, которую они могли бы заполучить в свои руки целиком, если бы у них было время на поиски спрятанных испанцами основных сокровищ…

Пребывая в архивах Панамы, Коммодор Вильямс с немалым для себя удивлением обнаружил, что информация Эксмелина насчет спрятанных испанцами сокровищ подтверждается — очень многие ценности, украшавшие храмы Панамы и богатые дома, после нашествия так и не были отысканы, между тем в описи добычи флибустьеров они не фигурировали. Это, по мнению англичанина, говорило только об одном — они были спрятаны, а спрятавшие их испанцы погибли, похоронив тайну их существования вместе с собой. Еще большее удивление вызывал тот факт, что до сих пор никто и не подумал предпринять хоть какие-то шаги для их отыскания, если не считать кладоискателей, не обладавших необходимой информацией. Вильямс всерьёз вознамерился исправить это досадное, на его взгляд упущение, и для этого он еще больше углубился в изучение истории.

На этом этапе следует углубиться в историю и нам, потому что без этого не совсем будет ясно, на что же надеялся Коммодор Вильямс, поставив целью своей жизни отыскание сокровищ, существование которых не было признано официально на протяжении более двухсот пятидесяти лет. Панама как сосредоточие награбленных испанцами за полтора своего владычества в Центральной Америке у индейцев сказочных богатств всегда привлекала внимание всяких авантюристов из числа пиратов, обосновавшихся на островах Карибского моря. Но все набеги оборачивались для нападавших неудачами. Панама, основанная в 1519 году берегу Тихого океана, в том самом месте, где за семь лет до этого испанский конкистадор Бальбоа провозгласил этот океан владением короля Испании, за 150 лет существования достигла пика своего расцвета. К 1699 году все путешественники, побывавшие в Панаме, описывали ее как Голконду, место сказочных наслаждений и невероятного богатства. Город насчитывал тогда 10 тысяч жителей, что было неплохим показателем для заморской колонии, корабли любого тоннажа входили в его порт и отплывали из него каждый день. В городе было большое количество монументальных каменных строений — церкви, монастыри, так называемые королевские здания, расположенные на выдающемся в море полуострове, отделенном от континента широким и глубоким рвом. Там, в частности, располагалась казначейская палата, куда свозили всё добытое в Перу золото. Среди обитателей Панамы многие успели нажить крупные состояния, дома богатых купцов, военных и гражданских служащих высокого ранга блистали великолепием, их жены щеголяли друг перед другом сказочными драгоценностями.

Защищал город один-единственный, но очень мощный каменный форт Пуэрто-Бельо. В 1573 году на город пытался напасть хорошо вооруженный отряд под командованием знаменитого пирата Френсиса Дрейка, но увидав столь внушительные укрепления, пиратский адмирал счел за благо удалиться и больше никогда о нападении не помышлял. Однако события памятного для панамцев 1671 года показали, что есть на свете личности, для устремлений которых не являются преградой даже такие мощные укрепления, за какими испанцы укрывали свои богатства.

В те времена Англия вела с Испанией непрекращающиеся войны за господство на море, и вот по инициативе и при полной поддержке английского короля на Карибском море распространилось корсарство. Легкие и проворные бригантины морских разбойников нападали на испанские галеоны, перевозившие из Америки в Европу золото, брали на абордаж и грабили их. Генри Морган был предводителем английских корсаров и имел от короля Карла II “лицензию” на захват всех испанских богатств. Своей “блистающей” карьерой Морган в первую очередь был обязан своему дяде — вице-губернатору Ямайки Эдварду Моргану, а во вторую очередь — своей собственной коварности и изобретательности. Вопреки английской легенде, которая представляет этого пирата рыцарем без страха и упрека, он был обыкновенным разбойником, лишенным вообще какого бы то ни было представления о рыцарстве. Морган специализировался на нападении на портовые города и разрушал их практически до основания, зачастую не оставляя в них камня на камне, а жителей убивал или подвергал жутким пыткам.

Осенью 1670 года Генри Морган задумал совершить то, что не удавалось совершить никому из его многочисленных предшественников. Демон жадности свербил у него в мозгу, когда его разведчики приносили сведения о богатствах, сосредоточенных в Панаме. Правда, испанский город был расположен на другой стороне Панамского перешейка, в Тихом океане, и на помощь корабельной артиллерии рассчитывать не приходилось, но это не останавливало адмирала. Он решил захватить Панаму любой ценой.

Однако приходилось поторапливаться. До Моргана дошли слухи, что Англия заключила с Испанией мир, и официальное известие об этом может достичь Ямайки с недели на неделю. В декабре 1670 года пиратская армада, насчитывавшая 36 кораблей, спешно покинула Ямайку и направилась к берегам Центральной Америки. Провианта было заготовлено вполне достаточно, но высадившись на материке, Морган решил не тащить его с собой, намереваясь захватить съестные припасы в испанских поселениях по дороге к Панаме. В поход выступило 1200 человек, и пройти предстояло всего пятьдесят миль, но что это были за пятьдесят миль! Путь пролегал через зеленый ад джунглей, полных топей, выделявших удушающие миазмы, кишащих ползающими, летающими и прыгающими гадами. Чуть ли не через каждые несколько миль отряд натыкался на испанские засады, которые существенно тормозили темп продвижения. К тому же все селения, в которых пираты рассчитывали поживиться, были покинуты жителями и сожжены, плантации перепаханы, даже овощи на огородах были вырыты, а фрукты с деревьев — сорваны. Испанцы применили к непрошеным пришельцам тактику “выжженной земли”, которая чуть не сорвала все предприятие Моргана. Целых шесть дней грабители продирались сквозь ужасную чащу, ободранные, голодные, питаясь сваренными в воде кожаными ремнями, травой и листьями. Некоторые умерли по пути от истощения и болезней, а вышедшие из джунглей на берег Тихого океана представляли собой весьма жалкое зрелище.

После этого мучительного и страшного перехода нападение на Панаму представлялось сущим безумием. С оборонительных стен города зияли жерла мощных пушечных стволов, гарнизон защитников столицы насчитывал более десяти тысяч солдат, но Морган совершенно не испугался очевидного превосходства в силах. Его лазутчики донесли, что в городе царит паника, гарнизон состоит в основном из наскоро вооруженных индейцев и негров-рабов. Владельцы рудников и плантаций не слишком-то верили этим “воинам”, а потому тихо и бесшумно покинули город, прихватив с собой все самое ценное…

Выйдя из джунглей, флибустьерам удалось наловить лошадей, быков и мулов, которых испанцы не успели укрыть в переполненном скотом городе и бросили на произвол судьбы. Вместе с едой к пиратам возвратились силы, и жгучая жажда битвы росла в них от часа к часу. Будущая жертва кружила голову, пираты разглядывали раскинувшийся перед ними город и вопили от радости. Тактика предстоящей баталии была продумана Морганом в мельчайших деталях — ведь в его “армии” было много офицеров, которые когда-то воевали в Европе и прекрасно знали все тонкости современного боя. На следующее утро полчища Моргана пошли в атаку и наголову разбили выдвинувшуюся им навстречу испанскую кавалерию. Комендант Панамы в панике отдал приказ выпустить на врага полторы тысячи единиц полудиких быков, но и эта затея с треском провалилась. После первого же залпа флибустьеров смертоносное на первый взгляд стадо разбежалось в стороны, и армия пришельцев буквально на плечах отступающих в панике испанцев ворвалась в город. К вечеру всё было кончено.

…Целый месяц Панама подвергалась разграблению. Помимо сокровищ, которые испанцы не успели вывезти на кораблях или спрятать в джунглях, Морган захватил множество заложников из числа именитых горожан и потребовал с них небывалый выкуп. Когда он наконец выступил из города в обратный путь, сопровождаемый караваном из 175 тяжело нагруженных золотом и прочими драгоценностями мулов, Панама походила на пепелище. Разрушение было столь полным, что проще было возродить столицу на новом месте, нежели разбирать руины. Развалины Старого Города быстро поглотили ненасытные джунгли, и о них позабыли на целых двести пятьдесят лет…

3

Итак, Георг Вильямс стал первым, кто усомнился в том, что зимой 1671 года абсолютно все сокровища покинули Панаму. Более того, он поставил под сомнение и укоренившееся в умах последующих поколений представление, что пиратам досталась хотя бы десятая часть того золота, которое осталось спрятанным в разграбленном ими городе. Особенно ему не давало покоя упоминание о золотой статуе Богоматери с младенцем в одной руке и глобусом в другой. Согласно сохранившимся старинным хроникам, эта Богоматерь стояла в главном соборе Панамы, и если бы флибустьеры увезли ее с собой, то об этом стало бы известно всему миру. Но после пиратского набега она как в воду канула. Бесследно исчез также двухметровый серебряный подсвечник, собственность того же собора, а также касса епископской курии — большой сундук, набитый золотыми монетами с клеймом местного монетного двора: ни одна из этих монет не хранится ни в одном из музеев мира и ни в одной нумизматической коллекции, а это автоматически означает, что сундук этот до сих пор покоится где-то в подземных тайниках Старого Города…

Много еще чего выяснил Георг Вильямс, “обтачивая” свою гипотезу в пыльных и душных архивных подвалах. Наконец он решился донести о своих изысканиях панамскому правительству и потребовать у него разрешения на проведение раскопок на территории старого города. Панамское правительство с пониманием отнеслось к идее англичанина, но в качестве гарантий потребовало 10 тысяч залога в счет доли от сокровищ, которые Вильямс намеревался найти в развалинах исторической столицы. И хотя Вильямс не обладал нужной суммой, он все же не был обескуражен таким отношением властей к проблеме — он хорошо изучил латиноамриканцев, и знал, что когда дело доходило до финансов, бюрократы всех испаноязычных стран становились прижимистее всякого ростовщика. Но Вильямс знал также и то, что любого, даже самого упрямого осла в конце концов можно убедить в чем угодно, и потому сдаваться не собирался. Переговоры велись довольно долго, но в 1926 году было достигнуто наконец условное соглашение. Вильямс обязан был продемонстрировать свой аппарат, и от результатов попытки зависело, выдадут ли ему без залога концессию на поиски сокровищ, или дело опять будет отложено в долгий ящик.

…Пробираясь сквозь заросли джунглей, скрывающих старый город, Вильямс заранее наметил место для поиска клада — между развалинами величественного некогда католического храма и руинами дворца епископа. На демонстрацию своих возможностей он пригласил все правительство Панамы во главе с самим президентом. “В присутствии важных особ я настроил свой аппарат, — записал Вильямс впоследствии в своем дневнике, — и произвел необходимые замеры. Когда в наушниках раздался многообещающий писк, я отметил точку, где этот писк был сильнее всего, а затем приказал рабочим выкопать глубокую яму. Когда дело было сделано, я сам взялся за лопату, и умирая от страха, что попытка кончится крахом, стал ковырять ею песок на дне. Наконец лезвие лопаты звякнуло о металл, и через мгновение под ним что-то блеснуло. Я испустил сдавленный вопль, а все, кто следил за моей работой, затаили дыхание. Блестела церковная чаша из чистого золота. Дрожащими руками я стряхнул с нее песок, но тут же пришел в себя и с самоуверенным видом вручил президенту. Ясно, что находка произвела прямо-таки ошеломляющее впечатление, и панамское правительство уже не медлило с разрешением на концессию”.

…Поиски Вильямс начал с руин собора, и вскоре потрясению и изумлению панамцев не было предела. В одном из подземных коридоров была найдена богатая коллекция предметов церковного обихода: здесь были золотые кувшины для вина и воды, золотые кубки и блюда, прекрасные резные кадильницы из золота и серебра, паникадила, массивная дароносица, украшенная рубинами и изумрудами, редкий шедевр золотильного искусства. Была еще одна изумительнейшая, и, пожалуй, самая ценная находка — дверцы от ковчежца для святых даров, отлитые из тяжелого золота, украшенные выпуклым резным орнаментом. Положение найденных предметов свидетельствовало о том, что их в спешке спрятали члены капитула[21].

Постепенно Вильямс перешел к раскопкам дворца епископа. Естественно, у него не было никакого, хоть самого приблизительного плана этого некогда монументального сооружения, но из архивных источников он прекрасно знал, что под этим дворцом не могло не быть целой сети, состоящей из подвалов, подземных казематов и чуть ли не километровых выходов за пределы города — испанцы были любителями устраивать под каждым капитальным строением целую сеть подземных коммуникаций. Когда фундамент дворца был очищен от буйной зелени, скрывающей его от внешнего мира, и в полу в точке, указанной “волшебной полочкой”, были пробито широкие отверстия, последовала первая действительно крупная находка: это был огромный, инкрустированный алмазами серебряный кувшин, доверху набитый золотыми монетами. Все эти монеты были отчеканены в 1671 году, то есть в том самом году, когда Морган жестоко расправился с Панамой, и Вильямс сначала предположил, что это и есть касса епископской курии, в последний момент спрятанная от завоевателей под фундаментом собора, но оказалась, что в найденном кладе не присутствует ни одной монеты, отчеканенной на монетном дворе Панамы, тогда как в архивных документах ясно говорилось, что весь “местный тираж” осел в кассе курии, и до нашествия Моргана разойтись по рукам не успел. Вильямс воодушевился — значит главная находка еще впереди.

…В одном месте кладоискатель напал на каменную плиту с железным кольцом, и когда эту плиту подняли, под ней оказался засыпанный камнями вход в туннель. Каменные ступени вели в подземный коридор, и на ступенях стояло множество керамической посуды, в основном сосудов, покрытых благородной глазурью, с великолепным тонким орнаментом. Были там и незаконченные изделия, еще сохранившие следы пальцев. Сбоку лежал скелет мужчины — видимо это был гончар, стоявший на службе у епископа. Наверное, он спрятался здесь вместе со своей мастерской и погиб под обломками обрушившихся стен.

Когда сосуды сдвинули с места, под ними обнаружили еще одну плиту, замыкавшую вырубленную в скале шахту, глубина которой достигала двадцати метров. На дне виднелся вход в лабиринт коридора, одно из ответвлений которого уходило в старый погреб дворца. Именно там Вильямс сделал свое крупнейшее открытие. У подножья золотого распятия трехметровой высоты лежали невероятно дорогие вещи: несколько золотых и серебряных кадильниц, золотой наконечник епископского посоха, украшенный драгоценными камнями, три епископские митры, богато расшитые бриллиантами, и несколько десятков золотых горшков, наполненных ювелирными изделиями и золотыми и серебряными монетами.

В другом углу погреба сохранились убедительные следы случившейся драмы. Там лежало множество человеческих скелетов с рапирами и ножами по бокам. Серебряные, богато изукрашенные рукоятки и оковки ножен, а также стоящие поодаль золотые чаши и кубки позволяют предположить, что это были раненые в бою с пиратами идальго, которых спрятали здесь их товарищи. Исследовать коридор до конца не удалось, его залила морская вода, неизвестно откуда проникшая внутрь. Но Вильямсу посчастливилось достать из затхлой подвальной трясины золотой шар диаметром 18 сантиметров, украшенный наверху крестом и бриллиантами. Как выяснилось при ближайшем рассмотрении, это был глобус Земли, который когда-то держала в одной руке золотая статуя Богоматери с младенцем, отлитая в натуральную величину. Однако самой Богоматери Вильямс отыскать так и не смог.

Несколько лет продолжались поиски в старом городе, и антиквариата, извлеченного английским кладоискателем из подвалов развалин, хватило на то, чтобы основать в столице Панамы большой исторический музей. Личное состояние Вильямса росло с каждой новой находкой, и в 1930 году он, пресытившись наконец кладоискательской экзотикой, отправляется домой в Англию. По его твердому убеждению, в затопленных подземельях старой Панамы еще скрыты несметные богатства, которые сделают честь даже самому лучшему музею в мире, но добраться до них при уровне современной техники представляется абсолютно невозможным. После Вильямса развалины старого города посетило множество изыскательских экспедиций из самых разных стран, но всем им по очереди пришлось убедиться в справедливости слов англичанина самым непосредственным образом — подземные воды, затопившие тайные хранилища старинных испанских сокровищ, еще не удалось откачать никому, и не нашлось еще ни одного достаточно смелого аквалангиста, который рискнул бы нырнуть в эти запутанные и таящие неведомую опасность туннели.

Глава 17. Путешествия золотого чемодана

…Тайна Золотого Чемодана — одна из самых волнующих тайн отечественной истории, связанных с поисками сокровищ. И вовсе не потому, что это сокровище какой-то гигантской величины, отнюдь не бывало. Чемодан, о котором пойдёт речь на страницах этого очерка, вмещал всего лишь восемьдесят килограммов золота и серебра, но эти восемьдесят килограммов значили для мировой исторической науки гораздо больше, чем все сокровища Али-Бабы. Недаром нацисты во время Великой Отечественной войны гонялись за этим неуловим чемоданом по всей территории оккупированного ими Причерноморья и Северного Кавказа, и извели множество людей, пытаясь заполучить его в свои руки. Но чемодан не найден и до сих пор, и до сих пор тайна его существования будоражит умы самых прославленных кладоискателей и самых знаменитых ученых-историков и археологов. Где он, этот Золотой Чемодан, в каком тайнике коротает свои дни, скрывая ценности, заключенные в нем, от любознательного человечества? На этот вопрос, как и на многие, сопутствующие ему, и постараются сейчас нам ответить некоторые специалисты со всей доступной полнотой.

…В нынешнем году Керченский государственный историко-археологический музей будет праздновать свой юбилей — этому почтенному учреждению, одному из самых солидных во всем Причерноморье, исполняется ровно 175 лет. Насыщенность собрания этого музея впечатляющими экспонатами поражает воображение многих всемирно известных ученых-археологов — не следует забывать, что история Керчи начиналась задолго до начала нашей эры: основанный греками, этот поселок, названный ими Пантикапеем, в течение столетия превратился в самый настоящий торговый и культурный центр, и уже в 5-м веке до рождества Христова стал блистающей столицей могучего Боспорского царства, так что археологам, проводящим свои изыскания на территории всего Керченского полуострова и его обширных окрестностей будет чем поживиться еще многие столетия, а то и целые тысячелетия.

…В сентябре 1941 года, когда гитлеровские полчища форсировали Сиваш и армады танков с черными крестами на бортах пылили по крымским дорогам, устремляясь на юг полуострова, директор музея Ю. Ю. Марти дал указание эвакуировать наиболее значительные экспонаты, архивы, материалы раскопок и важнейших научных исследований, охватывавших период с 1833 по 1941 год. Всего к эвакуации было подготовлено 19 больших ящиков — мизерная часть богатств музея, но в то тяжелое время для перевозки и этих ценностей транспорт отыскали с превеликим трудом. “Местом № 15” в партии вывозимого имущества музея значился большой фанерный чемодан, обитый черным дерматином, который принес из дома директор музея, чтобы погрузить в него самое ценное, а точнее бесценное, хранившееся в спецфонде и входившее в золотой запас страны.

Чемодан упаковывали, в отличие от других экспонатов, в присутствии городского комитета партии и горисполкома, что как нельзя лучше иллюстрировало значительность содержащихся в нем археологических ценностей. По окончании процедуры чемодан закрыли на замки, обвязали крепкими ремнями и запечатали сургучной печатью Керченского горкома ВКП(б). Про себя работники музея его сразу же окрестили Золотым Чемоданом — в нем находилось более семисот предметов из золота и серебра, и каждый из этих предметов являлся неповторимым памятником мировой культуры. Вот краткий перечень всех этих ценностей, сохранившийся в спасенных архивах:

“…Серебряные понтийские и боспорские монеты митридатовского времени, II–I века до нашей эры, найденные при раскопках Тиритакского клада в 1935 году.

…Золотая диадема, украшенная сердоликами и зернами граната; большая золотая пряжка; наушные подвески; тонкие, овальной формы золотые пряжки и другие предметы из Марфовского клада.

…Золотые бляшки с изображениями скифов, пьющих вино из рога; золотые бляшки с изображением юноши, сдерживающего коня и с изображением сфинкса из Митридатского клада.

…Коллекция пряжек средневековья, всевозможные браслеты, кольца, перстни, подвески с изображениями грифонов, сфинксов, льва; медальоны с изображением Афродиты и Эроса; маски, золотые пояса из серебряных пластин, золотые иглы и лепестки.

…Пантикапейские монеты червонного золота, золотые боспорские монеты греческого и римского времени, генуэзские, византийские, турецкие, русские монеты, медали, древние иконки и многое другое.”

…26 сентября Ю.Ю.Марти и инструктор горкома партии Ф.Т.Иваненкова погрузили музейные ящики на катер, и рискуя подвергнуться нападению вражеской авиации, совершили по бурным водам Керченского пролива переход в Тамань. Возле самого берега на катер все же напал одиночный “мессершмитт”, но меткие очереди из зенитных пулеметов с пристани отогнали его прочь. На кавказском берегу ящики погрузили на армейские машины, которые сразу же взяли курс на Краснодар. Более двухсот километров пришлось преодолевать по голой степи, караван постоянно подвергался жестоким атакам с воздуха. Юлий Юльевич Марти позже вспоминал, что при налетах им вдвоем с Иваненковой приходилось тащить тяжелый и неудобный Золотой Чемодан с собой в укрытие потому что этот чемодан (“место № 15) они должны были сберечь в любых, даже самых чрезвычайных обстоятельствах…

Когда “экспедиция” добралась наконец без потерь (что поразительно) в Краснодар, ящики укрыли в местном музее. Вскоре, правда, опять пришлось эвакуироваться, и в феврале 1942 года все экспонаты, включая Золотой Чемодан были переданы Иваненковой в Армавирский горисполком. Марти к этому времени не перенес всех тягот этого тяжелого и опасного путешествия и надолго слег в краснодарскую больницу. Однако все хлопоты самоотверженных путешественников в конце концов оказались напрасными — в один из налетов фашистской авиации на Армавир в дом, где хранились ящики, попала авиабомба, разрушив его до основания. Почти все экспонаты погибли. Но Золотой Чемодан остался целым и невредимым.

Когда Иваненкова привезла в Армавир ценности керченского музея, чемодан тотчас вскрыли в присутствии членов специальной комиссии, его содержимое сверили с представленной описью. Когда выяснилось, что содержимое и опись соответствуют друг другу, чемодан снова опечатали, на этот раз печатью Армавирского горисполкома, и поместили в строго охраняемый спецхран этого заведения, так что о существовании привезенных ценностей знал лишь узкий круг ответственных работников.

Дальнейшая судьба Золотого Чемодана походит на хитроумно закрученный детектив. Вот рассказ А.М.Авдейкиной, которая в 1942 году работала в Армавирском горисполкоме и приняла от Иваненковой Золотой Чемодан по эстафете:

“…К несчастью моему, летом 1942 года я серьёзно заболела — сыпной тиф и воспаление лёгких. Долго лежала в беспамятстве, затем стала понемногу приходить в себя. Что происходило вне моей комнаты, представляла смутно. Но 3 августа обеспокоенная мама сказала мне, что немцы совсем близко и, похоже, город полностью эвакуировался. Надо было что-то делать.

…Поднялась я, слабая-слабая. Вышла на улицу, и поразилась непривычной, прямо-таки зловещей безлюдности. Шатаясь, как на ураганном ветру, побрела в горисполком. Заглянула в Дом Советов — двери настежь, пусто, никого! Поняла, что горисполком эвакуировался. С трудом вскарабкалась на четвертый этаж… Больше по привычке, чем с какой-то определенной целью, заглянула в свою комнату, долгое время служившую “спецхраном”. И сразу увидела этот черный дерматиновый чемодан! Я глазам своим не поверила. Но поверить все же пришлось — это был он…

Как же его оставили, с возмущением подумала я. Очевидно, тот, кто собирал здесь бумаги и вещи, подлежащие вывозу, в спешке и суматохе просто не обратил внимания на обшарпанный и неприглядный чемодан, зажатый между стеной и шкафом. Ведь, повторяю, о его содержимом знали лишь два-три человека…

Что же делать? Одной мне чемодан не унести. Позвать кого-нибудь на помощь? Кого? Постороннему человеку не доверишься. Но не отдавать же врагу народное достояние!

…Бегу домой. Зову племянника Шурика. Тогда ему, болезненному подростку, и четырнадцати-то не было. Тороплю его: “Скорее, Шурик, скорее!”

…Только-только взобрались на четвертый этаж Дома Советов, как над городом появились фашистские самолеты. Страшный взрыв потряс здание. Упали мы с Шуриком на пол, на нас посыпались стекла, штукатурка. Но живы остались, невредимы. Повезло нам — бомба угодила в соседний дом.

…Вытаскиваем чемодан на улицу. Несем вдвоем, отдыхаем через пятнадцать-двадцать шагов. Ведь сама себя еле несешь — от болезни-то так до конца и не оправилась. Во мне тогда оставалось килограммов 40, да и росту я небольшого — метр пятьдесят три сантиметра. А в этом чемодане, наверное, все восемьдесят килограммов было!

…Миновали квартала три. Затем прибежала моя сестра Полина, помогла нам. Наконец-то наш дом на улице Лермонтова. Оставляем свою тяжкую поклажу во дворе, и я иду искать сборный пункт. Он, как помню, назначался еще до моей болезни — возле мясокомбината. Пробираюсь по разбомбленным улицам, сама думаю: а вдруг его перенесли или, того хуже, все уже покинули город?

Но сборный пункт находился на условленном месте, и к моей радости, вижу там председателя нашего горисполкома Василия Петровича Малых. Выпаливаю ему про драгоценный чемодан, настойчиво прошу машину для его перевозки в тыл. Малых обещает, и я почти без сил бреду обратно домой. Сидим с сестрой и Шуриком, ждем, а машины все нет и нет. Снова оказываюсь на сборном пункте. Мне говорят, что к нам была послана легковая машина, но значит, она не дошла…

Собственно, тут удивляться особенно нечему — город нещадно бомбят, и многие улицы и дороги превратились в сплошные завалы. Земля дрожит, всё кругом погрузилось в какой-то пыльный сумрак — солнца не видно. Вспоминаю, как минут двадцать назад меня чуть не срезал осколок. Со свистом пролетел перед моим лицом и врезался в землю у ног. Приходит запоздалый ужас…

…Малых где-то достает грузовик. Вчетвером втаскиваем чемодан в кузов. Василий Петрович приказывает шоферу гнать в станицу Спокойная в ста километрах к югу от Армавира — другие дороги из города уже перерезаны фашистами. И этот путь, быть может, находится в руках гитлеровцев, но шанс прорваться есть. А мне Малых велит, если мы доберемся до станицы, сразу же сдать чемодан с золотом в отделение Госбанка. Пытаюсь проситься в партизанский отряд, но Василий Петрович отказывает: “Самое главное сейчас для нас — это спасти — ценности!” — внушает мне он.

…По дороге нас обстреляли, пули попали в шины, и те лопнули. До станицы Спокойной кое-как добрались на скатах. Чемодан я сдала директору местного отделения Госбанка…

Что было дальше? Пристроилась я к беженцам. Нас задержали немецкие автоматчики и для выяснения личности отвели на какую-то поляну. На эту поляну согнали несколько сот человек. Затесавшись в толпу, я прежде всего избавилась от акта сдачи “золотого чемодана”, разорвала его, а клочки зарыла в землю. Думаю так: немцы все равно задержат меня, когда увидят по документам, что я работаю в горисполкоме. Я не стала испытывать судьбу и ночью с несколькими сотрудниками советских учреждений бежала из лагеря… Перешла линию фронта. До 1943 года работала в тылу, а 4 февраля, через несколько дней после того, как наши войска освободили Армавир, возвратилась домой. Из новостей, которые мне выложили, главная относилась к… Золотому Чемодану!

Оказывается, после того, как немцы заняли Армавир, за мной пришли гестаповцы. Они обыскали весь дом, даже стог сена во дворе истыкали штыками. Допытывались, когда и на чем я уехала из города, кто именно меня сопровождал… Особенно их интересовало, что я взяла с собой. Требовали сказать, где я укрыла чемодан, который унесла из горисполкома. Быстро же фашисты прознали о нем! Вероятно, кто-то из предателей видел меня, когда я волокла его по улице из Дома Советов домой. В гестапо поняли, о каким чемодане им донесли — ведь именно за ним от самой Керчи, как я потом узнала, гналась специальная зондеркоманда…”

Далее одиссея Золотого Чемодана развивается следующим образом. Когда Авдейкина привезла его в станицу Спокойная и сдала в местное отделение Госбанка, он был включен в реестр подлежащих вывозу прочих банковских ценностей. 6 августа 1942 года директор банка Яков Маркович Лобода погрузил чемодан на бричку и попытался вывезти его в тыл, но вскоре был остановлен немцами. Но немцы не стали проверять, что вез испуганный и усталый мужик, а направили беженцев, и Лободу в том числе, обратно в Спокойную. В станицу Лобода не вернулся, а свернул в лес и доставил банковское имущество в Спокойненский партизанский отря. Там он и остался рядовым бойцом.

В начале декабря 1942 года отряд попал в крайне тяжелое положение. Его продовольственные базы были разгромлены, кончались боеприпасы. Бойцы голодали, страдали от болезней и внезапно наступивших морозов. Отряд окружили каратели, и он понес большие потери. Поэтому его командование решило пробираться из окружения небольшими группами, частью рассеяться по родным селениям, чтобы продолжать с оккупантами подпольную борьбу. Снаряжение, личное оружие, документы, ценности закопали в разных местах. О каждом таком тайнике знали лишь два-три человека. Кто прятал Золотой Чемодан? Неизвестно. Быть может, среди них был и Лобода. Но при выходе из окружения Лобода и несколько его товарищей были схвачены гитлеровцами и 14 декабря их расстреляли.

Вдова бывшего директора спокойненского отделения Госбанка вспоминает, что в тюрьме немцы его сильно избивали, и всё допытывались о каких-то ценностях. Наверняка, они пытались выведать тайну Золотого Чемодана, но ничего от Лободы не добились. Перед расстрелом немцы допустили к Лободе жену, чтобы та смогла с ним проститься. “Нам дали всего три минуты, — вспоминает вдова партизана, Елена Павловна Лобода. — То, что скрыл Яков Маркович от фашистов, он хотел открыть мне. Но полицай тут же стоял — какой уж тут разговор! Я сумела лишь понять, что в отряде он сдал ценности некоей Гульницкой…”

Как удалось установить после войны от оставшихся в живых партизан, Ирина Андреевна Гульницкая была в партизанском отряде кем-то вроде кассира. И вполне могла быть причастной к сохранности керченского золота. В поисках следов Гульницкой исследователи наткнулись на некоторые факты, которые могли бы помочь им в поисках Золотого Чемодана, и эти факты показывали, что ценности были закопаны партизанами в известном только некоторым из них месте. Отечественный искусствовед Е. Кончин, который отдал поискам Золотого Чемодана немало своих сил и времени, впоследствии рассказывал:

“…Многие факты показывали, что в отряде о чемодане осведомлено было всего человек пять, в основном из руководства. Знал о них и комиссар Иван Андреевич Мальков. Он, по словам заместителя комиссара соседнего Упорненского отряда Василия Серикова, в разговоре с ним упоминал о Золотом Чемодане, но распространяться не стал, о чем нынче стоит пожалеть, ибо Иван Андреевич уже скончался (дело было в 1982 году)… Сын комиссара, Виктор Иванович, попавший подростком в отряд, вспоминает “о каком-то большом черном чемодане. Что находилось в нем, мы не догадывались. Но берегли его пуще патронов…”

Уже нет в живых таких, несомненно сведущих в особых секретах отряда очевидцев, как начальник хозяйственной части М.И.Федоров, особист Н.И.Черноголовый, Надежда Васильевна Захарченко, работник одного из райкомов партии в Крыму… Умерла и Гульницкая. Но ниточка, которую я связал с ее именем, привела к дочери Гульницкой. Лариса Александровна Молчанова, которую я разыскал с превеликими сложностями, 14-летней девочкой находилась с матерью в партизанском отряде. Она и сообщила, что имела какое-то отношение к Золотому Чемодану, который “принес ей много горя и страданий”. Но об этом она даже после войны дочери не рассказывала. “Если она была бы жива, — сказала Лариса Александровна, — думаю, помогла бы вам”.

Подсказала Лариса Александровна, что еще, наверное, знал о керченских сокровищах начальник штаба отряда Комов. “Но его, наверное, давно нет в живых”. - засомневалась она. Я стал наводить справки о родственниках Комова, и… отыскал самого здравствующего 76-летнего Михаила Ивановича! Рад был ему, как своей последней реальной надежде! Однако надежда эта обернулась лишь несколькими строчками из трудно читаемого письма. Комов писал о том, что он с двумя ныне покойными партизанами закапывал ящики с патронами. Среди них, по его словам, “видимо, был и ваш чемодан…”. Точного места, где он схоронен, Комов не помнит — “где-то у станицы Бесстрашная”. Но у командира отряда Соколова, как можно понять Михаила Ивановича, оно отмечено на карте.

Где теперь эта карта? Без сомнения, погибла?! Людей-то живых в отряде почти не осталось, а что уж говорить о листе бумаги! Тем более что командир Спокойненского отряда П.Н.Соколов был убит в неравном бою. Поэтому я не сомневался, никаких его вещей или документов не сохранилось. Но однажды получил я письмо, которое меня взволновало и, по существу, круто изменило направление поиска. То, что сообщил его автор — житель Армавира А.Т.Буряковский, подтвердилось сведениями из других источников. А извещал он о том, что его недавно умершая родственница Александра Григорьевна Сердюкова воевала в Спокойненском отряде. После того, как отряд распался, она с сыном комиссара Малькова Виктором ночью пробралась к своей сестре Прасковье, которая проживала на хуторе близ станицы Бесстрашная. И что самое главное — принесла документы погибшего командира. Среди этих документов была и его оперативная карта. Александра Григорьевна тщательно их спрятала, а после войны передала вещи и бумаги Соколова его жене, приехавшей из Ленинграда. Однако адрес вдовы Соколова никто мне назвать не смог. А ведь она владела, быть может, единственным ключом к разгадке тайны Золотого Чемодана — картой, на которой ее муж указал партизанские тайники, в том числе и место укрытия керченских драгоценностей. Сохранилась ли бесценная карта? Как она необходима теперь!

Если, конечно, сокровища остаются в партизанском тайнике до сего времени…”

Золотой Чемодан не отыскан и до сих пор, зато известно нечто такое, что позволяет предполагать, что керченские сокровища, скорее всего, не достались фашистам, и до сих пор зарыты в земле Краснодарского края, и наверняка это место находится в районе станицы Спокойная. Летом 1946 года мальчишки из этой станицы нашли в лесу древнюю золотую пряжку овальной формы и отнесли ее в милицию. Драгоценность позже сдали в местное отделение Госбанка, но, к сожалению, установить сегодня дальнейшую ее судьбу невозможно. Директор Керченского музея Ю.Ю.Марти, которому позже попалось на глаза описание этой находки, опознал в ней пряжку из знаменитого Марфовского клада, найденного в январе 1926 года крестьянином С.Нешевым из села Марфовки близ Керчи, и присутствовавшую в описи музейной коллекции, заключенной некогда в Золотом Чемодане. И если бы за это дело еще тогда, в 1946 году, сразу же и всерьез взялись специалисты, то находка пряжки наверняка привела бы к раскрытию тайны исчезнувших ценностей. Правда, в милиции весьма уверенно связали найденную в лесу золотую пряжку с Золотым Чемоданом, и даже кому-то показывали ее для установления принадлежности к керченским реликвиям. Разумеется, доморощенная экспертиза успехом не увенчалась. Потому что совершенно авторитетно мог тогда определить памятник лишь один Марти. Но вряд ли в Спокойной кто-либо о нем слышал, к тому же время было послевоенное, трудное, и иные заботы одолевали людей после такой тяжелой победы над фашистами. И разыскивать бывшего директора музея, расположенного в сотнях километров, понятно, никто не стал.

Рассмотрев самые главные моменты одиссеи Золотого Чемодана, судьба которого не решена и по нынешние времена, вполне уместно задаться вопросом, зачем немцам понадобились эти 80 килограммов золота, которые хоть и уникальны для исторической науки в целом и для истории Северного Причерноморья в частности, но на первый взгляд не стоили того, чтобы задействовать немцам на их поиски специальную зондеркоманду, которая крайне необходима была им совсем для других дел? Но если учесть, что в реликвиях из керченского музея был заинтересован сам шеф СС Генрих Гиммлер, то тогда многое становится понятным. В поисках Золотого Чемодана были задействованы специалисты из одной из самых могущественных и наиболее таинственных организаций фашистского рейха — “Анненербе”.

“Анненербе” в переводе на русский язык — “Наследие предков”, полное ее название звучит так: “НЕМЕЦКОЕ ОБЩЕСТВО ПО ИЗУЧЕНИЮ ДРЕВНЕЙ ГЕРМАНСКОЙ ИСТОРИИ И НАСЛЕДИЯ ПРЕДКОВ”. Создана эта организация была сразу же после прихода Гитлера к власти в Германии в 1933 году, и с тех пор “Анненербе” было поручено изучать все, что касалось духа, деяний, традиций, а также отличительных черт и наследия “индогерманской нордической расы”. К деятельности общества были привлечены многие первоклассные университетские ученые, которые в той или иной степени были увлечены идеями нацистов. С помощью этих ученых общество начало производство раскопок в разных частях света — в Норвегии, на Ближнем Востоке, Тибете — нацисты упорно выискивали свои “корни”, которые убедительно могли бы доказать претензии германской расы на мировое господство. Начиная с 1937 года, когда “Анненербе” полностью перешло во “владение” Гиммлера, все археологические раскопки проводились только с ведома общества.

Когда гитлеровцы вторглись в СССР и захватили Южную Украину, “Анненербе” приступило к исследованию древних поселений и курганов в Северном Причерноморье. Дело в том, что выходцами из этих земель являлась одна из основных групп германских племен — готов, которые до III века н. э. имели свою собственную довольно развитую культуру, и поэтому рассматривались гитлеровскими историками как самый важный объект для исследований в поисках корней всего германского народа. Как известно, Марфовский клад, занимавший большую часть объема Золотого Чемодана, полностью состоял из предметов, которые были извлечены из богатого готского захоронения. Немецкие музеи до этого практически не могли похвастаться ни одной вещью, которая принадлежала бы ост-готской культуре, и потому поискам керченских реликвий придавалось исключительное значение, тем более что массивная золотая диадема, составлявшая гордость всей коллекции, по сведениям немцев, могла принадлежать самой царице готов Федее, правившей в I веке нашей эры…

В результате описанных выше злоключений Золотого Чемодана, готские реликвии гитлеровцам не достались, так же как не достались они пока, судя по всему, вообще никому. Единственное исключение составляет найденная спокойненскими мальчишками в 1946 году золотая пряжка, но, как уже указывалось, судьба ее неизвестна. И это очень подозрительно, особенно учитывая тот факт, что некоторые идеологи и многие функционеры официально прекратившей после окончания войны свое существование “Анненербе” отнюдь не сложили руки, а продолжают действовать из подполья. И им ничего не стоило приступить к поискам Золотого Чемодана еще много лет назад, используя своих агентов в СССР и основываясь на финансовых возможностях всемогущей “Анненербе”, возродившейся в какой-нибудь латиноамериканской стране под новым именем. Ведь, по сути, государство никогда не искало утраченные ценности, и все поиски проводились только энтузиастами, усилия которых без финансовой поддержки были практически равны нулю — за 50 с лишним лет удалось выяснить только имена тех, кто мог бы быть причастным к захоронению Золотого Чемодана, что совсем не привело к отысканию самой коллекции. Можно прекрасно предположить, что если бы за это дело взялось возродившееся в подполье “Анненербе”, то его агенты достигли гораздо больше успехов, особенно в первые послевоенные годы, когда еще были живы многие из лиц, от кого зависело разрешение загадки. И поэтому не стоит обольщаться, что готские сокровища из керченского музея находятся еще на территории нашей страны — с таким же успехом они могут быть навсегда потеряны для отечественной науки, и в лучшем случае украшать частную коллекцию какого-нибудь американского нефтяного магната, который когда-нибудь сочтет возможным с ними расстаться, чтобы перепродать какому-нибудь обществу по сохранению археологических ценностей. А в худшем — навсегда осесть в тайном святилище почитателей “духа, деяний и традиций индогерманской нордической расы”, что будет равносильно окончательной их потере для всего культурного человечества.

Глава 18. Загадка острова Яперо

…Острова западной Океании (Меланезия, Микронезия и Полинезия) традиционно не считаются кладоносными, на них почти никогда, в отличие от островов Карибского моря или архипелагов Индийского океана, не было найдено запрятанных кем-то когда-то кладов, и не было поднято почти ни одного корабля, набитого сокровищами, достойными внимания кладоискателей. Это не значит, конечно, что на необъятных просторах Тихого океана не тонули корабли — тонули, и еще сколько! Но вот грузы, находившиеся на борту этих кораблей в момент катастроф, по большей части не могли идти ни в какое сравнение с богатствами испанских галеонов, останки которых буквально усеяли отмели, банки и заливы Атлантики, например. Пиратство в этих местах также не было распространено, потому что джентльменам удачи по большей части грабить было нечего — золота, серебра или драгоценных камней на островах не добывалось, археологические ценности региона настолько невзрачны, что могут представлять интерес только для узкого круга специалистов, и все “золотые трассы” обходили Океанию далеко стороной. Исключение составляли только берега Юго-Западной Австралии, через порты которой вывозилось золото, добытое на знаменитых австралийских приисках, но это уже совсем другой регион. Вот и получается, что Океания в истории всемирного кладоискательства представляет собой практически чистую страницу, и многие исследователи полагают, что эта страница так и останется незаполненной навсегда.

Однако перечеркивать эту страницу все же еще очень и очень рано. Доказательством тому служит история, которая “выплыла в свет” благодаря публикации в бразильском журнале “Национальная география” двадцатилетней давности, в ней, правда, ни слова не было сказано именно о КЛАДЕ, даже и намека на него не было, зато был намек на некую ТАЙНУ, окутавшую расположенный в Тихом океане необитаемый остров Яперо. Эта статья в один прекрасный момент попалась на глаза американскому журналисту Роберту Элдрину, который сделал из нее свои собственные выводы и провел расследование, с результатами которого мы сможем познакомиться в этом очерке.

1

Итак, остров Яперо. Расположен в Коралловом море между Соломоновыми островами и островами Новые Гебриды (Вануату). Площадь этого острова составляет всего тридцать гектаров, со всех сторон он окружен коралловым рифом. И хотя он нанесен на всех картах мира, но на разных картах страна — владелец острова — обозначена по-разному. На англоязычных картах остров числится за Францией, на французских — за Англией. На остальных — как придется. Нашим картографам пришлось учитывать степень симпатий к тому или иному государству, и потому, естественно, на русскоязычных картах начиная с незапамятных времен Яперо был единодушно признан французским владением.

Однако фактически Яперо бесхозен, и не только потому, что он безлюден и труднодоступен, а потому, что не имеет абсолютно никакого стратегического значения. Именно благодаря этому недостатку остров никто не заметил во время горячки колониальных захватов, а когда наконец заметили и нанесли на карту, то решили отложить вопрос о целесообразности его присоединения и применения на неопределенное время. Время это не наступало очень долго, и изучив скудную историю острова Яперо, можно обнаружить, что нога человека не ступала на этот остров вплоть до 1979 года, по крайней мере в прессе об этом ничего не сообщалось.

Однако все хорошее рано или поздно заканчивается, закончилось время девственности и для Яперо. Этому, однако, предшествовала некая видимость кипучей деятельности в колониальной администрации тогдашнего англо-французского кондоминиума Новых Гебрид, куда обратились два лица без определенных занятий — австралиец Джек Стерман и француз Мартин Жирар. Стерман и Жирар, владевшие маленькой шхуной и спортивным самолетом, первыми обнаружили фактическую непринадлежность острова Яперо ни к одному государству на Земле и решили основать на нем свое собственное правительство. Для того, чтобы придать своим намерениям максимум законности, они поставили об этом в известность английского и французского комиссаров кондоминиума, заявив, что хотят превратить Яперо в отдельное независимое государство, отчеканить собственные монеты, отпечатать собственные почтовые марки и даже вступить в ООН. Особый вес этому заявлению придавал тот факт, что у будущего государства уже имеется свой флот и свои воздушные силы — это была шхуна Стермана и самолет Жирара.

Однако во время визита будущие соправители Яперо вдруг узнали, что ни английский, ни французский чиновники и думать не думали, что Яперо до сих пор не имеет хозяина. Их об этом никто никогда не информировал, тем более бесхозный остров располагался далеко за пределами территориальных вод подвластной им колонии. Они вытащили свои карты, продемонстрировав незадачливым соискателям необходимые данные, однако более серьёзных документов у них не было. Стерман и Жирар хоть и не были сильны в юриспруденции, однако они хорошо подготовились к запланированной акции. Компаньоны прекрасно знали, что правда на их стороне — анналы колониально истории такого случая не хранили, и потому французские, и тем более британские законы оказались беззащитными перед новыми “колонизаторами”. Попытки убедить компаньонов отказаться от авантюры провалились, и тогда перепуганные комиссары, объединившись перед натиском нежданного конкурента, быстро приняли решение послать к берегам Яперо военный корабль — это был французский крейсер “Таннэ”. Казалось, что на время ожили бурные времена раздела мира, когда каждый силой старался захватить все, что плохо лежит, раньше соседа. Но на этот раз ранее неуступчивые к интересам французов англичане решили отдать остров своим историческим недругам (просто у них под рукой не оказалось военного корабля и представителя, который смог бы быть уполномоченным доставить на Яперо британский флаг), лишь бы не допустить появления на карте мира нового государства.

Крейсер “Таннэ” быстро был приведен в боевую готовность, принял на борт французского полицейского чиновника, отделение морской пехоты, государственный флаг Республики Франции и взял курс к берегам Яперо. Однако именно в это время на злополучный остров обрушился мощный тропический циклон, и потому французам пришлось вернуться в Порт-Вилу ни с чем. Утешением могло служить лишь то, что и другим претендентам на остров попасть так и не представилось возможным. Сразу же после прибытия полицейский комиссар улетел в отпуск в Европу, а крейсер отправился на плановый ремонт в свою базу на Новой Каледонии.

Однако англичане передумали потакать французам, и потому вздумали отрядить на Яперо свою собственную экспедицию. Однако дело это все откладывалось и откладывалось — шла подготовка к предоставлению Новым Гебридам независимости, и поэтому дел было невпроворот и без этого злосчастного Яперо — и тогда англичане стали предпринимать весьма активные шаги по развалу дуэта Стерман-Жирар, чтобы оградить себя от досадных случайностей.

Через некоторое время Жирара удалось увлечь идеей поработать пилотом аэротакси на одну британскую фирму, которая нанимала только пилотов высшего класса и платила им по стандартам того региона бешеные деньги. Однако Стерман оказался крепким орешком, и отказываться от своего намерения основать новое государство не желал. Британцы установили за ним слежку и выяснили, что в Порт-Виле австралиец контактирует с неким Клаусом Пирсом, американским коммерсантом, который появился на Новых Гебридах за несколько недель до этого с целью заключения контрактов на поставку копры и какао, но на самом деле, как вскоре выяснилось, этим заниматься и не думал. Англичане в силу своей природной подозрительности встревожились, предположив, что за Пирсом стоит ЦРУ, которое, как известно, способно на любые пакости, лишь бы оттеснить конкурентов от лакомого куска, а в том, что Яперо — именно этот лакомый кусок, сомневаться уже не приходилось, потому что ЦРУ, как известно, на мелочи никогда не разменивается. Правда, установить принадлежность Пирса к ЦРУ не представилось возможным, но предпринимать что-то нужно было очень быстро.

Как назло, в Порт-Виле не было никого из англичан, кто смог бы просветить комиссара по линии разведки и контрразведки, а на официальный запрос, ушедший в Лондон, был вскоре получен ответ, что б разбирались своими силами. Кое-как организовав кое-какую разведку, английский комиссар узнал, что Стерман вместе с Пирсоном на шхуне австралийца уже несколько раз посещали Яперо, но чем они там занимались — установить не удалось.

Французы тем временем тоже не дремали. Тропический циклон прошел, и они решили отправить на Яперо зашедшую по случаю в Порт-Вилу подводную лодку. Официального представителя под рукой, правда, не нашлось, и тогда французский верховный комиссар рискнул отправиться на Яперо лично. Однако англичане, прознав про эти приготовления, запротестовали, выдвигая какие-то смехотворные аргументы типа того, что, мол, бесхозность острова заметили первыми они и вообще французы не имеют права на остров, потому что это право они утеряли, когда обозначили принадлежность Яперо британской короне на своих картах еще в прошлом веке…

Французам, как ни странно, эти аргументы вдруг показались убедительными. Подводная лодка так и осталась у причала, но окончательно отступать французы и не думали. После долгих консультаций с Парижем, они решили подойти к решению проблемы с другой стороны. Наобещав Жирару золотые горы и еще чего-то, они переманили его из английской фирмы, куда он поступил на работу незадолго до этого, и вручили французский флаг с заданием воткнуть его в землю острова Яперо, тем самым положив конец всем махинациям коварных британцев. Жирар погрузился в свой самолёт и порулил на старт. На аэродроме его провожала специальная комиссия, но англичанам ничего знать не полагалось.

Однако Жирару крупно не повезло. Он без проблем долетел до Яперо, но когда совершал посадку, колесо самолета попало в какую-то полузасыпанную яму, не видную сверху, и самолет, несколько раз перевернувшись, разломился пополам. Сам Жирар, правда, уцелел, и даже ничего не сломал, но ему довелось безвылазно просидеть на Яперо целую неделю, пока французы не организовали спасательную экспедицию и не вызволили новоявленного робинзона с коварного острова. Для этого пришлось обратиться к Стерману, который стрелой помчался на помощь своему бывшему компаньону.

Но дело на том не закончилось. Французы, объявив Яперо своим владением, запретили кому бы то ни было на нем высаживаться без ведома верховного французского комиссара. Однако англичане не согласились с этим, заявив, что без соглашений на высшем уровне постановление о присоединении Яперо к французским владениям не имеет никакой юридической силы. Очень скоро из Парижа пришло указание восстановить статус-кво и прекратить возню вокруг бесхозного острова. Британскому комиссару из Лондона пришло послание аналогичного характера. Французский флаг следовало немедленно убирать с Яперо, и с этим опять пришлось обращаться к Стерману.

Стерман в очередной раз побывал на острове и выполнил приказание французского комиссара. На том бы все, возможно, и закончилось, но капитаны кораблей, проходивших мимо острова Яперо, обращали внимание на обломки самолета, торчащие из песка на берегу, и каждый раз сообщали по радио ближайшим властям о том, что кто-то, очевидно, потерпел крушение на Яперо. Британцам это надоело, и они потребовали от французов очистить пляж. Тем ничего не оставалось, как вновь отправить крейсер “Таннэ”, который к этому времени возвратился с Новой Каледонии. Погода, правда, опять не благоприятствовала высадке, однако гордиев узел был разрублен с античной простотой: несколькими залпами из бортовых орудий обломки были разнесены в прах, и на них больше не останавливался глаз капитанов проходящих мимо кораблей.

Однако Жирар был очень недоволен потерей своего имущества — он планировал как-нибудь вернуться на остров и отремонтировать самолет, и потому после обстрела Яперо французским крейсером вознамерился подать на власти в суд. Но перед этим он решил снова наведаться на остров, чтобы обследовать обломки, и обращается к своему другу Стерману. Однако новая идея Жирара австралийца нисколько не одушевляет, но он сводит француза с американцем Пирсом, который арендует большой океанский катер, и соглашается “подбросить” пилота на Яперо.

Рассказ, помещенный в бразильском журнале “Национальная география”, заканчивается сообщением, что после своего посещения Яперо на катере Жирар и Пирсон исчезают из поля зрения навсегда, следом за ними с Новых Гибрид “отчаливает” и Стерман. В 1980 году англо-французское правление на Новых Гебридах кончилось, но сдать остров Яперо правительству новообразованной республики Вануату, провозглашенной на Новых Гебридах, оказалось невозможным.

“…Он не принадлежал никому, — заканчивается статья в “Национальной географии”, - никто его никому и не мог передать…”.

2

Однако история самого Яперо отнюдь не заканчивается. Бразильский журналист оборвал эту историю на самом интересном месте — он не объяснил, почему именно Мартин Жерар отказался от своего иска к французским властям за уничтоженный самолет, он даже не намекнул об этом, потому что ничего не знал. Но зато об этом узнал американский журналист Роберт Элдрин, который знал другого американца — Клауса Пирса, “водившего шашни” с претендентом на ”престол” Яперо австралийцем Джеком Стерманом. Пирс, как справедливо подозревали англичане, и на самом деле работал на ЦРУ, но в его задачу не входило устраивать пакости англичанам или французам — американцы были озабочены усилением просоветских настроений в руководстве одной из ведущих партий Новых Гебрид, так называемой Партии независимого альянса, которая намеревалась захватить власть после провозглашения Вануату. В какой-то момент американцам показалось, что русские шпионы уже давно отираются вокруг будущего правительства независимой страны с намерением выторговать у него право на предоставление оборудованных стоянок для своего военного флота, и даже тайно приступили к созданию секретных баз на наиболее пустынных островах архипелага, в частности — на Яперо. Этим и объяснялся тот интерес, с каким Пирс отнесся к идее Стермана и Жерара провозгласить на бесхозном Яперо свою собственную республику.

Но все это Элдрин узнал только после того, как отыскал следы Клауса Пирса в Америке и выяснил, что тот уволился из ЦРУ и устроил себе весьма обеспеченную жизнь на одном из курортов Флориды. Причины ухода тайного агента из разведки оказались до ужаса банальными — Пирса отправили в отставку за несоответствием после того, как он провалил какую-то операцию в самих Штатах, и это не выглядело подозрительным, но распространяться насчет источников неожиданно свалившегося на него богатства бывший шпион не собирался никому и никогда. Правда, у него было официальное объяснение — выиграл в казино 500 тысяч, но для журналиста не составляло никакого секрета, что все эти официальные версии в устах бывшего цэрэушника не стоят и ломаного гроша. Тогда Элдрин пустился по следам француза и австралийца, и обнаружил их в том же состоянии, что и Пирсона. Версия о найденном на Яперо кладе вылезла на свет Божий сама собой.

Однако полюбившуюся журналисту версию предстояло еще “разработать”. Но как разговорить хоть кого-то одного из новоявленных богачей? Со шпионом Пирсом Элдрин решил не связываться, хотя о нем мог собрать сведений больше, чем об остальных — в детстве они жили в одном городе и даже ходили в одну школу. Пирс прекрасно знал, что Элдрин журналист и в случае чего мог запросто отправить назойливого шантажиста на тот свет, не вызывая ни у кого никаких подозрений. Наиболее подходящей кандидатурой для знакомства являлся только француз, но прежде чем отправиться на Мартинику, где бывший пилот купил себе поместье, Элдрин решил разобраться, кому же именно мог принадлежать клад, предположительно найденный на Яперо этой “интербригадой”…

Роберт Элдрин за свою жизнь немало часов провел во всевозможных архивах, выискивая необходимые для его расследований сведения, и потому прекрасно знал, где, что и как надо искать. Первый улов показал, что журналист на верном пути. В Национальном архиве Вилы, столицы республики Вануату, сохранились документы, в которых было упоминание о том, что в 1942 году на Яперо обнаружили японский береговой пост, высаженный с подводной лодки для слежения за американскими кораблями, проходящими мимо острова из Новой Каледонии к Соломоновым островам и на Новую Гвинею. Продолжение этой истории Элдрин обнаружил в старых бумагах из военных архивов в Вашингтоне. В одном из документах рассказывалось о том, как 5 декабря 1942 года в водах Яперо американским эсминцем “Могавк” была потоплена японская подводная лодка (после войны выяснилось, что это была Ro-19). Спасшихся с этой лодки не было, но американцы вполне здраво рассудили, что появление японской субмарины в этих водах неспроста — на Гуадалканале, отстоящем от Яперо на каких-то 400 миль севернее, разыгралась очень важная для противоборствующих империй битва, а японцы известные мастера устраивать на коммуникациях союзников всякие наблюдательные пункты. На Яперо тотчас был высажен десант, который прочесал этот клочок суши вдоль и поперек. Поначалу японцев обнаружить не удалось, хотя кое-какие следы их пребывания на острове имелись. И только на другой день было найдено искусно замаскированное подземное укрытие, в котором затаились три солдата и один офицер. На требование сдаться японцы ответили ураганным огнем из своих винтовок, а когда патроны у них кончились, то подорвали себя гранатами — фанатики, что тут скажешь! Один японец, правда, выжил, но в результате контузии потерял память, и американцам ничего от него добиться не удалось. Забрав тела погибших японцев, американцы ретировались, оставив на острове несколько солдат, чтобы не допустить появления на Яперо следующей группы диверсантов.

…В начале следующего, 1943 года, когда японцев вышибли, наконец, с Гуадалканала, и характер войны на море несколько изменился, американских солдат сняли с Яперо и позабыли о нем навсегда. Однако в бумагах, обнаруженных Элдрином, имелся и рапорт командира американского отряда, высаженного на остров в 42-м, лейтенанта Томаса Комино, где он указывает, что японские диверсанты вряд ли могли быть наблюдателями, потому что при них не было рации. За два месяца своего пребывания на острове американцы излазили Яперо вдоль и поперек, но радиопередатчика так и не обнаружили. Командование не отнеслось к наблюдениям Комино с должным пониманием, и рапорт так и остался бумажкой, невостребованной до Элдрина больше никем. Зато Элдрин вынес из этого документа гораздо больше, чем американское военное командование. За основу своего расследования он принял гипотезу, что обнаруженные Пирсом, Жираром и Стерманом сокровища были привезены на Яперо именно японцами. И подводная лодка Ro-19 была причастна к этому самым непосредственным образом.

В результате своих поисков американский журналист выяснил, что в середине октября 1942 года Ro-19 ушла из базы Трук на Каролинских островах, имея задание заминировать австралийский порт Хобарт на острове Тасмания. Задание было выполнено успешно — на этих минах подорвались новозеландский транспорт “Нуку-Хива” и американский эсминец “Калан”. Возвращаясь, домой, субмарина обстреляла радионавигационный пункт на острове Лорд-Хау между Сиднеем и Брисбеном. К началу декабря она появилась в Коралловом море, где ее ждал приказ, переданный по радио — Ro-19 должна была идти к Нумеа на Новой Каледонии и перехватить поврежденные в морском бою американские тяжелые крейсера “Миннеаполис” и “Новый Орлеан”, чтобы воспрепятствовать их постановке на ремонт. Это был последний сеанс связи, потому что на другой день японская подлодка была потоплена эсминцем “Могавк”, но перед этим с нее зачем-то была высажена группа моряков на Яперо.

…Единственным, кто мог бы пролить свет на историю с высаженными на остров “наблюдателями”, был контуженный японский солдат, которого захватили американцы после боя на Яперо 6 декабря 1942 года. Элдрин предположил, что либо этот солдат все же погиб, либо память к нему так и не вернулась, иначе сокровища, которые предположительно доставила на остров Ro-19, не сохранились бы на нем почти сорок лет, и на них не наткнулись бы Пирс, Жирар и Стерман. Но чего не бывает — и журналист кинулся на розыски этого японца, чтобы попытаться выведать у него то, чего не удалось выведать американским морякам в 42-м. Эти поиски заняли совсем немного времени, и скоро у Элдрича было имя японца — Шого Миура, матрос бывшего подводного императорского флота. Располагая гражданским адресом этого человека, разысканного в американских бумагах, журналист послал запрос в Японию, и вскоре узнал, что Шого Миура после войны вернулся в Японию, где несколько лет работал на судне местной рыбопромысловой артели, но в 1952 году отправился в туристическую поездку на Новые Гебриды, и утонул вместе со многими другими туристами на яхте во время урагана, обрушившегося на Порт-Вилу 11 января того же года.

Элдрину даже не требовалось и задумываться над тем, что именно понадобилось “вспомнившему всё” Шого Миуре на Новых Гебридах — его версия о сокровищах подкреплялась практически всеми фактами, добытыми в результате расследования. Не хватало самой “малости” — выяснить происхождение этих самых сокровищ. Однако для журналиста это сделать оказалось гораздо легче, чем могло показаться со стороны, стоило только послать соответствующий запрос в австралийский Ллойд. Из двух кораблей, пропавших без вести в самом начале декабря 1942 года у берегов Западной Австралии, наиболее подходящей кандидатурой был голландский тендер “Апелдорн”.

3

Тендер “Апелдорн” был самой настоящей самоходной баржей, построенной в Голландии в 1933 году, и после некоторой модернизации накануне второй мировой войны приобретенной у судоходной фирмы в Антверпене голландскими ВМС, а затем отправленной на Суматру для пополнения колониальных военно-десантных сил. Во время боев с японцами за Голландскую Индию в конце 1941-го — начале 42-го годов, “Апелдорн” два раза тонул в результате попаданий бомб, но оба раза его поднимали, наскоро латали и снова вводили в строй. В феврале 1942-го японцы захватили тендер в районе Сандакана на Борнео, переименовали его в “Рифуку-Мару” и включили в состав своих амфибийных сил. “Апелдорн” принимал участие в захвате Соломоновых островов и высадке японского десанта на Гуадалканале — на нем японцы перевозили танки и тяжелую артиллерию. Однако 7 августа тендер был захвачен американцами, внезапно высадившимися на Тулаги, и включен в состав американских сил. Впрочем, вскоре выяснилось, что корабль настолько дряхл, что в дальнейших операциях принимать участие вряд ли сможет, и потому его с первой же подвернувшейся оказией в виде партии разбитой в боях техники отправили в тыл на Новую Каледонию.

Весь август и половину сентября “Апелдорн” простоял на приколе в самом дальнем углу порта Нумеа в ожидании своей участи, пока на него не обратил внимание австралийский делец Роско Тэч, водивший с щедрыми американцами тесную дружбу и прокручивавший с ними какие-то темные делишки, прикрываясь поставками продовольствия флоту. Свой первый миллион Тэч сколотил еще до войны, но по-настоящему золотые времена наступили для него только после вступления в эту войну американцев. Американские склады в Новой Зеландии, откуда осуществлялось все руководство военными операциями в юго-западной части Тихого океана, буквально ломились от обилия всевозможных запасов, и было бы просто невероятным, если бы вокруг них не крутились всякие сомнительные личности, подобные Роско Тэчу. Но Тэч весьма ревниво относился к своим источникам доходов, и потому он сделал все возможное, чтобы оттеснить конкурентов от такой шикарной кормушки. Он прекрасно понимал, что война может закончиться очень быстро, и потому ему следовало как можно скорее переварить все, что ему могли предложить его американские коллеги-интенданты, которые всё также прекрасно понимали, и которых обуревала жажда наживы не меньшая, чем их австралийского компаньона, а то и большая.

Итак, в середине сентября Тэчу с помощью своих американских друзей удается купить у ВМС США по дешевке полузатопленный тендер, осушить его и отбуксировать в Окленд на Новой Зеландии для ремонта. Попутно он “отбуксировал” на “Апелдорне” обратно из Нумеа большую партию медикаментов, незадолго до этого проделавших такой трудный путь к фронту. Оперативно (за две недели) отремонтировав приобретенный корабль, он загрузил его предоставленным американцами военным имуществом и отправил в Австралию, где у него уже давно была организована разветвленная сеть по сбыту краденого. Вся операция заняла не больше месяца, и в конце октября “Апелдорн” вышел из Мельбурна, держа курс на Новую Зеландию, но в пункт назначения не прибыл. Через некоторое время Тэч всполошился, и напряг американцев, чтобы они выделили несколько самолетов для поиска пропавшего тендера. На поиски из Окленда вылетели две летающие лодки, но они нашли только обгоревший спасательный круг с “Апелдорна”, пробитый пулями, из чего было выведено заключение, что тендер стал жертвой атаки японской субмарины.

С этого момента Тэч попадает в немилость к своим друзьям-американцам, и его место у кормушки занимает более удачливый конкурент. Элдрину становится ясно, что причины такой непонятной “отставки” следует искать в грузе, который перевозился из Австралии на Новую Зеландию — наверняка это плата, собранная за контрабанду и предназначенная американским компаньонам Тэча. Конечно, эта версия изобиловала большими и темными дырами, но по швам она вовсе не трещала, потому что многие моменты можно было объяснить только с ее помощью. Например, появление на Яперо японских “наблюдателей” без радиопередатчика — ясное дело, что капитан Ro-19, получив опасное задание вдали от своих берегов, принял решение оставить на “подвернувшемся” клочке суши нечто такое, что никак не должно было погибнуть вместе с субмариной, но при возвращении в случае успеха можно было забрать и доставить на базу. Элдрин напряг свое воображение и представил себе большой чемодан, набитый долларовыми банкнотами, или мешок с золотом, который японцы реквизировали у капитана повстречавшегося им в Тасмановом море безоружного тендера. “Апелдорн” скорее всего был потоплен вместе с экипажем — японские моряки во время войны были скоры на расправу, тем более что у них был официальный приказ уничтожать экипажи неприятельских торговых судов без всякой жалости.

Посчитав свое расследование законченным, американский журналист “тиснул” довольно большую статью в “Эдвенчур Таймс”, издававшемся в Нью-Йорке — журнале, печатавшем всякие невероятные истории, не требовавшие особых доказательств своей правдоподобности. Это произошло в мае 1985 года, а в августе того же года редакция журнала получила письмо из Японии, которая не только подтверждала рассказанную Элдрином историю, но и существенно дополняла ее, причем самым невероятным образом.

…Письмо прислал некий Кейцо Моринага, бывший участник небезызвестного “Общества Щита”, предводитель которого, “последний самурай” Юкио Мисима в 1970 году вознамерился было совершить в Стране Восходящего Солнца антиконституционный путч, закончившейся сокрушительным провалом и гибелью самого Мисимы. После роспуска “Общества Щита”, выступавшего за отмену 9-й статьи японской конституции, запрещающей Японии на вечные времена иметь свои сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы и самоубийства всей ее руководящей верхушки, несогласной с запретом на пропаганду возрождения “великого самурайского духа”, Моринага, отбыв двухлетний тюремный срок за антиправительственные выступления, вступил в ряды преемницы уничтоженного общества — так называемой “Лиги друзей родины”, которая для достижения своих целей широко использовала японскую мафию — “якудзу”, члены которой, как известно, ведут свое происхождение от обнищавших в средние века дворян-самураев. Моринага не был потомком самураев, и потому с “якудзой” решил не связываться, хотя за 12 лет, проведенных в рядах “Лиги”, участвовал во многих операциях этих ударных отрядов “друзей родины”. Но со временем японец остепенился и решил отойти от этой уголовно-экзотической романтики, завести нормальную семью и устроиться на нормальную работу. Не связанный с “Лигой” никакими обязательствами и клятвами, Моринага уезжает в свой родной город Ниигату. Там-то ему и попадается на глаза “исследование” Роберта Элдрина, переведенное на японский язык и вышедшее в журнале “Путешествия и приключения” в Токио. Желание прояснить истину у Моринаги оказалось настолько велико, что он немедленно сел за написание послания в “Эдвенчур Таймс”, и в результате его стараний на свет появилась следующая история.

4

…Когда в мае 1942 года японские десантные силы захватили остров Тулаги, который находился рядом с Гуадалканалом, они тут же устроили в одной из его удобных бухт свою базу боевых гидросамолетов, перебазировав из Рабаула главные силы авиакорпуса “Иокогама” вместе со штабом. Активности американцев в этом районе не ожидалось, и потому когда 7 августа того же года американская морская пехота высадилась на Тулаги, она застала японский гарнизон, насчитывавший 2500 человек, врасплох. Потеряв в коротком бою все свои самолеты, которые даже не успели подняться в воздух, японцы и не думали сдаваться, и вскоре были уничтожены. В качестве трофеев американцам досталось несколько кораблей (в том числе и “Апелдорн”), все имущество японского гарнизона, документы штаба и даже запасы орденов и медалей, но главной реликвии — знамени полка — найдено так и не было. Было предположено, что японцы успели спрятать его, но так как допрашивать после этой бойни оказалось некого, на этом и успокоились.

Однако спустя 38 лет пропавшее было знамя наконец замелькало на горизонте, и не где-нибудь, а именно в Японии. 15 августа 1980 года дирекция крупнейшего в Японии магазина “Тора-но мон” (“Ворота Тигра”), торгующего настоящими самурайскими мечами и другой дорогостоящей атрибутикой, символизирующей непобедимый дух японской нации, известила руководство “Лиги друзей родины” о том, что магазин собирается приобрести у некоего Грина, американского торговца реликвиями времен второй мировой войны, подлинное знамя авиакорпуса “Иокогама”, утерянное 7 августа 1942 года на Тулаги в результате штурма американских десантников. Руководство “Лиги”, сплошь состоявшее из бывших морских офицеров, среди которых было немало летчиков из “Иокогамы”, изъявило горячее желание приобрести такую ценную реликвию, но цена оказалась слишком высока — три миллиона долларов. Одновременно этим знаменем заинтересовался и известный американский коллекционер-миллионер из Калифорнии Джеральд Холл, который, который хоть и предложил свою собственную цену, значительно отличавшуюся от запрошенной — 2 миллиона — но все же являлся верным кандидатом на покупку в случае отказа самурайской организации, которая хоть и жаждала заполучить боевое знамя японского подразделения, не попавшее в руки к врагу при капитуляции в 45-м, но не могла тратить такие суммы на приобретение реликвий.

Официально отказавшись от покупки, руководство “Лиги” не мудрствовало лукаво, а послало в Америку свой “ударный отряд”, состоявший из самых лучших диверсантов-головорезов. Еще не успели опознать труп незадачливого “антиквара”, сгоревшего в своем доме в Сан-Франциско в результате “неосторожного обращения с электронагревательными приборами”, как знамя “Иокогамы” находилось уже в распоряжении руководства “Лиги друзей родины”. Реликвия была передана на вечное хранение в штаб “Общества бывших морских офицеров”, являющегося подразделением “Лиги” и организованного специально по этому случаю наиболее консервативными ветеранам второй мировой, и по сей день является тайным символом всего самурайского движения.

Подлинность знамени была установлена следующим образом. Перед смертью американский торговец рассказал пытавшим его бандитам, что получил эту вещь от некоего Клауса Пирса, который, правда, назваться не пожелал, но для дельца такого масштаба, как Грин, его имя тайны составить не могло. Пирс, как разузнал Грин по своим каналам, работал в ЦРУ, и он предоставил торговцу документы, свидетельствовавшие о том, что некий японский военнопленный по имени Шого Миура, попавший в 1942 году в американский госпиталь на Оаху, в бреду рассказал своему врачу о том, как японская подводная лодка Ro-19, на которой он служил, захватила в Тасмановом море бывший японский десантный корабль “Рифуку-Мару”, перевозивший из Австралии на Новую Зеландию груз цинка. В поисках судовых документов и кассы японцы перевернули весь корабль, и тут кто-то совершенно случайно наткнулся на тайник, в котором было спрятано знамя… японского авиационного корпуса “Иокогама”, разгромленного американцами в районе Гуадалканала за несколько месяцев до этого! Капитан, к которому обратились с расспросами по поводу этой находки, был удивлен не меньше самих японцев, он и понятия не имел, что на его корабле имеются какие-то тайники с японскими знаменами. Капитан субмарины ему не поверил, и поэтому застрелил первым. Затем постреляли остальную команду, а баржу утопили. Когда лодка возвращалась на базу, капитан получил по радио срочный приказ идти к Новой Каледонии для участия в охоте на поврежденные американские крейсера — запас горючего и торпед позволял рассчитывать на успех. Однако капитан Ro-19, не собираясь переоценивать свои силы, решил спасти бесценную реликвию японского флота, каким-то чудом избежавшую печальной участи парадной формы генерала Кавагути (которую американцы захватили на Гуадалканале в сентябре 1942 года и выставили ее на всеобщее обозрение и позор японской армии на выставке трофеев в Сиднее), для чего приказал специально выделенному отряду в составе четырех человек высадиться на расположенный рядом остров Яперо и тщательно спрятать знамя до своего возвращения, а в случае гибели субмарины передать знамя японским частям, которые, по мнению командира, вскоре должны были захватить все окружающие острова, включая и Яперо. Однако Ro-19 так и не пришла, зато пришли американцы, потопившие ее, и перестреляли всех “наблюдателей”. Больше Миура рассказать ничего не успел, так как пришел в себя и отказался от всех своих слов. На имя командования врачом был составлен рапорт, в котором описывалось все, о чем поведал пленный японский матрос, но этот рапорт разделил участь рапорта лейтенанта Томаса Комино, который, в свою очередь, тоже хотел проинформировать свое руководство о том, что интерес японцев к Яперо крайне подозрителен. Может быть, соединенные вместе, эти два рапорта и подвигли бы американское командование на какие-то шаги в отношении поисков ускользнувшего от них вражеского знамени, но, к несчастью (или к счастью?), они попали в канцелярии совершенно разных ведомств, и без того переполненных всякими рапортами, донесениями, а то и попросту бесполезными депешами от разных военных умников, и потому очень скоро сгинули в раздутых до неимоверности архивах до того самого времени, пока с заключенными в них данными не ознакомилась редакция “Эдвенчур Таймс”…

Но это еще не все. Грин ни за что не выложил бы Пирсу потребованные цэрэушником полтора миллиона долларов, если бы поверил только этим документам, которые даже если и были подлинными, но еще ни о чем конкретном не говорили. О том, что знамя настоящее, а не искусно сделанная фальшивка, ему сказала произведенная в присутствии Пирса биологическая экспертиза. В результате этой экспертизы выяснилось, что на ткани знамени присутствует пыльца реликтового растения — тропического цветка “рега коновиана”, произрастающего только на Тулаги и рядом расположенном острове Гавуту, и возраст этой пыльцы составляет ровно сорок лет.

Вооруженные такими сведениями японцы прикончили торговца, с Пирсом решили не связываться, и увезли знамя в Японию. Моринаге это стало известно совершенно случайно, когда он подружился с одним слишком языкатым типом из “якудзы”. Результаты этой дружбы, записанные “отставным” боевиком “Лиги друзей родины” и пересланные им в Америку, тотчас были опубликованы на страницах “Эдвенчур Таймс”. Теперь дело касалось непосредственно Клауса Пирса, загорающего на престижных пляжах Флориды, и бывший шпион решил больше не молчать. Не прошло и недели, как на страницах “Нью-Йорк таймс” появилось его опровержение с угрозами подать на “Эдвенчур Таймс” в суд за публикацию заведомо лживой информации. Самым главным его аргументом было утверждение, что японец Кейцо Моринага, который якобы с такой легкостью выдал всемирно известному скандальному американскому изданию самые сокровенные тайны “якудзы”, вряд ли существует на самом деле, потому что даже самый глупый болван на свете прекрасно знает, что связываться с японскими бандитами-самураями смертельно опасно не только простому человеку, а даже самому брунейскому султану, который день и ночь охраняется чуть ли не миллионом самых лучших в мире телохранителей. Затем Пирс отвергал свою причастность вообще к каким бы то ни было кладам на свете, и повторил старую версию о выигранном им в казино полумиллионе долларов, и эта версия, как ни странно, была подтверждена самим казино. Впрочем, некоторые заинтересованные в этом деле ничего странного тут не углядели, так как выяснилось, что директором этого казино был муж сестры жены Пирса, что уже само по себе наводило на некоторые подозрения. К тому же редакции “Эдвенчур Таймс” удалось разыскать Мартина Жирара, “загоравшего” на Мартинике, и хотя тот послал журналистов к черту, не позволив им даже потоптаться на пороге своего обширного поместья, источник его внезапного богатства так и остался неизвестен — французские власти на Мартинике не интересовали никакие источники, лишь бы эти источники не имели ярко выраженного криминального характера, и в казну исправно платились налоги. С австралийцем оказалось сложнее, потому что к 1985 году его уже не было в живых — Стирман разбился, когда принимал участие в соревнованиях гоночных катеров в Брисбене. Стирманова жена сообщила газетчикам, что состояние ее безвременно погибшего мужа есть ни что иное, как наследство лично ее бабушки, умершей в прошлом году в Англии. Исследователи не поленились и посетили Англию, где выяснили, что бабушка действительно умерла, но было ли у нее хоть какое-то наследство, осталось неясным, потому что такие вещи в Англии не сообщаются каждому встречному и поперечному, а журналистам, тем более американским — и подавно. По всей видимости, вдова про богатство своей бабушки наврала, но доказать этого не смог никто, и потому “Эдвенчур Таймс” ограничилась только лишь предположениями.

Итоги расследования не удовлетворили редакцию журнала, и тогда они отрядили самого Роберта Элдрина на остров Яперо, чтобы он лично попытался разыскать тайник, в котором японское знамя пролежало более трети века. В декабре 1985 года американец высадился на острове и произвел осмотр “места происшествия”. Он обследовал обломки расстрелянного французским крейсером самолета Жирара, отыскал полузасыпанный песком бункер, в котором прятались японцы в декабре 1942 года, и наконец увидел то, что ему требовалось увидеть. Один снаряд, выпущенный из пушки “Таннэ” в 1979 году, разорвался недалеко от японского тайника и вскрыл его, позволив прибывшим впоследствии на остров Пирсу и Жирару сразу же его обнаружить. Гипотеза о старом знамени японского полка стоимостью в три миллиона долларов была очень заманчива, но американец чувствовал, что во всей этой истории что-то не так. В чем тут именно было дело, Элдрин никак не мог понять, но его не покидала уверенность, что кто-то его крупно надул, чтобы скрыть следы настоящего богатства. Впрочем, никакие богатства острова Яперо ему уже не светили, а выжать из этого дела больше, чем уже было выжато, не представлялось возможным. Журналист не хотел связываться ни с “якудзой”, ни с ЦРУ, а потому с “делом Яперо” решил заканчивать. На этой оптимистической ноте закончим и мы, потому что новых данных по интересующему нас делу в мировой печати не всплыло, а если и всплыло, то нам об этом пока ничего не известно.

Глава 19. Подводная одиссея "Капитана Уворхарда"

Нет, речь в этом очерке пойдет вовсе не о подводной лодке. Речь пойдет об обыкновенном транспортном судне, построенном в США перед второй мировой войной и ушедшем на дно в грозном сорок втором где-то в Атлантическом океане в результате удачной торпедной атаки немецкой субмарины. Прямо скажем — это судьба, которую разделили сотни и тысячи кораблей англо-американских конвоев за огненные годы войны. Однако история этого судна не закончилась после его гибели. Можно даже сказать, что после его гибели все только и началось, как это случилось с некоторыми другими кораблями… Вспомним, например, знаменитых “Летучего Голландца” или “Звезду Пацифиды”… Раскрытием загадки “Капитана Уворхарда”, о котором до сих пор мало кому что известно доподлинно, не помешало бы кладоискателям заняться вплотную. И кое-кто уже предпринял в этом направлении вполне определенные шаги.

Итак, началось все одним летним днем 13 августа 1998 года. Именно в этот день американский журналист Кен Томпсон из Бостона получил письмо, послужившее затравкой ко всей этой истории. Письмо пришло из Канады, из города Галифакс, который является главным городом канадской провинции Новая Шотландия. Писал Томпсону некий Джон Митчелл, который, как он утверждал, в годы второй мировой войны был чиновником департамента торговли США, и в частности, находился на службе в том отделе этого департамента, который заведовал секретными перевозками. Прошло более двадцати лет с тех пор, как Митчелл уволился из этого самого департамента, и почти столько же, как он переехал в Канаду к родственникам и стал подданным другой страны.

“Я знаю тайну, — писал Митчелл, — и эту тайну я не могу больше хранить. Совсем недавно я узнал, что в Бостоне будет образована некая Ассоциация независимых расследований, интересы которой вы собираетесь представлять в прессе, и понял, что обратившись к вам, попаду по самому точному адресу”.

Суть заявления Митчелла была такова. В 1942 году из Нью-Йорка в Англию в составе конвоя, зашифрованным в секретном отделе как СQ-6/3, вышел ничем не отличающийся от других кораблей конвоя транспорт “Капитан Уворхард”. По официальным документам во всех трюмах “Уворхарда” находилось стандартное военное снаряжение — танки, самолеты, пушки, винтовки, несколько десятков тонн взрывчатки. Взрывчатка эта была в деревянных ящиках, и ее погрузили в твиндек первого трюма. 17 марта 1942 года конвой вышел из Нью-Йорка, а через одиннадцать дней в точке с координатами 52*49” с.ш. и 41*28” з.д. корабли были атакованы немецкими подводными лодками.

…Атака для субмарин была относительно малорезультативной — потоплено было всего два транспорта, но среди этих двух транспортов оказался и злополучный “Капитан Уворхард”. На подошедший эсминец была снята вся команда, и спустя несколько минут торпедированный корабль скрылся под водой.

Событие, конечно, хоть и трагическое, но вполне по тем временам обычное. В первые годы войны немцы топили в Атлантике огромное количество торговых судов союзников, и не почти было ни одного конвоя, который за время перехода из США в Англию не терял бы до двадцати процентов своих кораблей. “Капитан Уворхард” был заурядным транспортом типа “либерти” которых американцы наклепали на своих верфях за время войны многие сотни, и потому в его гибели не было ничего сверхъестественного. Ему просто не повезло, так как в первую очередь капитан субмарины выбирает для атаки наиболее уязвимую цель. Торпеда, попавшая в “Уворхард”, проделала в его борту такую же самую дыру, какую проделала бы и в любом другом судне конвоя.

Итак, “Капитан Уворхард” “благополучно” затонул на четырехкилометровой глубине вместе со своим грузом. Немцы должны были быть довольны — ни один из танков, который перевозил этот пароход, не попал на фронт, и ни один самолет не взлетел с вражеских аэродромов, и ни одна винтовка не выпустила ни одного патрона по немецким солдатам и их союзникам. А динамит… Вот с динамитом-то мы и погодим.

Джон Митчелл, который в том самом году “сидел” в тайной конторе в Нью-Йорке, которая как бы принадлежала Торговой палате, но на самом деле являлась подразделением в структуре тогдашнего предка ЦРУ — Управления Стратегических Служб (УСС), имел более подробную информацию о том, ЧТО за динамит перевозился в твиндеке первого трюма “Капитана Уворхарда”. В своем письме он утверждал, что в деревянных ящиках находилась вовсе не взрывчатка. Под видом взрывчатки в твиндек было погружено золото, которое УСС намеревался использовать в борьбе с гитлеровскими оккупантами, захватившими к тому времени почти всю Европу. Этим золотом предполагалось снабжать агентов, которые вербовали для американской разведки нужных лиц в руководстве германского рейха. Джон Митчелл был настолько хорошо информирован об этой операции, что даже сообщил размер перевозимого богатства — в ящиках, по его сведениям, содержалось золотых слитков на сумму что-то около МИЛЛИАРДА американских долларов.

Однако не ностальгические воспоминания о тех “золотых временах” подвигли Митчелла взяться за сочинение сего послания к Томпсону. Вместе с письмом Митчелл выслал журналисту гренландскую газету “Сиумут Дагбладет”. В этой газете в декабре прошлого года была напечатана интересная заметка. Согласно информации, содержащейся в этой заметке, несколько охотников, промышлявших летом 1997 года гренландского ушастого тюленя на западном побережье, обнаружили на пустынном берегу моря разломанные ящики, по надписям на которых, сделанным на английском языке, можно было заключить, что некогда в них перевозилась взрывчатка. Судя по внешнему виду и полустертым временем надписям, эти доски провалялись тут не один десяток лет, однако было ясно, что выкинуло их на берег не волнами. Охотники произвели обследование берега и обнаружили в прибрежных скалах проржавевшие насквозь останки трактора производства неизвестно чьей страны, а также стальные тросы, из чего они заключили, что ящики эти на берег были доставлены на корабле, и на берегу уже были освобождены от своего груза. Но самое примечательное было не это. Огромное изумление у властей вызвал тот факт, что это были именно те ящики, которые в далеком 1942 году утонули в трёх тысячах километрах от этого места на “Капитане Уворхарде”…

Джон Митчелл задавал Томпсону (и в первую очередь, конечно, себе) вопрос: что могли делать ящики, которые он сам лично грузил на транспорт и опечатывал принявший их твиндек, и которые на глазах у тысяч моряков экипажей кораблей конвоя погрузились на “Уворхарде” на глубину четырех километров, так вот, что могли, спрашивается, делать эти ящики после войны на пустынном побережье Гренландии, причем на таком громадном расстоянии от того места, где они были затоплены? Митчелл сообщил, что, прочитав эту заметку, он так изумился прочитанному, что решил немедленно отправиться в Штаты и провести свое собственное маленькое расследование. Дело в том, что после войны, именно в то время, когда УСС реорганизовывалось в Центральное Разведывательное Управление (ЦРУ), Митчелла сняли с работы в Торговой Палате и отправили в так называемый Заграничный отдел. С 1951 года у него не было возможности следить за событиями, которые в конце концов могли развернуться вокруг “капитана Уворхарда”, ведь миллиард долларов — дело нешуточное, хоть и покоятся они на недосягаемой глубине. Но в то время ни у одной страны в мире не было возможностей проводить поисковые операции на такой глубине. Вот почему-то Митчелл и решил разыскать кое-каких своих друзей, которые оставались работать в ЦРУ вплоть до 80-х годов, чтобы причерпнуть у них интересующую его информацию.

Источников своих Митчелл Томпсону не раскрыл, сославшись на пресловутую “тайну исповеди”, однако сообщил интересные вещи. Оказывается, до самого последнего времени, когда сообщение про найденные обломки ящиков появилось в гренландской газете, ЦРУ и духом не помышляло о том, что “Капитана Уворхарда” кто-то мог обчистить лет двадцать назад. Правительство прекрасно помнило о покоящемся на дне океана миллиарде, но приберегало его для лучших времен, когда новая техника позволит осуществить проникновение спасателей на такую глубину. Но начать действовать все же пришлось гораздо раньше.

В январе 1998 года, как утверждал Митчелл, к месту гибели “Уворхарда” отправилась тайная экспедиция под эгидой ЦРУ, она провела в море четыре месяца, однако, как ни старалась, а обнаружить следов “золотовоза” так и не смогла. Это было странно. В тот роковой день 28 марта 1942 года стояла ясная солнечная погода, и координаты точки гибели транспорта были зафиксированы с предельной точностью, не превышающей тысячи метров. Но экспедиция, использовавшая оборудование более современное и точное, чем использовал знаменитый Баллард при поисках “Титаника” и “Бисмарка”, не нашла и признаков “Капитана Уворхарда”. Дно океана на месте катастрофы было каменным и без малейших следов ила и прочих глубоководных наносов, телевизионные камеры попутно обнаружили несколько затонувших старинных кораблей, в том числе и одну ладью викингов, возраст которой мог насчитывать больше тысячелетия, но злополучный “Капитан Уворхард” как сквозь дно провалился.

Провозившись в квадрате поисков четыре месяца, экспедиция возвратилась ни с чем. Ничего не оставалось предположить иного, как то, что при определении координат в момент катастрофы в 1942 году произошла ошибка. Однако вскоре от такой версии пришлось отказаться. Покопавшись в архивах кригсмарине времен второй мировой войны, один из агентов обнаружил отчеты капитана той подводной лодки, которая торпедировала “Капитана Уворхарда”. В отчете указывались те же координаты, что и в отчетах капитанов английских кораблей. История принимала интересный оборот.

Митчелл написал Томпсону, что его настолько заинтриговала тайна “Капитана Уворхарда”, что ему пришлось продлевать американскую визу (не будем забывать, что после окончания службы в ЦРУ он стал гражданином Канады). Поисковые корабли буквально обшарили в поисках “золотого транспорта” десятки квадратных миль морского дна на месте достоверно документированной гибели судна, но ничего не нашло. Значит, кто-то поднял останки раньше. Но в таком случае на дне все равно остались бы лежать какие-то предметы, оторвавшиеся от корабля при проведении работ такой сложности — труба, леера, куски обшивки в конце концов, ведь каменистое дно в том месте настолько гладко, словно его в течение тысячелетий обдувало морским ветром. Впрочем, там и на самом деле существует сильное придонное течение, не позволяющее скапливаться морским отложениям — это глубоководное отражение доминирующего в этом месте Гольфстрима, проходящего в противоположном направлении на поверхности океана. Но зачем кому-то в поисках золота поднимать ВСЁ судно? Ящики с золотом покоились в твиндеке — в самом верхнем отделении трюма, и при необходимости до них несложно было бы добраться в любом случае. Так что версия о подъёме “Уворхарда” тоже отпадает. Как бы там ни было, а исследователи из ЦРУ остались ни с чем, и потому они решили взяться за дело с другого конца. Они вздумали снова обследовать гренландскую находку, но на этом этапе история заканчивается. Больше Митчеллу узнать ничего не удалось, а встреча Томпсона с Митчеллом на предмет обсуждения подробностей не состоялась по вполне банальным причинам: Митчелл не хотел “светиться” в этом деле, и даже фамилию свою в письме он изменил, чтобы его нельзя было найти. Создавалось впечатление, что его рассказ — липа, однако что-то мешало прожженному американскому журналисту в это поверить. Когда-то краем уха он слышал от кого-то, что якобы во время войны американцы потеряли с одним из атлантических конвоев крупную партию золота. К тому же совсем недавно — в конце 80-х, достоянием гласности стали сведения о другом утопленном немцами во время войны “золотовозе” — это был транспорт “Джон Берри”, торпедированный гитлеровской субмариной в Аравийском море, который перевозил предназначенные для Советского Союза серебряные слитки стоимостью чуть ли не в полмиллиарда долларов. Часть драгоценного груза была поднята кладоискателями с трехкилометровой глубины в 1991 году, остальное дожидается своего часа на морском дне. Так что в информации Митчелла не было ничего неестественного. По крайней мере полученные сведения поддавались проверке.

Томпсон еще раз изучил заметку в “Сиумут Дагбладет” (которая была продублирована на английском языке), но ничего более того, что он прочел в первый раз, из нее не вынес. Было ясно, что дело это интереснее, чем может показаться на первый взгляд, и потому американец решил им заняться в первую очередь, хотя его ждали дела поважнее. Для начала он выписал из Морского Архива США фотокопии всех документов, в которых фигурировало название “Капитан Уворхард”. Это было трудное и кропотливое дело, но деньги сделали своё. Менее чем через неделю Томпсон стал обладателем объёмного пакета. Для начала он отбросил все, что касалось интересующего его транспорта примерно до конца февраля 1942 года — он полагал, что примерно в это же время чиновники УСС, включая Митчелла, решили разместить золотой шпионский запас именно на “Уворхарде”. И он не ошибся — именно с этого периода всякие упоминания об этом транспорте сократились до минимума, не сильно афишировался даже груз динамита, которого на самом деле на “Уворхарде” не было. Итак, думал Томпсон, будем считать, что эта часть рассказа Митчелла подтверждается — сухогруз на самом деле решили использовать для перевозки замаскированного под взрывчатку золота.

Однако с другими данными разобраться было куда сложнее. Например, экспедиция ЦРУ в Северной Атлантике в начале этого года. Американец перевернул горы информации о всех последних изысканиях в этом регионе и обнаружил, что с января по май в точке с координатами примерно 52*49” с.ш. и 41*28” з.д. и на самом деле проводило изыскания по международной программе “С.Т.О.И.-5” (метеорологическая организация под эгидой ООН) американское научно-исследовательское судно “Октопус”. Но до самого “Октопуса”, тем более до результатов его исследований, ему добраться так и не удалось.

Приходилось верить Митчеллу на слово, тем более что это “слово” касалось только малозначащих мелочей — основная информация заключалась в “Сиумут Дагбладет”, а также бумагах, полученных Томпсоном из американского архива.

Наиболее интересным документом в присланном из Америки пакете было сообщение британского агента “Интеллидженс Сервис” в Ливерпуле (порту, являвшемся конечной точкой похода большинства кораблей каравана СQ-6/3) своему руководству о том, что якобы взрывчатка с капитана “Уворхарда” благополучно выгружена и отправлена на военно-морскую базу Лодердейл в заливе Бетан. Это уже было кое-что, хоть и уводило расследование в совершенно противоположном от Гренландии направлении. Томпсон принялся за британские архивы, однако во всех документах, до которых ему удалось добраться с помощью своих помощников, “Капитан Уворхард” не фигурировал, а бумажные “склады” британской разведки для него были скрытыми печатью за семью замками. Каким образом донесение англичанина попало к американцам — для журналиста остается загадкой до сих пор. Обычно в те годы случалось наоборот, и гораздо чаще, чем это можно было бы себе представить.

Тогда Томпсон собрал свои манатки и лично предпринял вояж в Англию — этого настоятельно требовали также и некоторые другие его журналистские дела. В Ливерпуле Томпсона встретил один из самых главных его помощников-англичан, предупрежденный заранее о новом расследовании, в котором без его помощи никак было не обойтись, и как всегда, он проделал основную часть работы. Агент американца разыскал некоторых докеров, работавших в те суровые годы в ливерпульском порту, а также на близлежащей базе в Лодердейле, упоминаемой в донесении английского агента. Портовики, многие из которых уже были так дряхлы, что надежды на их память уже не было никакой, так и не вспомнили, как называлось судно, с твиндека которого они выгружали взрывчатку, описанную англичанином. Название “Капитан Уворхард” им ничего не говорило, они даже не помнили, выгружали ли они взрывчатку вообще. С работниками базы было проще: да, взрывчатка была, но с самим кораблями они дела не имели, и потому помочь тут ничем не могут.

Однако благодаря неутомимому помощнику Томпсон ознакомился с одним любопытным документом. Англичанин раскопал где-то письмо некоего ливерпульского докера Пристона, который писал из Ливерпуля домой жене в Брикстон, что “…транспорт “Тенериф”, который мы разгрузили, внешне поразительно похож на “Капитана Уворхарда”, который погиб в походе незадолго до прибытия конвоя в порт от немецкой торпеды”. Томпсон несказанно удивился этой информации, так как прекрасно знал, что “Тенериф” не принимал участия в том походе по той самой причине, что этого корабля в 1942 году уже не существовало — он навел дополнительные справки и узнал, что панамский сухогруз затонул в Северной Атлантике более чем за год до гибели самого “Уворхарда”. К сожалению, больше никакой ценной информации из письма этого Пристона американец причерпнуть не мог, а попытки разыскать его самого или хотя бы оставшихся в живых членов его семьи или потомков результатов не дали.

Загадки множились, а ответов на возникающие вопросы не поступало. ЧТО имел в виду этот таинственный Пристон, намекая на внешнее сходство двух погибших кораблей? О каком именно “Капитане Уворхарде” сообщал своему руководству агент “Интеллидженс Сервис”, утверждая, что взрывчатка с него выгружена? Сомнительно, чтобы агент такой серьёзной фирмы, как британская разведка (самая лучшая в мире на то время) мог ошибаться в донесении относительно названий кораблей. Но может быть он просто подменял эти названия, зашифровывая таким образом свое донесение? И каким таким образом донесение британского агента в Ливерпуле, адресованное своему руководству в Лондоне, попало в американский архив?

Томпсон понял, что ему не докопаться до истины, пока он не получит правдивые документы от самих англичан. Но опытный журналист прекрасно знал, как ревниво англичане оберегают свои архивы, особенно когда дело касается независимых расследований, и он понял, что ему придется изыскивать новые пути, минуя британские секретные источники. И он решил начать с мемуаров непосредственных участников североатлантических конвоев, уверенный, что в конце концов какой-нибудь интересный факт выведет его в нужном направлении.

Искать ему долго не пришлось. В бостонском журнале “Приключения и путешествия” за 1972 год был опубликован очерк капитана одного из американских крейсеров, прикрывавших конвой СQ-6/3 — Джеральда Уилкса. Описывая гибель “Уворхарда”, Уилкс упомянул в своем рассказе один малозначительный, но интересный для расследования эпизод. В момент взрыва торпеды, поразившей транспорт в носовую часть, крейсер “Тускалуза” находился в десяти кабельтовых (примерно 1800 метров) от “Капитана Уворхарда” по левому борту. Когда стало ясно, что “Уворхард” уже не спасти, командующий силами прикрытия, находившийся на крейсере, дал приказ одному из эсминцев снять с гибнущего корабля команду. “Увидев, что терпящее бедствие судно загорелось, — пишет Уилкс, — я заметил командующему, что на “Уворхарде” может взорваться взрывчатка, и тогда миноносец накроет взрывной волной. Командующий, услыхав мои слова, только усмехнулся: “Не взорвется. — ответил он. — Будьте спокойны”. “Почему? — поинтересовался я. — Почему вы так уверены в этом?”. Командующий как-то странно поглядел на меня, а затем ответил: “Не лезьте не в свое дело, капитан.”

Прочитав этот кусок, Томпсон понял, что, оказывается, не только американская разведка знала, что за “взрывчатка” находится на борту “Капитана Уворхарда”, каким-то образом об этом узнал и командующий силами прикрытия конвоя, хотя ему об этих вещах, согласно установленному правилу, знать тоже не полагалось. Журналист принялся листать очерк дальше, но больше ничего интересного в нем не нашел. Капитану Уилксу странный ответ командующего отнюдь не показался странным, и потому комментариев по этому поводу не последовало.

Томпсон немедленно навел справки о командующем прикрытия конвоя СQ-6/3. Коммодор Стивен Бенсон закончил войну вице-адмиралом, и в 1950 году по выслуге лет ушел в отставку. Умер в 1952-м, мемуаров после себя не оставил. Томпсон не нашел никаких следов, указывающих на его связь ни с УСС, ни вообще с какими то бы ни было разведывательными структурами. И тем более было странным хотя бы то, что этот человек чуть было не проговорился о характере истинного груза “Капитана Уворхарда” своему подчиненному. Но знал ли он о золоте на самом деле — вот в чем вопрос.

Дело запутывалось все больше и больше, и Томпсон решил отступиться от него, понимая, что на голом энтузиазме ему не выехать. Но продолжение последовало очень скоро, когда во время пребывания Томпсона в Женеве в связи с международной конференцией независимых журналистов к нему явился Фрэнк Шумахер, владелец небольшой немецкой кладоискательской компании, который в 1991 году участвовал в поисках затонувшего американского “золотовоза” “Джон Берри”. Шумахер, прослышавший о новом расследовании американца от своего знакомого чиновника из Ливерпуля, привез ему дневник одного нацистского капитана-подводника, Курта Леера, который он незадолго до этого извлек из подводной лодки, обследованной им на дне Тирренского пролива у берегов Корсики, и в этом дневнике были строки, имеющие непосредственное отношение к интересующей Томпсона проблеме “Капитана Уворхарда”. Запись датировалась 3 июля 1943 года, за неделю до потопления лодки американскими самолетами. В ней упоминался командир немецкой субмарины U-572 Ганс Шривер, той самой субмарины, которая и пустила на дно американский транспорт с золотом в 1942-м. Оказывается, Леер хорошо знал Шривера, даже больше того — эти два капитана были друзьями. Когда они виделись в последний раз во Франции, на базе подводных лодок Сен-Лориан, Шривер что-то рассказал Лееру о потопленном им “Уворхарде”, и этот рассказ в дневнике Леера вылился всего лишь несколько фраз:

“Бедный Ганс! Сегодня узнал по радио о его гибели. После торпедирования “Капитана Уворхарда” он прямо-таки помешался на этом золоте, и золото его погубило — оно затмило его разум и уничтожило стремление к победе. Он мечтал поскорее заполучить этот миллиард в свои руки и превратиться после войны в жадного хапугу, такого же беспринципного, как и все эти американцы, которым неведома настоящая любовь к родине. Трагедия Ганса состоит не в том, что он погиб и унес с собой в бездну жизни доверившихся ему подводников-героев, а в том, ЧТО привело его к гибели. И если уж и мне не суждено дожить до победы, то я все же утешусь тем, что тайна американского золота уйдет вместе со мной в могилу и оно не осквернит памяти тех, кто отдал свои жизни и души за великую Германию и нашего фюрера.”

Если бы Томпсон не знал Шумахера лично долгие годы, то он посчитал бы эти строки за его неумный розыгрыш. Преподнесенный кладоискателем документ содержал в себе массу информации к размышлению, но одновременно запутывал все до крайней степени сложности. Томпсон еще мог допустить, что немец каким-то образом пронюхал о таких вещах, которые знали только высшие руководители американской разведки, отправившие золото в Европу. В это можно было поверить, хоть и совершив огромнейшее насилие над собой. Но каким образом немецкий подводник, которому, по словам его друга, суперсекретные сведения об американском золоте “затмили разум”, после войны собирался достать этот миллиард с четырехкилометровой глубины — этого американец никак не мог себе представить. В этой истории и на самом деле было что-то НЕ ТАК, и это НЕ ТАК разрушало все его гипотезы и теории, которые он с такой самонадеянностью вычертил в своем воображении. Теперь он ни капли не сомневался в том, что золото, о котором твердил ему Митчелл, было и на самом деле извлечено со дна морского, об этом твердил и подкинутый Томпсону Митчеллом номер “Сиумут Дагбладет”. Но каким образом в этом деле были замешаны немцы?

Итак, Томпсон знал, что факт нахождения на “Капитане Уворхарде” золота на сумму один миллиард долларов не была тайной ни для английских моряков, сопровождавших это золото, ни для немецких подводников, утопивших его в 1942 году на полпути из Америки в Англию. Но официально это не было признано и до сих пор. Аналогичная завеса секретности наблюдалась и в случае с “Джоном Берри”, пока какому-то энтузиасту “свободного поиска” десять лет назад не удалось пронюхать про характер груза, находившегося на борту этого корабля. Однако “Берри” все же отыскали в том месте, где он утонул, с “Уворхардом”, если верить “показаниям” Митчелла, было сложнее. Томпсону оставалось только предположить, что истинные координаты гибели “Капитана Уворхарда” были скрыты, причем не только англичанами и американцами, но и самим немцами. Назревала мысль о каком-то фантастическом сговоре. Позже, судя по информации, предоставленной гренландской газетой, золото все же было извлечено. Но при чем тут тогда Гренландия? Можно допустить, что на месте затопления “Капитана Уворхарда” в 60-е или 70-е годы и на самом деле тайно “поработало” какое-то спасательное судно, но если золотой груз был извлечен, то разве мало других более удобных мест на земном шаре, где его можно было бы разделить, не привлекая ничьего внимания?

Томпсон припомнил историю, связанную с некоторыми тайными проделками ЦРУ, не имевшими никакого отношения к прямым обязанностям этой могущественной организации — борьбе с угрозой коммунизма, терроризма и прочих всяких таких вещей. Могущество ЦРУ, как известно, основывается вовсе не на доверии американского правительства к его способности разрешить любые внешнеполитические проблемы. ЦРУ — “контора” неподотчетная правительству, хотя официально и стоит на службе его интересов и получает от него огромные суммы денег на проведение в жизнь своих глобальных проектов. Но независимость ЦРУ от правительства основывается только лишь на исключительной способности к самофинансированию, то есть к пополнению собственной “казны” из посторонних источников, которые руководители этой организации определяют сами, и часто — в соответствии с текущим моментом. В 1985 году на свет вылезла скандальная история вокруг пиратских похождений специального научно-исследовательского судна “Гломар Эксплорер”, принадлежащего ЦРУ. Суть дела заключалась в следующем.

“Гломар Эксплорер” — корабль, который был спроектирован и построен специально для подъёма с почти пятикилометровой глубины советской подводной лодки “К-129” с ядерным оружием на борту, затонувшей в феврале 1968 года в Тихом океане севернее Гавайских островов. Операцию по подъёму следовало провести тайно, чтобы русские ни о чем не заподозрили, и летом 1972 года часть “К-129” была поднята и отправлена в Штаты для изучения. Оставшуюся часть поднять не успели, так как в прессу просочилась нежелательная информация, но “пиратская” деятельность “Гломар Эксплорер” после этого отнюдь не прекратилась. В 1979 году его жертвой стала американская фирма “Поллукс”, вознамерившаяся поднять со дна моря у берегов Калифорнии испанский галеон, буквально набитый золотом и бриллиантами, и затонувший в XVII веке на километровой глубине. Пока фирма не спеша вела подготовительные работы, однажды ночью “Гломар Эксплорер” тайно прибыл в точку захоронения галеона, зачерпнул его своим гигантским ковшом вместе со всем его содержимым и скрылся. Каким образом об этом прознали газетчики, неясно до сих пор (поговаривают, что это русские отомстили за кражу “К-129”, приказав своим американским тайным агентам сесть “пирату” на хвост). “Поллукс” затеял было судебное разбирательство, но ЦРУ не было бы ЦРУ, если бы не выкрутилось и из этого неприятного положения. Директор “Поллукса” погибает в автомобильной катастрофе вместе с адвокатом, представлявшим интересы фирмы в суде, а остальные заинтересованные подвергаются мощному шантажу, причем исключения не составляют и газетчики, которые собрались раздувать этот пожар дальше. История с похищением испанских сокровищ так и осталась историей, символизирующей неприступность ЦРУ с любых направлений. По самым скромным подсчетам золота на борту испанского галеона находилось на сумму не менее четверти миллиарда долларов — вполне солидная прибавка к бюджету шпионской организации, которая не намерена терять своей независимости даже от собственного правительства. А ежели еще учесть, что у ЦРУ имеется еще один корабль, однотипный с “Гломар Эксплорер” — “Гломар Челленджер”, да к тому же попытаться себе представить, сколько всяких сокровищ со дна морского эти два корабля смогли поднять почти за тридцать лет своей эксплуатации, не привлекая излишнего внимания к своей деятельности, то загадку с исчезновением “Капитана Уворхарда” вполне можно отнести к разряду неразрешимых. Конечно, ничего не мешает попытаться разобраться во всех деталях этого давнего дела, время от времени всплывающих на поверхность всемирной истории, но если оно связано с ЦРУ, то эти труды по большому счету имеют все шансы не оправдаться.

Недавно в одном из своих интервью, данных американской газете “Barchie’s Adventures”, Томпсон признался, что ему до сих пор непонятно, каким образом в этом деле оказался замешан Ганс Шривер, капитан немецкой субмарины U-572, так удачно пустивший торпеду в борт “Капитана Уворхарда” 28 марта 1942 года в Северной Атлантике. Решив остановиться в поисках пропажи одного миллиарда долларов, потерянных американцами в тот день, журналист все же решил, как говорится в таких случаях, “сохранить лицо” и предпринял кое-какие шаги по добыче некоторых дополнительных фактов, способных если и не приблизить раскрытие загадки, то хоть определить некоторые направления для исследователей, которые вознамерятся пуститься по этому пути после него. С помощью своих немецких и американских друзей Томпсон выяснил, что вдова капитана Ганса Шривера сразу же после войны перебралась с сыном в США, каким-то образом сказочно разбогатела и через семь лет вышла замуж за некоего Оливера Бартона, который во время войны служил в Департаменте торговли США, в частности, в отделе секретных перевозок, в том же самом отделе, что и написавший свое послание журналисту Джон Митчелл. Совпадение это, или нет, но тогда к числу таких совпадений следует отнести и тот факт, что Вольфганг Шривер (сын немецкого подводника, получивший американское гражданство вместе с матерью), всю последующую жизнь проработал в ЦРУ. Кстати, он до сих пор работает в этой организации, заседает сейчас в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, имеет звание контр-адмирала, и что самое главное — целых десять лет (с 1975 по 1985 г.г.) служил на “Гломар Челленджер” в качестве начальника оперативно-информационного отдела, координирующего работу целой флотилии американских специализированных судов для изысканий и спасательных работ на большой глубине.

Еще одну справку Томпсон раздобыл насчет Стивена Бенсона, командующего силами прикрытия атлантического конвоя СQ-6/3 в том походе, когда был потоплен “Капитан Уворхард”. Как явствует из материалов, добытых английским агентом американца по своим каналам, Бенсон умер в 1952 году вовсе не от старости. Обстоятельства его смерти крайне подозрительны, и занимают в собраниях Скотланд-Ярда целый том. Копий этого дела Томпсону не досталось, но, как удалось разузнать ему окольными путями, в деле было замешано ЦРУ. Как можно прекрасно понять, уже сам этот факт заставляет искать в смерти “всезнающего” адмирала американские корни.

И последние сведения. Они касаются гибели подводной лодки U-92 под командованием Курта Леера, останки которой обследовал в Средиземном море Фрэнк Шумахер, предоставивший Томпсону дневник с загадочным изречением капитана относительно потопленного его другом американского миллиарда. Обследовав субмарину, лежавшую на дне на двухсотпятидесятиметровой глубине, Шумахер, как и любой другой добросовестный исследователь, занялся восстановлением всех обстоятельств гибели U-92, использовав и всевозможные архивные материалы. Добытые им сведения представляли для журналиста несомненный интерес. Еще бы! Оказывается, субмарина была уничтожена вовсе не атакой самолётов, как объявляет официальная версия, а в результате мощного подводного взрыва, имевшего ярко выраженное диверсионное происхождение. Сам по себе этот факт к гипотезе Томпсона мало что добавляет, но в момент катастрофы на борту U-92 не оказалось радиста — Вальтера Хюбе (что также стало известно из дневника Леера), который 10 июля 1943 года (дата предполагаемой гибели U-92) якобы упал с мостика подводной лодки в море при внезапной атаке американского гидросамолета “Каталина”. Субмарина все же успела погрузиться и избежать атаки, но сам Хюбе, по мнению Леера, утонул в море…

Томпсону же, как он заявил в своем интервью, все представляется совсем иначе. По сведениям, полученным им позднее, радист был завербован американской разведкой, он пронес мину замедленного действия на борт U-92, затем втайне от команды с помощью зашифрованного радиосигнала сумел навести на подлодку американский самолет, симулировал свое падение в море и был подобран американцами. Естественно, даже в этом случае не очень легко привязать диверсию, совершенную Хюбе к тайне “Капитана Уворхарда”, но если учесть, что капитан Курт Леер был причастен к этой тайне самым непосредственным образом, то нетрудно согласиться с тем, что Леера попросту убрали, что б не вздумал после войны болтать про “утерянный миллиард”. Сам Хюбе тоже после войны стал обеспеченным человеком. Этот факт игнорировать было бы крайне неразумно.

Вот теперь, считает Томпсон, лично ему и настала пора поставить в этом расследовании большую и жирную точку. Представленные им на суд общественности факты может быть и нуждаются в более серьёзных доказательствах, но дело тут вовсе не доказательствах, а в возможностях, предоставленных этими фактами. Возможности эти неисчерпаемы, и хотя золото “Капитана Уворхарда”, по мнению журналиста, скорее всего уже давно сгинуло в необъятной утробе ненасытного Центрального Разведывательного Управления, но сама идея расследования этого акта поможет отыскать ключи ко множеству других тайн, связанных с исчезнувшими сокровищами. Правда, остается гадать только, почему ЦРУ в свое время не заинтересовали сокровища, покоящиеся уже более полувека на дне Аравийского моря в трюмах уже упоминавшегося в этом очерке “Джона Берри”, но это уже загадка совсем иного уровня. С помощью Фрэнка Шумахера, участвовавшего в 1991 году в подъёме части этих сокровищ, Томпсон приступи к сбору материалов по этому очень и очень тёмному делу. Некоторые обстоятельства гибели американского транспорта “Джона Берри” напрямую вели к взрыву в бомбейском порту 14 апреля 1944 года английского транспорта “Форт Стайкин” с грузом золота и взрывчатки на борту. Предстоящее расследование, как заявил американец, обещает дать очень интересные результаты, но место этим результатам зарезервировано им в совсем другом расследовании.

Глава 20. "Неизвестный" Пикассо

…Рассказ о кладах и сокровищах, заключенных в них, был бы далеко неполным, если бы не осветить эту тему с иной, так сказать — с несколько неожиданной стороны. Ведь нельзя связывать между собой такие понятия как БОГАТСТВА и СОКРОВИЩА только лишь с истинными материальными ценностями типа изделий из золота, бриллиантов, произведений искусства… Именно о произведениях искусства и пойдет сейчас речь, точнее — о бледных, но тем не мене значительных по силе своего воздействия на общественные и личные отношения тенях, так или иначе сопутствующих всем “великим вещам”.

Слово, или вернее, понятие “СОКРОВИЩА” многими традиционно воспринимается как нечто истинное, имеющее твердую цену и не подлежащее никакому сомнению. Все остальное — подделка. Но кто ответит сейчас на вопрос, как отыскать идеальное средство от подделок? Нет такого средства, и быть не может. Если разобраться, то весь мир наш состоит из подделок ровно наполовину, и тем не менее устои его рушиться вовсе не собираются. Все как раз наоборот. Подделки, которые зачастую с успехом могут заменить подлинник того илииного, проникают в нашу жизнь, в наш быт, в наши отношения друг с другом и с окружающим нас миром. Однако не стоит распылять сейчас внимание читателя изложением проблемы в целом. Наша задача — послушать о том, как удачно порою может сочетаться банальное и отталкивающее в некотором роде слово “подделка” с вожделенным для всех с детства словом “СОКРОВИЩА”…

Дело было в Северной Италии — как-то в одно прекрасное зимнее утро 1968 года миланская полиция взяла под наблюдение одинокую загородную виллу, где, как предполагалось, размещался центр по сбыту краденой дефицитной в те времена бытовой электронной аппаратуры. Но многодневное бдение вокруг дома ничего не дало, и тогда было решено взломать двери и проникнуть внутрь дома. Каково же было удивление полицейских, когда внутри они не обнаружили абсолютно ничего, кроме сложенного в углу глубокого подвала штабеля, состоявшего из сотни холстов с нарисованными на них картинами. Сперва блюстители порядка решили было, что это похищенные шедевры — незадолго до этого прошла нашумевшая на весь мир серия ограблений музеев соседней Франции. Но эксперты быстро разуверили сыщиков, доказав с помощью имевшихся у них средств, что найденные картины являются искусно выполненными подделками. Стало ясно, что полиция случайно напала на один из складов “готовой продукции” подпольной мастерской.

Однако далее этого предположения дело не пошло. Злоумышленники, несмотря на все старания, не были найдены, расследование зашло в тупик, а потом и вовсе было отфутболено на заднюю полку в миланском полицейском управлении, где оно, без сомнения, пылится и по сей день. Имена талантливых ремесленников, которые имитировали руку своих знаменитых коллег, до сих пор неизвестны широкой публике. Но история на этом не заканчивается, наоборот — она только начинается.

…Теперь самое время извлечь на свет божий историю некоего мистера Маддокса — техасского нефтяного короля, который в самом начале 60-х возглавлял одну из крупнейших компаний “Америкэн Ойл” и имел акций этой самой компании на сумму более девяносто миллионов долларов. Мистер Маддокс (полное имя — Оливер Френсис Маддокс) имел свою собственную картинную галерею и благотворительный фонд, который, естественно, носил его имя. 1962 год был очень удачным для нефтепромышленника (а попросту — спекулянта нефтеносными участками) — именно в этом году он почти удвоил и без того немалое свое состояние. Тогда же ему в голову и пришла идея подарить Южному методистскому университету около сорока картин старых мастеров типа Эль-Греко, Веласкеса, Гойи… В прессе Маддокс сообщил, что приобрел эти картины оптом в Мадриде на одной благотворительной выставке, и дар этот, конечно же, был поистине королевским. Мотивы этого поступка предельно просты — в Америке пожертвования произведений искусства государственным учреждениям засчитываются в сумму налога. Для богатых людей, особенно для таких, как наш герой, процент с популярности равнозначен проценту с капитала, ведь благодаря этому ловкому трюку мистер Маддокс одним махом из жадного хапуги-спекулянта в глазах общественности превратился в щедрого филантропа.

Но дальше — больше. На одном только этом Маддокс останавливаться не собирался. Через некоторое время он закупил во Франции через своего нью-йоркского консультанта очередную партию картин работы художников так называемой Парижской школы, и намеревался подарить эту коллекцию собственному фонду. Для этого он организовал в своем гигантском доме в Далласе так называемую “прощальную выставку”, на которую тут же, как мухи на мед, слетелось большое число всяких экспертов, владельцев картинных галерей и журналистов.

Мнение всех этих знатоков было неоднозначным, ведь картины, выставленные на обозрение, не числились ни в одном каталоге мира. Естественно, этот факт вскоре заинтересовал руководство Американской ассоциации торговцев живописью (есть в США и такая), и было проведено более тщательное обследование представленных Маддоксом картин. В результате экспертизы из восьмидесяти полотен представительное собрание признало сомнительными ни много ни мало почти 90 %.

Назревал крупный скандал. Подумать только — все эти “редкие” и “малоизвестные” Вламинки, Модильяни, Дюфи и прочие оказались искусно выполненными подделками, то есть принадлежали кисти художников, имеющих очень далекое отношение к имитируемым ими мастерам. Возмущенный Маддокс организовал свое собственное обследование, и вскоре несколько картин из списка фальшивок были реабилитированы. Агент миллионера побывал в Париже и вскоре привез от вдовы Франсуа Боутнака подтверждение, что два холста, представленные к экспертизе, действительно написаны ее мужем в 1921-22 годах буквально у нее на глазах. Таким же образом были заверены работы Фрика, Марьяни и Шиде.

Страсти вокруг картин мистера Маддокса несколько поутихли, но тут же разгорается новый скандал. Спустя две недели после того, как картины Боутнака были выставлены для продажи на аукционе в Нью-Йорке, в аэропорту Далласа арестовали некоего Клауса Муга. У этого самого Муга в чемодане с двойным дном таможенники обнаружили несколько картин Вламинка, и тут же обвинили его в незаконном ввозе в страну предметов искусства. Тогда Муг, опасаясь серьёзного наказания, показал, что он является секретарем одного парижского торговца живописью и направляется к мистеру Маддоксу, чтобы предложить ему эти картины для продажи.

Имя Маддокса придает этому делу совершенно иной смысл, и потому картины тщательно исследуются. Не понадобилось слишком много времени, чтобы убедиться в том, что картины были подделками. Этого удара судьбы миллионер Маддокс не выдержал. Он публично признал себя жертвой обмана и обратился в полицию. После этого выяснилось, что и предыдущий его дар Южному методистскому университету был не без изъяна: одна из картин Гойи после того, как ее тщательно просветили рентгеном, тоже оказалась подделкой…

Естественно, американская полиция связалась с французской, но патрона Клауса Муга, который поручил ему продать Маддоксу фальшивки, и след простыл. Расследование зашло в тупик, да и Маддокс слишком не настаивал. Вероятно, он почувствовал, что дотошное расследование этого темного дела ничего приятного ему не принесет.

Эти две истории, каждой из которых уже более тридцати лет, меня заинтересовали в достаточной степени для того, чтобы попытаться разобраться с этим делом более обстоятельно. Я давно знал, что во всем мире полным ходом ведется закулисная торговля фальшивыми произведениями искусства, и хоть она менее предпочтительна, чем, скажем, торговля оружием или наркотиками, однако при умелом ведении дела может приносить барыши поистине потрясающие. Известен пример (один из многих, впрочем) как некий Стю Гриффитс выставил в 1935 году на нью-йоркском аукционе “неизвестную” картину Гойи под названием “Веселые похороны” и получил за нее от какого-то орегонского “садовода” пять миллионов долларов наличными. Спустя год или что-то около этого выяснилось, что имя автора “Веселых похорон” вовсе не Гойя, и досталась она Гриффитсу от одного обнищавшего художника-студента из пригорода Рима, нарисовавшего ее для мошенника всего за сто американских долларов и посредственный набор подержанных кистей. Как только несчастный обладатель “шедевра” подал на Гриффитса в суд, того и след простыл.

…Обескураженная общественность, не желавшая смириться с развенчанием такого прекрасного мифа о ненайденных шедеврах великого Гойи, долго еще потом задавала себе вопрос, каким же таким образом фальшивка попала на столь престижный аукцион? А секрета тут, тем не менее, не было совсем никакого. Вместе с Гриффитсом исчез и эксперт, который обвел вокруг пальца и своих коллег, и орегонского простака-миллионера. Конечно, в данном случаем присутствовал обман, и обман довольно грубый, хотя в большинстве случаев подделыватели шедевров действуют более деликатными методами. Если связать информацию об обнаружении итальянской полицией склада готовых фальшивок и историю о скандале с миллионером Маддоксом, то без особого труда можно выяснить, каким же таким образом сейчас можно выдать фальшивку за оригинал, не прибегая при этом к услугам некомпетентных экспертов.

Как-то в одном из номеров журнала “Искусство”, издающемся в Париже на средства богатого французского филантропа Оливера Бибо, была напечатана статья хранителя музейной коллекции дворца Монтерьяк в Лозанне (Швейцария) — мэтра Курта Бранка. Курт Бранк поделился с читателями “Искусства” весьма интересной информацией по поводу некоторых способов фальсификации шедевров мирового искусства. Оказывается, в мире существует весьма огромное число так называемых “законных” фальшивок, о которых широкой публике и поныне мало что известно. Интересен случай с одним из “шедевров” знаменитого Пикассо — “Красные киты”. Оказывается, в годы своей бурной молодости Бранк был знаком с художником Жаном Кокто, жившем тогда в Милли-ля Форе, престижном городке для богатых людей в Ровании. Однажды Бранк навестил своего друга у него на вилле, и тот неожиданно показал ему неизвестный ранее большой холст Пикассо с его собственным автографом. Когда Бранк обалдел от восторга, созерцая шедевр, Кокто вдруг не выдержал и признался ему, что нарисовал эту картину вовсе не Пикассо, а он сам, и рассказал, что когда Пикассо увидел этот холост, то он ему так понравился, что сразу же подписал эту работу Кокто своим именем, и даже проставил дату. До самой смерти Пикассо эта картина хранилась у Кокто на вилле, но вот когда умер и сам мастер, картина немедленно была продана родственниками Кокто на аукционе за огромную сумму, но уже как… произведение Пикассо!

Бранк раскрыл глаза общественности и на некоторые другие вещи, имеющие непосредственное отношение к интересующей нас теме. Знаменитый пейзажист Жан-Батист Коро, например, за свою жизнь нарисовал не более 700 работ, однако в мировых каталогах их числится не менее двухсот тысяч, причем все считаются подлинными! Секрет такой “плодовитости” мастера весьма прост: Коро, как человек, был настолько добр, что подписывал все работы своих учеников или просто знакомых художников без разбору, когда те просили его об этом…

Однако более всего “законных” фальшивок появляется тогда, когда в действие вступает так называемый “фактор экспертизы наследниками”. Позволим себе извлечь на свет божий сведения, причерпнутые из французского журнала “Пари-Матч”. Несколько десятилетий назад раскрылся обман, который совершил сын небезызвестного Августа Толля, автора “Утреннего звона”. После смерти своего знаменитого отца молодой человек продолжал писать за него, и сбывать свое творчество по баснословным ценам как “неизвестные” работы своего предка. Жадность, как говорится, погубила фраера, терпению начавших подозревать подлог экспертов пришел конец, в дело вступила криминальная полиция, и в один прекрасный день гениального наследника застукали в студии прямо за изготовлением очередной фальшивки, предназначенной для престижного аукциона…

Однако это опять же, так сказать, уголовщина. И хотя все остальные способы производства и — самое главное — сбыта фальшивок недалеко ушли от того, чтобы попасть в разряд уголовно наказуемых деяний, но среди них существует немало относительно безнаказанных. Я не зря упомянул про так называемый “фактор экспертизы наследниками”. Этот оригинальный способ процветает, особенно по отношению к работам относительно недавно покинувших этот небезгрешный мир мастеров, таких как Пикассо, Шагал, Марке… Недавно во Франции были изданы опубликованные в 1970 году в Чикаго очень малым тиражом записки одного из подделывателей произведений искусства Роберта Эльма из Коннектикута. Откровения этого талантливого авантюриста-мошенника поставили наконец все на свои места. Теперь можно прекрасно понять природу сетований мэтра Бранка по поводу того, как трудно сейчас стало музейным специалистам отличать фальшивки от подлинных работ мастеров.

…Начинал Роберт Эльм с того, что рисовал вариации на темы известных работ Ван-Догена, Шагала, Грюни, руководствуясь оригиналами, опубликованными в первоклассных монографиях известных авторов, затем подписывал свои шедевры подписями, скопированными из тех же монографий, и сбывал их ничего не подозревающим торговцам. Торговцы прекрасно знали, что знаменитые художники часто раздают свои произведения нуждающимся авторам, друзьям и просто соотечественникам, встреченным на чужбине, и потому воспринимали появление “неизвестных” работ как должное. Однако такой вид деятельности чреват неприятными последствиями для “имитатора”, особенно если имитируемый художник еще живет и творит. Как-то раз, заручившись рекомендацией знакомого торговца живописью, рассказывает Эльм, он сунулся к владельцу одной из самых крупных лондонских коллекций с двумя рисунками работы якобы Пикассо, и тут с ними чуть было не вышел прокол. Как раз в этот момент у именитого коллекционера гостил не кто иной, как Круз Марьяно, один из самых ближайших приятелей Пабло Пикассо (он же и его бывший портной), хорошо знакомый с работами своего патрона. По счастливой случайности новоявленный знаток не распознал подделку и признал работы настоящими. Эльм получает чек на довольно приличную по тогдашним временам сумму в 50 тысяч фунтов стерлингов и ретируется с побелевшим от испуга лицом. На следующий день он узнает из газет, что подобным образом “засыпался” один из его “коллег”, некто Стенли Гиббонс, который незадолго до этого продал несколько “шагалов” в частную галерею в Париже. По несчастливому для мошенника совпадению в тот момент ту же галерею посетил и сам Шагал, приехавший из Нью-Йорка на отдых в Европу. Естественно, мэтр пришел в неописуемую ярость, увидав “свои новые работы”. Гиббонсу пришлось удариться в бега, но через месяц возмездие его все же настигло, хотя и отделался он всего лишь условным наказанием. Но Робер Эльм понял, что нужно перестраиваться, причем немедленно. Вот тут-то ему в голову и пришла одна счастливая мысль…

К тому времени в распоряжении Эльма уже имелся солидный капитал. Составив план действий, он принялся разыскивать обедневших или страдающих скрытым склерозом родственников некоторых знаменитых художников и за хорошее вознаграждение подсовывал им на подпись состряпанные им же “неизвестные” шедевры. В большинстве случаев это срабатывало. Самый крупный успех Эльма на новом поприще выпал в случае с “оприходованием” картины Франсуа Лебера, которую сам Эльм назвал “Третье пришествие”. Он выплатил дочери Лебера крупную сумму в 30 тысяч долларов, и та “признала” в картине творение своего знаменитого папаши. После этого с привередливыми экспертами проблем уже не было. Внимательно изучив подпись наследницы, все они единодушно дали фальшивке “путевку в жизнь”. На последовавшем затем аукционе “Пришествие” было продано за 900 тысяч. “Далее следы картины теряются, — отметил в своем дневнике Эльм. — Но я с удовлетворением отметил, что на этот раз “шедевр” не украсил собрание ни одного из известных музеев, а вероятно сгинул в частной коллекции какого-нибудь богатого американского олуха, так как куплен он был через подставных лиц”.

Но напрасно Эльм — этот лицемерный моралист и проходимец от искусства — “радовался”. Недолго довелось картине ласкать глаз “олуха”, сейчас она экспонируется в престижной галерее Ле-Бурже в Париже, и стартовая цена ее подскочила ни много ни мало… до трех миллионов долларов! В обнародованную версию Эльма о происхождении “Пришествия” никто не поверил, да он на ней и не настаивал.

Однако всё это, как говорится, ягодки, а цветочки еще впереди. На одном Роберте Эльме история “художественного мошенничества”, увы, не заканчивается. Роберт Эльм — один из великого множества подделывателей, ведь судя по его же собственным запискам, он успел изготовить и выпустить в свет “всего лишь” около сотни подделок. Но по выявленной статистике, только АРЕСТОВАННЫМИ в различных странах мира в последние годы насчитываются десятки тысяч разоблаченных картин и рисунков! А сколько уже прошли все официальные “проверки” и теперь красуются в выставочных залах всевозможных музеев или скрыты от посторонних глаз за толстыми стенами частных коллекций? Уму непостижимо. Торговля живописью приняла такой размах, что стала самым настоящим знамением нашей эпохи. Ведь ежегодно только на одном лондонском аукционе Сотби заключается сделок на миллиарды и миллиарды долларов. И никто не знает (да вряд ли когда-нибудь узнает), сколько именно этих самых миллиардов было потрачено абсолютно впустую. Если всякие Эльмы, Гиббонсы и им подобные безнаказанно ворочают такими астрономическими суммами, сбывая ничего не стоящие, хотя по-своему и привлекательные, но рассчитанные исключительно на обман фальшивки, то это может означать только одно: и в наши дни беспредел достигает поистине исключительных размеров.

…Как выяснили специалисты, кровно заинтересованные в возникшей проблеме, только в одной Франции живопись сейчас вышла на третье место в экспорте страны. Заметьте: НА ТРЕТЬЕ! Теперь можно представить себе, какой удар по французской экономике нанесла бы дискредитация парижского рынка — ведь львиная часть фальшивок проходит “проверку” в галереях и на аукционах именно этой страны. Вот почему и происходит целенаправленное, а зачастую и вопиющее замалчивание поистине потрясающих фактов обмана доверчивых “знатоков” искусства. Поэтому и выносятся всякие смехотворные приговоры для застуканных на “горячем” поддельщиков. Ведь тот же Гиббонс отделался легким штрафом только потому, что по его делу не набралось достаточного количества свидетелей. Клиенты, купившие у него “шедевры” и вызванные следователем, наотрез отказались подтвердить факт покупки фальшивых работ! В большинстве своем это были торговцы-профессионалы, успевшие сбыть купленные картины и заработавшие на этом, а также богачи, не желающие выставлять себя в качестве обманутых простофиль. К тому же после суда карьера самого Гиббонса на этом поприще не закончилась. Отнюдь нет! На мошенника со всех сторон буквально посыпались контракты и предложения организовать выставки… “имитаций работ известных мастеров”. Вот уж поистине достойное наказание для современного преступника!

Теперь совершенно ясно, что стимулом для развития индустрии подделок служит само общество потребителей. “Ведь Шагала все равно на всех не хватит. — с горькой усмешкой оправдывается в своем дневнике тот же Эльм. — Публика жаждет прекрасного, но не всегда, причем далеко не всегда это прекрасное можно заполучить”. Покупая по заведомо низкой цене дорогую работу, клиент сам предопределяет обман. И Эльм, и Гиббонс, и многие другие их коллеги по бизнесу являются вовсе не причиной, как кажется на первый взгляд, а вполне закономерным следствием погони потребителей за ПРЕКРАСНЫМ. Вот и появляются в разных уголках мира замаскированные склады ожидающей “оприходования” или подходящего аукциона продукции. Ведь, как выяснилось, соорудить внушающий доверие даже у эксперта паспорт для любой фальшивки не так уж и сложно. Вот тут мы и подошли к самому главному во всей этой истории.

…Франсуа Легран — детектив с огромным стажем, до недавнего времени он содержал частное сыскное агентство, и поддерживая связь с парижской полицией с одной стороны, и с уголовным миром с другой, является обладателем множества тайн в самых различных областях человеческой деятельности. От него-то весь мир и узнал историю подделывателя художественных произведений некоего Вячеслава Фриновского, приехавшего в Париж из Одессы в 1990 году. В Одессе Фриновский был заурядным художником, каких много расплодилось в перестроечные годы, но которые у себя на родине не имели абсолютно никакого успеха. Однако Фриновский оказался парнем тертым. Вовремя сообразив, что его художества под его собственной фамилией в ближайшие, по крайней мере, годы вряд ли кого-то заинтересуют, этот человек решил судьбу не испытывать, а повести дело совсем по иному руслу. Начитавшись, видимо, разнообразной литературы про захлестнувшую Запад волну подделок, он под каким-то предлогом выехал из тогдашнего еще СССР и обосновался в Париже. Французский язык предприимчивому молодому человеку дался без труда, к тому же природная хитрость и профессиональные навыки позволили Фриновскому в короткий срок завязать знакомства в деловых кругах, специализирующихся на торговле произведениями искусства.

Первой работой, изготовленной Фриновским для осуществления своего далеко идущего плана, был рисунок, имитирующий позднего Рудольфа Канна, умершего в Испании за несколько лет до приезда Фриновского во Францию. Изготовив фальшивку, будущий мошенник съездил в Мадрид, где проживала молодая ещё вдова донжуанистого художника, и каким-то образом ухитрился заполучить у нее подпись, удостоверявшую подлинность рисунка. Затем он зачем-то отправился в Италию, и вернулся во Францию через Австрию и Швейцарию. Позже выяснилось, что в этих странах он экспонировал рисунок на частных выставках, попутно заводя знакомства со всяческими экспертами и собирая у них хвалебные отзывы о поддельном рисунке. Таможенные печати, проставленные на оборотной стороне этой бумажки, только усилили общее впечатление. Вернувшись в Париж, “рисунок Канна” получил такую родословную, которая позволила Фриновскому без всяких проволочек выставить этот “шедевр” на самый престижный аукцион и получить за него 60 тысяч долларов.

Первый успех окрылил молодого мошенника. Еще бы! Он проделал такую гигантски сложную работу и добился всего без единой запинки! Проданный им рисунок до сих пор числится в каталогах под названием “Красная миля”, и в его подлинности и поныне не усомнилась ни одна живая душа. Да и не усомнится никогда, если только прекрасная вдова Канна вдруг не раскроет рот, чтобы рассказать, каким путем Фриновский получил от нее “зелёный свет” для этой самой “Красной мили”…

Легран заинтересовался деятельностью Фриновского в 1993 году, когда он получил чек на приличную сумму от одного владельца престижной художественной галереи, заподозрившего, что “новый русский” собирается всучить ему очередную фальшивку. К этому времени на “боевом счету” мошенника уже числилось 29 работ “кисти” современных авторов, ныне, естественно, покойных. Следить за ним стало гораздо труднее, нежели в 1990-м году, потому что Фриновский за три года сделался человеком весьма состоятельным, и к нему так запросто было уже не подобраться. К тому же он удачно женился на дочери одного бывшего импрессиониста, за несколько проданных “малоизвестных” картин которого он получил более миллиона долларов от американского газетного магната Оруэлла Бриггса. Однако кое-что Леграну все же выведать удалось.

Используя полученные от клиента деньги “на полную катушку”, детектив записал на пленку некоторые разговоры Фриновского со своей женой. Оказалось, что Фриновский уже давно не действует в одиночку. Он создал целую преступную группу, состоящую из талантливых, но непризнанных художников, которые поставляли ему нарисованные на заказ картины якобы современных мастеров, из профессиональных мошенников, занимавшихся “оприходованием” фальшивок, а также всяческой подставной шушеры — от страховых агентов до откровенных бандитов. Главным прикрытием всего этого “синдиката” являлась жена Фриновского — ведь ее покойный отец, Морис Шней, был великим художником, его произведения ценились во всем мире дороже золота, и слово такого “компетентного” человека, как его дочь, проведшая с гением бок о бок всю свою жизнь, часто являлось решающим во многих спорах, касающихся импрессионизма.

Итак, через некоторое время сыщик Легран подслушал еще один разговор, происшедший между Фриновским и его женой, и из этого самого разговора следовало, что у Фриновского где-то в предместьях Парижа имеется тщательно замаскированный и неизвестный никому, кроме него самого, склад, куда он за несколько дней до этого свез около сотни изготовленных подсобными художниками и “оприходованных” по всем правилам подставными агентами очередных фальшивок. Вероятно, акция намечалась широкомасштабная, картины следовало разослать в короткий срок в самые различные галереи мира, и прибыль от их продажи ожидалась колоссальная. Одного не удалось выведать Леграну — где именно располагался этот склад. На следующий день чета Фриновских отправилась на автомобиле в загородную поездку, но до намеченной цели им добраться не удалось. В километре от Монжерона машина потеряла управление и свалилась в реку с высокого обрыва…

Так закончилась, едва, по сути, начавшись, головокружительная карьера бывшего одесского художника. Можно было представить себе состояние Леграна — естественно, он вовсю кусал локти, сожалея, что не смог узнать расположение знаменитого тайника Фриновского. После трагической смерти мошенника все концы ушли буквально в воду. Сначала Легран заподозрил, что Фриновского устранили его подельщики, чтобы самим завладеть драгоценным кладом, но скоро эта версия отпала. Полиция установила наверняка, что причиной катастрофы явился оползень берега реки, снесший кусок автострады, по которой ехала машина Фриновского, в воду. Легран принялся разыскивать остальных участников банды Фриновского, но их и след простыл. За последние пять лет ему не удалось узнать ничего, что хоть как-то наводило бы на след деятельности преступника. Полиция и слыхом не слыхивала про деяния Фриновского, и Легран предпочел всю эту историю замолчать. Он вернул клиенту остаток неистраченных денег и сообщил ему, что ничего узнать не удалось. Единственное, что вынес детектив из всей этой истории, так это ключ, найденный полицейскими в кармане утонувшего Фриновского. Он выпросил у комиссара полиции этот ключ (тот был его свояком) в надежде, что это ключ от тайника с невостребованными “шедеврами”, но это пока и всё.

Вот так. Одним махом история преступления превратилась в историю кладоискания. Хоть детектив Легран и стал обладателем тайны, но в полицию по этому поводу не обращался, а плёнки уничтожил, потому что во всем цивилизованном мире несанкционированное властями подслушивание с помощью технических средств является деянием уголовно наказуемым. Недавно Легран продал своё агентство, и ушел на заслуженный отдых, и потому публике история мошенника Фриновского до последнего времени была абсолютно неизвестна. Можно представить себе, как разбогатеет человек, которому посчастливится обнаружить клад, оставленный после себя Фриновским. Очередной порцией фальшивых Милле, Каннов, Боудов и бог там знает кого еще, наводнится и так раздутый и дискредитированный всякими Эльмами, Гиббонсами, Фриновскими мировой рынок живописи. Поэтому первейшей задачей любого честного человека на данном этапе является обнародование этой истории и выявление спрятанных “шедевров”, которые сфабриковал одесский проходимец. Легран долго думал, пока не пришел к выводу, что историю все же следует сделать достоянием гласности. “Может быть эти строки прочтут художники, рисовавшие для Фриновского свои картины. — заключил бывший детектив, заканчивая свой рассказ на страницах журнала “Детективные истории”. — Наверняка им за их “творения” было уже заплачено, а если они и не успели получить от Фриновского плату, то наверняка ее уже не получат ни от кого. Так что нет больше смысла скрывать художественные характеристики хранящихся в тайнике картин…”

Когда-то великий художник, но никудышный мудрец Коро, подписывая своим бессмертным именем произведения проходимцев, изрёк, как бы оправдываясь: “Потомки разберутся”.

Может быть. Повторяю — МОЖЕТ БЫТЬ когда-то и разберутся…

Но ни нам с вами лично, ни тем более нашим потомкам от этого, поверьте, не станет лучше.

Глава 21. Слишком большая добыча

…Эта история не получила широкого распространения ни в среде филателистов, ни среди собирателей всяческих сенсаций, и отчасти потому, что многие данные, которые легли в ее основу, до последнего времени были слишком расплывчатыми и неопределенными, к тому же все походило на досужую выдумку, не подкрепленную сколько-нибудь убедительными фактами. Однако совсем недавно на одном их филателистических аукционов в Гамбурге “всплыла” почтовая марка, которая все же оказалась способной поколебать твердолобую упертость некоторых скептиков в правдоподобности курсирующих в коллекционерских кругах слухов об одном из самых загадочных раритетов [22] прошлого века — это была трехпенниговая марка Саксонского королевства выпуска 1850 года.

Однако трехпенниговых марок Саксонского королевства выпуска 1850 года в мире насчитывается так много, что приобрести одну из них мог бы каждый даже самый начинающий филателист, обладающий более-менее крупной суммой денег (3–4 тысячи долларов за экземпляр в идеальном состоянии, “подержанный” стоит гораздо дешевле), и потому можно понять, что в данном случае речь идет о разновидности.

…Как известно, у многих, даже самых распространенных почтовых марок имеются свои разновидности — в основном это ошибки полиграфии или перфорации, которые в большинстве случаев ликвидируются прямо у печатного станка, но в некоторых случаях отдельные единицы такого брака теми или иными путями умудряются проскользнуть мимо внимания контролеров готовой продукции, и тогда рождается новый филателистический раритет, а то и уникум[23]. Таковым, к примеру, является единственный отысканный экземпляр шведской почтовой марки 1855 года выпуска номиналом 3 скиллинга, который по какой-то причине вместо зеленого цвета был отпечатан в желтом. Эта марка в 1995 году на швейцарском аукционе “Фельдман” была продана за полтора миллиона долларов, да и то только потому так “дешево”, что перед самым аукционом кто-то весьма умело распустил слухи о том, что якобы где-то в Америке обнаружился еще один экземпляр этого уникума. Слухи так и остались только слухами, и потому можно ожидать, что если нынешний владелец “желто-зеленого трёхскиллинговика” пожелает с ним когда-нибудь расстаться, то цена уже увеличится вдвое, а то и втрое.

Вернемся теперь к нашей “саксонской тройке”, которая была продана на гамбургском аукционе за 500 тысяч долларов — эта марка оказалась редкой разновидностью, все той же ошибкой, только речь тут идет не о полиграфии, а о так называемой ошибке художника. Дело в том, что когда почтовому ведомству Саксонии понадобилось в середине прошлого века выпустить свои собственные марки, оно прибегло к услугам гравера, имя которого история до нас донесла — это был некий Вольфганг Стокман. Дело было для тех времен новое, но обращаться за консультациями к своим более сведущим коллегам за рубежом Стокман счел излишним, и не ломая долго голову над сюжетом рисунка, он просто повторил черную баварскую марку в 1 крейцер, заменив слово “Бавария” словом “Саксония”, а цифру “1” на тройку.

Гравер вырезал рисунок на дереве, после чего с гравюры сделали 20 свинцовых отливок и ручным прессом приступили к печатанию марок. Это была нелегкая работа: нужно было напечатать 50000 экземпляров, но марки все же напечатали, и вскоре они поступили в обращение, а еще через некоторое время выяснилось, что они не пользуются особенным спросом, так как в те времена немногие письма нуждались в такой оплате, и марки применялись по большей части для франкирования газетных бандеролей. Было решено немедленно приступить к выпуску марок иного достоинства, но Стокмана к дальнейшей деятельности уже не привлекали, и до недавнего времени этот факт удивлял многих специалистов по истории почты, так как саксонский умелец являлся самым настоящим, так сказать, пионером в производстве почтовых марок, благодаря работе над своей “саксонской тройкой” он получил необходимый опыт, но тем не менее он был заменен на заезжего французского специалиста. Имя этого специалиста история до нас также донесла, но оно в наше расследование ничего нового не добавляет, и потому мы его оставим “за кадром”.

Итак, сразу же после того, как выяснилось, что отпечатанные “трехпфенниговики” следует изымать из обращения ввиду их низкой популярности среди населения, почтовое ведомство обнаружило, что на складе образовалось большое количество неиспользованных марок (36992 штуки), с которыми следовало что-то делать. В наше время этот материал без долгих раздумий запустили бы на филателистический рынок, но в те годы — ровно полтора века назад, и десять лет спустя после введения почтовых марок в Англии — филателистического рынка еще не было и в помине, и потому было решено поступить самым естественным образом: все оставшиеся марки уничтожить. Решение было выполнено с типично немецкой тщательностью, и потому до наших времен дошли только гашеные экземпляры, а чистых, да еще и в хорошем состоянии — раз-два и обчелся. Сегодня отдельный негашеный экземпляр “саксонской тройки” не купишь даже на престижном (а потому и дорогом) аукционе, потому что в мире, согласно официальным данным, не существует ни одного отдельного экземпляра, а все они, в количестве 20 штук, сохранились единственно в виде целого марочного листа, который принадлежит американскому табачному магнату-коллекционеру Джеймсу Брауну и обошелся ему в свое время в целых два миллиона долларов.

История не донесла до нас причин, по каким этот лист избежал экзекуции разрезания и наклеивания на конверты с последующим гашением чернильным штемпелем. Тут следует предполагать одно из двух: либо он был похищен одним из почтовых работников непосредственно перед уничтожением всех почтовых запасов, или же был куплен на почтамте каким-то чудаком из Саксонской Швейцарии[24], наклеившим его потом на стену своей комнаты, где и был найден под ободранными обоями во время ремонта дома 45 лет спустя. Другая легенда гласит, что все было не так, и попался этот лист на глаза почтовому работнику из Эйбенштока (Тюрингия), который отодрал его от деревянной балки на чердаке своего почтового отделения, но выбирая, в какую версию верить, стоит прислушаться к рассказу самого “короля филателистов” Филиппа Феррари[25], который купил этот лист у венского марочного торговца вместе с его историей о “чудаке” за 1000 германских марок в 1896 году. К слову сказать, что в результате неумелого и даже варварского отделения этого листа от стены (или деревянной чердачной балки согласно второй версии) он оказался сильно поврежден, но Феррари, как истинный знаток филателистических ценностей, нашел его прекрасным даже в таком состоянии. За неимением лучшего таковым его коллекционеры-эстеты всего мира считают и по сей день.

Однако речь у нас идет не об этом “бриллиантовом” листе, а об одной-единственной марке, появившейся в поле зрения филателистов несколько лет назад, и из-за ошибки художника, допущенной при ее “проектировании”, грозящей побить в скором времени все рекорды стоимости филателистического материала. Как уже было сказано, Вольфганг Стокман перерисовал картинку с баварской “единицы”, заменил только название государства и меру стоимости, а вот денежную единицу изменить забыл. В Саксонии тогда официально имели хождение талеры и пфенниги, а в соседней Баварии — гульдены и крейцеры, и когда печатники заметили допущенную художником (он же по совместительству и гравер) ошибку, было отпечатано уже несколько десятков листов по 20 марок в каждом. То, что Стокман, выполняя такую ответственную работу, перепутал наименование валют, вполне объяснимо — крейцеры в Саксонии широко участвовали в денежном обороте наравне с пфеннигами, но на официальном документе, которым являлась почтовая марка, этого указывать, конечно же, не следовало. От руководства почтовым ведомством поступил приказ уничтожить брак, а все расходы по ликвидации последствий оплошности Стокмана возложить лично на виновника этого брака. Этим и объяснялся тот факт, что больше невнимательного художника к работе над марками не привлекали, но ничем не объяснить того факта, что из столь малого количества “испорченной” продукции, которая никуда дальше печатного цеха перед сожжением не выходила, неизвестные пройдохи умудрились стащить целый лист марок с неправильной франкировкой. Вообще-то этот лист до сих пор не найден, но слухи о его существовании, то затихая, то разгораясь с новой силой, будоражили воображение многих поколений филателистов до тех самых пор, пока в 1994 году на Гамбургском аукционе к продаже не была представлена признанная целым сонмом самых компетентных экспертов подлинной “трёхкрейцеровая Саксония” выпуска 1850 года, да не одна, а в паре с письмом самого Стокмана, в котором он и описывал собственной дочери с горечью последствия своей “отставки” в связи с таким досадным “ляпом”. Самое пикантное заключалось в том, что причина его беды была наклеена на конверт, в котором он это письмо и намеревался переслать из Дрездена в Мюнстер, но этот знак почтовой оплаты в связи с собственной недействительностью погашен штемпелем не был, и потому марка осталась чистой (к слову сказать, что если бы почтовый клерк все-таки тиснул свою печать, то ныне этот конверт смог бы потянуть миллиона на три-четыре — таковы непреложные законы филателистического бизнеса).

К великому сожалению любителей филателистической изюминки, в своем письме Стокман не проронил ни слова о том, каким путем он умудрился завладеть этой маркой в те далекие времена. Письмо на суд общественности предоставила пра-пра-пра-(и далее) — внучка незадачливого марочного плагиатора, проживающая ныне в Мюнстере, в том самом городе, куда оно было адресовано 150 лет назад. Письмо все же дошло к адресату в 1850 году, потому что было дополнительно франкировано (оплачено) настоящей маркой в 3 пфеннига, и нынешние эксперты, до зубов вооруженные самыми разнообразными техническими “примочками”, основательно потрудились, чтобы выяснить, что “опечатка” действительно была наклеена на конверт вместе с оригиналом именно в том году. Невысокая по сравнению с некоторыми подобными уникумами цена в 500 тысяч долларов, уплаченная на аукционе, объяснялась прежде всего тем, что “трёхкрейцеровая Саксония” была выставлена на торги без должной рекламной подготовки, что для филматериала также обязательно, как и для иного рода “товаров”, пользующихся повышенным спросом у респектабельной публики. Но не это главное сейчас в нашем рассказе, а главное то, что этот не испачканный штемпельными чернилами кусочек бумаги — сущая дешевка в сравнении с тем, что в любой момент может обрушиться на филателистический мир — это, как уже упоминалось, целый лист, да не простой, а большой (состоящий из ста марок, в отличие от двадцатки неразрезанных “классических” “саксонских троек”, прошедших через руки Феррари), и не несчастный калека, как его “правильный собрат” без “дефекта”, а сохранившийся в идеальном состоянии — это лист, состоящий из знакомых уже коллекционерам по гамбургскому аукциону “Sachsen 3 Kreuzer”.

* * *

…Поводом для слухов о ненайденном до сих пор уникальном марочном листке послужила статья немецкого историка Генриха Тюренна, поместившего в 1952 году в западногерманском журнале “Цейх” статью, в которой он попытался поднять вопрос о так называемой реституции [26] в восточногерманские музеи произведений искусства, вывезенных в 1945-46 гг. советскими властями в Советский Союз, но не тех ценностей, которые якобы были захвачены взамен награбленных гитлеровцами в СССР и затерявшихся в пожаре войны на территориях разных стран и даже на дне разных морей, а именно тех, которые подпадали под статьи Гаагской конвенции 1907 года[27] и потому были вывезены тайно. (Тут нелишне будет напомнить, что такие шедевры мировой культуры, некогда украшавшие берлинские музеи, как “сокровища Трои” (собрание найденных знаменитым археологом Шлиманом при раскопках легендарной Трои ценностей царя Приама) и уникальнейшая первопечатная Библия, увидевшая свет в мастерской Иоганна Гутенберга в середине ХV века, до сих пор находятся в московских хранилищах и вопрос об их возвращении на родину до сих пор по настоящему так и не поднимался). В своей статье Тюренн приводит рассказы некоторых свидетелей, как немцев, так и русских, которые после войны по разным причинам бежали в Западную Германию. Одним из таких свидетелей был бывший майор Красной Армии Павел Скоморохов, который в мае 1945 года был одним из помощников уполномоченного Комитета по делам искусств при СНК СССР по вывозу “трофейных ценностей” подполковника Белокопытова, и которого позже органы НКВД попытались привлечь за расхищение трофейного имущества, но не успели в связи с его неожиданной “эмиграцией”.

Скоморохов, повстречавшись с Тюренном, который тогда собирал сведения о повальном грабеже, сопровождавшем вступление советских войск на территорию Германии, рассказал ему историю о том, как в одном из пригородов Берлина под названием Штемменхорст солдатами было найдено большое хранилище картин. “Мы тщательно упаковали партию особо ценных картин, — рассказывает Скоморохов, — отобранных для музейных коллекций профессором Широковым, состоявшим при нашей команде, в 65 ящиков и отправили их на станцию, где специально для их погрузки был подан вагон. Однако лейтенант Кудрявцев, который был обязан проследить за погрузкой, тотчас вернулся назад и сообщил, что в наш вагон уже грузится имущество другого подразделения. Я немедленно бросил все дела и отправился на станцию, где увидел, что вагон самымнатуральным образом “угоняется”, что, впрочем, не было таким уж страшным безобразием в те суматошные времена. Мне пришлось искать военного коменданта и требовать от него объяснений, но комендант заявил, что вагон требуется для более срочных нужд Управления военно-строительных работ (УВСР-2), а для нашего спецгруза будет подготовлен вагон немного позднее. Я прекрасно понимал, что без взятки тут не обошлось, но в данном случае я ничего поделать не мог, потому что комендант уговорил меня не поднимать шума и пообещал вместо одного вагона выделить целых три. На следующий день нам и на самом деле выделили три вагона в другом эшелоне, следовавшем на восток, и инцидент был исчерпан полностью. Однако позже я совершенно случайно узнал, что за имущество вывозилось УВСР из Германии — ну конечно же это были ценности и прочее “барахло”, присвоением которых тогда занималось руководство практически всех воинских подразделений и военных управлений. Это стало известно благодаря ординарцу военного коменданта, который как-то за бутылкой водки рассказал одному из моих солдат, как начальник погрузившегося в наш вагон подразделения передал коменданту в качестве взятки некоторые особо ценные золотые предметы и драгоценные камни, и среди прочего в этом подношении оказались и почтовые марки — комендант был заядлым коллекционером почтовых марок и требовал от своих подчиненных всюду выискивать брошенные в разрушенных домах филателистические коллекции. Благодаря этому ординарец постепенно тоже превратился в более-менее квалифицированного знатока марок, и надо же было такому случиться, что мой солдат, который до войны был преподавателем в художественном училище, тоже собирал почтовые марки. Ординарец коменданта поделился с ним сведениями о марках, полученных его шефом, а особо сделал упор на одном марочном листке, выпущенном в Саксонском королевстве в середине прошлого века и являвшемся совершеннейшей редкостью. Те, кто подносил коменданту эти марки, в филателии не разбирались, и потому не знали, что этот саксонский марочный лист может стоить дороже всей остальной взятки во много раз. Дело в том, пояснил бывший преподаватель, что это была знаменитая “саксонская тройка”, хорошо известная всем филателистам, но не простая, а с опечаткой в определении стоимости, а потому гораздо ценнее официальной “тройки”, потому что сведения об этой марке сохранились, но самой марки никто никогда еще не видел — а тут целый лист! Комендант так обрадовался этой находке, что тут же разрешил всем своим солдатам повальные пьянки в течение недели, а многих отправил в отпуска на родину, и теперь стала понятна его щедрость по отношению ко мне в “размене” вагонами — деньги ему мог заплатить любой, а за обладание какой-нибудь редкостью каждый настоящий фанат коллекционирования почтовых марок кому угодно глотку перегрызет. В этом плане меня заинтересовал источник, из которого Управлением военных работ был получены столь ценные марки — филателией я никогда не интересовался, но разбираться в художественных ценностях просто обязан был по должности. Я тут же сообщил о “трофеесборочной” деятельности УВСР куда следует, упомянул в своей докладной и о взятке, полученной комендантом станции. Результаты проверки остались мне неизвестны, так как сразу же после отправления картин из Штемменхорста наше подразделение перебросили в Западную Померанию, где были обнаружены новые, более “богатые” хранилища произведений искусства, а еще позже я по некоторым независящим от меня обстоятельствам бежал в английскую оккупационную зону…”

…Филателисты сразу же взяли сведения, приведенные Тюренном, на вооружение, и принялись за поиски загадочного листа “саксонской тройки с опечаткой в определении стоимости”. Архивы Дрезденской центральной типографии, в которой когда-то производились на свет почтовые марки королевства, погибли при варварской бомбардировке города англо-американской авиации в начале 1945 года, то же самое произошло и с архивами городского почтамта, и потому никаких сведений об ошибке гравера в далеком 1850 году отыскать не удалось. Некоторые скептики заявляли, что верить на слово какому-то русскому майору-перебежчику в таких важных вопросах, как открытие филателистического уникума, совершенно неразумно, тем более что если бы это событие (имеется в виду “оплошность Стокмана”) имело место в действительности, то вряд ли об этом не стало бы известно филателистам еще в прошлом веке. Другие призывали заняться немедленным расследованием, для чего следовало обратиться к советской стороне и просить содействия в отыскании марочного листа, который в 1945 году, судя по рассказу Скоморохова, попал в руки советского военного коменданта берлинской станции Штемменхорст.

…Однако в те годы добиться какого-либо содействия советских властей западным специалистам любого профиля в любой области было делом весьма затруднительным и даже немыслимым, особенно если это касалось взяточничества и коррупции, происходивших в среде советских чиновников и военных самых разных рангов, и потому “дело военного коменданта” никакой дальнейшей раскрутки не получило. Зато после того, как в начале 90-х начали раскрываться многие советские архивы, в том числе и судебные, на свет всплыла история военного коменданта берлинской станции Штемменхорст, на которого бывший помощник уполномоченного Комитета по делам искусств при СНК СССР по вывозу “трофейных ценностей” Скоморохов в 1945 году “накатал телегу” о получении им взятки за предоставление внепланового вагона Управлению военно-строительных работ, занимавшегося “параллельным” с Комитетом искусств вывозом ценностей из Германии в СССР.

Фамилия коменданта-филателиста была Звенягин, и по докладной Скоморохова на этого взяточника в начале 1946 было заведено уголовное дело. Началось все с простой проверки деятельности этого самого УВСР-2, и Звенягину при иных обстоятельствах практически ничего не грозило, поскольку факт дачи взятки подтвердить было трудно, а дело завели только после того, как совершенно неожиданно выяснилось, что этого самого УВСР в списках Советской Армии… вообще не значится! Это было настолько неожиданно и неправдоподобно, что следователи военной прокуратуры не спешили с выводами, и прошло еще несколько месяцев, пока стало совершенно ясно, что искать мифическое “управление” с аббревиатурой УВСР-2 бессмысленно вообще в природе, включая даже такие структуры, как МГБ и МВД, которые своей деятельности не афишируют и перед всемогущей ГВП (Главной военной прокуратурой). Дело пахло самым настоящим военно-политическим заговором, и поэтому Звенягина, как самого первого, подвернувшегося под руку в этом неожиданном деле, взяли в такой “оборот”, что бедняга выложил абсолютно все, что нужно было знать следователям, в первые же часы после ареста.

Конечно же, военный комендант не имел с УВСР ничего общего, как и те многие, чьи пути пересекались с этой организацией во время войны, но пока не были пойманы сами мошенники, козлы отпущения озадаченному следствию требовались позарез, и чем больше, тем лучше. У арестованного Звенягина оказалось чуть-чуть меньше связей в Москве, чем было нужно, и потому дело о злоупотреблении служебным положением этим Звенягиным органы НКВД принялись раскручивать на полную катушку, хотя бы в назидание остальным — что б воровали, но меру знали. В списках изъятого у коменданта имущества значился и наш “старый знакомый” — “марочный лист Саксонии 1850 года выпуска достоинством 3 крейцера”. Напротив этого пункта стояло заключение некоего “профессора К.Н. Лебедева, известного историка искусств”, свидетельствующее о том, что указанный марочный лист ввиду своей уникальности представляет несомненную филателистическую и историческую ценность и должен быть передан на предмет дальнейшего исследования в лабораторию Московского почтового музея.

…В 1997 году сведения о листе “трехкрейцеровой Саксонии”, причерпнутые из “дела Звенягина” (составной части “дела об антисоветской вооруженной организации УВС”, завершенного аж в 1952 году), некоторые фрагменты которого были обнародованы в прессе, попали в поле зрения известного американского филателиста Джона Майера. Майер и до этого относился именно к сторонникам версии существования таинственного “саксонского листа”, а получив сведения из официальных источников, всерьез озаботился идеей сделать версию существования этого уникума достоянием самой широкой гласности. В начале 1998 года Майер сделал запрос в Московский почтовый музей, но ему подозрительно быстро ответили, что никакой “саксонской тройки в виде целого марочного листа” ни в экспозиции музея, ни в запасниках не хранится, и никогда не хранилось вообще. Привыкший не довольствоваться письменными свидетельствами, ученый лично посетил Москву, но в результате длительных переговоров ему удалось узнать ничуть не больше. Так как Майер обратился в дирекцию музея как неофициальное лицо, то почти никаких документов ему не показали, однако подозрительная категоричность директора и главного хранителя Почтового музея убедили обладающего недюжинной проницательностью специалиста в том, что уникум все же существует на самом деле, и хранится он в подвалах именно этого заведения.

Тем временем за поиски таинственного листа принялись и некоторые другие специалисты-филателисты. Техасский миллионер Говард Робсон (потомственный коллекционер почтовых марок — ему в наследство от отца перешла большая коллекция, за которую он вот уже полвека получает всевозможные призы и премии на престижных филателистических выставках) решил упредить своих возможных конкурентов, для чего нанял целую армию частных детективов и отправил их в Германию и другие европейские страны на поиски сведений о том, каким образом интересующий его уникум попал в руки русских в 1945 году. Результаты появились почти сразу, и вскоре Робсон стал обладателем интересной истории, которую обнародовать, впрочем, сначала не собирался, но потом, по совету своего адвоката, передал американскому журналу “Тексас стайл”, где она и появилась в январском номере за 1998 год.

Главным героем этой истории явился 72-летний Иван Магда, проживавший в Кёльне, и который во время войны и некоторое время после нее весьма активно участвовал в деятельности так называемого “Управления военно-строительных работ” — незаконного воинского формирования, созданного в самом начале 1942 года стараниями удивительнейшего мошенника советских времен, некоего Николая Павленко, воентехника 1-го ранга[28], дезертировавшего с фронта и впоследствии собравшего под свое “крыло” таких же, как он сам дезертиров, аферистов, а также бежавших из тюрем в смутные военные времена зэков, не слишком щепетильных приятелей и даже родственников. Магда присоединился к Павленко сразу же после создания УВСР, и состоял в рядах этой “организации” до 1945 года, затем бежал в Западную Германию и правильно сделал, потому что спустя некоторое время зарвавшегося Павленко поймали, выловили и абсолютно всех его “подчиненных”, у которых не хватило ума вовремя “спрыгнуть с поезда”. История создания и деятельности УВСР общеизвестна, однако Магда привел некоторые интересные подробности, вплотную подводящие к интересующей нас сейчас теме — это тема таинственного листа “трехкрейцеровой Саксонии”. А предыстория всего этого дела такова.

Осенью 1941 года у воентехника Павленко, часть которого только-только с тяжелыми боями вырвалась из фашистского окружения, появилось сильное желание на фронт больше не возвращаться, и “соорудив” себе командировку по неотложным военным делам в тыл, этот новоиспеченный дезертир отправился в город Калинин, к которому приближалось уже изрядно выдохшееся немецкое наступление. Однажды, проходя по строительной площадке какой-то автодорожной организации, Павленко увидел огромное количество брошенной в панике исправной строительной техники, и его незамедлительно озарила мысль создать некую фиктивную организацию — в неразберихе, которая сопровождала всеобщую эвакуацию, никто никакой подмены не заметил бы, а самому Павленко это дело сулило не только избавление от фронта, но и к тому же сказочную поживу. У него на примете был один зэк-умелец из штрафного батальона, который за обещанное участие в будущих прибылях смастерил нужную гербовую печать новой воинской части, в ближайшей типографии был заказан бланк, а вскоре в результате некоторых манипуляций на имя УВСР-2 был открыт счет в калининском банке. Далее в местную комендатуру знающий толк в подобных делах Павленко отправил соответствующее письмо, в результате регистрации которого была создана видимость законности намечающегося предприятия, и новая воинская часть стала пополняться рядовыми и сержантами, в большинстве своем и не чувствавшими, в какую грандиозную аферу втянули их ротозейство и беспечность тылового начальства. Конечно, в Главном инженерном управлении РККА также и не подозревали о том, что в составе Красной Армии возникла новая воинская часть, но Павленко прекрасно позаботился о том, что б необходимая секретность была соблюдена, для чего комсостав подобрал сам лично из людей, которым к подобным делам было не привыкать, присвоил им офицерские звания, для чего снова воспользовался услугами опытного подделывателя документов, и даже создал свою контрразведку, главной целью которой было заниматься подкупом всех, от кого зависело безбедное существование УВСР. Сам Павленко, конечно же, “стал” полковником.

Техника у УВСР была самая разнообразная — команда Павленко просто подобрала брошенные при эвакуации тракторы, бульдозеры, экскаваторы и прочие исправные или подлежащие незначительному ремонту механизмы и агрегаты для производства необходимых строительных работ. Новая воинская часть начала строить, сначала присоединившись к району авиационного базирования Калининского фронта, а затем “путешествуя” по тылам Красной Армии в поисках необходимых “заказов”. Иван Магда состоял помощником при начальнике контрразведывательной службы УВСР “майоре” Юрии Константинере, которому доводился троюродным братом, и всю войну прошел в “звании” капитана. Попутно со строительной деятельностью команда Павленко занималась массовыми грабежами государственного и трофейного имущества на территориях, освобождаемых от немцев в ходе последовавших после Сталинградской битвы наступлений, и по роду своей деятельности им иногда приходилось ввязываться в бои с противником, но Павленко и из этих эпизодов извлекал дополнительную выгоду — по липовым представлениям он умудрился получить для себя и своих подчиненных более 230 орденов и медалей Советского Союза, и конечно же опять не привлекая к своей затее излишнего внимания.

Как это ни парадоксально, но “полковник” Павленко со своей лжечастью дошел до самого Берлина, и такая неуязвимость обеспечивалась прежде всего железной внутренней дисциплиной и прекрасной работой павленковской “контрразведки”, которая на взятки и подкуп нужных тыловиков и командиров “контактных” воинских подразделений порой расходовала чуть ли не половину дохода УВСР от всех видов деятельности. Только в Берлине на то, что б войти в разрушенный, но не разграбленный еще город вместе с передовыми наступающими частями Советской Армии, многим военным чинам самых разных рангов было выплачено в качестве взяток свыше 100 тысяч рублей (и это только то, что стало известно следствию). В три раза большую сумму пришлось истратить на подкуп различных ответственных лиц, чтобы без лишнего шума заполучить вагон на станции Штемменхорст для вывоза награбленных в Берлине ценностей, за которые в Советском Союзе Павленко получил более 25 миллионов — в основном это были золотые изделия и драгоценности, изъятые под видом “трофейной команды” из запасников некоторых берлинских музеев до того, как туда проникли представители уже упомянутого выше Комитета по делам искусств при СНК СССР по вывозу “трофейных ценностей” под предводительством подполковника Белокопытова. Иван Магда был тем самым лицом, который увел из-под носа майора Скоморохова предназначенный тому вагон, и “поднесшим” военному коменданту Звенягину в числе прочих “даров” уникальный марочный листок, из-за которого и разгорелся впоследствии в филателистических кругах весь сыр-бор. Подробно Магда описал в своих “мемуарах” и те обстоятельства, при которых ему удалось заполучить этот драгоценный “филматериал”, и плоды его воспоминаний появились в “Тексас стайл” благодаря стараниям Говарда Робсона.

“…В самом начале мая, сразу же после капитуляции немецкого гарнизона в Берлине, — рассказывает Иван Магда, — я с еще двумя солдатами — рядовым Митрошкиным и сержантом Саблиным — возвращался из комендатуры, где решал кое-какие возникшие проблемы с продовольствием. Уже начинало смеркаться, как к нам подошел какой-то представительный пожилой немец и на плохом русском стал объяснять, что в доме неподалеку скрываются переодетые эсэсовцы. Мы насторожились, так как в только недавно захваченном городе нередки были случаи, когда гитлеровские недобитки под разными предлогами заманивали наших солдат в дома, убивали их, завладевая таким образом оружием, документами и одеждой. Правда, немец подозрений не вызывал и говорил он на первый взгляд искренне, но это еще ни о чем не говорило. Тем не менее я решил проверить, что конкретно этот немец от нас хочет — если это была засада, то застать нас врасплох было не так-то просто, если нет — лишние пленные нам никогда не помешают: с ними всегда можно было сторговаться на предмет выявления спрятанных ценностей, тем более что немец утверждал, что это были именно эсэсовцы, у которых просто не могло не иметься припрятанного “про запас” кое-какого “барахла”…

…Через несколько минут мы вышли к полуразрушенному дому на окраине Клютцельштрассе и затаились в развалинах, наблюдая за указанным нашим проводником окном. Было уже около 23 часов, когда в прежде безжизненном окне в западном крыле дома, выходившем во внутренний двор, загорелся свет. Немец объяснил, что “пришельцы” скорее всего проникли в дом через подвал. Я оставил Саблина наблюдать за окнами и стеречь немца, а сам с Митрошкиным вошел в дом через черный ход. В коридоре было темно, и я включил трофейный десантный фонарик. Две двери, выходившие в коридор, остались без внимания, но за третьей, из-под которой выбивалась полоска света, велся довольно громкий разговор. Я резким движением попытался открыть эту дверь, но она не поддалась, и тогдаМитрошкин по моему сигналу выбил ее ногой.

Почти тотчас после того, как дверь сорвалась с петель, раздался звон разбитого стекла, и я понял, что беглецы намереваются выскочить во двор. Но Саблин не дремал — с улицы раздались автоматные выстрелы, и я, пригнувшись, вскочил в комнату. Первым, что я увидел — это метнувшегося за письменный стол человека. Других в комнате не было, и я перевернул стол и накинулся на спрятавшегося прежде, чем он успел бы выстрелить, если бы у него было оружие. Но оружия у него не оказалось, это был перепуганный старик в разбитых очках, мало напоминавший эсэсовского молодчика. Я все же ткнул его лицом в стену и обыскал.

Митрошкин тем временем выскочил в окно на помощь Саблину, но во дворе все было кончено. Два трупа валялись под стеной, настигнутые пулями сержанта. При обыске у одного из них обнаружилось удостоверение работника зоопарка, у другого никаких документов не было, а была толстая пачка немецких денег и советский пистолет “ТТ”. Допросив старика (все мы в той или иной степени владели немецким языком), я выяснил, что эта троица занималась самым примитивным мародерством, вынося из оставленных жителями перед штурмом города квартир вещи и складируя их в подвале этого дома. Пока мы разбирались со стариком, немец-наводчик исчез, но потом оказалось, что это был представитель другой шайки таких же мародеров, который и навел нас на своих конкурентов. Спустившись за стариком в подвал, мы обнаружили тайник, в котором было полно всякого барахла в виде мягких вещей, посуды и прочего хлама, который нас не интересовал.

Посовещавшись, мы собрались убираться из этого района, но тут старик, со страхом прислушивавшийся к нашему разговору и ничего не поняв из него, решил, что мы намерены расстрелять его, как и его товарищей, за мародерство. Он вдруг заплакал и стал просить не убивать его, а взамен предлагал какую-то ценность. Порывшись среди стопок старинных книг (некоторые из которых может и представляли какой-то интерес, но мы не хотели с ними связываться), он вытащил на свет небольшой деревянный тубус, а из тубуса — сверток. Размотав ворох газет, он извлек из него какой-то листок размером с полевую газету. Это был типографский лист каких-то старых почтовых марок красного цвета, и старик стал нас уверять, что эта вещь стоит больших денег. Он был так напуган, и я подумал, что вряд ли он станет врать в такой ситуации, к тому же я слышал, что за некоторые древние почтовые марки можно получить хорошие суммы, а кроме того я знал, что если эти марки и на самом деле ценные, то они могли бы заинтересовать военного коменданта одной из берлинских железнодорожных станций, через которые мы вывозили имущество своей организации. Прихватив с собой этот тубус, мы ретировались, своим исчезновением явно осчастливив этого несчастного мародера.

Дальнейшие события подтвердили справедливость утверждений старика — как только комендант станции Штемменхорст увидел этот марочный листок, я понял, что никаких проблем с транспортом у нас не будет. Через несколько дней наш вагон пересек границу в районе Бреста, и все проблемы остались позади”.

Может быть у Магды, как он утверждает, тогда все проблемы и остались позади, но у филателистов именно с момента публикации его воспоминаний в “Тексас стайл” в январе 1998 года проблемы только начались. И без того ожесточенная борьба между сторонниками и противниками гипотезы существования листа “саксонского трехкрейцеровика” превратилась в самое настоящее побоище. Таинственный обладатель уникальной (до поры до времени) марки, которую он “утащил” с аукциона в Гамбурге, начал весьма шумную рекламную кампанию с целью перепродажи ее за пятеро, а то и вшестеро большую цену, и потому слухи о целом марочном листе для него очень некстати. Его представитель, директор известной итальянской филателистической фирмы “Фила-Рома” Джулио Терризи, сделал предложение всем ведущим экспертам мира поучаствовать в исследовании “саксонского трехкрейцеровика” на предмет установления дополнительных обстоятельств происхождения этого уникума, но откликнулись немногие. В частности не принял приглашения американец Брэд Харрингс, который в знак протеста против активного проведения “Фила-Ромой” дискредитации идеи существования целого марочного листа, способного существенно сбить цену на имеющуюся в руках Терризи марку, призвал своих коллег активизировать свои усилия в деле поисков описанного Магдой и Скомороховым “филателистического фантома”, для чего, по его твердому убеждению, следует действовать исключительно через официальные круги, в том числе и правительственные, игнорируя кустарные методы, пропагандируемые некоторыми частными сыскными агентствами. Дело дошло до того, что Терризи нанял целую армию всевозможных частных детективов, в том числе и американские “Агенство Пинкертона” и “Вакенхат Корпорейшн”, и многие вполне здравомыслящие исследователи вполне резонно полагают, что нынешний владелец “трехкрейцеровой саксонии” пойдет на все, вплоть до уничтожения “конкурента”, лишь бы обеспечить своему “товару” положенный “рейтинг”.

Неизвестно, чем в конце концов закончится эта погоня за “саксонским уникумом”, грозящим переплюнуть по популярности саму “королеву филателии” — “Британскую Гвиану 1856 года”[29], но в том, что скандал неизбежен в любом случае, сомневаться не приходится. Правда, сотни тысяч и миллионы, которые в состоянии уплатить за этот клочок бумаги некоторые наиболее заинтересованные в его приобретении толстосумы — мелочи в сравнении с предметами искусства в более широком понимании этого слова (имеются в виду произведения кисти таких мастеров, как Рембрандт, Сезанн, Ренуар, Микеланджело, да и наш Малевич в цене вырос нынче сильно), но в этом деле немаловажен и тот факт, что подлинники этих живописцев никогда не тиражировались, в отличии от почтовых марок, и потому каждое такое произведение само по себе является уникумом независимо от художественной и финансовой его ценности. Двух одинаковых экземпляров “Портрета любовницы” Пикассо, который столько десятилетий вдохновляет всяких начинающих гениев живописи на художественные подвиги, конечно же, и быть не может, а вот уродливых “Британских Гвиан” или “бракованных” “саксонских трехкрейцеровиков” в любой момент может оказаться целое сонмище, причем не обязательно это будут подделки — тиражи этих марок, произведенных когда-то в худо-бедно оснащенных типографиях, нынче поражают воображение любого филателиста-собирателя “классики”[30], но ни один историк в мире не смог до конца объяснить сейчас, куда все эти тиражи в конце концов подевались. Торговля редкими марками — это такой же бизнес, как и торговля наркотиками, оружием, недвижимостью, и криминальные разборки между торговцами неизбежны и на ниве филателии. “Агенство Пинкертона” и “Вакенхат Корпорейшн”, которые привлек к решению чисто филателистических проблем зловредный итальянец Терризи, в свое время запятнали свою репутацию в некоторых грязных делишках, инспирированных ЦРУ, ФБР и им подобными, да и нынешним преемникам КГБ и ГРУ тоже пальца в рот не клади, так что любителям криминальных сенсаций остается только радоваться, предвкушая скорые разборки по поводу появления неизвестных прежде “близнецов” знаменитых почтовых раритетов и уникумов, и горе тому, кто попадет в эти мельничные жернова. Само ожидание воплощения призрака “саксонского трехкрейцерового листа” в действительность уже может принести осложнения международной филателии, и потому не стоит удивляться тому, что факт существования этого уникума никак не желает подтверждаться.

Может быть всё уже было решено именно в том, далеком 45-м?

Книга 2. Секретные материалы

Предисловие. Архивные пираты

"…Веками искатели приключений упорно пересекают континенты, плывут через бурно шумящие пороги, обитают на необитаемых островах, ночуют под звездами у дымных костров, охотятся в пустынях на диковинных животных. История, как правило, сохраняет их звучные имена, и легенды об их подвигах еще долго живут в памяти последующих поколений.

Но есть на свете искатели другого рода, спокойная повседневная жизнь которых не менее романтична, чем судьба прославленных путешественников и авантюристов. Эти люди — архивисты, мало кому известные "охотники за рукописями", посвятившие свою жизнь томительным поискам сведений о яркой судьбе забытых мореходов, пешеходов, флибустьеров, мечтателей… Нередко бывает так, что какая-нибудь интересная находка круто поворачивает жизнь архивного "старателя", превращает его на долгие годы в фанатика одного поиска, крепко связывает с историей какой-нибудь одной-единственной судьбы…"

Это слова старого русского и советского архивиста И.Р.Малыгина (1885–1961 г.г.), который за свою долгую и плодотворную жизнь открыл миру немало позабытых, но тем не менее блистательных судеб отечественных и зарубежных путешественников, музыкантов, художников, и с которыми мы все знакомы исключительно по его трудам. Но когда Иван Романович Малыгин писал слова, приведенные выше, он и думать не думал (а может и не хотел) о том, что кроме двух приведенных им категорий "искателей приключений" существует еще и третья, хоть и малоизвестная у нас, но зато относительно распространенная во всем мире. Пользуясь его же терминологией, эту категорию можно было бы назвать "путешественниками-архивистами".

Однако на Западе этот тип личностей называют несколько иначе — "архивными пиратами". В большинстве своем это разного рода авантюристы, разъезжающие по белу свету и копающиеся во всевозможных хранилищах документов в поисках различных сведений, которые тем или иным путем можно обратить в звонкую монету. Но было бы крайне несправедливо обвинять этих беспокойных людей чем попало. Исключение составляют только откровенные воры и шантажисты, но в целом деятельность этих "архивных пиратов" носит гораздо более прогрессивный, если так можно выразиться, характер, нежели это вытекает из поверхностного, и потому довольно расхожего представления.

К этому разномастному племени собирателей сведений несомненно можно отнести всяких кладоискателей, добывающих нужную предварительную информацию, мотаясь из страны в страну, с континента на континент, заседая в душных и пыльных подвалах, и порой тратя на свои затеи целые состояния. И дело даже не в том, что в случае удачи они имеют шанс крупно заработать, и даже сказочно разбогатеть… Археологи всего мира буквально молятся на большинство из таких "пиратов", потому что результаты их деятельности позволяют исторической науке делать поистине семимильные шаги.

Следующей разновидностью "путешественников-архивистов" являются газетчики и журналисты, буквально "выцарапывающие" из слежавшихся пластов информации крупицы дополнительных сведений, способных в конце концов объяснить причины или следствия тех или иных исторических событий. Частные сыщики-любители помогают разобраться полиции, связанной порой жесткими рамками финансовых ограничений и морально-этических норм во многих делах, извлекая на свет божий давно позабытые криминалистические примеры или скрытые судебные прецеденты…

О том, что в архиве можно порой "откопать" кое-что поинтересней "золотого клада", прекрасно знают и правительства всех стран мира. Многие хранилища информации контролируются органами разведки, контрразведки, тайной полиции и бог знает какими еще органами государственного контроля. К некоторым же архивам доступ для человека, не наделенного соответствующими полномочиями, вообще невозможен даже в принципе. И тем не менее при огромном желании, наличии достаточных средств и времени, любой, даже простой школьный или конторский архив можно вполне натурально использовать для добывания самых разнообразных, а порой даже и уникальных данных. В этом прекрасно можно убедиться, ознакомившись с приведенными в этой книге материалами. И хотя эти материалы в свете нынешних представлений о многих событиях истории спорны и по большей своей части не подкреплены официальными документами, тем не менее они дают общее представление о путях, которыми следует двигаться исследователям, намеренным докопаться до сути событий, до сих пор числящихся в разряде "тайн" и "загадок". Можно не сомневаться в том, что многие из этих "тайн" и "загадок" являются таковыми только для непосвященных, а на самом деле скрыты под зачастую непробиваемым грифом "СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО".

Кому выгодно хранить эти секреты в тайне — это уже другой вопрос. Для нас главным является прежде всего осознание того простого факта, что ко всем этим секретам ведет не единственная дорога, которая в конце концов упирается в это самое "СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО". История оставила нам многочисленные "хвосты", которые "торчат" в многочисленных "прорехах", и эти "прорехи" настырный исследователь запросто может отыскать, как уже говорилось, практически в любом архиве. Конечно, не каждый иногда сможет определить, что именно находится перед ним, но тут уж по большей части дело техники.

Пять Тайн, представленных в этой книге — лишь часть айсберга, который скрыт в недрах человеческой истории, но скрыт не самой историей, а людьми, которые эту историю делали. Открытие этих Тайн по большей части до сих пор представляет угрозу некоторым силам, и силы эти в основном политического свойства. Тайные спецслужбы многих государств тщательно следят за сохранением этих тайн, но, как говорится, "несть числа упрямцам", которые с этим положением не согласны. И пусть информация, полученная этими "упрямцами", порой крайне сомнительного свойства, но иной история им не предоставила. Тем интересней сопоставлять источники и находить подтверждения своим догадкам в "официальных документах", большинство из которых хоть и приняты на вооружение маститыми историками, но достоверностью также не блещут. Куда делся экипаж легендарной "Марии Целесты"? Кто взорвал русский линкор "Императрица Мария"? Есть ли на загадочном острове Оук сокровища? Что произошло в мрачном Бермудском Треугольнике 25 декабря 1945 года? Почему результаты знаменитого "Филадельфийского эксперимента" засекречены до сих пор? На все эти вопросы истории и еще некоторые другие мы и попытаемся ответить на страницах данного исследования, используя все материалы, доставшиеся в "наследство" любознательному человечеству.

Часть 1. Тайна "Марии Целесты"

…Целый век с четвертью пресловутая тайна "Марии Целесты" будоражила умы и сердца миллионов, и даже миллиардов людей во всем мире. С тех пор, как специальная комиссия по расследованию загадочного дела об исчезновении всей команды этого парусника в 1872 году закончила свою работу, не приведшую, правда, ни к каким определенным выводам, по всему миру стали курсировать самые разнообразные слухи и гипотезы, претендующие на роль "самых достоверных". Дело доходило до того, что появлялись самозванные "члены экипажа "Целесты", и один якобы "повар" даже умудрился получить за свой рассказ о "правдивых событиях" от нью-йоркской газеты "Гералд Трибьюн" большие деньги. Да что там говорить о самозванцах — сам великий Конан-Дойль приложил руку, то есть перо, к этой шумихе, опубликовав в одном лондонском альманахе инкогнито очерк под названием "Сообщение Шебеккука Джеффсона".

Между тем тайна "Марии Целесты" так и оставалась тайной, пока появление в руках различных исследователей новых данных, полученных из совсем разных, порой и самых неожиданных источников, и соединение их определенным образом, не придало этой истории совсем иную окраску… Правда, многие из этих данных не подкреплены соответствующими документами и нуждаются в более тщательной проверке, зато новая версия, представленная в этом очерке, заслуживает самого пристального внимания самых компетентных историков. Впрочем, все по порядку.

Глава 1. Адмиралтейское расследование

Для начала следует вкратце изложить эту нашумевшую историю так, как она фигурирует во всех официальных документах, дошедших до наших дней. Итак, "Мария Целеста" была двухмачтовой бригантиной [31]. Построили ее в 1862 году в Новой Шотландии (полуостров на атлантическом побережье Канады), и при "крещении" нарекли "Амазонкой". Корабль имел следующие размерения: в длину — 30 метров, в ширину — семь с половиной, осадка составляла 3.5 метра. Как только "Амазонка" сошла со стапеля на воду, всем очевидцам этого акта сразу стало ясно, что британский торговый флот пополнился еще одним прекрасным кораблем. Владелец не мог нарадоваться на свое приобретение — такими прекрасными мореходными качествами обладала бригантина. Несколько лет "Амазонка" плавала под флагом английской торговой компании, побивая разные рекорды по скорости пересечения Атлантического океана, но в один штормовой день она по роковой ошибке капитана наскочила на мель, и после ремонта ее продали американцам. Новому владельцу явно не понравилось фривольное название бригантины, и он переименовал ее на более пуританский лад — теперь "Амазонка" стала "Марией Целестой", что в переводе на русский означает "Девственница Мария". Вот под этим самым именем она и вошла в историю… причем навечно.

К концу шестидесятых годов корпус корабля изрядно поизносился, и "Целесте" учинили капитальный ремонт. Но и после ремонта "Целеста" была хороша, о чем свидетельствуют сохранившиеся документы Бюро судоходства. За несколько дней до злополучного рейса капитаном бригантины стал бывалый моряк — американец по имени Бенджамин Бриггс, имевший к тому моменту более чем двадцатилетний стаж плавания на парусных судах. У Бриггса была репутация отличного капитана, и имел он в своем подчинении не менее опытного штурмана — Альберта Ричардсона, который, кстати, до этого сам был капитаном "Марии Целесты". Дело в том, что Ричардсон слыл известным парусным лихачом, в свое время он плавал на бостонских чайных клиперах в Австралию, но руководству компании, которой принадлежала "Мария Целеста" это лихачество не нравилось. Хозяева бригантины предпочли более "умеренного" Бриггса, но Ричардсон якобы не захотел расставаться с полюбившимся ему кораблем и предпочел остаться на нем помощником. Такова официальная версия "привязанности" Ричардсона к "Марии Целесте", и она передавалась из поколения в поколение, из уст в уста, переходила из документа в документ… Как оказалось, "привязанность" Ричардсона была несколько иного свойства, нежели принято думать, но об этом — впереди.

…10 ноября 1872 года "Мария Целеста" вышла из Нью-Йорка с грузом спирта-ректификата[32] в бочках, имея на борту экипаж, состоявший из восьми человек. Кроме моряков на судне находилась и жена капитана Сара, а также его двухлетняя дочь Софи. К слову сказать, у Бриггса имелся еще шестилетний сын, но он остался с бабушкой в Бредфорде, и потому он не разделил участи своей семьи.

Итак, груз "Целесты" был адресован в Геную, и Бриггс был вполне уверен, что доставит его туда в целости и сохранности. Груз и на самом деле в конечном итоге был в Геную доставлен, но вот после выхода из Нью-Йорка никто больше не увидел ни Бриггса, ни тех, кто составлял ему в этом рейсе компанию…

В полдень 4 декабря 1872 года на бриге "Дея Грация", державшем курс на Гибралтар, заметили встречное парусное судно. Когда корабли поравнялись друг с другом, капитан брига опознал "Марию Целесту", которую до этого много раз встречал в разных портах, а также был лично знаком с капитаном Бриггсом. Он немало удивился тому факту, что "Целеста" движется встречным курсом, так как знал наверняка, что бригантина везет спирт в Геную, и вышла она из порта Нью-Йорка незадолго до выхода из него же "Деи Грации". По всем расчетам, она должна была сейчас находиться уже где-то в Средиземном море! Капитан Морхауз приказал запросить "Марию Целесту" о том, что произошло, но вскоре убедился, что его флажные сигналы на бригантине никого не интересуют по той простой причине, что на ее палубе никого нет. Спустя еще некоторое время капитан заподозрил неладное: некоторые паруса встречного судна были разорваны в клочья, а те, что остались целыми, были поставлены на совершенно противоположные галсы. "Целеста" передвигалась рывками, тяжело уваливаясь то на один, то на другой борт, и тогда Морхауз наконец вполне ясно осознал, что корабль абсолютно неуправляем.

Недолго думая, капитан приказал лечь в дрейф и спустить шлюпку. Через десять минут на борт "Марии Целесты", цепляясь за свисающие в море порванные канаты, поднялся старший штурман Оливер Дево и один из матросов. Началось обследование странного парусника.

Вот довольно полный задокументированный список того, что обнаружили моряки "Деи Грации" на встреченной бригантине:

1. Оба трюма на "Марии Целесте" были открыты, причем люковые крышки кормового трюма лежали на палубе правильно, днищем вниз, а носового — перевернутыми.

2. В трюмах находилось 1700 бочек чистого коньячного спирта, адресованного в Геную, и одна бочка была открыта и насухо пуста.

3. В трюме на дне плескалась вода, поступившая, видимо, через разошедшиеся швы днища, но уровень затопления составлял всего один метр, что было вполне допустимо, особенно учитывая общее состояние, в котором был обнаружен корабль.

4. Судовой компас лежал на палубе возле штурвала разбитый, а нактоуз[33] сдвинут с места, и по-видимому — ломом.

5. На поручнях правого борта были сделаны глубокие зарубки топором.

6. Отсутствовала единственная шлюпка.

7. Все окна кормовой надстройки были закрыты брезентом и заколочены досками.

8. В каютах капитана и штурмана все было в полном порядке и на своих местах, также все в порядке было и в кают-компании, и на камбузе, и в кубрике матросов, а также в подсобных помещениях.

9. В каюте штурмана не было обнаружено вообще никаких документов, кроме судового журнала, и в этом журнале все записи обрываются 24 ноября 1872 года.

10. В кают-компании на столе лежала штурманская грифельная доска, на которой была сделана еще одна надпись, датированная 25 ноября того же года и координаты "Марии Целесты" на момент определения местоположения судна — оказывается, утром 24 ноября оно находилось всего в шести милях от одного из Азорских островов — Санта-Мария.

11. В кают-компании на обеденном столе была расставлена посуда таким образом, словно командный состав вскоре собирался принимать пищу.

12. В письменном столе в кают-компании была найдена шкатулка с некоторыми драгоценностями (предположительно принадлежавшими жене капитана), а также толстая пачка с английскими фунтами стерлингов и американскими долларами. Там же обнаружились личные письма капитана и кое-что из бытовых бумаг.

13. САМОГО ГЛАВНОГО на борту бригантины обнаружено не было — экипаж исчез с нее в полном составе, не оставив после себя и намека на то, что же его заставило покинуть свое судно.

Но самым странным все же было то обстоятельство, что никаких видимых повреждений на бригантине не нашли, что позволило потом трем морякам, откомандированным с "Деи Грации", благополучно привести ее в Гибралтар, где тотчас была создана специальная комиссия для разбора этого странного дела. В комиссию вошли довольно компетентные специалисты, были также приглашены два сыщика из Скотленд-Ярда, которые обследовали спасенную бригантину со всей тщательностью, на которую были способны. В результате проведенной комиссией работы были выявлены дополнительные детали. Во-первых было наверняка установлено, что "Мария Целеста" не имела ВООБЩЕ НИКАКИХ ПОВРЕЖДЕНИЙ ни в надводной, ни в подводной части корпуса, за исключением двух надрезов дюймовой[34] ширины в скуловых частях по обеим бортам выше ватерлинии, длиной по два метра каждый. Сыщики установили, что эти надрезы были сделаны каким-то плотницким инструментом примерно в конце ноября, как раз в то самое время, когда обрывались записи в судовом журнале. Однако о предназначении этих надрезов можно было только догадываться.

Далее комиссия с помощью тех же сыщиков установила, что судно не попадало в шторм, по крайней мере после 24 ноября, так как никаких маломальских штормов в это время в Северной Атлантике зафиксировано не было, а также из-за сохранности некоторых предметов, которые не были закреплены и при сильном волнении непременно попадали бы со своих мест на палубу, в частности — посуда со стола, или катушка ниток с масленкой и наперстком, найденные на швейной машинке в кают-компании. Далее, в каюте капитана под кроватью была обнаружена сабля со следами крови на лезвии, но тщательно проведенная химическая экспертиза установила, что это вовсе не кровь, а какое-то техническое вещество, попавшее на саблю более века назад. К тому же многие, знавшие Бриггса, утверждали, что он был страстным коллекционером старинного оружия, и вез эту саблю из Америки в Италию, чтобы установить ее происхождение…

Догадки по поводу случившегося с командой "Целесты" не приводили ни к какому объяснению, версии множились со скоростью света. Британский военный корвет по приказу Адмиралтейства отправился на Азорские острова, чтобы обследовать остров Санта-Мария и отыскать возможные следы высадившихся на него людей, но поиски ни к чему не привели. В то же время комиссия в Гибралтаре не могла прийти абсолютно ни к какому выводу. Конечно, сама по себе напрашивалась версия о том, что вся команда бригантины по какой-то причине погрузилась в единственную шлюпку, забрав с собой все судовые документы (кроме судового журнала, что очень странно), все навигационные приборы, кроме разбитого в спешке, с какой сопровождалась эвакуация, компаса, однако почему-то не захватили с собой ни одного бочонка с водой! Ладно, если они бежали с корабля в прямой видимости острова Санта-Мария, но почему в таком случае капитан не прихватил с собой все драгоценности и деньги, а матросы оставили в кубрике свои курительные трубки? Ведь всем хорошо известно, что с чем-чем, а со своей трубкой моряк расстается только в крайнем случае!

Существовало еще множество более мелких, но не менее интригующих "почему":

1. Почему крышки носового трюма лежали на палубе вверх днищем? Кому и зачем пришло в голову поместить их в такое неестественное положение?

2. Почему окна кормовой надстройки были заколочены, а световые люки в кают-компании и каюте капитана открыты настежь?

3. Почему запись на грифельной доске сделана не рукой капитана, не рукой его помощника и не рукой штурмана? Графологическая экспертиза установила этот загадочный факт. Кто еще из экипажа мог сделать эту запись? Четверо матросов были норвежцами, но что самое главное — они вообще не умели читать и писать даже на своем родном языке, не говоря уж об английском — это тоже было установлено. В таком случае остаются только двое: кок и жена капитана Бриггса. Но тогда где же в момент записи находился весь командный состав?

4. Кто и по какой причине изуродовал топором поручни правого борта, тогда как никаких следов насилия на всем корабле обнаружено не было?

5. Почему были изорваны паруса, тогда как точно было установлено, что "Мария Целеста" ни в какой шторм не попадали? Почему были спущены паруса на грот-мачте? Почему была пустой бочка со спиртом? Почему в каюте штурмана оказался ящик с плотницким инструментом? Почему шлюпка была спущена именно с левого борта, тогда как в условиях устойчивого норд-веста гораздо целесообразнее было бы спустить ее с правого? Но, если в момент спуска шлюпки бригантина уже шла не на восток, куда ей было положено, а обратно на запад, где ее и повстречал Морхауз, то почему она так изменила курс?

Итак, массы этих "зачем" и "почему", на которые никто не мог дать вразумительных ответов, запутали адмиралтейскую комиссию настолько, что она сочла за благо прекратить следствие до появления новых фактов. Бригантина была возвращена владельцу, и 15 марта 1873 году она продолжила путь в Геную с новым экипажем на борту. Личные вещи исчезнувшего капитана Бриггса и его команды были переданы американскому консулу и отправились в Соединенные Штаты.

Однако звезда "Марии Целесты" после этого случая стала неуклонно закатываться. Бригантина меняла хозяев как перчатки, и каждый избавлялся от нее в конце концов с огромным для себя убытком. Приличные моряки ни за что не хотели наниматься на "корабль с привидениями", и в итоге "Мария Целеста" попала в руки мошенников, которые намеренно захотели утопить судно, чтобы получить за него и за груз страховку. Впрочем, операция закончилась страшным провалом, и последний капитан "Целесты" пустил себе пулю в лоб не дожидаясь неотвратимого разоблачения и суда. "Целесту" привели в ближайшую гавань, распилили на дрова, тем все и закончилось. Произошло это в 1885 году.

Далее в раскрытие тайны "Марии Целесты" не вносится ничего существенного, за исключением ничем не подкрепленных, а то и просто сумасбродных гипотез. Год проходил за годом, десятилетие за десятилетием, вскоре сменился целый век, новые загадки уже занимают любознательное человечество, однако нездоровый интерес к "тайне "Марии Целесты" продолжает тлеть в умах любителей всяческих сенсаций. Наша пресса также не явилась исключением. В отечественных газетах и журналах периодически появлялись статьи, авторов которых можно обвинить во всех смертных грехах, но только не в здравомыслии. В основном это перепевы мошеннических "открытий" вековой давности. Ну как можно поверить в такую версию, что на бригантину напал гигантский осьминог, и команда решила спасаться от него на… утлой шлюпчонке! А гипотеза о том, что "Мария Целеста" сделалась жертвой пришельцев из Бермудского Треугольника? Я своими глазами читал даже статью о том, что потомков из экипажа злополучного корабля в 50-х годах уже нашего столетия агенты британской военной разведки совершенно случайно обнаружили на одном из необитаемых островов Вест-Индии, куда их предков занесло на шлюпке (за три тысячи миль!) после бегства с "Целесты" в результате нападения пиратов!

Официальная историография пока еще не разродилась по поводу давнего происшествия никакими ценными комментариями. Ясно наверняка только одно — кости всех десяти участников того рейса до сих пор покоятся в какой-то точке Мирового океана, и скорее всего это "где-то" находится между Азорскими островами и европейским континентом. Так полагают наиболее здравомыслящие, но…

НО!

Глава 2. Арнольд Филлимор

Загадки истории порой имеют свойство раскрываться самым неожиданным образом. Например, многие специалисты прекрасно помнят нашумевшую в свое время эпопею поисков "золотого галеона" "Принцесса Киско", якобы затонувшего у берегов Флориды в 1699 году с грузом золота на миллиарды долларов. К поискам клада подключилось само правительство США, когда какие-то аквалангисты-любители подняли со дна моря предметы, неопровержимо доказывающие, что найденный корабль и является той самой "Принцессой"… Испанское правительство предоставило американцам все необходимые архивные документы, надеясь также поучаствовать в дележе добычи. Однако после всего оказалось, что на галеоне не было ни грамма золота, да и вообще ничего ценного, кроме денег в судовой кассе. Галеон был загружен самым натуральным барахлом в виде давно сгнивших под водой образцов тропической древесины, побитой фарфоровой посуды, остатков одежды индейских царей и жрецов и тому подобных "товаров". Но ведь кипы вполне официальных бумаг, хранившихся в архивах испанского правительства, доказывали, что ничего кроме золота, серебра и бриллиантов на "Принцессе Киско" и быть не могло! И только после второй мировой войны каким-то особо въедливым архивариусом в каком-то замаскированном тайнике была совершенно случайно обнаружена докладная записка испанского адмирала Хоакина Сиретты королю Испании, где черным по белому говорилось о том, что"…операция по дезинформации главарей пиратов относительно настоящего маршрута драгоценностей, предназначенных испанской короне, привела к полному успеху". Оказывается, всё золото, которое якобы должно было находиться на галеоне, было переправлено через океан незамеченным быстроходным суденышком и в конце пути также незаметно было выгружено в каком-то захолустном испанском порту.

Подобное произошло и с "тайной" "Марии Целесты". Гибралтарская комиссия, пытавшаяся разобраться в ней, потерпела фиаско, и исключительно потому, что не располагала в тот момент всеми необходимыми документами. Да-да, дополнительные документы по этому делу существовали, целые килограммы, центнеры, и даже тонны, только никто в те годы и не подозревал о том, что документы эти относятся к всполошившему весь мир событию напрямую… И вот, в конце концов некоторые документы из этой уникальной "коллекции" оказались в руках заинтересованных исследователей.

Арнольд Филлимор, английский историк и публицист, посвятивший загадкам прошлого немало своих исследований, в 1993 году работал над книгой, в которой хотел написать про знаменитое кладбище кораблей у острова Кинг. Этот остров находится в Бассовом проливе между Австралией и Тасманией, и у его берегов в разные века погибло большое количество парусных кораблей, перевозивших из Англии на восточное побережье Австралии переселенцев, а также кораблей с золотом, добытом на австралийских приисках. Филлимор собрал большое количество документов, рассказывающих об этих катастрофах, познакомился со многими исследователями, которые обследовали останки затонувших парусников под водой, и даже сам побывал в тех местах, чтобы составить свое собственное представление о предмете поисков. Попутно он посетил Мельбурн, где находятся все архивы по интересовавшим его делам, так как этот порт расположен в непосредственной близости от острова Кинг. Копаясь в бумагах вековой давности Филлимор меньше всего думал о том, что набредет на что-то новое, касающееся "Марии Целесты". Этого не ожидал бы и никто другой на его месте. Но, как частенько случается, подлинной ценности материал всегда обнаруживается совсем не там, где его ищут тысячи людей.

…В тот день Арнольд Филлимор расследовал причины катастрофы и дальнейшую судьбу экипажа пятимачтового барка "Моурисон", вышедшего из Мельбурна 1 февраля 1873 года с грузом добытого на австралийских приисках золота. Вечером следующего дня "Моурисон" столкнулся в густом тумане с таким же барком "Star Dust", прибывшем из Англии с переселенцами на борту. Оба судна затонули, впрочем, большей части людей с обоих кораблей удалось спастись, так как все происходило вблизи острова Кинг, на котором в те годы уже начала организовываться кое-какая спасательная служба, да и температура морской воды была по-летнему высока (в феврале в южном полушарии стоит июльская жара). Однако капитан "Star Dust" и его старший штурман погибли, с ними погибли и все судовые документы. Тело штурмана в конце концов прибило к берегу, однако судовой журнал тогда найти тогда так и не удалось.

Только через много лет, в 1942 году, один из местных рыбаков передал властям истлевшую старинную тетрадь, которую он нашел на берегу в песке, запакованную в водонепроницаемую сумку. Это и был судовой журнал того самого барка с английскими переселенцами, который пошел на дно Бассова пролива в том далеком 1873-м. Журнал заинтересовал некоторых специалистов, они его изучали-изучали, но на самое интересное внимания так и не обратили…

А Филлимор обратил. Потому как уже в те годы его интересовало все, что было связано с загадкой "Марии Целесты". Правда, вышло все совершенно случайно, но пролистывая журнал, англичанин наткнулся на одно не связанное с катастрофой у острова Кинг обстоятельство. Это была запись, сделанная капитаном "Star Dust" почти в самом начале рейса, за два месяца до трагедии:

"2 декабря, полдень. Пересекли линию Понта-Делгада (Acores) — Лиссабон. Определенные координаты — 37 град. 53 мин. сев. широты; 15 град. 28 мин. зап. долготы. На правом траверзе[35] замечены два корабля, судя по парусному вооружению — бригантины или шхуно-бриги. Возможно, что одна из них — марсельная шхуна. Из-за дальности расстояния национальность не установлена. Продолжаем идти своим курсом. 12.20 — встреченные суда исчезли с горизонта".

И всё. Больше об этих двух кораблях ни слова, впрочем, и этого заинтересованному исследователю было вполне достаточно для того, чтобы задуматься.

А задуматься было о чем. Ведь, как известно, "Дея Грация" встретила "Целесту" в точке с похожими координатами два дня спустя после заинтересовавшей Филлимора записи в судовом журнале "Star Dust". Одно из встреченных судов наверняка было бригантиной (или шхуно-бригом, что, в принципе, одно и то же). "Мария Целеста" тоже была бригантиной, и это было уже больше, чем совпадение. Оставалось выяснить только, что же это было за "второе судно", и тогда можно было рассчитывать на то, что "тайна "Марии Целесты" наконец начнет поддаваться разгадке!

Почему-то Филлимор был совершенно уверен, что находится на правильном пути. Он срочно вернулся в Лондон и принялся за поиски архивных документов, которые могли бы рассказать ему о прибытии-убытии из атлантических портов Европы всех кораблей в ноябре-декабре 1872 года. В принципе, это было не так уж и сложно установить, дело было только во времени. Через полторы недели ученый имел на руках полный список всех бригантин и шхун, вышедших в интересующий его период из портов Испании, Португалии и Франции, а также посетивших их.

Итак, капитан "Star Dust" назвал один из кораблей бригантиной, или, возможно, марсельной шхуной. Хоть на большом расстоянии эти два типа парусников прошлого века и можно было спутать, однако они все же существенно различались друг от друга по парусам. Бригантина — это несколько уменьшенный вариант военного брига, и несет на передней мачте — фоке — точно такое же парусное вооружение. Зато вторая мачта — грот — оснащена несколько иначе. На более поздних вариантах бригантин грот прямого вооружения вообще не имеет, одни только так называемые "косые" паруса. Это что касается бригантины. Марсельная же шхуна является самой настоящей ШХУНОЙ, то есть парусным кораблём, на обоих мачтах которого стоят только косые паруса. Но, в отличие от "истинных шхун", марсельная несет в верхней части передней мачты еще несколько ПРЯМЫХ парусов (марселей), как у брига или бригантины. Капитан "Star Dust" сделал правильное допущение, он видел, что на втором корабле имелись марсели, но линия горизонта не позволила ему, видимо, определить тип корабля с полной уверенностью. Исходя из этого, Филлимор исключил из своего списка все "истинные" шхуны, оставив только бригантины или марсельные шхуны. Список его еще уменьшился, когда он исключил из него также все "истинные бригантины".

Однако и того, что в этом списке осталось, было очень много. За требуемый период только через один Гибралтар прошло более сотни шхуно-бригов и марсельных шхун. Но Филлимор не сдавался, и даже не предполагал этого делать. Располагая всеми необходимыми возможностями, он твердо решил найти разгадку странного исчезновения команды "Марии Целесты", и солидный опыт исследователя внушал надежды на благополучный исход всего предприятия. Ведь среди тысяч нитей, которые ученый сейчас держал в руках, наверняка была и та одна-единственная, которая и должна была привести его к успеху. Ему предстояла кропотливая работа, и в конце концов он ее сделал.

Более года шел поиск. Шел в Гибралтаре, Лиссабоне, Лондоне, Нью-Йорке и Бостоне… В десятках государственных и частных архивов двадцати стран побывал ученый, он переворошил все книгохранилища и новейшие издания. И ему удалось в конце концов отыскать ту одну-единственную нить, которая и привела его к очень интересному открытию.

Глава 3. Шхуна "Ломбардия"

Итак, в конце своего многотрудного пути английский исследователь "вышел" на итальянскую шхуну "Ломбардия", капитаном которой в 1872 году был некий американец Уильям Батлер. Посетив некоторые архивы Нью-Йорка в поисках подробностей биографии Батлера, Филлимор наткнулся на сведения о том, что сын Батлера, Джон, был владельцем типографии, которая кроме основной печатной продукции некоторое время выпускала также почтовые марки для некоторых латиноамериканских государств. Конечно, сам по себе этот факт еще ничего не говорил тогда, но, сам того и не подозревая, Филлимор находился уже, так сказать, в "горячей зоне".

Наконец он нашел то, что так упорно искал все это время. Оказывается, Уильям Батлер был хорошо знаком с Альбертом Ричардсоном, старшим штурманом капитана Бриггса в том злополучном рейсе! Он не плавал, правда, на "Марии Целесте" (что было бы слишком уж шикарным открытием на данном этапе), но зато был старшим помощником Ричардсона, когда тот совершал свои спринтерские рейсы в Австралию на бостонских клиперах. Это было уже что-то. За год до того, как Ричардсона перевели на пониженную должность, Батлер подписал с одной итальянской судоходной компанией очень выгодный контракт на командование шхуной "Ломбардия". За этот год он успел совершить несколько рейсов из Генуи в Нью-Йорк и обратно с заходом в Глазго и Лондон. В декабре 1872 года "Ломбардия" совершала переход из Генуи в Португальскую Гвинею[36] с грузом пищевых продуктов. Филлимор собирался провести свое расследование именно в этом направлении, но тут ему помешало одно непредвиденное обстоятельство.

По роду своих занятий Филлимор просто вынужден был разбираться во многих вещах, принадлежащих к разным областям человеческой деятельности. Интерес к филателии возник у него давно, еще при расследовании дела, касающегося судьбы дубликата марки, во всем мире известной как "Британская Гвиана", и существующем в одном-единственном экземпляре. С тех пор ученый многое узнал про почтовые марки, раскрыл несколько загадок, связанных с ними, и собирался даже написать книгу о филателистических фальсификациях. Так вот, будучи еще в Америке, он посетил потомков исчезнувшего капитана Бриггса, до сих пор проживающих в Бредфорде, штат Коннектикут, и они любезно показали ему кое-что из вещей, оставшихся после их знаменитого предка. В том числе англичанину было позволено ознакомиться и с письмами, найденными Оливером Дево на "Марии Целесте" в письменном столе кают-компании. В самих письмах Филлимор не обнаружил ничего существенного, но марка, наклеенная на один из конвертов, его заинтересовала.

Письмо было из Генуи, и пришло к Бриггсу незадолго до выхода его в свой последний рейс. В письме Арнольд Филлимор нашел только рекламные проспекты фирмы, куда был адресован американский спирт, погруженный в Нью-Йорке на "Марию Целесту". Он знал, что обычно письма, отправляющиеся из одной страны в другую, оплачиваются стандартными[37] марками той страны, откуда идет почтовое отправление, однако в качестве почтовых марок можно использовать и другие, сбор от продажи которых получает почтовое ведомство, например доплатные[38]. На заинтересовавшем исследователя конверте не было стандартных марок, а была наклеена только доплатная марка наивысшего по тем временам номинала — целых десять итальянских лир. На эти деньги можно было бы отправить целую посылку в несколько килограммов не только в Америку, но и на Луну! Филлимор знал, что в ту пору в Италии не существовало проблем со стандартными марками, и здравомыслящему человеку и в голову не пришло бы оплачивать письмо маркой вспомогательного назначения, к тому же такой значительной даже для такого протяженного маршрута, как Италия — США, стоимости. Конечно, чудаков на свете хватает, и потому письмо без малейших проблем прошло почту и прибыло по назначению. Но лично Филлимору это показалось странным, особенно в свете того факта, что Бриггс был знаком с Батлером, сын которого умел печатать почтовые марки, и тот даже находился в этот момент в Италии, откуда письмо Бриггсу и пришло.

Филлимору в голову явилась совершенно невероятная мысль, и он попросил потомка капитана предоставить ему этот конверт на некоторое время. Сын Батлера с готовностью согласился, и ученый получил в свое распоряжение заинтересовавшую его марку. Попутно он посетил архив, где надеялся обнаружить переписку фирмы "James Winchester & Company", которой принадлежала в то время "Мария Целеста". И не ошибся. Большая часть корреспонденции, полученная фирмой из Италии, оказалась франкирована (оплачена) этими самыми доплатными марками достоинством в 10 лир. Он изъял еще несколько этих марок, наклеенных на конверты, и отправил их на экспертизу. Затея эта вылилась ему в кругленькую сумму, однако вскоре Филлимор знал уже наверняка, что марки — фальшивые. Сделаны они были, правда, с поразительной тщательностью, и практически ничем не отличались от настоящих, но в конце концов их подвела проверка на идентичность бумаги. Конечно, в прошлом веке отличить эту фальшивку от оригинала не смог бы ни один даже самый натренированный специалист, но в наше время эксперты располагают таким набором разнообразного оборудования, какому старинные мастера могли бы только позавидовать. Короче, экспертиза определила, что в то время, как бумага на оригиналах была изготовлена из древесины деревьев, произрастающих в Европе, бумага подделок состояла исключительно из целлюлозы североамериканского происхождения. Вот так.

С получением этих сведений Филлимор понял, что его расследование перешло в совершенно иную плоскость. Он еще не знал этого наверняка, у него не было никаких фактов, способных соединить воедино звенья всей цепи, но он нюхом чуял уже, что капитан Бриггс с женой и экипажем пал жертвой каких-то филателистических махинаций. Однако, как оказалось, он не прошел еще и половины всего пути. Его работа усложнялась с каждым новым открытием.

Из-за нехватки средств Филлимору пришлось отложить запланированную поездку в Гвинею-Бисау, и он решил продолжить расследование в Штатах. К 90-м годам нашего столетия от типографии Батлера-младшего не осталось ничего, кроме тусклых воспоминаний. В Нью-Йорке на том месте, где некогда находилось это заведение, сейчас стоит большой универсальный магазин, построенный еще в 1897 году. За сто лет пропали все архивы типографии, Филлимору пришлось руководствоваться только лишь невнятными сведениями, обрывки которых удалось раскопать в дряхлом архиве городского муниципалитета.

…Фирма "Батлер и компания" явно не процветала, ей не помогли даже заказы из-за рубежа. В начале 1873 года она была перекуплена у Батлера новым владельцем, который в конце концов и довел ее до полного разорения. Самой ценной из находок оказалась копия договора Батлера-сына с одним английским предпринимателем из Лондона на поставку нескольких типов визитных карточек. Само по себе это было непонятно: зачем кому-то из Лондона понадобилось заказывать визитные карточки где-то за океаном, когда собственных типографий в самой Англии пруд пруди? Договор датировался февралём 1872 года. Но ведь как раз в этом году, как знал Филлимор, Батлер-отец совершил на итальянской шхуне "Ломбардия" свое первое путешествие из Нью-Йорка в Лондон! Исследователь тотчас присовокупил этот договор к своему личному архиву и принялся копаться дальше. А дальше он наткнулся на такое, что ему не смогло бы тогда присниться и в самом счастливом сне!

Глава 4. Филателия

…Собираясь распрощаться с пыльным муниципальным архивом навсегда, Филлимор вдруг копнул гору макулатуры, рассованной по отделениям соседней полки, и к его ногам упал древний бланк телеграммы, адресованной какому-то банкиру. Телеграмма была отправлена с лондонской фондовой биржи 16 июля 1872 года, и была заклеена зелеными одношиллинговыми марками, про историю с которыми может слышал не всякий, но каждый, считающий себя филателистом, должен знать обязательно.

В 1897 году некий англичанин — торговец марками Саймон Филлипс, случайно обнаружил, что отклеенная им с бланка телеграммы лондонской фондовой биржи марка не имеет водяного знака. Он сообщил об этом куда следует, и в результате обнаружилось, что большинство марок, найденных филателистом на телеграммах, посланных с этой биржи в 1872-73 годах, тоже фальшивые. Лондонским почтамтом были обнародованы неприглядные факты. Оказывается, некий клерк почтового отделения, обслуживавшего биржу, наклеивал на поступающие к нему в окошко телеграммы не марки, предоставленные государственной типографией, а продукцию, отпечатанную в каком-то подпольном заведении. Фальшивые марки отличались очень высоким качеством, и их вообще нельзя было бы отличить от оригиналов, если бы мошенники не проигнорировали водяной знак, наличие которого на всех английских почтовых марках того времени (в отличие от нынешнего) было обязательным.

Впрочем, "умельцы" прекрасно знали, где именно им нужно сбывать свой "товар". С биржи обычно каждый день отправлялось во все концы света совершенно невообразимое количество телеграмм, и потому никому и в голову не могло прийти проверить наклеиваемые на бланки марки. Так продолжалось до тех пор, пока шиллинговые марки не вышли из обращения в 1873 году, но по подсчетам специалистов, ловкие мошенники успели положить в свой карман не менее 50 тысяч фунтов стерлингов, а это автоматически показывает, что было продано никак не менее миллиона подделок. Впрочем, марки эти продолжают обнаруживаться и сейчас, потому сумму ущерба можно удвоить, утроить, а то и удесятерить. Так как преступление это раскрылось только через четверть века после того, как было совершено, то виновные никакого наказания не понесли, они даже не были выявлены, а их мастерская так и не была найдена.

Филлимор не был истинным филателистом, он никогда не коллекционировал почтовые марки, но в тот момент, по его собственному признанию, почувствовал себя так, словно откопал самую ценную марку на свете. Он немедленно возобновил розыски, и скоро выяснил, что банкир, которому была адресована телеграмма с фальшивыми марками, некоторое время был кредитором типографии Батлера!

Дальше было проще, хотя не совсем понятно было, что делал в американском архиве бланк телеграммы с английского почтамта: телеграмма — это не письмо, а бланк — не конверт. Похоже, что кто-то его привез в Америку намеренно, но с этим англичанин решил разобраться позже, по приезде домой. У него появилась новая нить, и он понял, куда именно ему теперь следовало направиться. Его ждала Италия.

Глава 5. Адриано Лючеццо

…Пока Филлимор летел в Геную, в его голове четко вырисовалась весьма вероятная схема происходивших более века назад событий. Он еще не имел в своем распоряжении многих фактов, о существовании многих вещей тогда даже не подозревал, но зато наверняка знал, что и где искать. У него теперь был план. Конечно, он допускал, что в конце концов все может пойти насмарку, но что ему еще тогда оставалось делать?

В Италии разузнать что-то по интересующему Филлимора делу оказалось гораздо проще, чем в Соединенных Штатах. Традиционная любовь итальянских бюрократов к старинным бумажным делам не позволяла им расставаться с накопленными в течение веков "богатствами" с такой же легкостью и бесцеремонностью, с какой очищали свои подвалы беспокойные американцы. К тому же в Италии у англичанина имелось немало влиятельных друзей, благодаря которым он смог получить доступ во многие архивы, которые исследователям средней руки были не по зубам. Правда, итальянские поиски заняли не меньше месяца, и опустошили его карманы окончательно, зато тут он находил все что нужно с воодушевляющей легкостью.

Например, Филлимор узнал, что владельцем фирмы, которой был адресован груз "Марии Целесты", в 1872 году был Адриано Лючеццо — страстный коллекционер монет и почтовых марок, итальянец сицилийского происхождения. Его родственник работал в почтовом отделении Генуи, а сестра была замужем за главным инспектором Управления Почт всей Италии. Фирма Лючеццо являлась заурядным торгово-посредническим предприятием, каких в Италии много и в наши дни, но приносила изобретательному хозяину немалый доход. И все же биографический портрет этого дельца мало соответствовал облику добропорядочного торговца. По своей натуре Лючеццо был авантюристом, и в молодости он участвовал в экспедиции своего французского тёзки Адриана Фарэ за сокровищами туземных царей Индокитая, и в одном походе чуть не лишился головы, когда его отряд был окружен воинственными дикарями в горах Седанга. Потом он некоторое время жил в США и даже привлекался по делу нашумевшей тогда аферы с "индейскими землями на реке Семаррон". Однако каторги он избежал лишь благодаря вмешательству в его судьбу нью-орлеанских пиратов, в промыслах которых участвовал потом несколько лет. Далее он побывал в Бразилии, чем там занимался — неизвестно, зато в 1854 году оказался в России, где, правда, задержался тоже ненадолго. Англичанин отыскал документы, из которых явствовало, что Лючеццо пытался провернуть аферу, состоявшую из создания компании, которой было якобы высочайшим императорским указом позволен заниматься делами, связанными с поставкой продовольствия русской армии, увязшей в Крыму в боях с англо-французскими войсками. Ему снова удалось избежать каторги, на этот раз царской, и в скором времени он вынырнул в Сербии в качестве "советника сицилийского посланника". Когда в самой Италии наметилась революция, Лючеццо был тут как тут — на этот раз он вступил в отряды Гарибальди и после завершения объединения страны всплыл наконец в своем родном городе Генуе, имея на руках солидный капитал сомнительного происхождения. Однако тогда в Италии с дотошным выяснением источников дохода местные власти обычно не спешили, особенно если новоиспеченный делец имеет хорошие связи в столице. Такие связи у Лючеццо имелись, к тому же он завел дружбу почти со всеми видными генуэзскими сановниками. 53-летний торговец основал собственную фирму, дело его росло и процветало, и умер сицилиец в 1885 году вполне солидным гражданином от вполне прозаического инфаркта. Занимаясь биографией этого знаменитого проходимца, Арнольд Филлимор натыкался на множество интересных подробностей, которые шаг за шагом помогли исследователю выявить многие интересующие его связи.

В 1840-м году, во время своего пребывания в Штатах в качестве "вольного стрелка", Лючеццо познакомился с Джеком Батлером, братом будущего капитана "Ломбардии" Уильяма Батлера. Джек Батлер, в отличие от Лючеццо, не был замешан в афере с индейскими землями, но многие наиболее информированные полагали, что именно он был вдохновителем этой затеи. В 60-х годах Батлер был владельцем нью-йоркской типографии, которая после его смерти перешла к сыну его брата — Джону. Джон в свою очередь посещал по различным делам Италию, где неоднократно встречался с закадычным дружком своего дяди, Адрианом Лючеццо, который к тому времени уже являлся хозяином торговой фирмы. Филлимор даже установил, что в 1871 году Лючеццо и Джон Батлер на пару побывали в Лондоне. Цели этой поездки остались скрыты мраком целого столетия, но именно после нее к Батлеру вдруг начинают поступать первые заказы на изготовление почтовых марок Сальвадора, Гондураса и Гватемалы, и к слову сказать, что бок о бок с этими государствами располагалась в те времена британская колония Берег Москитов, а по-нынешнему — Белиз. А губернатором этого самого Белиза в том году был сэр Томас Веллингтон, брат небезызвестного Сэмюеля Веллингтона, директора Лондонского почтамта. Позже Филлимор выяснил, что фирма Батлера также распечатала небольшие выпуски марок для частных почт некоторых британских островов — Саут, Эбботт и Хаустон.

Теперь ученый смело мог предположить, что "Биржевая афера" в Лондоне — дело рук именно Джона Батлера, и прославленная полиция Скотленд-Ярда не смогла выйти на подпольную фабрику именно потому, что и подумать не могла, что та находится вовсе не в Лондоне, и не в Англии даже, а за океаном. Англичанин не сомневался также и в том, что организатором этого предприятия является авантюрист Адриано Лючеццо, а необходимая партия одношиллинговых марок прибыла в Англию именно на "Ломбардии", которой командовал отец "печатника". Не хватало только некоторых фактов…

Однако, как уже говорилось, старший штурман "Марии Целесты" Альберт Ричардсон был очень хорошо знаком с Уильямом Батлером. И он, в свою очередь, познакомил его с капитаном Бриггсом. Конечно, Филлимор не мог с полной уверенностью утверждать, что Бриггс был замешан в намечающейся очередной афере Лючеццо, но ставки были очень высоки. Ведь, как уже тут рассказывалось, в результате "молниеносно" проведенной операции на лондонской бирже подельщики заработали очень солидные деньги. К тому же им удалось выйти сухими из воды, а что же еще стимулирует преступника на совершение очередного преступления, как не полная безнаказанность? Лючеццо был прожженным мошенником, и повидал на своем веку всякого. Вот он и решил повторить операцию у себя на родине, в Италии, тем более что у него были отличные связи с Почтовым управлением, и как показало последующее расследование — в самом Полицейском управлении! Лючеццо прекрасно разбирался во всех нюансах почтового дела. Сначала Филлимор недоумевал по поводу того, зачем ему понадобилось делать ставку именно на доплатные марки, и именно такого сногсшибательного по тем временам достоинства, но позже, изучив некоторые детали, он все сообразил.

Задумка насчет повышенного номинала была гениально проста. В те годы молодое объединенное королевство (позже получившее статус империи) испытывало значительные экономические трудности, усугублявшиеся засильем на средиземноморских рынках более дешевых и качественных товаров английского и немецкого производства, а также противодействием политике центрального правительства со стороны мощных националистических группировок террористического толка. За десятилетие, прошедшее с момента объединения итальянских государств, инфляция составила сто процентов, основная денежная единица — лира — неуклонно девальвировалась, и в ближайшем будущем можно было ожидать мощного экономического кризиса со всеми вытекающими отсюда для страны последствиями. А кому как не Лючеццо с его связями было прекрасно знать о надвигающейся депрессии? Он был достаточно информирован о прогнозах и настроениях в правительстве, чтобы принять необходимые меры. При любой инфляции наряду с обесцениванием денег идет также удорожание почтовых тарифов, но сама эмиссия не уменьшается, а наоборот, может увеличиваться во много раз. И вот во мгновение ока самые дорогие марки могут запросто превратиться в самые дешевые. Письмо или другое почтовое отправление, на оплату которого сегодня требовалось три чентезими, завтра может стоить уже три лиры. Когда начинают расти тарифы, почтовое управление вовсе не начинает печатать новые марки с новыми номиналами. Оно вовсю использует старые запасы, а в случае надобности надпечатывает их, применяя специально изготовленные клише. Так, например, происходило в Германии во время знаменитого кризиса 1923 года. Филлимор видел в чьей-то коллекции двухпфенниговую марку, которая в результате произведенной на ней надпечатки превратилась в знак почтовой оплаты номиналом в два миллиарда рейхсмарок! В России в 1921-22 годах наблюдалась та же картина, но в Италии в 1873 году не ожидалось инфляции такого размаха, и потому Лючеццо вполне резонно предположил, что если заранее запустить в продажу побольше десятилировых почтовых марок, то вскорости они превратятся в самую ходовую единицу, а разницу, "съеденную" инфляцией, можно запросто компенсировать количеством оборота. К тому же, досконально изучив систему этого самого почтового оборота, мошенник сообразил, что в условиях всеобщей недостачи необходимого стандарта, который потребители "выбьют" в первый же момент, в ход могут пойти марки доплатные и прочие (акцизные, сберегательные, гербовые — как и случалось это периодически в истории почты), и наличие большого количества "мелочи" в виде подешевеющих тогда десятилировых марок в глаза абсолютно никому не бросится…

Время, правда, нарушило замыслы преступника, и в конце концов Филлимор снова пришел к выводу, что именно это сыграло свою трагическую роль в судьбе команды "Марии Целесты". Англичанин не знал только, каким образом половчее подобраться к загадке. Но он действовал, и все тайное понемногу становилось явным.

Итак, исследователь взял на вооружение все свои догадки, но оперировал по-прежнему фактами. Ему во что бы то ни стало нужно было найти дополнительные детали, которые могли бы привести к установлению прямой связи между Ричардсоном и Лючеццо. Он мог бы предположить, что эта связь идет через Батлера и его сына, но он даже не был до конца уверен в том, что именно Джон Батлер печатал марки для итальянца, хотя именно этот вывод напрашивался сам собой. Он мог допустить, что отпечатанные в Нью-Йорке десятилировые марки были отправлены в Италию на "Марии Целесте", он даже мог предположить и то, что они были спрятаны именно в той пустой бочке от спирта, которая фигурировала в деле. Но он не мог утверждать этого наверняка. И тогда он взялся за дело с другого конца. Ему во что бы то ни стало следовало отправляться в Африку.

Глава 6. Страшная тайна авантюриста

На каком-то этапе Филлмору удалось заинтересовать в своем расследовании владельца довольно популярной в Италии миланской газеты "Адвентюрия", специализировавшейся на приключениях и путешествиях, и тот согласился финансировать поездку исследователя в Гвинею-Бисау на поиски дополнительных сведений по делу "Марии Целесты" при условии, что вместе с англичанином в Африку отправятся также и сотрудники газеты. Филлмора это устраивало как нельзя лучше, и перед самой поездкой он еще раз проштудировал итальянские бумаги. Из них явствовало, что 20 ноября 1872 года "Ломбардия", совершавшая рейс в Гвинею, вышла из Генуи и через пять дней плавания прошла Гибралтарским проливом в Атлантику. 20-го декабря того же года она выгрузилась в порту Бисау, административном центре тогдашней Португальской Гвинеи, затем приняла на борт груз ценных пород дерева для королевских мебельных мастерских, и 29 декабря вышла в обратный рейс. Через неделю в районе Канарских островов ее настиг невиданной силы шторм, и шхуна затонула вместе со всем экипажем. Не спасся никто, на берег острова Боавишта выбрался только один матрос, да и тот вскоре помер. Перед тем, как отойти в мир иной, он что-то твердил не понимавшим его испанцам про "глаз дьявола". Что это был за "глаз дьявола", никто так никогда и не выяснил, была предложена версия, что моряк имел в виду глаз бури, попадая в который, обречено любое, даже самое крепкое судно. Вскоре к острову прибило некоторые обломки "Ломбардии" и два трупа, в одном из которых по записной книжке, найденной в кармане, опознали капитана Батлера, другим же утопленником оказалась женщина. По судовым документам, которые Филлимор нашел в архиве судоходной компании, никаких женщин на судне не должно было быть. Это еще больше укрепило его во мнении, что в Африке он обязательно сможет найти то, что нужно.

Итак, через несколько дней маленькая экспедиция оказалась в Гвинее, а спустя некоторое время прибыла в Бисау. Перед исследователями простиралось обширное поле деятельности, но Филлимор прекрасно знал, с чего именно нужно начинать. Пока он осматривался в Бисау, его новоявленные помощники с чисто профессиональной сноровкой провели необходимую предварительную разведку и выяснили у властей, что с архивами в городе "полный порядок". Самый главный архив размещался в Центральной библиотеке, а также в здании бывшей колониальной администрации, расположенном в старинной португальской крепости на берегу океана. Основную часть документов, правда, португальцы вывезли еще в 1974 году, когда эвакуировались из получившей независимость страны, но всё "старьё" осталось в неприкосновенности. Когда Филлимор сам лично решил заняться разбором архивов в крепости, то ужаснулся, обнаружив эту "неприкосновенность". Все бумаги были испорчены временем и сыростью, в них расплодились крысы, тараканы и прочая тропическая нечисть. Ученый сразу понял, что для того, чтобы найти в этих кучах макулатуры необходимые документы, "Адвентюрии" придется изрядно раскошелиться хотя бы на дезинфекцию архивных подвалов и организацию более-менее приличного кондиционирования для сносных условий работы. Но итальянцев эти расходы не испугали, и вскоре работа закипела.

В конце концов расходы себя окупили — в рекордно короткий для этих условий срок (три недели) был отыскан заверенный начальником местной полиции акт о проведении 21 декабря 1872 года таможенного досмотра на итальянском торговом судне "Ломбардия", прибывшем из Генуи с грузом продовольствия. Кроме перечисленного в декларации груза на борту находился экипаж, состоявший из капитана Батлера, старшего штурмана, второго штурмана, кока и двенадцати матросов. Ни женщина, ни ребенок в документе не фигурировали, но Филлимора это с толку не сбило, так как он прекрасно знал, что 20 ноября, как раз в момент выхода "Ломбардии" из Генуи, на ее борту НЕ МОГЛО БЫТЬ двенадцати матросов. По судовой роли[39] ВЕСЬ экипаж шхуны должен был состоять ТОЛЬКО ИЗ ВОСЬМИ ЧЕЛОВЕК!

Откуда, спрашивается, взялась эта дополнительная восьмерка? Даже если их наняли в Гибралтаре или каком-нибудь другом порту, то для чего, спрашивается? Стандартная двухмачтовая шхуна того времени, какой и являлась "Ломбардия" несмотря на некоторую модификацию, попросту НЕ МОГЛА ИМЕТЬ ТАКОГО БОЛЬШОГО ЭКИПАЖА! В этом не было смысла. С парусами на "Ломбардии" вполне могли справиться и четыре матроса, остальные на борту были попросту даромоедами.

Если, как и предполагал Филлимор, дополнительные восемь человек являлись членами экипажа покинутой "Марии Целесты", то вопрос с женой и ребенком капитана Бриггса решался просто. Зная продажность любых колониальных чиновников того времени независимо от ранга и национальности, англичанин решил, что Батлер просто дал взятку таможенникам, что б те не совали свой нос в чужие дела, и на том все кончилось. Но почему ему тогда потребовалось увеличить формальную численность своего экипажа до шестнадцати человек? Ведь для этого ему пришлось фальсифицировать судовую роль, которая наравне с судовым журналом является одним из самых важных корабельных документов! К тому же таможенники хоть и продажный народ, но далеко не глупый. Ответ на этот вопрос так и остался за пределами понимания исследователей. Но, по большому счету, в Африке они отыскали то, зачем в нее приехали.

Больше архивы Бисау вряд ли смогли бы чем-то помочь Филлимору. Ему и так было абсолютно ясно, что команда "Марии Целесты" нашла все же могилу в водах Атлантического океана, однако совсем не при тех обстоятельствах, какие были описаны в выводах Адмиралтейской комиссии в Гибралтаре в 1873 году, а также которые фигурируют в многочисленных гипотезах, появляющихся до сих пор в самых невообразимых количествах. Можно, конечно, было бы попытаться отыскать могилы капитана Батлера и неизвестной женщины на острове Боавишта, но что это могло дать кроме косвенных доказательств? Сейчас есть специалисты, которые по одному только сохранившемуся черепу могут воссоздать облик реального человека, но ошибка в их работе тоже не исключена. К тому же в свете полученных Филлимором данных продолжения расследования Гибралтарской комиссии добиться сейчас было бы невозможно, так как невозможно добиться показания людей, которые уже более века нет в живых. Все найденные англичанином документы только о б ъ я с н я ю т события, но никак их не доказывают. И это логично. Разве могут остаться после непойманных мошенников какие-то документы? Вообще-то могут, только в таком случае это уже не мошенники, а профаны. Лючеццо с компанией профанами назвать ни у кого язык не повернется. Все было сработано чисто, также чисто ушли и концы в воду. Только вот что же именно помешало преступникам реализовать свой "итальянский" план?

Все объяснялось очень просто. Когда после поездки в Африку Филлимор стал перепроверять сведения о связях Лючеццо в Риме и с помощью своих друзей добился разрешения посетить архивы Главного полицейского управления, в частности архив бывшей Тайной полиции (в котором посторонним разрешено работать только с документами не менее, чем столетней давности), то буквально напоролся на документ, буквально ошеломивший его своей законченностью. Бумага эта датировалась 1872-м годом, была дважды помечена грифом "Совершенно секретно", и на ней стояла внушительная печать со словами "Дело государственной важности". Это было донесение главы полицейского управления Генуи в Центральное Управление, и основывалось на сообщении некоего тайного агента по кличке "Соловей" о том, что Адриано Лючеццо, "владелец торговой фирмы "Генуя", в прошлом известный международный преступник и мошенник (так в оригинале — А. Б.) намеревается совершить акцию, направленную на ослабление и подрыв Соединенного Итальянского Королевства". Неведомый шпион в далеком 1872-м году какими-то путями проник в тайну Лючеццо, намеревавшегося завалить итальянский рынок фальшивыми почтовыми марками, произведенными в Америке, он даже с точностью до дня недели определил дату прихода корабля, на борту которого перевозился опасный груз из Нью-Йорка в порт Генуи, не знал он только названия этого корабля и характера его официального груза. Однако для затеи афериста утечка и такой информации представляла немалую угрозу. Далее в донесении были соображения самого комиссара генуэзской полиции по поводу пресечения намечающегося преступления. Он полагал, что судно с контрабандным грузом может выгрузиться вовсе не в Генуе, и даже вообще не в Италии, а в какой-нибудь другой европейской стране. Опасаясь такого поворота дела, он предлагал направить на перехват корабля, наименование которого в скором времени он намеревался установить, итальянский крейсер, причем остановить и досмотреть судно следовало в промежутке между Азорскими островами и Гибралтаром… Конечно, можно было бы обратиться к самому британскому губернатору Гибралтара с просьбой о тщательном обыске требуемого судна, но полагаться в таком важном деле на британцев, по мнению комиссара, нельзя, потому что британцы, как известно, являются первейшими конкурентами Соединенного Итальянского Королевства в вопросах завоевания и удержания господства на всей акватории Средиземного моря, и потому подрыв итальянской экономики пошел бы им только на пользу.

По мере изучения этого документа многие непонятные прежде Филлимору вещи быстро становились понятными. Только теперь ученый оценил степень предусмотрительности и осторожности старого стреляного волка Адриано Лючеццо! Начинать англичанину свои размышления следовало бы хотя бы с осознания той простой истины, что мошенник так же как и он сам сейчас, имел возможность досконально изучить данный документ, причем в то самое время, когда "Мария Целеста" только-только отошла от причала в Нью-Йорке, а может даже и раньше. В таком случае Лючеццо незамедлительно следовало перехватить "Целесту", пока ее не перехватил итальянский военный патруль, и сделать это нужно было как можно дальше от Европы. Теперь роль "Ломбардии", которой командовал ближайший родственник ближайшего подельника предприимчивого итальянца в этом деле становилась очевидной. В таком случае все детали, смутившие в свое время членов Адмиралтейской комиссии в Гибралтаре, уже не имели никакого значения. Правда, остались еще кое-какие досадные неясности, но Арнольд Филлимор уверен, что рано или поздно доберется и до них.

Глава 7. Выводы

По версии английского исследователя, самый главный груз "Марии Целесты", стоивший в десятки раз больше самой бригантины вместе с ее тысячью семистами бочками спирта, находился в опасности. Как только Лючеццо, имевший, как оказалось, и на самом деле прекрасные связи в нужных кругах, узнал об этом, он направил на ее перехват самое быстрое судно, которое только находилось в его распоряжении, вернее не само судно, а капитана, на которого он полностью мог положиться. Ведь шхуна "Ломбардия" принадлежала не ему, а судоходной компании, услугами которой пользовалась его фирма. Быстро подписать нужный контракт на использование корабля ему не составило никакого труда, он загрузил его тем, что под руку подвернулось и отправил в официально оформленный рейс. Батлеру повезло, он встретил "Марию Целесту" у Азорских островов и снял с нее весь экипаж. Вряд ли кто-то из команды за исключением Ричардсона и Бриггса знал о перевозимой "Целестой" контрабанде (хотя можно было уверенно предположить, что хотя бы догадывались об этом все, кроме двухлетнего ребенка, конечно), но ставки были так высоки, что действовать приходилось невзирая на всякую осторожность. Вполне вероятно, что Батлер боялся скорой погони, и даже может быть принял грузовой барк "Star Dust", появившийся на горизонте со стороны континента, за возможного преследователя. Как бы там ни было, а спустя два дня "Дея Грация" обнаружила бригантину Бриггса в состоянии, описание которого и поныне смущает умы любознательной публики. Что это — желание запутать неизбежную комиссию по расследованию? Или такой странный "камуфляж" имел другие причины? В том, что это именно "камуфляж", сомневаться не приходится, потому что проще было утопить опасный груз, и дело с концом. Однако видимо, все было не так просто, как кажется. Мы до сих пор не знаем, как именно развивались события на борту "Целесты" в тот день 2 декабря 1872 года, но сомневаться в том, что и капитан, и команда вполне добровольно перешли на борт "Ломбардии", не приходится. Наверняка им было обещано хорошее вознаграждение взамен на полное подчинение приказам Батлера, который выполнял железную волю своего хозяина. Но что собирался предпринять Батлер после того, как покинул Бисау, пока неясно. Погубивший "Ломбардию" шторм не только окончательно разрушил пошатнувшийся план Лючеццо, но и отодвинул разрешение многих необходимых для дальнейшего расследования деталей.

* * *

Так и хочется поставить тут точку и написать короткое слово — КОНЕЦ. Однако история эта еще далеко не закончилась. Филлимору еще предстоит много работы в этом направлении. Основные усилия он собирается сконцентрировать на полном выяснении личности итальянского мошенника высшего класса Адриано Лючеццо. И он уверен — ниточка в конце концов приведет его к окончательной легализации всех подробностей эпопеи "Марии Целесты". На основании полученных за четыре года материалов по этому делу английским исследователем готовится книга под названием: "МАРИЯ ЦЕЛЕСТА — ПРАВДА И ВЫМЫСЕЛ". Готовится также книга, целиком посвященная Лючеццо.

Однако Арнольд Филлимор жалуется на то, что с недавних пор ему все явственнее приходится ощущать некоторое сопротивление попыткам добраться до сути некоторых спорных аспектов биографии Адриано Лючеццо. Филлимор не зря подчеркивает то обстоятельство, что мошенник Лючеццо — выходец с Сицилии, и в бытность свою "советником посланника" в Сербии прикрывался сицилийским паспортом. Оказывается, на Сицилии и поныне проживают некоторые родственники этого проходимца. Родной дед Лючеццо перебрался с Сицилии в Геную еще в XVIII веке, но несмотря на столь значительный временной промежуток, можно прекрасно понять, откуда "растут ноги" всего этого дела. Англичанин вполне официально склонен полагать, что намечавшийся в 70-е годы прошлого столетия национальный кризис был задуман именно группой достаточно могущественных сицилийских преступников, у которых, как известно, с центральным правительством страны всегда существовали кардинальные разногласия по всем вопросам, какие только можно придумать. И сам Лючеццо никакой не главарь, а простая пешка на шахматной доске больших политических игр. И именно поэтому неприглядная роль "Марии Целесты" в осуществлении этих преступных планов по подрыву экономики Италии и ограничивается лишь пресловутой "тайной"…

Но все тайное, как говорится, всегда имеет немалый шанс стать явным. Арнольд Филлимор нисколько не сомневается в том, что ему со временем удастся все же поставить в деле "Тайны "Марии Целесты" большую и жирную точку, значение которой не сможет быть оспорено ни одним даже самым отъявленным скептиком. Мы тоже не будем в этом сомневаться, и потому пожелаем исследователю простой и доброй удачи.

Часть 2. Тайна "Императрицы Марии"

Глава 1. Катастрофа

…Ясным осенним утром 27 сентября 1915 года итальянский порт Бриндизи на берегу Адриатического моря, на внешнем рейде которого расположилась 6-я эскадра, уже полностью проснулся. На кораблях были подняты флаги, команды приступили к обычной работе, когда в 8 часов на флагманском корабле эскадры, броненосце "Бендетто Брин" прозвучал мощный взрыв. Сдетонировали кормовые погреба, и массивная артиллерийская башня вместе с двумя 12-дюймовыми орудиями[40] взлетела на воздух, а затем упала обратно на палубу, раздавив уцелевших. Кормовая часть корабля отломилась, броненосец стал быстро оседать на дно, пока над поверхностью бухты не остались торчать только трубы и мачты. Множество шлюпок с окрестных кораблей усеяли место катастрофы, подбирая уцелевших от этого ужасного взрыва. Но 465 моряков все же погибли, и среди них был сам командующий эскадрой, контр-адмирал Эрнесто Рубин де Червин.

…Раненых было несть числа. Практически не было ни одного члена команды броненосца, который не пострадал бы при взрыве. После проведенного расследования стало ясно, что взрыв на броненосце устроили агенты австрийской секретной службы, установившие бомбу с часовым механизмом у погребов боезапаса, отомстив тем самым своим бывшим неверным союзникам, покинувшим Тройственный союз ради выгод, которые сулила Италии Антанта, возглавляемая коварной Британией.

…2-го августа 1916 года, за час до полуночи, почти то же самое произошло с новейшим итальянским дредноутом "Леонардо да Винчи", только-только вышедшим из дока и ожидавшем на рейде военно-морской базы Таранто приказа о выходе на учебные стрельбы. В 23.00 офицеры и матросы корабля почувствовали сотрясение от взрыва, произошедшего в районе погребов боезапаса одной из кормовых башен главного калибра. Вслед за этим из горловины вентилятора охлаждения повалил дым, командир, почуяв неладное, немедленно объявил тревогу и отдал приказ о затоплении обеих погребов. Погреба быстро затопили, для тушения пожара разнесли шланги. Но через пятнадцать минут сильное пламя вдруг охватило батарейную палубу и стало распространяться в носовую часть корабля. Огонь и дым извергались из всех отверстий, и были хорошо видны с кораблей, стоявших на рейде и в порту. Еще через несколько минут последовал сильнейший взрыв, который разрушил почти все надстройки дредноута и погубил немалую часть его экипажа. Вода, попавшая внутрь корабля через пробоины в носовой части, стала быстро распространяться по всему кораблю, чему в немалой степени способствовали открытые водонепроницаемые двери внутри корпуса. "Леонардо да Винчи" начал быстро погружаться, затем потерял остойчивость, перевернулся кверху килем и затонул. Вся агония лидера флота с начала и до самого конца заняла ровно сорок пять минут. Четверть экипажа так и не увидела рассвета…[41]

Следственная комиссия, немедленно приступившая к расследованию, долго не могла прийти ни к какому выводу, пока наконец в ноябре 1916 года органы контрразведки не раскрыли австрийскую диверсионную организацию с центром в Цюрихе. Главой этой организации был видный служащий папской канцелярии в Ватикане, ему же приписали и взрыв на броненосце "Бендетто Брин". Несколько человек, составлявших ядро организации в Таранто и не успевших вовремя скрыться, были арестованы, судимы и расстреляны.

…26 октября 1916 года в Архангельске взорвался пароход "Барон Дризен", доставивший из Англии в Россию груз боеприпасов. Взрыв произошел в тот момент, когда пароход поставили к причалу Бокарицы, от "Дризена" ничего не осталось, а стоявший рядом с ним английский пароход "Earle of Farfor" был поврежден так сильно, что его пришлось поставить на длительный ремонт. Газета "Новое время" от 30 октября 1916 года писала по этому поводу следующее:

"Начато следствие для исследования причины взрыва на пароходе "Барон Дризен", причем власти уже в настоящее время имеют серьёзные основания предполагать наличие злоумышления, организованного германскими эмиссарами".

Таковы наиболее вопиющие факты диверсий на кораблях Антанты во время войны, но интересующее нас больше всего событие из этой цепи произошло 7 октября 1916 года на Черном море, и место действия — севастопольский рейд. В 20 минут седьмого утра весь город и крепость Севастополя были разбужены мощными взрывами, раздававшимися на притихшей гладью Северной бухты. Взрывы следовали один за другим с разными интервалами почти целый час, и раздавались с самого мощного корабля российского Черноморского флота — линкора "Императрица Мария"…

Вот как выглядит это событие в изложении одного из самых компетентных отечественных писателей-маринистов, Анатолия Сергеевича Ёлкина:

"…Через четверть часа после утренней побудки матросы, находившиеся рядом с первой носовой башней, обратили внимание на странное шипение, доносившееся из-под палубы.

— Что это? — спросил кто-то.

Ответить ему не успели: из люков и вентиляторов около башни, из ее амбразур стремительно вырывались багровые языки пламени и черно-сизые клубы дыма. Оцепенение людей длилось только секунды.

— Пожарная тревога! — закричал фельдфебель, стремительно отдавая команды. — Доложить вахтенному начальнику! Пожарные шланги сюда!

По кораблю пронеслись сигналы пожарной тревоги. Все немедленно пришло в движение. По палубе стремительно раскатывали брезентовые шланги, и вот уже первые упругие струи воды ударили в подбашенное отделение. И тут произошло непоправимое.

Сильный взрыв в районе носовых крюйт-камер, хранивших 12-дюймовые заряды, разметал людей. Упругий столб пламени и дыма взметнулся на высоту до трёхсот метров. Как фанеру, вырвало стальную палубу за первой башней. Передняя труба, носовая рубка и мачта были снесены гигантским смерчем. Повсюду слышались крики и стоны искалеченных людей, лежали обожженные, смятые, раздавленные тела. За бортом "Марии" барахтались в воде выброшенные ударной волной оглушенные и раненные матросы. В грохоте рушащихся надстроек метались люди, полуослепшие от бьющего в глаза огня, полузадохнувшиеся от едкого порохового дыма. К "Марии" спешили портовые баркасы.

— Затопить погреба второй, третьей и четвертой башен!

— Принять шланги с баркасов!

Доклады были страшными.

— Освещение потухло. Электропроводка перебита.

— Вспомогательные механизмы не действуют! Паровая магистраль вышла из строя!

— Пожарные насосы не действуют!

Горящие длинные ленты артиллерийского пороха бенгальскими огнями рассыпались по палубе, вызывая то здесь, то там, новые очаги пожара. Люди стремительно бросались к месту опасности. В дело шло всё — одеяла, бушлаты, вода… А тут еще ветер гнал пламя прямо на не тронутые взрывом надстройки и башни.

— Завести буксир на портовый пароход! — скомандовал старший помощник. — Повернуть корабль лагом к ветру!

К семи часам утра всем показалось, что главная опасность миновала: пожар начал стихать. "Мария" не кренилась, не имела дифферента на нос. Появилась надежда спасти корабль.

Семь часов две минуты. Новый, еще более страшный взрыв сотряс "Марию". Линкор круто повалился на правый борт, и нос его стал уходить под воду. Вот уже скрылись носовые пушечные порта. Дрогнула уцелевшая задняя мачта, описывая в небе прощальный полукруг, и перевернувшись вверх килем, линкор лег на дно.

…Над бухтой как стон, пронесся крик ужаса. Корабли и баркасы поднимали из воды тех, кого еще можно было спасти. К вечеру стали известны ужасающие размеры катастрофы: погиб один из мощнейших кораблей Черноморского флота, 225 матросов убиты или скончались впоследствии, 85 тяжело ранены. Остальных членов команды "Императрицы Марии" удалось спасти. Академика А.Н.Крылова, занимавшегося расследованием катастрофы по указу самого царя, долго преследовали жуткие картины случившегося: "…В палубах, наверное, была масса убитых и обожженных. В полном мраке в них творился неописуемый ужас… Вы скажете, что это мои фантазии, — да, но основанные на сотнях показаний экипажа "Марии"…"

Глава 2. Версии

…О гибели "Императрицы Марии" написано немало. Немало было высказано и версий о причинах, породивших те фатальные взрывы. Но вот ни одного убедительного объяснения по интересующему всех поводу предъявлено так никогда и не было. Наиболее интересны гипотезы о вездесущих германских шпионах, подбросивших в погреб боезапаса линкора бомбу — ведь шла война, и вывести вражеский линкор из строя немцам нужно было позарез. К тому же было доказано, что аналогичные катастрофы на итальянском флоте были произведениями именно умелых диверсантов, туго знающих своё дело. Причину взрыва на "Барон Дризен" тоже в конце концов выяснили. Но н и к т о еще не заявил, что сможет доказать ФАКТ ДИВЕРСИИ на "Императрице Марии", а расхожие слухи могут заинтересовать только болтунов и скептиков, но не ученых. Существуют еще две сильные версии, но и они не подкреплены доказательствами. Как-то в одном старом морском альманахе, издававшемся до второй мировой войны в Праге, было опубликовано письмо старшего офицера с "Императрицы Марии", некоего Городысского, где он предлагает свою версию случившегося: по его словам, взрыв, послуживший причиной гибели корабля, был произведен старшим комендором Вороновым, случайно уронившим один полузаряд себе под ноги во время уборки в пороховом складе первой башни главного калибра. Однако сам Воронов нам ничего по этому поводу рассказать не может, потому что, учитывая силу первого подбашенного взрыва, он начисто испарился в результате своей роковой оплошности. Эта интересная версия так и остается всего лишь версией. Еще одно предположение основывается на том, что в погребе башни воспламенился якобы испорченный временем порох — в принципе, самовозгорание некачественных боевых зарядов не такая уж и редкая штука, но опять-таки, никаких доказательств в пользу этого факта предоставлено так никогда не было…

Самой убедительной версией по-прежнему остается злой умысел. Авторы практически всех исследований, посвященных загадочной гибели линкора, разрабатывают именно эту золотую жилу. На свет извлекаются "убедительные факты", даже "признания" участников диверсии, но… никого эти "факты" и "доказательства" в конце концов не убеждают. Порой на удочку сомнительных фактов ловились многие популярные исследователи и писатели, они пыжились от осознания значимости попавших в их руки сведений, а порой пускались на откровенное очковтирательство, пытаясь с помощью своего авторитета заставить поверить читателя в понравившиеся им самим гипотезы. И порой некоторые из них почти добивались желаемого эффекта!

…Яркой иллюстрацией этому может послужить немало нашумевшая в свое время книга Г. Митрофанова, который в 30-е годы был красным контрразведчиком, попросту — чекистом. Роман называется "Тонкая нить", и в нем рассказывается о том, как в 1932 году сталинские чекисты обезвредили шпионско-диверсионную группу, действовавшую в Николаеве на одном из судостроительных заводов с целью выводить из строя производимые там советские военные корабли.

Итак, Митрофанов попытался нас убедить в том, что один из пойманных руководителей этой группы, некий Верман, на допросах утверждал, что эту группу он создал еще в 1910 году, по крайней мере трое его нынешних подручных работали на николаевских верфях еще при царе, и взрыв на "Императрице Марии" в 1916 году — именно его с ними рук дело. Когда начинаешь читать эту книжку, то с первых же страниц чувствуется подвох. Невзирая на обилие подробностей и мелких деталей, истина, с самого начала якобы заложенная в повествовании и быстро превращающаяся в мощную реку к середине книги, трансформируется в мутный поток, и потом вообще пересыхает. Факты, выложенные Верманом следователю, в конце концов становятся голословными утверждениями. Сам Митрофанов, даже не замечая этого, делает из всей этой истории вывод, натурально опровергающий всю его гипотезу: чекисты решили, что Верман рассказал про свое участие в той давней диверсии только потому, что полагал, что в таком случае следователи поймут, что Верман — разведчик международного класса, а таких разведчиков, как правило, зря не расстреливают. Но немецкий шпион здорово обмишурился в своих надеждах: чекисты в те годы стреляли всех подряд, не щадили даже друг друга, так что там говорить про какого-то шпиона, хоть и международного класса? Верману они не то чтобы не поверили — просто их вовсе не интересовали дела двадцатилетней давности, тем более что дело было еще при царе, а раз линкор был царский, то так ему, царю, и надо. В наше время были отысканы документы, подтверждающие рассказ Митрофанова, но рассказа самого Вермана они, увы, не подтверждают никоим образом. Энтузиасты разыскали в архивах все дела, связанные с диверсионной деятельностью группы Вермана, и поверьте — от чтения этих дел можно получить истинное удовольствие. Однако ни к каким практическим выводам оно подвигнуть не может. Царской контрразведке не удалось выйти на след диверсионной группы, а то, что "засыпавшийся" шпион наболтал красным комиссарам в тщетной надежде спасти свою шкуру, годится лишь для использования в детективном романе.

…В 1989 году в Лондоне вышла книга английского историка-мариниста Кларенса Питтмана "Ледяные призраки высоких широт", в которой он, в числе прочего, привел некоторые факты из биографии загадочно исчезнувшего в 1951 году в Атлантике бразильского линкора "Сан-Паулу". Некоторые штрихи в судьбе этого корабля показались интересными другому английскому писателю, Роберту Мерриту, который интересовался гибелью "Императрицы Марии" уже давно, они напрямую перекликались с судьбой русского дредноута, и этот исследователь предпринял маленькое расследование, которое в конце концов натолкнуло его, как ему самому показалось, на большое открытие!

Глава 3. Линкор "Сан-Паулу"

…Чего общего у кораблей, один из которых погиб в 1916 году, а другой — спустя треть века? Оказывается, многое, если отбросить даты их кончин. Оба они, и "Императрица Мария", и "Сан-Паулу", были одними из сильнейших в мире на момент ввода их в строй военными кораблями[42]. Построены они были примерно в одно и то же время (разница всего в 4 с лишним года), правда, Бразилия вступила в первую мировую войну спустя целый год после гибели "Марии", но тем не менее следует учитывать тот немаловажный факт, что оба эти корабля были самыми опасными врагами для кайзеровского флота. К концу 1917 года "Сан-Паулу" с двенадцатью своими 305-миллиметровыми пушками вовсю готовился принять участие в операциях британского Гранд Флита в Северном и Средиземном морях, а немцев это, понятно, не устраивало. Англичане, предвидя возможное повторение Таранто и Бриндизи, приняли свои меры по охране флота своего нового союзника, никоим образом не надеясь на бдительность самих бразильцев. Британская контрразведка проделала огромную работу, добыв сведения о том, что к середине декабря в Рио-де-Жанейро для создания диверсионной группы прибывает германский агент. По наводке англичан бразильская полиция накрыла организацию прогермански настроенных соотечественников, однако до ядра группы добраться не смогла. Тогда англичане предложили союзникам более тесное сотрудничество, и отрядили в Рио-де-Жанейро своих самых опытных специалистов. Результаты сказаться не замедлили. Всего через несколько дней неуловимый спец-диверсант очутился в их руках. Им был тридцатилетний капитан кайзеровского флота Гельмут фон Штитгоф. Он был пойман, можно сказать, на горячем: в тот день два завербованных им бразильских матроса пытались подложить "адскую машинку" в орудийный погреб "Сан-Паулу", и после недолгих допросов выдали своего шефа с потрохами. Правда, "шеф" был далеко не так прост, чтобы так быстро попасться, но его подвела досадная случайность. Его опознал на улице один из британских сыщиков, знакомый со Штитгофом еще с довоенных времен, а помощники-матросы своими показаниями добили шпиона окончательно…

…Но история на этом не закончилась. На допросах немец все отрицал, на что он надеялся — непонятно, но наверняка на что-то надеялся, прекрасно понимая, что имеет на руках какой-то секретный козырь. И как видно, такой козырь был у него на самом деле. У бразильцев вина Штитгофа не вызывала никакого сомнения, и они собирались шпиона расстрелять без всяких проволочек, но тут за него вступились англичане. Они заявили бразильцам, что Штитгоф — шпион высшего класса, что за его плечами множество тайн, за раскрытие которых отдали бы многое правительства некоторых европейских государств, и предложили бразильцам сделку. Сделка оказалась очень выгодной. Англичане получили Штитгофа, а Бразилия — несколько интернированных с началом войны в её портах немецких пароходов. С этого момента следы Штитгофа теряются в анналах истории.

В 1989 году, после выхода в свет "Ледяных призраков высоких широт", Питтману стали приходить письма от людей, которые были участниками тех давних событий, или знали больше, чем сам автор книги. И вот в один прекрасный день на письменном столе писателя наконец очутилось письмо, которое стало решающим в возобновлении расследования по делу о гибели "Императрицы Марии". Документ не содержал в себе и намека на судьбу русского дредноута, однако речь шла о неуловимом Гельмуте фон Штитгофе, который был когда-то связан с упомянутым в "Призраках" линкором "Сан-Паулу"…

Письмо прислал некий Вильгельм Прохнов из Мангейма — в недавнем прошлом офицер военно-морских сил Западной Германии. В своем послании Прохнов заявил, что нерманский диверсант Гельмут фон Штитгоф — его дед, и настоящее его имя — Генрих Прохнов. О том, что во время первой мировой войны его дед был шпионом, и более того — диверсантом, в семье не знали до того момента, как был найден его дневник, спрятанный в тайнике и пролежавший там долгие годы. Сам Генрих Прохнов закончил свою жизнь в 1942 году в подвалах гестапо — он был расстрелян за участие в деятельности шпионской группы, работавшей на сталинскую разведку и известной под названием "Красная капелла". Внук Прохнова писал дальше, что может выслать Питтману копию этого самого дневника, если только он этого пожелает. Естественно, англичанин этого пожелал, и через неделю дневник был в его руках.

К тому времени Питтман начал сотрудничать с Мерритом, который полным ходом готовил свою собственную книгу, посвященную "Императрице Марии". Он передал записки немца своему коллеге, что бы тот разобрался, насколько компетентен этот документ, и Меррит принялся за работу. Меррит с жадностью набросился на записки Прохнова, но вскоре его пыл несколько поугас. В дневнике немецкого диверсанта речь шла о таких невероятных вещах, которые заставляли исследователя задуматься о подлинности этого документа. В частности, германский шпион утверждал, что взрыв на "Императрице Марии" был санкционирован… самими англичанами! По утверждениям Прохнова, англичане вступили в сговор с кайзеровским диверсантом, что и позволило Прохнову впоследствии, после неудавшейся диверсии на "Сан-Паулу", натуральным образом их шантажировать, для того, чтобы они "выкупили" его у жестоких бразильцев! После окончания войны британские коллеги отпустили немца на все четыре стороны, и он возвратился на родину, где сразу же поступил на службу новому правительству. Раздувать эту историю он тогда не собирался, потому что отставному шпиону, тем более "засыпавшемуся", найти работу в те времена в Германии было очень трудно, а работать на англичан, как они ему предлагали перед расставанием, они отказался, как он писал, по соображениям характера весьма принципиального. Но прошло время, и свою тайну он все-таки решил донести до потомков, для чего и взялся за перо.

Глава 4. Германский диверсант Генрих Прохнов

…Летом 1914 года офицер кайзеровской разведки Генрих Прохнов, зарекомендовавший себя к тому времени несколькими успешными делами, проведенными в тылу сербской армии во время II-й Балканской войны, получил приказ возглавить диверсионную группу, созданную еще в начале десятилетия на заводе "Руссуд" в Николаеве. Цель намечавшейся операции — не допустить вступления в строй четырех новейших линкоров русского флота: "Императрица Мария", "Императрица Екатерина", Император Александр III" и "Император Николай I". На пороге стояла большая война, и немцы не без основания полагали, что Турция выступит на их стороне, но вот флот турецкий был слабоват по сравнению с русским. Турецкие военные корабли по своим боевым качествам уступали даже тем устаревшим черноморским броненосцам, которые уже имелись. Для создания превосходства турецких сил кайзер направил в Босфор быстроходный линейный крейсер "Гебен" и лёгкий крейсер "Бреслау". Однако с появлением у русских хотя бы одной "Императрицы" или "Императора" пребывание этих кораблей в Черном море становилось бессмысленным. Ввод в строй первых двух русских дредноутов намечался на начало 1915 года — а до этого момента нужно было во что бы то ни стало если не уничтожить их, то хотя бы задержать их вступление в боевые действия в первые, самые решающие месяцы войны.

…Диверсионная организация, созданная уже упоминавшимся Виктором Верманом, русским подданным, но немцем по происхождению и воспитанию, по мнению верховного германского командования, не в состоянии была предпринять в отношении русских линкоров что-либо серьёзное самостоятельно, хотя она и вела довольно эффективную разведывательную работу. Помимо самого Вермана в группу входили инженеры "Руссуда" Сгибнев и Феоктистов, а также член городской управы (впоследствии — голова) Матвеев[43]. У этого самого Матвеева имелся засекреченный радиопередатчик немецкого производства, с помощью которого он передавал куда надо всю собранную информацию. До войны прикрывал это шпионское гнездо австро-германский консул в Николаеве Франц Фришен, но как только началась мобилизация, Фришену пришлось покинуть Россию; выехать из Николаева в восточную часть страны властями было предписано также и Верману. Впрочем, очень скоро эти два иностранца опять очутились в городе, но только уже им пришлось действовать из очень глубокого подполья, и потому эффективность их работы оставляла желать лучшего. Так как в городе их личности были прекрасно известны, ни о какой активной деятельности не могло быть и речи. Для руководства требовался человек, которого никто не знал в лицо…

Как и всякий разведчик, которого готовили с учетом неизбежной большой войны с Россией, Прохнов великолепно знал русский язык и обычаи русских. Это в значительной степени помогло ему адаптироваться в новых условиях, и зимой следующего, 1915 года он с помощью Сгибнева устроился на завод электриком. За несколько последующих месяцев своей деятельности на "Руссуде" Прохнову удалось добиться впечатляющих результатов. Доделка "Екатерины", намечавшаяся на начало текущего года, из-за всяческих неполадок отодвинулась на осень. "Император Александр III" так безнадежно увяз в этих же самых неполадках из-за сорванных диверсантами поставок нужного оборудования, что на него руководство заводом попросту махнуло рукой и все силы бросило на скорейшую подготовку более "многообещающей" "Марии".

А тем временем "Гебен" на Черном море хозяйничал вовсю. Он парализовал все судоходство на этом театре военных действий, внезапно появляясь то там, то тут, безнаказанно обстреливал русские порты, и порядком измотал черноморские броненосцы, которые, не обладая достаточной скоростью, никак не могли расправиться с ним. Но выход в море корабля, который запросто смог бы прищемить хвост обнаглевшему пирату, неумолимо приближался. "Императрицу Марию" решено было взорвать, когда она будет грузиться боезапасом, для чего на корабль нужно было пронести механические взрыватели. Однако ввод в строй этого линкора все отодвигался, хранить же взрыватели на корабле было опасно. Русская контрразведка, почуяв неладное, активизировала свои действия, и работать приходилось очень осторожно. Завод прямо-таки кишел агентами царской охранки, и всех их выявить не удавалось даже таким осведомленным спецам, как Сгибнев и Феоктистов. А как-то раз с Прохновым произошел неприятный инцидент, который и поставил крест на его личном участии в этой операции.

…Поздним вечером 12 июня 1915 года Прохнов шел по глухому переулку на окраине города навстречу со своим агентом, у которого хранились взрыватели, как вдруг почувствовал за собой слежку. Сначала он попытался ускользнуть, путая следы и изменяя маршруты, но преследователь не отставал. Он вел себя так настырно, что Прохнов посчитал, что это какой-то бандит, вознамерившийся ограбить запоздалого прохожего. Улучшив момент, немец подпустил злоумышленника поближе, а затем напал на него, нанеся такой сокрушительный удар кулаком в голову, что тот упал и больше не шевелился. Прохнов обыскал незнакомца, но никаких документов при нем не нашел. Однако он нашел при нем солидную пачку русских денег, которые тотчас переложил в свой карман — нужно было увести в сторону неизбежное расследование. Терзаясь смутными предчувствиями, Прохнов бросил бездыханное тело прямо на улице, и позабыв про предстоящую встречу с агентом, тут же отправился обратно домой. На следующий день из газет он узнал, что ночью на улице был найден мертвым представитель английской военной миссии в Николаеве Казимир Смитсон…

Это была скверная новость. Прохнов и понятия не имел, что понадобилось от него невооруженному англичанину в темных переулках, и вообще — как тот на него вышел? Матвеев, которому немец поручил разнюхать, что к чему, разузнать толком так ничего и не смог. Прохнов был почему-то уверен, что все это было неспроста. И хотя русские представили дело как самое заурядное ограбление, Прохнов во избежание возможного провала решил временно прекратить подготовку к диверсии.

Между тем близился час ввода в строй "Императрицы Марии". Верман, оставшийся формальным руководителем группы, торопил Прохнова с выполнением задания. Прохнов терпел его до того самого момента, как тот вдруг не обвинил офицера в предательстве. Это было уже слишком. Между агентами произошел довольно резкий разговор, в конце которого Верман вдруг заявил, что недавно получил деньги от… англичан! Причем именно за то, что "Императрица Мария" будет взорвана ещё ДО выхода в море!

Прохнов был поражен. Он не поверил Верману, но после того, как тот показал ему деньги, шпион понял, что дело приняло непредвиденный оборот. К такому он не был готов, он растерялся, не настолько, правда, чтобы потерять голову, но достаточно для того, чтобы усомниться в благонадежности своего окружения. Сначала он разобрался с Верманом и выяснил, что англичане озабочены появлением в море черноморских дредноутов не меньше, чем сами немцы. Только британцы смотрели в самую глубокую даль, и прекрасно видели, что после войны самым главным врагом для их империи будет не Германия и не Австро-Венгрия, и даже не Турция, и когда-нибудь именно эти самые русские линкоры станут им как кость поперек горла. Собственно говоря, русские флоты мешали англичанам всегда, особенно черноморский, так как он стоял как раз на важном торговом пути из Европы в Индию и Китай, а также в Восточную Африку, Австралию и так далее. Лорды британского Адмиралтейства очень надеялись, что всю грязную работу по устранению такого опасного конкурента за них выполнят германские диверсанты, обосновавшиеся на Николаевском заводе. Они отлично понимали, что если линкоры уйдут в Севастополь, главную базу Черноморского флота, то немцам дотянуться до них будет гораздо труднее, нежели на заводе, а то и вовсе невозможно. Получив каким-то образом данные о немецких планах, они со своей стороны делали все возможное, чтобы дезинформировать русскую контрразведку и не дать организации Вермана засыпаться до того, как она уничтожит русские корабли. Однако со взрывами вышла заминка, а полумеры англичан, понятно, не устраивали. Ввод в строй главного корабля неотвратимо приближался, а немцы, по мнению англичан, явно не торопились. Тогда коварные британцы решили играть в открытую. Связавшись с Верманом, они предложили ему за ускорение операции солидное вознаграждение. Верман хоть и был патриот своей Германии, но дураком он не был никогда. Деньги он взял, умолчал только о том, кто именно является истинным руководителем диверсионной организации. Англичане в свою очередь тоже ушами не хлопали, и настойчиво искали связи с самим Прохновым, за что теплым июньским вечером и поплатились жизнью своего агента Казимира Смитсона. Впрочем, эта потеря их не сильно огорчила, они готовы были выплатить деньги и самому Прохнову, так как начали подозревать, что тот попросту водит свое командование за нос — ведь у него была такая прекрасная возможность взорвать "Марию" еще у достроечной стенки!

Прохнов не стал над всем этим долго раздумывать, а взял да и послал через Матвеева в Берлин зашифрованную радиограмму. Этой самой радиограммой он поставил свое руководство в такой тупик, что те не сразу смогли сообразить В ЧЕМ ДЕЛО и решить как быть. Наконец в Берлине выдвинули версию о том, что русские вместе с англичанами затеяли какую-то рискованную игру, правил которой разгадать пока нет никакой возможности. Во избежание провала своего лучшего агента они предписали Прохнову как можно скорее покинуть Николаев, для чего прислали за ним подводную лодку. Разбираться с англичанами они предоставили самому Верману. Если организация раскрыта, то линкоры на верфи все равно уже не уничтожить, рассуждали немцы, а если нет, то англичане сами добьются того, что задумали, в любом случае рисковать в такой ситуации было бы неразумно.

Тем временем наступило 25 июня. Первый из русских дредноутов — "Императрица Мария" — вышел в море и произвел учебные стрельбы. После захода в Одессу "Мария" под усиленным эскортом прямиком направилась в Севастополь, и теперь стало ясно, что дни "Гебена" на Черном море сочтены. Англичане тоже понимали, что ничего хорошего это не принесет также и им. Вытесненный из Черного моря, вражеский линкор мог запросто начать хозяйничать в море Средиземном и приняться за английское судоходство в этом районе, что, впрочем, впоследствии и произошло — в результате своей вылазки из Дарданелл "Гебен" вступил в бой с двумя мощными британскими морскими мониторами и точным огнем своих орудий отправил их на дно Эгейского моря…

Так что как немцы, так и англичане, были очень и очень озабочены. "Императрица волчица", как назвали ее турки, быстро навела на море порядок, она искалечила "Бреслау", досталось и самому "Гебену". Турецкие войска в панике покинули многие причерноморские порты Закавказья и укрылись в горах, вне пределов досягаемости главного калибра "Императрицы", поддержанное ею в этих районах наступление отбросило турок на многие десятки, а потом и на сотни километров вглубь турецкой территории. Достаточно вспомнить, что взятие Трапезунда осуществлялось при непосредственном участии дредноута, а также благодаря высаженному с него мощному десанту.

Немцам нужно было немедленно что-то предпринимать, но в дальнейших событиях Прохнов участия уже не принимал. На страницах своего дневника он выдвигал кое-какие предположения относительно авторства взрыва на "Императрице Марии" на севастопольском рейде 7 октября 1916 года, но они были настолько предвзяты и неопределенны, что заинтересовать серьёзного исследователя могли с большим трудом, тем более что многие подробности явно были взяты из материалов "дела Вермана" образца 1932 года. Оставался, правда, невыясненным вопрос, как могло это дело тогда попасть в руки Прохнова, но учитывая специализацию этого кадрового шпиона, отказавшегося работать после войны на демократическую Англию и примкнувшего затем к сторонникам узурпаторского сталинского режима, этот вопрос можно было проигнорировать вполне законным образом. По версии Прохнова, взрыв на "Императрице Марии" был совершен исключительно по английскому заказу, по английскому плану, и с помощью английских денег, однако сам Верман об этом упорно молчит. Немаловажен и тот факт, что за свою шпионскую деятельность Верман был дважды награжден Железными Крестами: II-й степени в 1918-м и I-й степени в 1926 году. Собственно, установленный большевиками факт его повторного награждения и послужил причиной его провала в 32-м[44]. Конечно, награды эти впечатляют, немцы никогда не разбрасывались такими вещами по пустякам, поощряя никчемных агентов за невыполненные дела, но это, сами понимаете, еще не основание утверждать, что гибель русского линкора — именно Вермана рук дело. Тем более что никаких доказательств подобному утверждению предъявлено не было.

Как бы там ни было, а взрыв на "Императрице Марии" произошел более чем через год после того, как Прохнов покинул Россию. Его версия Меррита не убедила. Но он продолжал читать, надеясь что все не просто, как кажется, и кое-что его заинтересовало в несколько большей степени, чем остальное.

Глава 5. Английский разведчик Джон Хавилланд

…Описывая свое заключение в Англии после провала операции по уничтожению "Сан-Паулу", Прохнов упоминает имя некоего Джона Хавилланда — подполковника британской разведки, который в свое время пытался склонить Прохнова к сотрудничеству. До 1917 гола Хавилланд являлся сотрудником британской военной миссии в Петрограде, но не это было самым интересным. Самое интересное заключалось в том, что начинал этот офицер войну, по словам немца, в чине… лейтенанта. От лейтенанта до подполковника путь, сами понимаете, очень долог и труден, однако в разведке любые пути имеют шансы довольно значительно сокращаться. Ведь не секрет, что военные миссии любого государства в любое время, тем более военное, более чем наполовину состоят из кадровых разведчиков, причем не абы каких, а самых что ни на есть способных. От Прохнова не укрылся факт такого головокружительного продвижения Хавилланда по службе, и он не преминул подчеркнуть его в своих записках. Немец рассказывал, что Хавилланд получил два звания одно за другим сразу же после того, как покинул в Россию. Его перевели в Лондон, в отдел контрразведки, где он и застал конец войны. В 1920-м Хавилланд вдруг уволился из флота, невзирая на возможность продолжения своей карьеры в Генеральном штабе, и переехал в Канаду, где и погиб при невыясненных до конца обстоятельствах в 1929-м.

…К тому времени Меррит не располагал абсолютно никакими данными, которые позволили бы ему вплотную подступиться к разгадке тайны "Императрицы Марии". Немецкие архивы не содержали в себе никаких намеков на причастность кайзеровской разведки к гибели линкора. Если взрыв в Севастополе — дело рук немцев, то такие документы, или хотя бы намек на их существование, должны были бы быть наверняка. В Берлине писатель отыскал подлинники наградных документов Вермана, но в сопровождающих их бумагах об "Императрице Марии" — ни слова. Да, до 1915 года Верман проделал огромную работу в пользу германской разведки, он передал своим хозяевам в Берлине целую кучу ценных сведений о строящихся в Николаеве кораблях, за то и награжден был Железным Крестом II-й степени. Железный Крест I-й степени достался ему за те же заслуги, только уже не от кайзера, который в 1926 году остался только в воспоминаниях, а от правительства послевоенной Веймарской республики, и по существу являлся как бы авансом за начатую уже при Советах разведывательную работу. Встретил англичанин в архивах и рассказы о Прохнове, правда, сведения эти во многом отличались от изложенной в дневнике самого диверсанта истории. Так, Меррит нигде не нашел упоминания про его радиограмму в свой штаб о вмешательстве в ход операции по уничтожению русских линкоров англичан. Неужели это был только плод его воображения? Или за этим скрывалось нечто большее? Да, Прохнова отозвали из России в июне 1915 года, но вовсе не из опасения провалить организацию, а из-за нецелесообразности дальнейшего использования такого шпиона в качестве руководителя, так как выяснилось, что уничтожить линкоры на заводе нет никакой возможности, а с разведработой успешно мог справиться сам Матвеев со своими помощниками-инженерами. Прохнова просто решили применить в другой стране, и направили в Америку, где он должен был заняться организацией диверсионных групп в связи с ожидавшимся вступлением этой страны в европейскую войну. Короче, в германских документах той поры англичанин не нашел и намека на вмешательство англичан в баланс сил на Черном море. Но отработать след подполковника Хавилланда он был просто обязан. Тем более что и умер тот, если верить Прохнову, как-то не по-человечески…

Для начала Меррит навел справки в Королевском архиве в Торонто. Он отыскал информацию, касающуюся некоторых моментов жизни Джона Хавилланда, и получил наконец возможность детально ознакомиться с обстоятельствами его смерти. И эти обстоятельства на самом деле показались ему интересными.

Итак, как и утверждал Прохнов, Хавилланд встретил первую мировую в чине лейтенанта морской разведки, но Мерриту в глаза бросился срок, в течение которого тот носил лейтенантские погоны до войны. За 10 лет любой лейтенант имеет немалый шанс дослужиться до капитана, но наш герой, по-видимому, в ту пору не блистал способностями, хотя сразу же после объявления мобилизации очутился не где-нибудь, а в России в качестве военного советника! Чем он там занимался НА САМОМ ДЕЛЕ — этого документы тоже не сообщают, однако не прошло и трех лет, как он снова в Англии, но уже в чине подполковника. Ясное дело, что британцы тоже так просто не раскидываются званиями, и потому можно смело предположить, что во время своего пребывания в России Хавилланд "вытворил" нечто такое, что простыми орденами и медалями отмечать было бы нецелесообразно, да и опасно. Совпадение это, или нет, но отъезд Хавилланда из России состоялся ровно через неделю после трагедии в Севастополе. После своего возвращения в Англию разведчик быстро переквалифицировался в контрразведчика, и в начале 1918 года умудрился раскрыть германскую шпионско-диверсионную сеть, охватившую авиационные заводы фирмы "British & Colonial Airplane" в Филтоне и Брислингтоне. В 1920 году этот "вундеркинд" получил очередное (на этот раз) звание полковника, но внезапно бросил свою блестящую карьеру и отбыл в Канаду, где его семья владела несколькими земельными участками в горах недалеко от Эдмонтона. Причины такой поспешности были до неприличия банальны: на одном из участков нашли золото.

Впрочем, это золото не принесло полковнику Хавилланду особого дохода, так как через несколько лет выяснилось, что его очень мало. Зато на этом же участке скоро обнаружилось богатство несколько иного рода — нефть. Хавилланд организовал компанию по добыче черного золота, и скоро стал одним из самых богатых людей в Эдмонтоне. В 1929 году ему стукнуло 52 года, но тут с англичанином приключилась неприятная история — во время одной из своих экспедиций по окрестным горам он был убит неизвестными злоумышленниками. Меррит пролистал выписки из дел почти 70-летней давности и понял, что в свете выдвинутой Прохновым гипотезы это убийство и на самом деле несколько необычно.

…Дело было так. 4 июня 1929 года полковник Хавилланд предпринял небольшой поход в самый отдаленный уголок своих владений — несмотря на немолодые годы, он был человек крепкий и закаленный, и все изыскания на принадлежащих ему территориях всегда производил самостоятельно, не доверяя это дело никаким агентам или управляющим. У него давно имелись подозрения на то, что самый недоступный его участок, расположенный в долине реки Унбойн-Крик скрывает в своих недрах нефти больше, чем все окрестные месторождения. В сопровождении двух топографов, горного инженера и трех носильщиков-индейцев, он отбыл из Эдмонтона на самим им сконструированном вездеходе. На исходе дня отряд остановился в небольшом поселке лесорубов под названием Этна. Пока индейцы и топографы разбивали лагерь на окраине Этны, Хавилланд отправился с одним из инженеров в ближайший кабак промочить горло. Но приятно провести время полковнику так и не довелось по той причине, что кто-то из многочисленных гостей этого заведения завязал с ним драку — причин этой драки выяснить впоследствии как ни старались, не смогли. Полковник маленько пришиб грубияна, но ему и самому досталось от спутников потерпевшего. В конце концов вмешалась полиция и препроводила драчунов в участок. Полковника, впрочем, сразу отпустили, так как все окрестные земли являлись его собственностью, и ссориться с могущественным хозяином начальнику местной полиции было не с руки. Хулиганов же оставили в участке на ночь.

Рано утром экспедиция Хавилланда отправилась дальше, и к полудню добралась до границ нужной территории. Дальше были крутые горы, и путешественники отправились пешком. Но не прошло и получаса, как произошло новое ЧП, на этот раз все было гораздо серьёзнее. Когда изыскатели подобрались к перевалу, кто-то открыл по ним сзади беглый огонь из винтовок, и уложил наповал обоих топографов и одного индейца. Полковник отделался лёгкой царапиной и тотчас бросился с двумя оставшимися индейцами в погоню за злоумышленниками, но тех и след простыл. Тогда они забрали тела погибших и возвратились в Этну.

Странное убийство подняло на ноги всю местную полицию. Сначала попытались разыскать тех типов, которые затеяли в кабаке драку вечером, и которых полицейские отпустили утром сразу же после отбытия экспедиции, но все было тщетно. Дебоширы, подозреваемые в убийстве людей Хавилланда, испарились, местные же о них ничего не знали, рассказали только, что те прибыли накануне из другого округа, вроде бы охотники из Атабаски. Полиции были известны только их имена — все трое оказались русскими. Но русских в Альберте пруд пруди. К тому же документы могли быть поддельными, что редкостью в тех местах не являлось. Как бы там ни было, а экспедиция полковника Хавилланда была сорвана, и он собирался отправляться домой, но прибывший со скоростью звука из Калгари окружной следователь попросил Хавилланда на денек задержаться. Пришлось полковнику снова заночевать в Этне, но на этот раз он почему-то не разбил лагерь, а поселился в местной гостинице. А ночью эта самая гостиница самим таинственным образом загорелась, и к утру сгорела дотла. Самым странным в этой истории было то, что при пожаре удалось спастись всем постояльцам, и трезвым, и мертвецки пьяным, из огня даже выбрался немощный старик проживавший под самой крышей этого деревянного строения, а вот полковник контрразведки, хоть и бывший, но все же специалист по выживанию в любых условиях — сгорел! Полиция быстро установила, что причиной пожара был элементарный поджог — возле гостиницы были обнаружены две канистры из-под керосина. Самих же злоумышленников так никогда найти не смогли. Имена задержанных накануне русских тоже ничего не дали — предъявленные полицейским документы и на самом деле оказались фальшивыми, это было проверено по телеграфу в Главном полицейском управлении. На всякий случай полиция составила со слов свидетелей портреты подозреваемых и разослала эти рисунки во все концы страны, а также в соседние Соединенные Штаты. Несколько лет расследование топталось на месте, пока одного из подозреваемой троицы не обнаружили в Сан-Франциско, правда в виде трупа. Он был застрелен при попытке ограбить частный банк "Пацифик" на Маркет-стрит. При нем не было никаких документов, и его настоящее имя опять-таки выяснить не удалось. На том дело о загадочной смерти полковника Хавилланда для канадской полиции и закончилось…

Но для Меррита оно только начиналось.

Глава 6. Электрик Назарин

…Теперь англичанин ясно представлял себе, в каком именно направлении нужно действовать. След был хоть и давним, но горячим. Меррит связался с одним из своих коллег в Сан-Франциско и попросил его как можно скорее отыскать в полицейских архивах дело о давнем ограблении банка "Пацифик", выслать ему копию, а особое внимание уделить наличию фотографии грабителя, сделанной полицией для опознания. Затем он обратился в Военно-Морской архив в Севастополе и снял копии с учетных карточек и личных дел всех моряков, когда-либо служивших на "Императрице Марии". На другой день он получил документы из Сан-Франциско. Все остальное было делом техники и точного глаза.

Сперва Меррит тщательно изучил рисунок, сделанный канадскими полицейскими с предполагаемого убийцы Хавилланда в 1929 году. В деле он фигурировал под именем Ивашкина Петра Сидоровича. Как явствовало из протоколов дела об убийстве, человек с такими инициалами в Канаду никогда не въезжал и не являлся подданным этой страны, следовательно, имя это было фальшивым. Но фотография человека, убитого 8 января 1932 года в перестрелке с сан-францисскими полицейскими, дала расследованию ускорение довольно значительное. Англичанин сравнил рисунок канадской полиции и фото, сделанное американскими криминалистами с трупа грабителя, и установил, что это на самом деле одно и то же лицо. Затем он стал пересматривать фотографии матросов с "Императрицы Марии", и ему улыбнулась удача. Мнимый Ивашкин оказался судовым электриком Назариным Иваном Петровичем, уроженцем села Беляевка Одесской губернии…

Из документов этого самого Назарина выяснилось, что он служил на "Императрице Марии" с самого начала, то есть с июня 1915 года и вплоть до ее трагической гибели 7 октября 1916-го. Назарин участвовал во всех боевых походах "Императрицы Марии" и после катастрофы был спасен, после чего его направили для прохождения дальнейшей службы на крейсер "Кагул", а в 1920 году в числе экипажа этого крейсера он покинул Россию и иммигрировал во Францию. Дальнейшая судьба Назарина по документам не прослеживалась. Однако и того, что исследователю удалось узнать, вполне хватало для продолжения работы. Теперь необходимо было выяснить, что же именно связывало Назарина и Хавилланда, отчего бывший русский матрос так разозлился на бывшего британского полковника, что не пожалел сил на то, чтобы лишить его жизни? Имея на руках данные по делу об убийстве Хавилланда, Меррит мог предполагать все, что угодно, но он почему-то был уверен в том, что убийство британского шпиона напрямую связано с судьбой "Императрицы Марии". И не потому, что в причастности к диверсии Хавилланда был уверен Прохнов. Следует напомнить, что англичанин очень скептически относился и к дневнику немца, и к его гипотезе. Но, будучи не только ученым, но и весьма трезвомыслящим человеком, также скептически он относился и к самим своим соотечественникам, как к союзникам. Для начала он обновил в своей памяти некоторые детали, касающиеся появления "Гебена" и "Бреслау" в Черном море. 28 июля 1914 года, когда Австро-Венгрия объявила войну Сербии, и было предельно ясно, какая страна к какому лагерю примкнет в результате расширения конфликта, застало "Гебен" у берегов Марокко, и на его пути к Константинополю, куда адмирал Сушон получил приказ прорываться, стояли две британские эскадры. Но англичане пальцем о палец не ударили для того, чтобы перехватить германские корабли. Было очевидно, что они с самого начала желали усиления турецкого флота и наращивания германского военного присутствия на Черном море. Изучая историю международных отношений с давних времен, Меррит сделал некоторые выводы относительно патологической вероломности британских политиков, и потому вполне мог допустить, что они способны пойти на всё, чтобы лишить своих союзников нежелательного им самим козыря в лице новейших дредноутов, которые после победоносного завершения войны с Германией и Турцией русские могли повернуть против кого угодно, но в первую очередь — против самой Британской империи. Ведь каждому известно, что интересы этих двух империй пересекались везде, где только можно. Даже кайзер Вильгельм накануне войны искренне удивлялся, указывая на противоестественность союза, именованного Антантой: ну что общего, в самом деле, имеется у России с Англией, которая всегда ставила палки в колеса своему нынешнему союзнику? Прав был кайзер — союзникам всегда доставалось от своенравной Британии, ради собственных выгод способной пойти на откровенную гнусность. Меррит прекрасно знал, как отзывался известный английский государственный деятель лорд Дерби в своих речах в палате общин в середине ХIХ столетия о своих соплеменниках:

"…Мы обманываем самым бессовестным образом дружественные нам нации. Мы настаиваем на точном соблюдении международных законов, если это соответствует нашим выгодам, в противном случае мы забываем о них… История права собственности на море, которое я позволю себе назвать бесправием, представляет собой неизгладимый пример безмерного эгоизма и алчности британского народа".

* * *

Другой британский политик, уже нашего века, сэр Вильям Эддингтон, в той же палате общин приводил прямые примеры.

"Трудно найти на земном шаре нацию, — говорил он своим слушателям, — которую Англия политически и морально не окутала бы цепями рабства в угоду своей ненасытной алчности и безграничному эгоизму. Если нам не удается осуществления британских планов хитростью, то мы сами готовы выступить, и предлог для разрыва найти нетрудно. В этих случаях англичане никогда не стеснялись. 200 лет тому назад, когда потребовалось сокрушить мирную Голландию, один английский адмирал прямо заявил: "Что там говорить о предлогах? Все, что так нужно нам в настоящее время, это торговля, которой владеет Голландия. Вот вам и достаточный предлог для войны". Не может забыть коварства Англии и Дания, флот которой в 1807 году был внезапно захвачен и уничтожен. Одновременно подверглась бомбардировке и была сожжена столица королевства. Все это произошло во время полного мира, когда никому и в голову не приходило думать о войне. Так же неожиданно поплатился в 1840-м году и Китай за то, что осмелился поднять голос против торговли опиумом, которая обогащала карман Англии. Вспомним самым подлым образом обманутых в своё время буров Южной Африки, и несчастных индийцев, которых мы без зазрения совести давим ногами и самым элементарным образом попираем все их свободы… Вспомним униженную в 90-х годах прошлого века во время инцидента с Фашодой и втоптанную нами в грязь Францию за то, что она стремилась помешать Англии в ее ненасытных планах колонизации Африки…[45] Так что все народы на земном шаре имели случай испытать на себе безмерную алчность и циничный эгоизм "коварного Альбиона!" В свете подобных рассуждений ничего невероятного теперь в гипотезе Прохнова Меррит не углядел. Некоторые сомнения вызывали только средства, какими британцы намеревались достигнуть поставленной цели. Неужели британская разведка будет действовать так топорно, предлагая германскому диверсанту деньги напрямую, от имени собственной страны? Невероятно. Хотя ч-черт его знает! Вообще-то были прецеденты, ведь взял же взятку командир 615-го бомбардировочного эскадрона Сесил Браун от немецкого промышленника Гизена в 1940-м году за то, что его самолеты не будут вести прицельного бомбометания по германским анилиновым заводам в районе Мюнстера! Понятно, не те масштабы, но факт место имел. И потому проблема оставалась.

"…Итак, я взял фотографию Хавилланда, где он был помоложе, — рассказывал Меррит впоследствии на страницах своей книги "Тайна "Императрицы Марии", — и принялся тщательно сличать ее с фотографиями всех членов экипажа "Императрицы Марии". Возможно, я и не надеялся тогда на успех, это было бы, по моему разумению, слишком. Но мне нужно было бы во что бы то ни стало хотя бы опровергнуть свою догадку. И конечно же, опровержения не последовало. Наоборот, догадка самым ошеломляющим образом подтвердилась!"

Вкратце это выглядело так: Меррит обнаружил среди экипажа погибшей "Императрицы Марии" человека, который как две капли воды походил на британского шпиона Хавилланда. Этим человеком был не кто иной, как… старший комендор Воронов, вину которого в случившемся 7 октября взрыве на линкоре пытался доказать небезызвестный нам капитан 2-го ранга Городысский.

"…О СОВПАДЕНИИ я уже не думал. - продолжал англичанин. — Это было бы поистине невероятное совпадение, окруженное множеством других совпадений помельче. Я пролистнул личное дело Воронова. Ну конечно же — уроженец села Беляевки Одесской губернии! Земляк электрика Назарина! Я закрыл глаза и попытался представить себе подробности той трагической для Хавилланда встречи двух "земляков" в далекой Канаде, нововремя спохватился и стал листать дело Воронова дальше. Призван на Балтийский флот в 1910-м, начинал службу на броненосце "Андрей Первозванный", затем служил на линкоре "Петропавловск", в июне 1916 переведен на флот Черноморский и сразу попал на "Императрицу Марию". В ту трагическую ночь Воронов был дежурным по первой башне главного калибра. В его обязанности как дежурного входило сразу после побудки экипажа спускаться в артиллерийский погреб для того, чтобы записать температуру воздуха в помещении для хранения полузарядов. По версии Городысского, Воронов спустился в погреб… Впрочем, версии Городысского меня уже не интересовали. В то утро Городысский сам был дежурным, только не по башне, а по всему кораблю, и он сам вручил комендору ключи от погреба и послал его замерять температуру. Я не утверждаю, что старший офицер был в сговоре с Хавилландом-Вороновым, хотя это и предстоит ещё выяснить. С тех пор, как Воронов спустился в погреб "Императрицы Марии", его больше никто не видел. Разумеется, кроме Назарина, который и пришил своего "земляка" спустя 13 лет в канадском поселке лесорубов!..Я не стал гадать, на каком участке пути из Кронштадта в Севастополь убрали настоящего Воронова и подменили его Хавилландом. Это было несущественно. Я не мог понять только, как британцы допустили, чтобы на корабле, где предстояло действовать диверсанту, оказался земляк убитого ими матроса. И как лже-Воронову удалось целых два месяца водить за нос Назарина, ведь электрику ничего не стоило распознать подмену? А может он и распознал, да только по какой-то причине предпочел не рыпаться? Не хочется верить в то, что ответы на эти вопросы мне не получить уже никогда, если только не подвернется счастливый случай. Я уверен на все сто, что все или почти все ответы на мучающие меня вопросы скрыты только в архивах британской разведки. Все-таки хотелось бы узнать, за какие такие подвиги младшего офицера Хавилланда во мгновение ока превратили в офицера старшего? Когда я все-таки послал по этому поводу запрос в британское Адмиралтейство, в чьём ведомстве когда-то числился Хавилланд, мне ответили, что к моменту появления в России в 1915 году Хавилланд отнюдь не был лейтенантом… ОТНЮДЬ. Что кроется за этим безликим "отнюдь"? Я попытался уточнить, но меня грубо осадили: не смей совать нос! Информация исчерпана. Мне прямо дали понять, что британская разведка не собирается ни с кем делиться секретами даже вековой давности. Вот так."

Глава 7. Вопросы и предположения

…Пока Меррит раздумывал над странным заявлением, сделанном чиновником Адмиралтейства, вопросы продолжали накапливаться. Впрочем, самое главное Меррит для себя уяснил, а недостающие мелочи, по его мнению, поможет выявить только широкая публикация обработанных им материалов. Даже если Адмиралтейство и не допустит никого из заинтересованных исследователей в свои архивы, всегда найдется масса письменных подтверждений этой гипотезы. О трагедии "Императрицы Марии" написано немало очерков, статей, исследований и даже художественных романов… Но ни одному исследователю и в голову не могло до этого прийти обратить свои взоры в сторону, полностью противоположную укоренившемуся представлению о причинах катастрофы. К тому же коварные британские адмиралы наверняка сделали все возможное, чтобы замести все свои следы, касающиеся Севастополя 16-го года. И вполне вероятно, что гибель самого полковника Хавилланда инспирирована всемогущими британскими спецслужбами. Недавно один из представителей всемирно известного американского издательства "Inter Public House" в своем интервью бостонской газете "Асклепион" сообщил некоторые интересные вещи. Оказывается, в самом начале того трагического для Хавилланда 1929 года бывший британский разведчик вел переговоры с тогдашним редактором издательства Уолтером Хелфрингом о публикации своих будущих мемуаров. Однако этих мемуаров свет так и не увидел. Успел ли Хавилланд написать эти мемуары до того, как сгорел в той злополучной гостинице в Этне? Если да, то где рукопись? Внук полковника, Эндрю Хавилланд, утверждает, что он видел, как дед писал какие-то записки, но своими планами ни с кем из родственников не делился. После его смерти этих бумаг никто не нашел. Второе действующее лицо — Генрих Прохнов. Был выведен из игры в тот самый момент, когда решалась судьба Британской империи, и она отчаянно нуждалась в усилении военной мощи такого стратегически важного союзника, как СССР[46]. Кто поверит в то, что берлинское отделение "Красной капеллы" во главе с такими профессиональными разведчиками, как Шульце-Бойзен и Прохнов, пало жертвой собственной неосторожности, о чем только и трубят столько десятилетий средства массовой информации и официальные исторические круги? Учитывая коварство британцев, порой посылавших на заведомую гибель собственных агентов десятками и даже сотнями (стоит припомнить только результаты классической операции "кошки-мышки", затеянной британской разведкой с целью обвести вокруг пальца немцев в 42-м году посредством радиоигры), им ничего не стоило "завалить" и германских агентов Сталина, лишь бы избавиться от опасного для них свидетеля собственных махинаций во время первой мировой в лице Прохнова. Кстати, судьба Вермана тоже не является исключением. Он-то уж наверняка знал больше о неблаговидной роли британцев в судьбе "Императрицы Марии", но даже перед лицом собственной гибели не решился признаться русским в том, что брал от их бывших союзников деньги. Он, наивная душа, до самого последнего момента надеялся на то, что его спасут благодарные соотечественники, точно также, как и в 1918-м англичане спасли от неминуемой расправы и германского шпиона Штитгофа-Прохнова. Только не подумал этот идиот о том, что Германии в те годы также было смертельно опасно иметь у себя во врагах Россию, хоть и проповедующую чуждые всему миру большевистские идеи. Впрочем, и насчет самого Вермана в последнее время появились очень сильные подозрения. Уж не на БРИТАНСКУЮ ЛИ РАЗВЕДКУ он работал в 32-м, когда по отлаженной еще в первую мировую методике собирался портить советские военные корабли на судостроительных верфях в Николаеве? Что-то не верится, что немцы в те годы решились засылать в СССР своих диверсантов, время не подоспело для таких действий, ведь еще существовали германские танковые полигоны под Казанью и учебные аэродромы в Липецке, на которых проходили подготовку будущие асы вермахта и люфтваффе. Когда Вермана схватили красные чекисты, еще и Гитлера-то у власти не было, а если и обвиняли кого-то в шпионаже и прочей подрывной деятельности большевики, то ТОЛЬКО в пользу Чемберлена или Пилсудского! Так что исследователям, которые намерены довести "дело о взрыве на "Императрице Марии" до логического конца, предстоит еще покопаться в наших собственных архивах, которые наверняка дадут материала поболее, чем британские или германские. Да и роль в этом всем деле русского матроса Назарина тоже неясна. Почему он не выдал лже-Воронова? Каким это таким образом простой матрос умудрился из Франции перебраться в Канаду, и не зарегистрироваться при этом в департаменте эмиграции? Сомнительно, чтобы он проделал такой путь из Европы в Америку по подложным документам, да и какой в этом смысл? И кем были двое его русских спутников, которых упорно разыскивала канадская полиция после гибели Хавилланда? На "Императрице Марии" вместе с Назариным эти люди не служили, Меррит сравнил их фото с фотографиями всех членов экипажа линкора, хотя убивали британского шпиона они, по-видимому, вместе. Рано или поздно исследователи до них доберутся, возникает один только вопрос — что это даст? Кто знает, какие открытия можно совершить в результате продолжения расследования англичанина Роберта Меррита… Но то, что на этом пути настойчивого исследователя ждет еще немало удивительного и сенсационного — в этом сомневаться не приходится. Одна из самых величайших тайн отечественной истории — ТАЙНА ГИБЕЛИ "ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ" — еще ждет своего продолжения…

Часть 3. Тайна острова Оук

"ТАЙНА ДУБОВОГО ОСТРОВА!"

"НЕПОДДАЮЩИЙСЯ ОУК!"

"ЧТО ЖЕ СКРЫТО ПОД ОСТРОВОМ?!"

…Вот уже почти двести лет такие и подобные им заголовки на страницах всемирно известных газет и журналов будоражат умы и сердца всего любознательного населения планеты. У книг же, посвященных тайне острова Оук, названия менее цветистые, но более значительные:

"История Золотого Острова"… "Одиссея капитана Кидда"… "На меридиане Тайны"… Однако смысл всей этой писанины одинаков: если у вас имеются денежки, но вы не знаете, куда их девать, то организуйте экспедицию на блистающий в Атлантическом океане остров Оук, и ваша проблема решится сама собой — денежки исчезнут так быстро, будто их у вас никогда и не было… Зато впечатлений от этой экспедиции будет не счесть до самого конца жизни, и это гарантировано. Если не верите — прочтите все те книги и статьи, которые порекомендованы в заголовке, а также остальную литературу, какую только сможете отыскать в библиотеках или на магазинных прилавках.

Сегодня уже существуют другие данные, основанные на открытиях новых документов и умозаключениях новых специалистов, и эти данные вполне убедительно доказывают, что вся та дезинформация, которую на протяжении стольких лет безответственные "исследователи" скармливали всеядной читательской публике, не имеет ничего общего с действительным положением дел. Сегодня вы наконец, узнаете про то, что НА САМОМ ДЕЛЕ было скрыто в недрах острова, и КУДА все это в конце концов делось, и кроме того вы услышите НАСТОЯЩУЮ историю Оука в том виде, в каком она предоставлена в распоряжение общественности специалистами из Ассоциации Альтернативных Историков в Галифаксе (Новая Шотландия, Канада).

Глава 1. Аборигены

…Официальная история острова Оук ("oak" — по английски ДУБ) начинается с рассказа о том, как в 1795 году несколькими мальчишками, вознамерившимися поиграть на необитаемом острове в пиратов, была обнаружена некая древняя шахта, засыпанная доверху землей и расположенная прямо под дубом, на конце обрубленной ветви которого висели истлевшие снасти, да еще с прикрепленным к ним скрипучим корабельным блоком в придачу. Великолепное начало для занимательного пиратского романа! Но совершенно не понятно, зачем кому-то было приписывать эти красочные мелочи, которые из статьи в статью, из книги в книгу перекочевывают на протяжении многих лет, однако ничего подобного на том дубу в том, 1795 году, не висело. Да и не в 1795 году все это было, а десять лет спустя. Не было также возле этой шахты и дуба, а была только деревянная хижина, в которой с незапамятных времен обитал отставной матрос британского королевского флота Джон Мак-Гиннис. Жены у Мак-Гинниса не было, вернее, когда-то была, но она умерла еще лет за восемь, а то и за десять до описываемых событий, зато был у старого моряка сын по имени Сильвер. Сильвер Мак-Гиннис жил с семьёй в поселке Честер, расположенном на другой стороне бухты Махон, и имел нескольких детей. Самым старшим из них и был Даниэль Мак-Гиннис, традиционный герой всей этой истории в интерпретации других исследователей-историков.

Джон Мак-Гиннис жил на острове, что называется, отшельником, и занимался прозаическим разведением свиней и овощей. Промышлял он также и рыбной ловлей, излишки продуктов продавал в окрестных городках или менял их на предметы первой необходимости, иногда вырывался даже на ярмарку в Галифакс, расположенный в тридцати милях от Честера. Как Мак-Гиннис не уговаривал отца перебраться с Оука в поселок, в семью, ничего у него не получалось. Старик ни за что не хотел расставаться со своей хижиной, построенной, по его словам, еще в те годы, когда он о женитьбе и думать не думал. Сильвер знал, что старик скрывает какую-то тайну, связанную с его службой на флоте, но Джон никому ничего не рассказывал, да к нему, правда, с расспросами сильно никто и не приставал. Лишь один только раз, хватив лишку (старый Мак-Гиннис обожал ямайский ром, который ему удавалось выменивать в Галифаксе на картошку и мясо), он как-то заявил посетившему его восьмилетнему внуку, что как только он ПОМРЕТ, Даниэль станет самым богатым человеком не только в Новой Шотландии, но и на всем побережье Канады… Впрочем, мальчик не придал тогда значения этим словам, а если и придал, то тщательно скрывал свой интерес до того самого момента, как обнаружил шахту.

Как уже упоминалось, Джон Мак-Гиннис жил отшельником, но он не был единственным обитателем Оука. На другом конце острова, в миле от хижины старика, обитал другой отставной матрос — Роберт Летбридж, однако в отличие от Мак-Гинниса, при нем жила вся его семья — жена, два сына, а также семья одного из сыновей. У Летбриджей была приличная ферма, несколько коров, свиньи, стадо овец, они выращивали кукурузу, картофель и бобы. Старый Летбридж частенько проводил время в гостях у Мак-Гинниса за кружкой пива или чего еще покрепче, и отношения между ними были более чем дружеские. Поговаривали даже, что они служили когда-то вместе на одном корабле, но так это, или нет — история не донесла до нас официальных сведений. Зато история преподнесла нам сведения несколько иного характера, вот их-то мы сейчас и рассмотрим.

Глава 2. Тайник

Как-то в один прекрасный день летом 1805 года старый Мак-Гиннис отправился на своей лодке половить рыбу в море, и не вернулся. Погода в округе стояла хорошая, море не штормило и даже не волновалось, редкие чистые облака не предвещали никакого шторма. Роберт Летбридж забил тревогу на другой день, когда отсутствие Мак-Гинниса вызвало у него подозрение — старик, не рассчитывая на свои силы, никогда не уходил в море надолго. Через несколько дней поисков, в которых участвовало почти все население окрестных деревень и рыбацких поселков, лодку Мак-Гинниса обнаружили на песчаном пляже около Ливерпула, отстоящего от бухты Махон в двадцати пяти милях к югу. Лодка была аккуратно вытащена на берег, в ней обнаружили снасти и даже не тронутую провизию, которую моряк взял с собой, но вот самого Мак-Гинниса и след простыл. Поиски продолжались еще неделю или две, была извещена королевская полиция, но моряка с тех пор никто не видел, и о нем больше ничего не слышал.

Законный наследник имущества моряка, Сильвер Мак-Гиннис, не торопился воспользоваться своими правами, и потому дедовскую хижину облюбовал внук Даниэль. Целые дни напролет мальчик проводил со своими друзьями Джоном Смитом и Тони Вооном на острове, играя в пиратов, он перебирал старые дедовские вещи, среди которых было немало интересного — чего только стоил набор прекрасных навигационных инструментов!

Как-то раз, копаясь в одном из дедовских сундуков, Даниэль обнаружил в нем тщательно замаскированный тайник, а в тайнике — какие-то странные карты. Эти карты изображали нарисованный от руки на пергаменте остров, покрытый непонятными значками и зашифрованными надписями. Тут-то мальчик и припомнил слова старого Мак-Гинниса о том, что после смерти моряка на его внука свалятся огромные богатства. Карты очень напоминали старинные пиратские планы, вот только остров, изображенный на них, не походил ни на один из окрестных. Мак-Гиннис с друзьями пытался расшифровать надписи, но очень скоро понял, что без помощи взрослых им этого сделать не удастся. И тогда они отправились к старому Летбриджу.

Роберт Ледбридж с интересом отнесся к находке Мак-Гинниса, и рассказал мальчикам, что старик давно показывал ему эти карты, когда выпивал пива больше, чем следует, но ОТКУДА они у него взялись, не сообщал. Летбридж предложил молодому Мак-Гиннису отдать ему эти карты для расшифровки, и тот после некоторого колебания согласился. Но когда ребята на другой день приплыли на Оук, то обнаружили на месте своей "пиратской хижины" одни дымящиеся руины. Оказывается, ночью старый Летбридж дождался, пока все на его ферме не уснут, затем отправился к хижине Мак-Гинниса и устроил там зачем-то пожар, причем в огне сгорел и он сам. Карты, которые передали ему юные "пираты" вечером накануне, по-видимому погибли вместе с ним. Можно представить себе то разочарование и уныние, которое охватило мальчишек при виде этой трагедии, но поделать тут ничего было нельзя. Если бы они сделали копии, то им не пришлось бы так горевать, но тогда им это и в голову не пришло.

Полиция, прибывшая на место происшествия, ограничилась констатацией несчастного случая, и отбыла обратно в Галифакс, а мальчикам только и оставалось, что разгребать пепел в поисках каких-нибудь сохранившихся после пожара вещей. Вот тут-то и начинается история Оука, как КЛАДОНОСНОГО ОСТРОВА, и сослужившая впоследствии такую плохую службу растущим на нем дубам…

Глава 3. Денежная шахта

…Копаясь как-то на пепелище, Мак-Гиннис с друзьями вдруг обнаружили, что пол в сгоревшей хижине был устлан каменными плитами, скрытыми под тонким слоем утоптанной земли. Подняв камни, мальчишки увидели, что под ними скрывается колодец, уходящий вертикально вниз. Расчистив заполнившую шахту грязь, они нашли несколько кирок и лопат, аккуратно сложенных в углу. Мак-Гиннис сразу понял, ЧТО ИМЕННО имел в виду его покойный дед, упоминая про БОГАТСТВА. Ну конечно же, подумал он, дело вовсе не в тех картах, которые сгорели вместе с Летбриджем. Наверняка старый Мак-Гиннис с помощью этих самых карт нашел пиратские сокровища, потом перевез их сюда и закопал под своей хижиной…

Теперь становилось понятным нежелание старика выезжать с острова! Но тут возникал другой вопрос: почему же тогда отставной матрос САМ не воспользовался этими богатствами?

Впрочем, над этим Даниэль тогда долго не раздумывал. Он вручил своим друзьям по лопате и заставил их копать. Ему казалось, что вот-вот, и на свет божий покажутся бочки с золотыми дублонами или сундуки с бриллиантами. Однако прокопав шахту на глубину около четырех метров, ребята обнаружили очередное перекрытие, состоящее на этот раз из толстых дубовых бревен. Под бревнами никаких сокровищ не было, а было только продолжение шахты, которая уходила дальше вниз неизвестно на какую глубину.

…После недолгого совещания кладоискатели решили, что дальше копать нецелесообразно, и следует наконец позвать на помощь взрослых. Мак-Гиннис рассказал о находке своему отцу, но тот, скептически оглядев место раскопок, не проявил к перспективному предприятию совершенно никакого интереса. Он высказал мнение, что если бы старик и на самом деле владел сокровищами, запрятанными в этой шахте, то он, как его прямой наследник, наверняка бы об этом знал.

Это объяснение в устах отца выглядело убедительно, но молодого Мак-Гинниса все же терзали смутные сомнения. Он обратился за помощью к Летбриджам, но те также не отнеслись к находке ребят с должным воодушевлением. Вдова погибшего Летбриджа, правда, припомнила, что старик когда-то показывал ей какой-то камень с высеченными на нем непонятными иероглифами, якобы имевшими отношение к какому-то древнему кладу, и даже отыскала этот камень в сарае. На камне и на самом деле была зашифрованная надпись, но новоиспеченных кладоискателей ни камень, ни надпись не заинтересовали. Зачем нужен какой-то камень, пусть даже и с надписью, если и без него ясно, что сокровища ЗДЕСЬ, прямо под ногами? Надо копать, и все тут!

Однако силы оказались малы. Конечно, у ребят была и энергия, и желание, но не было знаний. Ведь даже для того, чтобы откопать кем-то когда-то зарытый клад, нужно элементарное умение. Подростки копали как умели до тех самых пор, пока на глубине 9 метров они не наткнулись на очередной слой бревен, и тут-то и произошла катастрофа. Когда они попытались разобрать перекрытие, незакрепленный край шахты обвалился и чуть было не похоронил незадачливых землекопов под толстым слоем земли и камней. Об этом узнал отец Мак-Гинниса и запретил своему отпрыску впредь появляться на острове. Смит и Воон, лишившись поддержки своего предводителя, потеряли вдохновение и забросили это гиблое дело. К тому же Летбриджи засыпали яму, чтобы в нее не проваливались ихние чересчур любопытные свиньи, и все работы по поиску клада были приостановлены на неопределенное время.

Глава 4. Одноногий Джо Селлерс

…К 1813 году на Оуке произошли некоторые изменения демографического характера. Семья Летбриджей продала свою ферму некоему Селлерсу и перебралась на материк, в Галифакс. Старший сын Роберта Летбриджа открыл контору по торговле недвижимостью, но особенно на этом поприще не преуспел, а младший отправился в Англию и поступил на службу в компанию "Новый Ллойд" в Лондоне. На этом сведения о дальнейшей судьбе Летбриджей и исчерпываются, однако наше повествование от этого никак не пострадает.

Новый хозяин фермы, Джо Селлерс, в прошлом был капитаном и служил на многих кораблях британского королевского военно-морского флота. В возрасте 60 лет он ушел в отставку в связи с боевым ранением (в сражении у мыса Кейп-Код при осаде Брикстона он потерял ногу и с тех пор передвигался на деревяшке, подобно Джону Сильверу из романа Стивенсона) и поселился в Галифаксе, откуда был родом. Прослышав про открытие Дэна Мак-Гинниса, он заинтересовался шахтой и принялся наезжать в Честер для знакомства с мальчишкой. Он щедро осыпал его золотыми дублонами, заработанными на службе во флоте, и вскоре добился того, что Мак-Гиннис отвез его на Оук и показал эту самую шахту.

Нельзя сказать, что Селлерсу совершенно некуда было девать свои деньги, но после осмотра шахты он твердо решил стать кладоискателем. Он облазил на своей колотушке весь остров вдоль и поперек, и в результате своих изысканий собрал большую коллекцию сувениров. В пятнадцати метрах к северу от загадочной шахты он обнаружил большой гранитный камень с просверленным в нем для чего-то на глубину 5 сантиметров отверстием. Второй точно такой же камень он нашел в ста пятидесяти метрах от первого, на берегу бухты, получившей впоследствии название Бухты Контрабандиста. Возле второго валуна Селлерс откопал медную монету с датой "1713" и позеленевший боцманский свисток. Там же он обнаружил остатки каменного мола, возле которого когда-то швартовались лодки, только вот кто построил этот мол, и кто пользовался им? На этот вопрос ответа Селлерс не нашел. Зато в кустарнике с другой стороны от шахты Селлерс наткнулся на геометрическую фигуру, выложенную из вкопанных в землю камней. Фигура представляла собой треугольник, и медиана этого треугольника указывала точно на географический север.

Селлерс вел более-менее подробный дневник, который сохранился до наших дней, и из этого дневника следует, что еще в том далеком 1813 году отставной одноногий моряк сделал все те открытия, которые почему-то приписывают более поздним поколениям исследователей. Например, это именно он обнаружил в Бухте Контрабандиста полузатопленную дамбу из кокосовой мочалки, расположенную на литорали [47] выше уровня отлива и прикрытую ошлифованными плоскими камнями, подобными тем, которые устилали пол в хижине Мак-Гинниса, и слоем песка. Значения этой своей находке Селлерс, правда, не понял, хотя и догадывался, что это сооружение каким-то образом относится и к его шахте…

Спустя шесть лет после своего первого разговора с Даниэлем Мак-Гиннисом Селлерс собрал необходимую сумму и выкупил у Летбриджей их ферму, аннулировал все хозяйство, и превратил эту ферму в базу для своих дальнейших изысканий. Однако ему требовались помощники, и таких он нашел в лице все тех же первооткрывателей шахты — Мак-Гинниса с друзьями Смитом и Вооном. К тому времени мальчишки превратились во вполне самостоятельных молодых людей, и даже успели жениться. Селлерс пригласил их в качестве компаньонов, однако про свои предыдущие изыскания ничего не рассказал, а сразу заставил раскапывать шахту.

Кладоискатели быстро добрались до той самой отметки, на которой прервались их работы в 1805 году, и пошли дальше. На глубине 15 метров они наткнулись на слой кокосовой мочалки, подобно той, что обнаружил Селлерс в Бухте Контрабандиста. Через три метра путь им преградил толстый слой древесного угля, затем опять появилось перекрытие из дубовых бревен, а под ним — вязкая глина, причем явно не местного происхождения. Еще несколько раз копатели натыкались на дубовые перекрытия, пока на глубине 24 метров не обнаружился слой корабельной шпаклевки, да такой твердой, что разбить ее удалось с большим трудом. Наконец под слоем шпаклевки кладоискатели нашли большой плоский камень, на одной из сторон которого были высечены какие-то непонятные знаки. Мак-Гиннис вспомнил, что точно такие же знаки были и на том камне, что когда-то показала ему старуха Летбриджа. Сам камень, правда, куда-то исчез, но у Мак-Гинниса, наученного горьким опытом, имелась копия той надписи. Надписи на камнях, оказывается, не совпадали, хотя и составлены они были, как показало тщательное сравнение, из одних и тех же знаков…

Впрочем, расшифровкой в тот момент никто заниматься не собирался. Главное — поскорее добраться до сокровищ, которые по твердому убеждению кладоискателей, находятся буквально под ногами. На глубине тридцати метров на дне шахты начинает скапливаться неизвестно как попавшая туда вода. Копать становится труднее, но компаньоны не унывают. Селлерс раздобыл стальной прут и приказал помощникам прощупать землю в шахте. На глубине полутора метров заостренный конец прута упирается во что-то твердое. Селлерс предположил, что это очередное перекрытие из бревен или шпаклевки, но Мак-Гиннис быстро разуверил старика: размер скрытого под землей предмета намного меньше диаметра колодца. Скорее всего это сундук или бочонок с вожделенными сокровищами!

Однако к моменту этого открытия на дворе стоит уже глубокая ночь, и Селлерс дал отбой, чтобы передохнуть, а утром с новыми силами взяться за работу. Но пока кладоискатели спали, утомленные после трудного дня, в шахту откуда-то прорвалась вода и почти полностью затопила ее. Когда утром Селлерс заглянул в колодец и увидел, что приключилось, он тотчас подумал о своей находке в Бухте Контрабандиста, которой раньше не придавал особого значения, и стал кое о чем догадываться…

Расстроенный Мак-Гиннис с друзьями решили откачивать воду, но Селлерс рассказал им об обнаруженной несколько лет назад дамбе. Компаньоны тотчас отправились к бухте и принялись расчищать песок и водоросли. Вскоре им открылась страшная правда, которая грозила свести на нет все их усилия по извлечению клада. Получалось так, что на берегу между отметками самого низкого отлива и самого высокого прилива таинственные гидротехники прошлого устроили своеобразную гигантскую водосборную губку. Во время высокого прилива эта губка насыщалась морской водой и направляла ее в сточный туннель, который соединял под землей Бухту Контрабандиста и шахту, которую Селлерс назвал Денежной. Кладоискатели нашли вход в этот туннель, и рассмотрев его поближе, поразились тому, с каким мастерством он был сработан — его стенки были облицованы тщательно обработанными и идеально подогнанными друг к другу гладкими камнями, в щели между которыми нельзя было просунуть даже лезвие перочинного ножа. Мак-Гиннис забрался в этот туннель — величина его позволяла это сделать, правда, с трудом, но вскоре оставил свои попытки исследовать его, так как туннель почти полностью был заполнен соленой морской водой, оставшейся в нем после прилива.

После недолгого совещания решено было замуровать вход в туннель, изолировав его от моря, и попытаться откачать воду из шахты.

…Несколько дней ушло на закупорку туннеля. Селлерс тем временем отправился в Бриджуотер и приволок купленную им по дешевке на распродаже водоотсасывающую помпу. Но, несмотря на проделанную гигантскую работу, все попытки избавиться хотя бы от части заполнившей шахту воды не увенчались успехом. Селлерс начал подозревать, что система водосбора дублирована — наверняка в шахту ведет еще один туннель, и его во что бы то ни стало надо было найти.

Кладоискатели снова кинулись на берег, и во время отлива перелопатили всю Бухту Контрабандиста. Через несколько дней каторжной работы весь прилегающий берег был усеян огромными кучами дурнопахнущих водорослей и кокосовой мочалки. Наконец второй водоводный туннель был найден, но вход в него находился в таком месте, что на успешную его заделку надежды не было — он находился ниже уровня отлива, и был полностью заполнен водой. Мак-Гиннис предложил взорвать его, и Селлерс после долгих раздумий и скрупулезных расчетов согласился с затеей своего компаньона, тем более что иного выхода он и на самом деле не видел. На последние деньги одноногий капитан приобрел бочонок пороха, и во время наибольшего отлива нижний водоводный туннель был подорван.

На этот раз воду из шахты удалось откачать почти полностью, но приходилось торопиться с извлечением клада, потому что вода через туннель, хоть и в малых количествах, а продолжала поступать, и в любой момент завал могло прорвать. 23 августа, если верить дневнику Селлерса, на свет божий была извлечена дубовая бочка, в которой, как и ожидалось, было заключено долгожданное богатство…

О размерах найденного богатства дневник Селлерса не дал никаких сведений, потому что записи в нем прекращались в момент обнаружения этой самой бочки. По каким-то не совсем понятным причинам Селлерс оставил свой дневник на ферме, вероятно, он просто потерял его, и не стал искать, потому что тетрадь была найдена за буфетом на полу, почти замурованная под слоем грязи, нанесенной в разбитое окно заброшенного дома непогодой и ненастьем. А нашли ее в 1845 году двое жителей городка Труро, расположенного на западном побережье Новой Шотландии — Джек Линдсей и Брендон Смарт.

Следы Селлерса и его компаньонов давным-давно затерялись, я думаю, что разделив золото из найденной ими бочки, они разлетелись в разные стороны подальше не только от Оука, а скорее всего и от Новой Шотландии вообще. Есть все основания это предполагать, потому что следы семейства Воонов, например, исследователям удалось обнаружить в середине прошлого века не где-нибудь, а в самом сердце тогдашней цивилизации — в Лондоне, причем сын Энтони Воона, Сэмюель, в 1859 как бы между прочим прикупил на одном аукционе для своей жены некоторое количество драгоценностей на сумму ни много ни мало 50 тысяч фунтов стерлингов. Денежки, значит, у сынка кладоискателя водились, причем денежки немалые, если он транжирил их на всякие дорогие безделушки, и наверняка эти денежки были из папенькиного наследства, потому что никакого другого дохода Воон не имел. Об этом 19 сентября того же, 1859 года, сообщила лондонская газета "Culture club revue", и как впоследствии оказалось, речь и на самом деле шла именно о том, о ком надо. Сам Энтони к тому времени умер по старости, но умер он отнюдь не бедняком. Было выяснено, что в 30-х годах прошлого столетия семейству Воонов принадлежала недвижимость в виде многочисленных поместий не только в Канаде, но и в самой Англии. Вот и решайте, пожалуйста, что там было в бочке, описанной Селлерсом в 1814 году…

Следов Мак-Гинниса и Смита, правда, отыскать не удалось, но вот фамилия Селлерса из летописи Оука не исчезает. Наоборот, она связана с ним до самых последних дней.

Глава 5. "Синдикат Труро"

В 1848 году, то есть через 34 года после того, как обрываются все записи в дневнике одного из самых главных действующих лиц прошлой экспедиции, на Оуке появляется довольно большая группа людей, вооруженных технически совершенной по тем временам буровой установкой и прочими приспособлениями для производства земляных работ. Очередная экспедиция известна в истории как "Синдикат Труро", и ее организовал некий Джеймс Мак Калли, искатель приключений из Бостона.

Спутниками Мак Калли являются упомянутые уже Линдси и Смарт, а также некий Уильям Селлерс, родство которого с автором дневника никак не прослеживается. В отчетах "Синдиката", дошедших до нашего времени, по крайней мере никаких указаний на этот счет не имеется. Уильям Селлерс был нанят руководителем компании в качестве штейгера — бурового мастера, и потому участвовать в прибылях компании и не надеялся. Если его предком и являлся тот самый одноногий моряк Джо Селлерс, то спрашивается, почему он не получил по наследству денежки своего предка, а ведь их должно было быть немало, судя, например, по роскошной жизни Воонов?

В любом случае, Уильям Селлерс даже не предъявил прав на землю, которую старик Селлерс откупил в 1814 году у Летбриджей, и потому у нас имеются все основания полагать, что этот Селлерс был просто-напросто однофамильцем одного из самых первых кладоискателей острова. Однако с буровым мастером был связан один интересный случай, речь о котором еще впереди.

Итак, новые кладоискатели, вооруженные найденным дневником Джо Селлерса, с жаром принялись за работу. Одной партии привезенных с собой рабочих они поручили заново откапывать Денежную шахту, а другая отправилась на берег Бухты Контрабандиста замуровывать обнаруженные треть века назад туннели. Несколько дней подряд на острове гремят взрывы, но когда запущенную шахту отрыли до глубины 30 метров, той самой глубины, на которой остановились самые первые кладоискатели, ее снова затопило невесть откуда взявшейся водой. Стало ясно, что разрушением туннелей дело не решить. Тогда рабочие принялись сооружать вокруг всей бухты дамбу, чтобы не допустить до туннелей море, и тем самым решить проблему с затоплениями раз и навсегда.

Но работа не клеилась — как только дамба достаточной величины была сооружена, ее разрушило приливом, и никакие меры по укреплению насыпи положение спасти не могли. Тем временем группа под управлением Селлерса принялась за разведку недр шахты бурением. Над шахтой на дубовой платформе смонтировали буровую установку и принялись за работу. На глубине тридцати с лишним метров бур миновал толстый слой твердого грунта и уперся в дерево. Но это не было очередным перекрытием: когда бурение закончили и подняли бур на поверхность, Селлерс доложил Мак Калли, что в шахте обнаружены два дубовых сундука полутораметровой величины, наполненных, как удалось определить, мягким металлом в кусках.

Руководитель тщательно изучил результаты бурения и пришел к такому же самому выводу, что и его штейгер. "Мягкий металл" мог быть только золотом, а как же иначе? Мак Калли приказал повторить бурение, и на этот раз бур вынес на поверхность прилепившийся к нему кусочек золотой цепочки старинной работы. Сомнений теперь не могло быть никаких — под ногами настоящий клад. Оказывается, дневник Селлерса-моряка не врал, на дне шахты и на самом деле были сокровища, и помимо извлеченного им когда-то бочонка с золотом (в этом теперь не было никаких сомнений) шахта хранит еще и сундуки, набитые золотом в слитках под самую завязку. Но, несмотря на всю свою уверенность, осторожный Мак Калли все же решил сделать еще несколько бурений на большую глубину.

И вот тут буровой мастер Селлерс, которому хозяева до этого полностью доверяли, отмочил одну весьма неприятную для них штуку. Однажды, когда бур в очередной раз был поднят на поверхность, Селлерс по обыкновению оглядел его, затем поспешно отлепил от сверла какой-то предмет и быстро спрятал его в карман. Это подозрительное действие не ускользнуло от внимания одного из членов синдиката, и тот потребовал, чтобы мастер показал ему свою находку.

Однако Селлерс, к всеобщему удивлению, заартачился. Вместо того, чтобы отдать находку немедленно, он заявил, что предъявит ее только общему собранию директоров. Но пока директора собирались на экстренную сходку, Селлерс взял руки в ноги и был таков, то есть захватил лодку и удрал с острова вообще. Один из рабочих сообщил Мак Калли, что Селлерс присвоил поднятый буром из шахты очень крупный бриллиант, и это он видел якобы собственными глазами… Руководство концессии немедленно отрядило погоню за коварным похитителем, но все было напрасно.

Тем временем Селлерс объявился в Галифаксе и попытался сколотить свой собственный синдикат по добыче сокровищ Оука. Он заручился поддержкой одного из местных богачей, Филиппа Бёртона, и тот, подзуживаемый негодяем-штейгером, вознамерился перекупить у "Синдиката Труро" права на добычу оукского золота, но это ему не удалось. Самое большее, чего он добился, так это выкупить заброшенную ферму Селлерса-первого с прилегающими к ней землями в западной части острова, но до самой Денежной шахты он добраться так и не смог. Однако отставной буровик не сдавался. Он где-то добыл крупную сумму денег (полагают, что он получил ее от продажи украденного бриллианта) и на свой страх и риск затеял тяжбу с "Синдикатом", чтобы отстоять у него все его права. Впрочем, успеха эти манёвры также не принесли, и тогда Селлерс расплатился со своим бывшим компаньоном за землю однофамильца и поселился на заброшенной ферме, наблюдая за успехами конкурентов.

Между тем "Синдикат Труро" развил в районе Денежной шахты бурную деятельность. Отгородить туннель от моря рабочие так и не смогли, откачать воду — тоже. Тогда какой-то умник, имени которого история до нас не донесла, предложил пробурить вокруг шахты множество скважин и шурфов в надежде, что по одной из таких скважин вода сама собой отсосётся из колодца, и тогда откроется доступ к кладу.

…Почти 20 лет "Синдикат" перекачивал морскую воду и дырявил остров шурфами и штреками. В 1963 году после некоторых перемещений в руководстве, компания была переименована в "The Oak Island Association", что, по мнению инициаторов, должно было помочь кладоискателям поймать наконец ускользающую удачу за золотой хвост. Количество задействованных рабочих год от года возрастало, пока не перевалило в 1865 году за две сотни человек. Новейшая техника в виде паровых помп и мощных буровых машин работала днем и ночью. Перемещения грунта за двадцать без малого лет были произведены огромные, но абсолютно бестолковые. Все отводные шахты и каналы периодически обрушивались и заливались поступающей из моря водой, в конце концов обвалилась и сама Денежная шахта, а сундуки с золотом (если это только были сундуки с золотом), как показали разведочные бурения, провалились на глубину 70 метров и там застряли…

Но все неудачи, как ни странно, только подогревали активность кладоискателей. Земля между шахтой и Бухтой Контрабандиста в результате этой бездумной деятельности превратились в самое настоящее болото. Казалось, что скоро провалится в преисподнюю весь остров, но в один прекрасный день июня 1865 года чудо наконец произошло. Рабочим каким-то образом удалось все-таки перекрыть водоводные туннели, и вода в Денежной шахте вдруг исчезла!

Это был последний шанс кладоискателей, потому что деньги синдиката растаяли как последний весенний снег. Хозяевам уже нечем было платить своим рабочим, и потому приходилось поторапливаться. Когда на следующее утро рабочие прибыли с материка на остров, чтобы продолжить работу, то своего начальства на нем они не обнаружили. Исчезли бурильные машины и паровые помпы, и рабочие решили, что директора, воспользовавшись осушением шахты, сами выкопали клад, сами погрузили на свой корабль все оборудование и отплыли восвояси.

Однако возмущаться по этому поводу никто и не думал, так как незадолго перед этим рабочим было уплачено за неделю вперед, так что они, строго говоря, остались еще и в "наваре". Но когда они заглянули в шахту, то ужаснулись: в воде на глубине 35 метров плавало изуродованное тело бывшего бурового мастера Селлерса…

Полиция немедленно арестовала Мак Калли и его компаньонов, объявившихся в Галифаксе, и стала скрупулезно расследовать это заурядное, как ей казалось, дело. Была изучена версия, что дельцы, воспользовавшись отсутствием посторонних, сами отрыли сундуки, чтобы не привлекая внимания оставить ненужный уже остров, но тут их "застукал" давно следивший за экспедицией Селлерс. Кладоискатели разделались с нежелательным свидетелем, заодно отомстив ему за старых грех, связанный с украденным алмазом. Однако полиции не удалось напасть на след хоть каких-то сокровищ. Версия об убийстве тоже не желала подтверждаться, было установлено, что Селлерс давно уже свихнулся на почве злополучного клада, об этом твердили все его родственники, проживавшие на выкупленной ферме вместе с ним. К тому же полицейский врач, исследовав труп, вполне определенно допустил, что все повреждения, обнаруженные на нем, могли быть вызваны и падением в шахту с большой высоты.

Как бы там ни было, а суд в конце концов оправдал концессионеров, хотя злые языки еще долго говорили именно об убийстве. Впрочем, дальнейший анализ документов, связанных с "Синдикатом Труро" ("The Oak Island Association"), не позволил хоть в какой-то степени предположить, что кто-то из директоров или их родственников после этого случая разбогател, тем более что на следующий год изыскания на острове продолжила другая организация — "Компания Галифакс" во главе с промышленником Клифтоном Риггсом.

Глава 6. Прочие соискатели

Наверняка лидер новоявленной компании был уверен в том, что клад еще не найден, иначе он ни за что не согласился бы возглавить это безнадежное предприятие. Однако все достижения Риггса на поприще кладоискательства на Оуке ограничились исключительно находкой отверстия водоводного туннеля, которое обнаружилось в Денежной шахте на глубине 34 м. Однако ни заделать его, ни тем более откачать воду из шахты рабочим "Галифакса" не удалось. Пробыв на Оуке лишь одно лето (1867 г.), экспедиция собирает манатки и возвращается обратно в Галифакс. Зато впервые за всю историю кладоискательства на острове умы посещавших его людей наконец-то занял весьма разумный вопрос: ЗАЧЕМ эта шахта со всеми ее хитроумными приспособлениями? КТО это все соорудил? И С КАКОЙ ЦЕЛЬЮ?

Конечно, никаких сомнений в том, что в шахте хранятся именно сокровища, ни у одного здравомыслящего человека никогда не возникало. Однако становилось ясно, что хранящееся под островом богатство столь огромно, что на его стражу пришлось поставить силы целого океана. Но кто же автор этого хитроумного проекта? До сих пор об этом с точностью не мог сказать никто.

Некоторые теоретики кладоискательства, в сферу внимания которых попал Оук, всерьёз стали отвергать идею о том, что сокровище на острове зарыли именно пираты. Пиратам, утверждали они, совершенно незачем было прятать свои деньги так глубоко и с помощью таких хитроумных средств, требующих к тому же доскональных знаний в области гидротехники, горного дела и прочих. Даже если бы какой-нибудь пиратский капитан и умудрился отхватить очень большой куш, то вряд ли ему удалось бы уговорить команду рыть в течение многих месяцев туннели, чтобы создать так называемый "пиратский банк". А размеры "захоронения" на Оуке и расчет на его долговременность чужды пиратской психологии. Эксперты как-то подсчитали, что для того, чтобы выполнить весь объем работ — выкопать шахты, прорыть и облицевать тесанным камнем туннели, соорудить водосборную "губку" — с помощью инструментов ХVII или ХVIII века потребовались бы усилия по меньшей мере ста человек, трудившихся ежедневно на протяжении шести месяцев!

Может быть эти эксперты и загнули, но, можно думать, что ненамного. Другие гипотезы тоже не выдерживали критики, например, гипотеза о том, что на Оуке были зарыты 900 тысяч фунтов стерлингов, якобы присланных из Англии британскому гарнизону, осажденному американской повстанческой армией в Нью-Йорке в 1778 году, хотя в пользу этого предположения и свидетельствовали некоторые факты — хотя бы возможность наличия у англичан толковых инженеров и рабочих, которыми не располагали пираты, если бы вознамерились произвести подобные работы. Однако опять же — "городить огород" ради 900 тысяч фунтов, какими бы большими деньгами они на то время не казались? Да к тому же если они имели вполне официальное происхождение?

С 1867 года на Оуке побывало множество экспедиций, и каждая из них открывала что-то новое, но все они действовали так напористо и неумело, что скорее отдаляли разгадку тайны, чем приближали её. Так, одна из экспедиций, проводившая свои изыскания в 1896-м году, продолжала бурить дно затопленной шахты, и в один прекрасный день бур на глубине 70 метров нащупал наконец "сундуки", утерянные "Синдикатом Труро". Вытащив сверло на поверхность, исследователи обнаружили прилипший к его грани кусочек пергамента с проступившими на нем и написанными чернилами от руки двумя буквами: " w " и " i". Стали гадать, что это: обрывок шифровки с указанием, где искать сокровища, или фрагмент описи клада? Но продолжение текста не н ашли, как, впрочем, и самих сокровищ.

В начале нашего века почва в районе Денежной шахты была настолько изрыта и пропитана подземными водами, что очередная экспедиция, про которую тут вполне уместно упомянуть, с большим трудом обнаружила предмет своих изысканий. Это была так называемая "Компания по поиску затерянных кладов", основанная в 1909 году, с уставным капиталом в 250 тысяч долларов, и в состав компаньонов которой входил и будущий президент США Франклин Д. Рузвельт. Рузвельт, который осваивал в ту пору адвокатскую профессию в Нью-Йорке, считал, что на Оуке спрятаны сокровища французской королевской семьи, оценивающиеся в 20 миллионов долларов и вложил в дело 5 тысяч долларов личных сбережений, рассчитывая получить с них 4000 процентов прибыли. За два года упорных поисков компания истратила все свои деньги и покинула остров ни с чем. Сам Рузвельт потом об этом никогда не вспоминал, страшась насмешек со стороны своих избирателей, но он тогда имел реальную возможность разбогатеть, если бы в поисках загадки Денежной шахты пошел совсем по другому пути. Но тогда вся современная мировая история сложилась бы совершенно иначе, потому что разбогатев, Рузвельт наверняка не стал бы президентом Соединенных Штатов, тогда как известно, в качестве президента он сыграл в этой истории ключевую роль.

Еще почти через полвека, в 1955 году, на острове появились буровые установки компании под названием "Техасский нефтепромышленный синдикат". Эта экспедиция путем сверхглубокого бурения обнаружила под островом обширные карстовые полости, затопленные морской водой. В 1965 году на острове работает, а затем и погибает еще один изыскатель — Роберт Ресталл. Вместе с ним в шахте утонул его сын и еще два человека, кинувшиеся их спасать. Но трагический финал этой экспедиции, а также многих других, о которых речь пойдет дальше, не останавливает любителей наживы.

В следующем после гибели Ресталла, 1966 году, на Оуке появляется некий Роберт Данфилд, инженер, он имеет в своем распоряжении капиталы одной из портлендских строительных фирм и привозит с собой целую дивизию тяжелых бульдозеров и грейферных экскаваторов. Для этого ему пришлось соединить Оук с материком дамбой длиной в несколько миль! Этот самый Данфилд разворотил Денежную шахту до такого безобразия, до какого до него еще не умудрялся разворотить никто. Шахта превратилась в самый настоящий кратер шириной в сорок, а глубиной в тридцать метров. Бульдозеры Данфилда изрыли прилегающую территорию вдоль и поперек, экскаваторы понаделали траншей общей протяженностью около ста километров! Однако и портлендский инженер тоже не добился абсолютно никаких результатов, разве что превратил всю восточную часть острова в лунный пейзаж. И вот тут на остров как раз и прибывает человек, который, в отличие от Данфилда в частности и других копателей в целом вполне способен сопоставить желаемое с действительным, и с именем которого связано открытие совсем уж загадочное и ошеломляющее…

Глава 7. Открытие Дэниела Блэнкеншипа

Дэниел Блэнкеншип, сорокадвухлетний бизнесмен из Майями, прибыл на Оук с экспедицией Данфилда, и даже некоторое время был компаньоном знаменитого "бульдозериста". Когда портлендский инженер разорился, Блэнкеншип оформил права продолжения работ на себя, а затем с помощью финансов некоего Давида Гопкинса из Оттавы основал компанию "Тритон эллайенс", уставной фонд которой составлял более 500 тысяч долларов. Но Блэнкеншип, к удивлению многих, новые шахты рыть не спешит, а подобно знаменитым исследователям Фишеру и Стеньюи погружается в недра архивов и принимается за изучение всяческих старинных документов. Он листает пожелтевшие от времени дневники предшествующих экспедиций, рассматривает старинные карты, и наконец его внимание останавливается на зашифрованных надписях, которые были высечены на обнаруженных еще Мак-Гиннисом камнях. Самих камней, правда, к 1967 году и след простыл — первый остался в воспоминаниях еще в самом начале ХIХ века, а второй исчез из краеведческого музея в Торонто в 1927 году при невыясненных до конца обстоятельствах — зато остались сделанные с этих надписей копии. С помощью нанятых криптографов Блэнкеншипу удается, как ему самому кажется, расшифровать надписи. Сведения, содержащиеся в них, помогают ему вкупе с открытием "Техасского нефтепромышленного синдиката" определить направление дальнейших поисков. Тут стоит остановиться на том, что же именно вычитал Блэнкеншип в этих шифровках…

На первом камне, который когда-то показывала Мак-Гиннису вдова Летбриджа, был начертан по латыни такой текст:

"Вход в шахту искать на норд-норд-вест от основного ориентира".

Второй камень, откопанный в 1814 году на глубине 25 метров в Денежной шахте, содержал в себе более подробную информацию:

"Золото опущено на расстоянии 160+180 футов отсюда"…

Блэнкеншип сопоставил эти сведения с результатами изысканий экспедиции 1955 года и сообразил, что теперь "ковырять" Денежную шахту не имеет никакого смысла, а следует установить буровую установку в пятидесяти метрах (160 футах по тексту) к северо-северо-западу от Денежной шахты ("основного ориентира") и попытаться проникнуть в карстовые пещеры, наличие которых было выявлено техасцами. Глубина залегания клада, если до конца верить составленным неведомо кем шифровкам, будет иметь 85 метров от поверхности острова, или же 180 заявленных на камне футов…

В августе 1969 года Блэнкеншип принимается наконец за бурение. В точке, указанной в шифровке, он заложил шпур под обозначением "10Х" и смонтировал над ним установку. На глубине 65 метров его бур уперся в скальное основание острова, но исследователь на этом не останавливается, и продолжает бурить дальше. Через некоторое время скважина достигает подземной пещеры, заполненной водой, и рабочие тотчас начинают эту скважину расширять. Они загоняют в нее металлические обсадные трубы диаметром 70 сантиметров, и на следующий день Блэнкеншип опускает в пещеру на тросе портативную камеру для того, чтобы посмотреть, что в этой пещере делается… Впрочем, тут вполне уместно предоставить слово самому исследователю, описавшему это событие в своем дневнике более точными словами:

"…Я устроился в затемненной палатке у экрана монитора, а три моих помощника возились с лебедкой снаружи. Когда камера дошла до заветной полости (имеется в виду карстовая пещера — А. Б.) и стала поворачиваться там, освещая пространство вокруг себя прикрепленным к ней осветителем, я увидел большой, прямо-таки ОГРОМНЫЙ ящик, стоящий посреди пещеры. "Вот он, сундук с сокровищами!" — мелькает у меня в голове. Но расслабляться мне пришлось недолго. Я тут же увидел нечто такое, что заставляет меня позабыть о сокровищах и закричать, призывая в палатку помощников. Взглянув на экран, они тоже замирают в оцепенении: прямоперед оком телекамеры плыла… человеческая рука! Да-да, человеческая кисть, отсеченная по запястье! В этом можно было поклясться!

Однако, невзирая на свое состояние, я не произносил ни слова, ждал, что скажут мои свидетели. Вдруг они все же ничего не увидят? Вдруг у меня от беспрерывного напряжения последних дней и ночей начинаются галлюцинации? Но тут Гленн закричал:

— Что за чертовщина, Дэнни? Никак человеческая рука?

Я схитрил.

— Ну да?.. — внутренне ликуя, усомнился я. — А может перчатка?

— Черта с два перчатка! — вмешался Ритчи. — Вон, все кости у этой дьявольщины можно пересчитать!

…Когда я опомнился, было уже поздно. Рука исчезла из фокуса телекамеры, а о фотографировании изображения никто в первый момент не подумал. Потом я много раз делал снимки с экрана. На одном из них видны "сундук" и размытое изображение руки, а на другой можно различить очертания человеческого черепа! Однако та чёткость, с которой рука была увидена в первый раз, впоследствии ни разу не была достигнута…

Я прекрасно осознавал, что снимки — это еще не доказательство. Хотя я уверен, в существовании и сундука, и руки, и черепа, но убедить в этом других я так и не смог. Любой фоторепортер поднял бы меня на смех, уж кому-кому, а им хорошо известно, что такое фототрюки. И потому я пришел к нелегкому решению САМОМУ спуститься в шпур и поднять на поверхность хоть какое-нибудь доказательство!"

Однако спуск человека в 70-сантиметровый колодец на глубину восьмидесяти метров — дело отнюдь не легкое, и даже очень рискованное, а потому его пришлось отложить аж до следующего лета…

В 1970 году Блэнкеншип снова прибывает на остров, и на этот раз с легководолазным костюмом и прочим подводным оборудованием. Три раза он спускался в карстовую пещеру, и все три раза без особых результатов. Вода в пещере оказалась настолько мутной, что ее не пробивает даже мощный прожектор, спущенный в шахту вместе с исследователем. Была предпринята и четвертая попытка, но тут с Блэнкеншипом происходит что-то непонятное: когда он выбирается из трубы, на его лице написан такой ужас, что помощники пугаются больше, чем сам аквалангист. Один из самых ближайших сподручных американца — Крис Стимсон, впоследствии вспоминает, что Блэнкеншип, ничего никому не объяснив, приказал немедленно взорвать шпур, поспешно свернуть экспедицию и забыть об Оуке на веки вечные…

На острове Блэнкеншип и на самом деле больше не появляется!

Обескураженный плачевными результатами поисков и необъяснимым поведением компаньона, Гопкин подает на американца в суд, но ничего не добивается. Полмиллиона долларов, выделенных на многолетние исследования, истрачены впустую, а загадок только прибавилось. Тогда Гопкин пытается отыскать других компаньонов — он намерен пробурить на острове еще одну скважину и добиться наконец того, чего не добился Блэнкеншип, а ведь по мнению Гопкина, его компаньон был так близок к цели!

Заинтересованное в продолжении работ на Оуке лицо находится довольно быстро — это некий Клайв Шеффилд — английский кладоискатель, наживший свои миллионы на реализации золота и драгоценностей, найденных им на борту затонувшего испанского галеона "Ла Монкада" в 1961 году. Компаньоны разворачивают бурную деятельность по набору и подготовке кадров для новой экспедиции, но в самом начале нового, 1971 года они оба погибают в авиакатастрофе.

Несколько лет после своего загадочного бегства с Оука Даниэль Блэнкеншип безвылазно сидит в своей Флориде, но в марте 1975 года вдруг делает неожиданное заявление в прессе о том, что под Оуком нет никаких сокровищ. "Но они там БЫЛИ! — утверждает он. — Причем БЫЛИ еще в нашем столетии! И я догадываюсь, кто их прибрал к рукам, но об этом еще рано говорить, потому что следует еще раз все проверить. И я вполне серьёзно уверяю вас — все догадки и легенды, возникающие вокруг острова и его тайны, меркнут по сравнению с тем, о чем догадываюсь я…"

Что имел в виду Блэнкеншип — сказать трудно. Через три дня после своего сенсационного заявления исследователь погибает во время самого заурядного ограбления магазина, в который он весьма неудачно зашел "за хлебом и колбасой". Следствие не установило между заявлением Блэнкеншипа и его гибелью абсолютно никакой связи. Просто он подвернулся грабителям под руку, вот и все дела. Но как бы там ни было, а до сих пор на Оук с момента смерти Гопкина и Шеффилда не высадилась ни одна более-менее примечательная экспедиция. Была, правда, предпринята попытка со стороны одной японской компании по производству электронного оборудования ("Хикоки Мансю"), но в 1983 году руководство компании неожиданно заявило о своем банкротстве, на том дело и закончилось.

Глава 8. Хронология

Итак, богатая история Оука вполне законно позволяет считать, что с этим островом и на самом деле связано нечто более значительное, чем просто какой-то там банальный клад, пусть и невероятной величины. Об этом весьма красноречиво говорит и количество необъясненных, а в некоторых случаях и загадочных смертей, произошедших с исследователями острова начиная со второй трети нашего столетия. Хронология этих смертей была тщательно оформлена, и вот какая картина предстает перед нами:

1930 год — смерть трех рабочих в результате пожара на электрогенераторной станции, после чего объем работ пришлось значительно сократить. Инцидент имел место в экспедиции Карла Гуаскара.

1935 год — пожар в бараке рабочих, при котором в дыму задохнулись двадцать человек. Экспедиция компании "Transcontinental Express".

1938 год — взрыв склада взрывчатых веществ, при котором погиб заместитель руководителя экспедиции Гамильтона — Эдмунд Ченслер, незадолго перед смертью сделавший заявление, что 59-й шурф, намеченный им, значительно приблизит тайну Оука к разгадке. Кстати сказать, этот самый шурф № 59 предполагалось пробурить как раз в том месте, где 31 год спустя заложил свой знаменитый "ШПУР 10Х" Блэнкеншип.

1939 год — загадочная смерть жительницы Оука — некоей Дафны Селлерс, приходившейся правнучкой тому самому Селлерсу, которого обнаружили мертвым в Денежной шахте в 1865-м году… Свидетельства тех лет донесли до нас интересную легенду, и согласно этой легенде сорокалетняя женщина шпионила за экспедицией Гамильтона и получала за это деньги от некоего Бриггса, майора канадской армии, который впоследствии был обвинен властями в шпионаже в пользу Германии и долгое время скрывался на французской военно-морской базе на острове Микелон возле Ньюфаундленда, пока эта база не перешла в руки "свободных французов". Миссис Селлерс обнаружили 10 мая недалеко от своего дома с простреленной головой. В это время на острове работала американо-мексиканская экспедиция "Хардинг и Наварес", не имевшая к предыдущей экспедиции Гамильтона абсолютно никакого отношения. Следствие в тот момент убийцу не выявило, как и оружия, из которого был произведен роковой выстрел, но "Хардингу и Наваресу" пришлось свернуть все работы, тем более что исследования, проводимые этой компанией, уже давно зашли в тупик…

1940 год — недалеко от Оука канадским патрульным самолетом была потоплена немецкая подводная лодка, номера которой установить не удалось. Нескольких выбравшихся после крушения на берег немецких моряков перестреляли из охотничьих ружей местные жители, но при немцах не было обнаружено совсем никакого оружия, и на расспросы комиссии по поводу того, что же заставило мирных обитателей острова расстрелять безоружных людей, они не смогли дать никакого вразумительного ответа. Чуть позже с того же самого патрульного самолета вблизи острова была замечена другая подводная лодка, но уничтожить ее не удалось.[48].

1960 год — несколько аквалангистов из ливерпульской Водолазной Ассоциации, попытавшихся обследовать подводную часть берега острова, бесследно исчезают, и никаких сведений об их судьбе нет до сих пор.

1963 год — загадочная смерть в Галифаксе руководителя работающей на Оуке экспедиции бельгийской ювелирной компании "Монс-Рубе" Робера Лебьежа. По официальной версии — Лебьеж по своей собственной неосторожности вывалился из окна десятого этажа административного корпуса здания фирмы "Харрингтон", с которой намеревался подписать контракт на поставку некоторых деталей для привезенного бельгийцем из Европы водолазного кессона.

1965 год — смерть исследователя Роберта Ресталла в вырытой им шахте на берегу Бухты Контрабандиста. Ресталл с семьёй — жена и два взрослых сына — прибыл на Оук за шесть лет до трагического финала, и бурил остров, пытаясь найти ключ к тайне водоводных каналов. Долгое время попытки его приблизиться к этой тайне успеха не имели, но в мае 1965 года он, руководствуясь какими-то только ему известными данными, вырыл новую шахту и обнаружил в ней очередной камень с высеченной на ней очередной надписью. На другой день он по какой-то не совсем понятной причине упал в эту шахту и утонул, вместе с ним погиб его сын и двое рабочих. Все это происходило буквально на глазах десятков туристов, шляющихся по острову круглые сутки, но никто из них помочь в тот момент не смог. Камень самым загадочным образом исчезает сразу же после трагедии, и с надписи на нем не успели даже сделать копии.

Далее следуют загадочные смерти Гопкина, Шеффилда и Блэнкеншипа. Помимо этого можно выделить еще некоторые загадочные происшествия, выпавшие на этот период, но речь о них — впереди.

Итак, начать расследование загадки Оука было необходимо прежде всего с вещей, наиболее доступных современному исследователю. Между смертью Селлерса, произошедшей в 1865 году и пожаром на электрогенераторной станции в 1935-м, на острове Оук не было зафиксировано никаких таинственных происшествий. Согласно имеющихся данных историю кладоискания на острове следовало разбить на три основных периода. Первый период начинался в 1805 году и заканчивался ровно через 60 лет. Второй охватывал на пять лет больше и заканчивался в 1930-м. Третий, самый короткий (1930–1965), интересен больше всего. Конечно, не совсем объяснимые смерти людей происходили и в течение первого периода (Джон Мак-Гиннис, например, Роберт Летбридж, Уильям Селлерс), но определенно ясно, что начинать надо вовсе не с них.

Как уже говорилось, перед исследователями стояли две задачи — во-первых, необходимо было выяснить, кто именно являлся автором клада, и во-вторых получить сведения о том, кому этот клад, по утверждению Блэнкеншипа, в конце концов достался. Естественно, нельзя было быть уверенным в справедливости заявления Блэнкеншипа до конца, однако это заявление, как ни крути, приходилось принимать во внимание прежде всего. И потому именно над вопросом "КОМУ ДОСТАЛОСЬ ЗОЛОТО?" исследователям пришлось поломать голову в первую очередь…

Глава 9. "Дешимаг Франкфурт"

Если попытаться навести кое-какие справки об экспедициях, работавших на Оуке непосредственно перед экспедицией 1930 года, во время которой сгорели трое высококвалифицированных рабочих, то можно сразу же получить весьма интересные результаты. В мае 1929 года разрешение на проведение поисковых работ получила германская фирма "Дешимаг Франкфурт". Информация о специфике проводимых этой экспедицией на Оуке работ крайне скудна. Удалось установить только, что в отличие от всех других экспедиций, действовавших на острове до и после "Дешимага", все оборудование, снаряжение, рабочих и даже провизию фирма привезла с собой прямо из Германии — с материком у экспедиции не было абсолютно никаких контактов. Все контакты участников экспедиции с местным населением были сведены к минимуму, место работ было огорожено высоким забором и колючей проволокой, и тщательно охранялось многочисленной вооруженных винтовками охраной с собаками и прожекторами.

Изыскательские работы продолжались до сентября того же, 1929 года, а после их окончания, результаты которых до сих пор неизвестны, экспедиция погрузилась на корабль, тот, на котором и приплыла, и покинула остров. По рассказам местных жителей, перед самым убытием экспедиции на территории восточной части острова, занятой странной концессией, целый день и всю ночь гремели мощные взрывы. Можно было предположить, что рабочие пробивают новые штольни, но когда кладоискатели убыли восвояси, то семейство Селлерсов, пожелавшее взглянуть на место работ, обнаружило только взорванные шахты. Пришельцы сожгли даже бараки, в которых жили рабочие, и увезли с собою всю колючую проволоку. Нашли изыскатели клад, или нет — оставалось загадкой. Селлерсы не обнаружили абсолютно ничего, что позволило бы им судить об успешности проведенных работ. Хоть в какой-то газете и промелькнуло сообщение о том, что экспедиция на Оуке ничего не нашла, все это было очень странно.

Загадочность, окружавшая германскую экспедицию 1929 года, была способна воодушевить любого любителя всяческих тайн. Тем более что это была последняя экспедиция второго отмеченного периода, обошедшегося без гибели его участников. Но так ли это было на самом деле? Секретность, с которой производились эти на удивление быстрые "раскопки" не позволяла сделать вывода о характере работ, и тем самым — о степени безопасности применяемых методов. Официальные канадские и британские документы той поры не приводят никаких данных, словно на Оуке орудовала не иностранная концессия, а свое собственное министерство обороны. Эти документы ограничиваются простой констатацией факта заключения договора между представителями "Дешимаг Франкфурт" на проведение изыскательских работ и заключении о выполнении германской стороной всех правил и норм, отмеченных в договоре. Найден был клад на самом деле, или нет — это, по всей видимости, канадские власти сильно не интересовало.

Однако это заинтересовало газетчиков, в первую очередь американских, но и тут можно столкнуться с поразительной завесой секретности. Поднятая вдруг нью-йоркскими и бостонскими газетами шумиха вокруг результатов поисков германской экспедиции так же внезапно и улеглись, и все газеты, как ни в чем не бывало, переориентировались на недавно прошедшие выборы американского президента Гувера, а также обрушившийся на Америку и Европу мощный экономический кризис…

Теперь предстояло навести справки о самой фирме "Дешимаг Франкфурт". Однако, как и следовало ожидать, все архивы этой фирмы оказались утерянными, было известно только, что фирма эта была основана во Франкфурте в 1928 году, но штаб-квартиру имела почему-то в Гамбурге. За год своей "деятельности" она мало чем себя проявила, и вскоре тихо "скончалась". Не требовалось большого ума, чтобы понять, что "Дешимаг" был фиктивным предприятием. Возникал вопрос — КТО стоял за всем этим предприятием?

Но ни в одном официальном документе той поры не было обнаружено ни намека на таинственного организатора экспедиции за сокровищами Оука. Однако удалось отыскать упоминание о корабле, на котором экспедиция прибыла на Оук. Согласно канадским документам, судно называлось "Гамбург" и было грузовым пароходом водоизмещением в 10 тысяч тонн. Однако в списках Ллойда 1929 года я парохода с таким названием не числилось, из чего можно было заключить, что название это было либо фальшивым, либо корабль не числился в списках торгового флота Германии, а был военным. И то, и другое было очень вероятным, только придавало всей экспедиции совершенно противоположные статусы. Если корабль имел подложные документы, то из этого следовало, что вся экспедиция от начала и до самого конца была предприятием чисто мошенническим, и это как нельзя лучше объясняло такую короткую жизнь представившей его фирмы. Но если же корабль военный, то дело представлялось в совершенно ином свете. В этом случае получалось, что экспедиция на Оук представляла интересы целого государства, причем она была организована именно правительством, потому что в мирное время флот сам по себе вряд ли смог осуществить такую сверхсекретную акцию, независимо от того, какие цели он преследовал. Но тогда факт этой самой сверхсекретности порождал самый главный вопрос: зачем? ЗАЧЕМ ВСЁ ЭТО НУЖНО?

И на самом деле — зачем правительству одного государства понадобилось идти на риск скомпрометировать себя в результате весьма возможного провала самой настоящей аферы, имеющей целью ввести в заблуждение правительство другого государства по вопросам, столь далеким от проблем большой политики, как попытка присвоить себе чужую собственность? В ту пору неустойчивой и в политическом, и в экономическом плане Германии опасно было вести столь рискованные игры с государством, от которого в определенном смысле зависело ее существование — не будем забывать, что Канада, хоть и формально, но все же находилась под властью британской короны, а ее граждане были подданными еще могущественной Британской империи. Нет, тут что-то другое — может быть речь идет о какой-то совместной канадско-германской операции? В таком случае все следы всё равно вели в Гамбург.

Глава 10. "Немецкие корни" советской авиации

Как уже упоминалось, в 1929 году "Франкфурт Дешимаг" располагалась в Гамбурге. Это была одна из многих торговых фирм, процветавших в ту пору в Германии, они учреждались и прогорали сотнями и даже тысячами в каждом немецком городе, и конец почти всех их без исключения наступил в начале 30-х, в самый разгар всемирного экономического кризиса. Но, как быстро выяснилось, "Дешимаг" прекратил свою деятельность отнюдь не по причине этого самого мирового кризиса. Он исчез совершенно внезапно, не то чтобы без причин, но и без повода даже, если, конечно, не считать этим поводом потери средств, выделенных ею на экспедицию в Новую Шотландию

В свете предстоящего расследования может показаться очень странным, что делами кладоискания в то трудное время занялась именно торговая фирма, а не специально созданное для этого акционерное общество, как обычно в таких случаях принято. Акций "Дешимаг" не выпускал никаких, и вся внутренняя власть была сосредоточена в руках одного человека — директора Дитриха Клаузена. За время своего короткого существования фирма не провернула почти ни одной более-менее заметной сделки, оправдывающей появление на ее счетах довольно крупной суммы в сто тысяч дойчмарок, которые ушли по контракту некоему Юлиусу Бреггеру, взявшемуся за проведение изыскательских работ на острове Оук.

В документах не было зафиксировано, как повлияла на благополучие фирмы деятельность этого самого Бреггера, но то, что сам директор Клаузен не остался внакладе в результате этой сделки, выяснилось очень быстро, стоило только навести некоторые справки об этом человеке. Если и до создания "Дешимага" Клаузен был не из бедняков, то новый, 1930 год он встретил владельцем целого курортного комплекса в Австрии. Впрочем, через несколько лет, незадолго до присоединения Австрии к Третьему рейху, он спешно аннулировал все свои дела в Европе и отбыл от греха подальше — в Америку, где его следы, к сожалению, затерялись. Так что "банкротство" гамбургской фирмы никак не повлияло на благосостояние ее директора, даже наоборот, и это еще больше говорит в пользу того, что в 1929 году клад на Оуке все же был найден. Только вот КОМУ ИМЕННО он достался? Не Клаузен ведь воспользовался плодами деятельности Бреггера! Да и вряд ли сам Бреггер возглавлял всю эту затею — совершенно очевидно, что за его спиной стояли более могущественные силы.

Только вот что это за силы?

На данном этапе расследования следовало заняться этим загадочным Бреггером, что называется, вплотную. Было понятно, что Клаузен был простым "зиц-председателем Фунтом", то есть "подставным", как и вся его фирма. С Бреггером же дело обстояло совсем иначе. Наверняка этот Бреггер был непосредственным исполнителем воли своих настоящих хозяев. Однако на его след напасть долго не удавалось, из чего следовало, что БРЕГГЕР — это не настоящая фамилия этого проходимца. И все же нашелся документ, который очень помог в дальнейшем расследовании. За четыре года до создания "Дешимага" Бреггер "засветился" еще в одном деле — его подпись стояла на одном сопроводительном документе, хранившемся в портовых архивах Штеттина. Согласно этому документу, Бреггер являлся представителем немецкой фирмы "Зеебрюген", зафрахтовавшей для перевозки сельскохозяйственной техники в СССР пароход под названием "Эдмунд Гуго Стиннес".

…Сейчас уже многим любителям отечественной истории хорошо известно, что за с/х техника перевозилась именно 28 июня 1925 года на этом пароходе из Штеттина в Ленинград. Это были закупленные для секретной германской авиашколы в Липецке 50 голландских истребителей "Fokker-DXIII". Связанной жесткими ограничениями Версальского мира Германии во что бы то ни стало нужно было и дальше развивать свой военный потенциал, и самой подходящей страной для создания военно-учебных центров в тот момент была только Россия, с которой немцы и заключили в 1922 году в Рапалло в рамках Генуэзской мирной конференции договор "о дружбе и сотрудничестве". Через три года был подписан ряд соглашений о создании в Липецке немецкого учебно-боевого подразделения под названием "Москва". Одновременно в Казани был создан учебный танковый центр "Кама" и испытательный центр по боевому использованию отравляющих веществ "Томка" в Вольске. Договоры предусматривали обучение в школах не только немецких военных специалистов, но и советских, а также подготовку советского технического персонала. Первый груз для липецкой базы и был отправлен летом 1925 года на пароходе "Эдмунд Гуго Стиннес"…

Так вот, оказывается, куда может занести любопытство к тайнам сокровищ острова Оук! На каком-то этапе к разгадыванию этой интересной загадки подключился и немецкий историк Герберт Фрейзер, автор вышедшей в 1989 году монографии "Немецкие корни советской авиации". Фрейзер слыл специалистом в вопросах создания немецких военных школ в СССР в те годы, и с его помощью удалось довольно быстро отыскать следы Бреггера у нас в стране. Фрейзер и на самом деле встречал фамилию "коммерсанта-кладоискателя" не только в связи с закупкой первых самолетов для Липецка в Голландии, и информация, которой он владел, позволила выйти на лицо, которое связывало советский Липецк и канадский Оук самым непосредственным образом!

Глава 11. Карл Оппельбаум

Как известно, первым идею о военном сотрудничестве Советской России и проигравшей мировую войну Германии высказал Карл Радек, член ЦК РКПБ, попавший в феврале 1919 года за "экспорт" революции (участие в восстании небезызвестных "Спартаковцев") в берлинскую тюрьму Маобит, где, очевидно, у него и родились планы будущего союза. В декабре 1919-го Радек вернулся в Москву и поделился своими соображениями с руководством, в первую очередь с Лениным и Троцким. С немецкой стороны творцами русско-германского союза стали военачальники рейхсвера (название вооруженных сил Германии в период 1919-35 г. г.) — Г. фон Сект, В. Ратенау и другие. В 1925 году в Россию хорошо организованными "толпами" стали прибывать немецкие военные, и среди них было немало затесавшихся под видом специалистов шпионов Коминтерна. Не доверяя своим новоиспеченным союзникам, Сталин приказал немецким коммунистам взять все предприятие под жёсткий внутренний контроль. Так, закупка первых "фоккеров" помимо Бреггера велась при непосредственном участии майора рейхсвера Отто фон Лерцера, того самого Лерцера, который много лет спустя разделил участь своего шефа — Эрнста Тельмана. Помощниками Лерцера были небезызвестные Сигмар Штефке и Франц Оттомайер, расстрелянные штурмовиками СС в том же Маобите после разгрома германской коммунистической партии в 1933 году. О причастности Бреггера к сталинским агентам у Фрейзера не было почти никакой подтвержденной информации, однако новый след позволил взяться за поиски именно в этом направлении.

Во всех исторических книгах, посвященных этому вопросу, записано, что после прихода к власти Гитлер аннулировал с Советами все военные договоры и ликвидировал германские военные объекты на территории СССР. Правда, и Сталин также уже не нуждался в немецких технологиях — к 1933 году его страну официально признали США и другие капиталистические государства, военными секретами которых сталинские "специалисты" могли воспользоваться с большей эффективностью. Сталин без всякого сожаления выпроваживает немцев домой, но вот чудо — обратно в Германию попали далеко не все изгнанники!

Например, лейтенант Генрих Верулен, начальник 2-го отделения Липецкой эскадрильи летом 33-го вместо Берлина очутился в Москве на должности начальника аналогичного отдела столичного ОГПУ. Пилот Вилли Генц, якобы "сгоревший" в разбившемся во время испытательного полета самолете, через год, как установил Фрейзер, совершенно открыто объявился в одном из подразделений конструкторского бюро Поликарпова, где ведал разработкой правил техники пилотирования новейших истребителей И-16, поступавших на вооружение ВВС РККА. Но больше всего меня заинтересовал некий Карл Оппельбаум, прибывший в 1930 году в Липецк из Германии вместе с новым командиром школы Мако Мором в качестве заведующего фотолабораторией, но постоянно отиравшийся в технической группе эскадрильи.

Как выяснил Фрейзер, Оппельбаум состоял в компартии Германии с 1918 года. В первую мировую он служил унтер-офицером на линейном крейсере "Зейдлиц", который чудом не пошел на дно в Северном море во время знаменитого Ютландского сражения, и брошенный на произвол судьбы собственной эскадрой, еле доплелся до базы. Оппельбаум в том бою получил тяжелое ранение и чуть не сгорел заживо в разрушенной британскими снарядами артиллерийской башне. Видимо, в тот момент его голову и посетили мысли принять религию коммунистов. В 1918-м Оппельбаум — участник восстания моряков в Киле, и не просто функционер, а один из зачинщиков. Восстание было жестоко подавлено, но Оппельбауму удается избежать расстрела и унести ноги за границу. Он бежал в Россию, где его пригрели удержавшиеся у власти "братья по классу". Чем конкретно занимался взбунтовавшийся унтер на родине победившего пролетариата — не совсем ясно, но в 1928 году он появляется вновь в Германии, в Гамбурге, в качестве владельца фотоателье, приносящего ему немалый доход. В самом начале 1929 года он основывает торгово-посредническую фирму "А.М.С.А.G.", название которое не поддается расшифровке, и которая занимается продажей… буровых установок!

Разыскать в архиве некоторые документы по "А.М.С.А.G." не составило особенного труда, и через некоторое время в руках Фрейзера находилось нечто более существенное. Он узнал, например, что 5 марта 1929 года со счетов "А.М.С.А.G." на счета "Дешимаг Франкфурт" было переведено 100 тысяч рейхсмарок — ровно столько, сколько один день спустя, 6 марта, получил на руки заключивший с этой фирмой договор Юлиус Бреггер!

Открыв для себя эти вещи, мы можем припомнить описанную Селлерсами колючую проволоку и вооруженных охранников с собаками и прожекторами, и тогда цепочка Оук — Бреггер — Оппельбаум — Москва не оставит совсем никаких сомнений в том, что мы на верном пути. Вот только ЧТО в конце этого пути мы увидим? Разрабатывая биографию Оппельбаума, Фрейзер выяснил, что после перевода денег "Дешимагу" его фирма пережила фирму Клаузена всего на две недели, после чего следы унтер-фотографа снова исчезают в направлении Москвы. Но через год он объявляется в Берлине, затем в Липецке, и Фрейзер уверен, что не без протекции Верулена, ведавшего подбором кадров для своего подразделения.

После "эвакуации" из России в 33-м Оппельбаум оказывается не в Германии, где его наверняка ожидала судьба Штефке и Оттомайера, а на Пиренейском полуострове. Незадолго до этого в Испании пришло к власти прокоммунистическое правительство, и вплоть до 1939 года, когда коммунистам в этом регионе пришел конец, Оппельбаум околачивается в Мадриде при советском консульстве. Эвакуировался он из Испании на самом последнем советском пароходе. Затем опять Москва, потом 41-й год…

1941 год стал последним годом в жизни сталинского эмиссара, по крайней мере так считает Фрейзер. 3 июля штаб 21-го стрелкового корпуса, к которому был прикомандирован Оппельбаум в качестве переводчика, попал в окружение под Гдошевом и был захвачен немцами. Оппельбаума опознали и немедленно переправили в Берлин, где им занялся лично шеф службы безопасности рейха Вальтер Шелленберг.

В конце 1941-го следы Оппельбаума теряются навеки — Фрейзер не нашел никаких документов о его дальнейшей судьбе, зато он обнаружил нечто, в некоторой степени касающееся бурного прошлого заинтересовавшего нас человека. В записях Шелленберга, не вошедших в его послевоенные мемуары, упоминается причастность Оппельбаума к поискам дневников некоего Ивана Устюжина, которые он якобы разыскивал в 20-х годах по приказу самого Сталина. Как свидетельствовал Оппельбаум, его первым заданием на службе русских коммунистов были поиски всех документов, связанных с экспедицией полковника Бенёвского, проведенной в 1771 году. Зачем понадобились Сталину документы о событиях полуторавековой давности, Оппельбаум не знал, а если и знал, то помалкивал. Шелленберг тоже чувствовал, что в этой истории что-то не так, и собирался докопаться до истины любой ценой, но через некоторое время Оппельбаума у него "отняли" и передали в руки начальника тайной государственной полиции Мюллера, человека, гораздо менее, чем Шелленберг, щепетильного в вопросах выколачивания нужных сведений из заинтересовавших его лиц.

В своих записках Шелленберг с искренним сожалением сетует на то, что Оппельбаум исчез в подвалах гестапо навсегда, и ему самому про эти дневники разузнать удалось так мало… Сам Мюллер нам рассказать по этому поводу тоже ничего не сможет, потому что в 45-м все его следы обрываются. Впрочем, по версии самого Шелленберга, после войны Мюллер бежал к русским, так как тайно сотрудничал с ними еще с 1943 года, а то и гораздо раньше… Если это так на самом деле, то совсем не исключено, что следы живого и невредимого Оппельбаума можно будет отыскать и в Москве послевоенной, и кто знает, на какие загадки эти самые следы еще могут навести!

Итак, в свое время о возможности существования дневников этого Устюжина в нашей прессе кое-что проскальзывало, но ни один автор не имел совсем никакого понятия о том, насколько это вероятно, и что в этих самых дневниках нашедшим их исследователям удастся обнаружить, кроме описаний скитаний по белу свету кучки бежавших с каторги российских авантюристов позапрошлого века. Многие историки осторожно полагали, что в случае находки эти записки могут представлять для ученых некий интерес. Как видно, некий интерес они все же уже принесли, правда, "учёным" совершенно иного толка. Как только Фрейзер услышал про Устюжина и Бенёвского, он понял, что расследование занесло его в совершенно иную область исторической науки, в которой он не слыл особым специалистом, но интерес был велик, и с помощью своих некоторых заинтересованных в продолжении этого расследования коллег он уверенно пустился в неизвестность.

Глава 12. "Одиссея Большерецких острожников"

Иван Устюжин был участником экспедиции Морица (Мауриция) Бенёвского, известной в истории под названием "Одиссея большерецких острожников". Бенёвский был польским полковником, угодившим на камчатскую каторгу в 1765 году за участие в Катовицком мятеже против Екатерины II, вознамерившейся после смерти последнего польского короля Августа III прибрать Польшу к своим рукам. 27 апреля 1771 года в Большерецком остроге на Камчатке вспыхнул бунт, зачинщиком которого, естественно, и являлся этот самый поляк. Восставшие скрутили малочисленных стражников, "завалили" военного губернатора Камчатки и собрались отбыть в южном направлении на приписанном к острогу, но не приспособленном для дальнего плавания галиоте "Святой Пётр". Компания путешественников подобралась самая разношерстная, она состояла как из аристократов и бывших офицеров царской армии, так и из самых отъявленных головорезов. К тому же в экспедиции, поставившей своей целью возвращение в Европу, примкнуло немало свободных людей: купцов, солдат, матросов, промышленников, и некоторые собрались в опасный путь даже с женами. Бенёвский объявил себя "резидентом пресветлейшей республики Польской и Его императорского величества Римскаго камергером"[49] и принял все руководство на себя. Через две недели после переворота "Святой Пётр", груженый припасами, взятыми из кладовых острога, поднимает паруса и отплывает.

История эта общеизвестна, однако некоторые моменты дальнейшей биографии Бенёвского весьма спорны. Путешествие вокруг Азии и Африки продолжалось целый год. Многие участники экспедиции умерли в пути, многие сбежали, а некоторых Бенёвский попросту высадил в различных пунктах по пути следования, что б воду не мутили. В Макао галиот пришлось продать португальцам, а на вырученные деньги купили другое, более мореходное судно. 7 июля 1772 года это судно, преодолев наконец три океана, кинуло якорь в порту французского города Порт-Луи, и измученные долгим плаванием путешественники разбрелись по Европе кто куда.

Однако Бенёвский не собирается задерживаться в Старом Свете надолго. Он хочет вернуться на Мадагаскар, где побывал во время плавания, и восстановить виденный им и основанный в ХVII веке пиратами Миссоном и Караччиоли город Либерталия, который впоследствии пришел в упадок и был разрушен воинственными туземцами. С Бенёвским отправляются на строительство нового поселения еще 12 человек из числа камчатских беглецов, а также целая армия наемных поселенцев.

В феврале 1774 года новая экспедиция прибывает в залив Диего-Суарес в северной части Мадагаскара и основывает новую колонию. Бенёвский провозглашает себя губернатором Либерталии а также всей остальной части Мадагаскара. Французам же, которые тоже имели на Мадагаскар кое-какие виды, вмешательство бывшего российского ссыльного в их колониальные дела, однако, не по нутру. Они начинают вставлять новоявленному колонизатору палки в колеса, и затея новоприбывших "либерталийцев" кончается тем, что через полтора года Бенёвский бросает своих подданных на произвол судьбы и отправляется восвояси.

Почти пять лет полковник проводит в Англии, куда перебирается жить после Мадагаскара, и зарабатывет тем, что описывает своё беспримерное путешествие из Азии в Европу в разных ракурсах и в различных формах — его книги мгновенно становятся бестселлерами в Англии, Германии и Франции. Затем Бенёвский едет в Америку, и провозглашение независимости США застает его в Балтиморе, где он состоит на службе богатого коммерческого дома "Веsson & Son" в качестве администратора по финансовым вопросам, а попросту — Бенёвский занимается выколачиванием денег из зарвавшихся должников приютившей его фирмы. В 1784 году неугомонному поляку удается убедить своих хозяев отправить на Мадагаскар экспедицию, дабы основать там процветающие поселения и вести выгодную торговлю с местными жителями назло загребущим французам. Вскоре из Балтимора в сторону Африки отправляется хорошо экипированный и вооруженный бриг "Капитан Пратт".

В январе 1785-го "Капитан Пратт" прибывает на Мадагаскар и ведет из своих мощных пушек обстрел французского форта Носси-Бэ. На берег высаживается десант, но овладеть укреплениями ему не удается. Тогда полковник решает сменить тактику. Он заключил союз с вождями наиболее могущественных мальгашских племен и взялся обучать их воинов всяким военным приёмам. Первые сражения, имеющие целью изгнать французов с Мадагаскара, имели успешный исход, однако французы не уступили, а перебросили с Иль-де-Франса (Реюньона) подкрепления.

В начале 1786 года Бенёвский терпит от французов сокрушительное поражение, и ему с частью команды только чудом удается спастись на "Капитане Пратте" в открытом море. Несколько месяцев о нем ничего не слышно, и французские власти решили, что неугомонный полковник отправился восвояси, но в конце концов "Капитан Пратт" объявляется в Бенгальском заливе и атакует французские торговые суда, курсирующие между Индией и Голландской Ост-Индией, Индокитаем и Филиппинами. Французы направляют на поимку новоиспеченного пирата целую эскадру, но Беневский не так прост, чтобы попасться к ним в руки. Он совершает переход на другую сторону Индостана, в Аравийское море, и захватывает несколько кораблей, перевозящих драгоценности из Гоа во Францию. Самой последней добычей удачливого поляка был французский галеас "Анжеблуа", на котором, по сообщению губернатора французской колонии в Индии Мариуса де ля Гуэльера, находилось золота и бриллиантов на поистине фантастическую сумму — немногим менее пятнадцати миллиардов франков…

После захвата "Анжеблуа" Бенёвский окончательно покинул Индийский океан и исчез вместе с колоссальной добычей на целых полтора года. Но в 1787 году "Капитана Пратта" вдруг встречают в окрестностях Сен-Пьера, административного центра французской колонии Микелон, расположенной у берегов Ньюфаундленда в Северной Атлантике. Бенёвский пытается напасть на бриг "Шопрен", который только-только прибыл из Франции и доставил для колонистов провизию и прочие товары. Однако на этот раз удача была не на стороне бывшего мадагаскарского губернатора — пушки береговых фортов Сен-Пьера разнесли "Капитана Пратта" в пух и прах, а он сам и большая часть его команды погибают в результате взрыва пороховых погребов…

Французские власти проявляют к спасшимся пиратам очень большой интерес в надежде, что те расскажут, куда Бенёвский подевал ценности, захваченные на "Анжеблуа" и других французских судах в Индийском океане — тщательное обследование останков затонувшего на мелководье "Капитана Пратта" показало, что золота на его борту нет. Однако пленные скорее предпочтут умереть, чем выдать тайну. Тогда французский губернатор решает переправить ценных свидетелей во Францию, где, как ему кажется, им развяжут языки наверняка. 16 февраля 1787 года "Шопрен" отправляется назад во Францию, имея на борту заключенных пиратов в количестве 23 человек, но корабль пропадает где-то в просторах Атлантического океана, и тайна так и остается тайной вплоть до наших времён.

Но, как оказалось впоследствии, в тот злополучный для самого Бенёвского день, когда его корабль взлетел на воздух, на "Капитане Пратте" недоставало одного человека, который был бессменным спутником поляка целых шестнадцать лет и был посвящен во все дела и даже тайны своего шефа. Этим человеком был самый верный его ученик — "поповский сынок" и штурман Иван Устюжин, который за несколько дней до сражения при Сен-Пьере был тайно высажен в Галифаксе по причине болезни, с которой в корабельных условиях справиться было невозможно. Что это была за болезнь, выяснить не удалось, однако факт остается фактом — самый главный свидетель по делу о сокровищах "Анжеблуа" удачно избегает участи своего учителя и его товарищей!

После гибели "Капитана Пратта" и своего выздоровления Иван Устюжин долго мытарствуется по заграницам, а затем приезжает в Россию[50]. В Петербурге, благодаря знанию языков, он поступает на службу в Иностранную Коллегию. Ничто не говорит о том, что он успел воспользоваться ценностями, утаенными Бенёвским, однако с 1791 года и до самой своей смерти, наступившей в 1799 году, он неоднократно пытается заинтересовать царских чиновников, а также частных предпринимателей и промышленников перспективами организации оснащенной морской экспедиции к… Лабрадору!

Учитывая, что Устюжин был учеником Беневского, известного своей приверженностью к идеям колонизации тропического Мадагаскара, этот интерес его к пустынным и негостеприимным берегам приполярных земель можно расценивать не более как неуместное, и даже глупое чудачество. Однако рассматривая попытки этого необычного человека вновь оказаться у берегов Северной Америки во главе хорошо подготовленной и оснащенной экспедиции в свете старой темы о пропавших сокровищах, можно запросто вычислить, что Лабрадор находится не так уж и далеко от Новой Шотландии, возле которой расположен так печально известный остров Оук!

Глава 13. Программа полковника Бенёвского

Итак, анализ одиссеи Бенёвского следует начать с того самого момента, как он вообще всплывает в анналах мировой истории. Пленный польский полковник, пытающийся защищать независимость своей родины, заключен по приказу российской императрицы Екатерины II на каторгу в самый удаленный уголок ее империи. История по тем временам прозаическая, однако если бы Бенёвский был простым военным служакой-патриотом, то не было бы и острова Оук. Дело в том, что Бенёвский был по натуре самым законченным авантюристом, что весьма наглядно вытекает из всей его последующей биографии, и потому несколько можно сомневаться в том, что этому человеку были дороги именно интересы независимой Польши. Он был человеком умным, и прекрасно понимал, что разорённой своими глупыми аристократами стране независимости не видать, как своих ушей, и присоединение к какой-нибудь великой державе пойдет ей только на пользу. Скорее всего, что бунт против русских возник на почве имущественного "спора", то есть Бенёвского просто застукали в тот момент, когда он втихомолку грабил какого-то слишком уж прижимистого шляхтича. Однако как бы там ни было, а через некоторое время поляк оказался на другом конце материка, и положение это его никак не устраивало. Вот тут-то он и показал окружающим, на что способен доблестный польский офицер!

И весь мир вдруг увидел, что перед ним не абы кто, а отличный организатор и талантливый военачальник, человек с неиссякаемой фантазией и железной волей. Устроить бунт, подавить сопротивление хорошо вооруженного гарнизона, прихлопнуть самого губернатора, объединить множество единомышленников и преодолеть три тысячи морских миль (5500 километров!) от Камчатки до Южного Китая на утлом пакетботе в те времена решился бы далеко не каждый. А сколько опасностей он преодолел в своем нелегком плавании! А сколько заговоров внутри своей собственной команды раскрыл и пресек! А сколько решил финансовых и других не менее насущных для любой экспедиции проблем! А сколько… Можно подозревать, что этих "сколько" было столько, что не каждому капитану по зубам.

Но Бенёвский добился того, что на весь путь от крайнего востока Азии до крайнего запада Европы через крайний юг Африки у него ушло чуть больше года, и это при том, что в каждом крупном порту путешественники останавливались на месяц, а то и на два. После завершения эпопеи Бенёвского зачем-то понесло на Мадагаскар, и трудно поверить в то, что этот искатель приключений соблазнился созданием вольного поселения, как это стараются представить некоторые не вполне информированные историки. Скорее всего Бенёвский давно уже задумал основать свою собственную базу на довольно оживленном "хайвее", по которому из Индии и Китая в Европу перевозились сказочные богатства. Ведь стоит только припомнить, что его идейными вдохновителями тоже являлись пираты, к тому же в те времена в Индийском океане пиратство если не процветало, то все же существовало в явно неприкрытом виде. Знаменитый современник Бенёвского — Робер Сюркуф вовсю грабил нагруженные золотом английские и португальские корабли, и свою базу имел не так уж и далеко от Мадагаскара — на Реюньоне, и даже пользовался уважением и покровительством самого Наполеона Бонапарта. Так что затея Бенёвского насчет "свободной Либерталии" весьма прозрачна. Другое дело, что в 1774 году у него ничего не вышло, потому что французские колониальные власти не дали себя обвести вокруг пальца, да и сами колонисты не решились поддержать опасные начинания своего предводителя — ведь выезжали из Франции они как свободные переселенцы, а не как свирепые пираты…

Немного поразмыслив над проблемой и до конца убедившись в том, что с нынешним "материалом" каши не сваришь, полковник, задумавший стать адмиралом, отправился на поиски новых, уже более могущественных спонсоров. В результате почти десятилетних скитаний из-под его пера вышло несколько трудов, посвященных проблемам колонизации заморских земель. В этих сочинениях он как бы между делом превознес свои собственные подвиги до таких заоблачных высот, которые позволили ему в конце концов завязать нужные знакомства среди торгово-промышленной элиты молодого американского государства. Еще через некоторое время в его руках оказался первоклассный бриг, укомплектованный тщательно подобранной им командой единомышленников, а также моральное право проводить захватническую политику по отношению к кому бы то ни было под эгидой еще более алчных, чем испанцы, англичане или французы, американских банкиров. Напомним, что именно эта политика вмешательства в колониальные дела Англии и Франции, осуществляемая американцами хоть и руками авантюристов, подобных Бенёвскому, но именно на свои собственные, американские денежки, и привела в конце концов к Американской Отечественной войне 1812 года, когда англичане вторглись в пределы США и попытались силой оружия совершить то, что им не удалось в 1778-м, когда Джордж Вашингтон объявил Северо-Американскую независимую республику. Так что ни о какой "свободной Либерталии" Бенёвский и думать не думал, когда, с ног до головы экипированный своими новыми хозяевами, высаживался в Носси-Бэ.

Однако французы очень скоро дали понять пиратам, что не потерпят на своих коммуникациях американской базы, и тогда Беневский решил действовать на свой страх и риск. Умело маневрируя из одной операционной зоны в другую, этот новоявленный корсар набил трюмы "Капитана Пратта" богатствами, которые не снились ни одному пирату в мире, включая капитана Блада, Кидда и Генри Моргана вместе взятых. Об этом можно судить хотя бы по сохранившимся до наших времен отчетам капитанов ограбленных Бенёвским кораблей, и губернаторов тех провинций, в которых грузилось отправлявшееся на них в метрополию золото. Даже по нынешним временам, когда по улицам миллионеров ходит — плюнешь и не промахнешься — это немалые богатства. В результате несложных математических изысканий можно получить сумму, которая чуть ли не вдвое превышает весь нынешний военный бюджет такой страны, как Великобритания — 42 миллиарда долларов! Кто скажет, что это не так уж и много, с тем спорить не стоит, но зато стоит осознать, что подобными средствами не ворочал тогда ни один монарх в мире!

Итак, наш доблестный герой собрал сумму, необходимую ему для осуществления любых замыслов и планов, которые только могли зародиться в его неординарной голове, и решил судьбу больше не испытывать. Мадагаскар его уже не интересовал, и новоиспеченный миллиардер устремился к берегам Нового Света, где ему надлежало пустить свои средства в оборот.

Однако очутившись у берегов США, Бенёвский открыл для себя неприятные вещи. Французы, лишившись сокровищ "Анжеблуа", подняли вой на весь свет, и правители дружественных Людовику ХVI держав, искренне сочувствуя ограбленному проходимцем коронованному "бедняге", пообещали ему схватить Бенёвского и выдать Парижу с потрохами, то есть с сокровищами. А так как в ту пору и французы, и американцы имели одного общего врага (англичан), то автоматически считались союзниками. Бенёвский узнал эту весть на подходе к Бостону от повстречавшегося в море рыбака, и тут же шарахнулся прочь от американского берега к берегам Новой Шотландии, являвшейся тогда самой верной колонией Англии в этом регионе. Однако на покровительство англичан, страдавших неуместной тягой к имуществу не только врагов, но и друзей, надежды тоже не было. Тогда Бенёвский отправляется на поиски укромного местечка, где он смог бы припрятать свои богатства до лучших времен, и этим местечком, конечно же, оказывается именно наш остров Оук!

Глава 14. Штурман Иван Устюжин

Теперь остается разобраться с Джоном Мак-Гиннисом и его компанией. Многие официальные источники указывают, что Мак-Гиннис проживал на Оуке с "незапамятных времен", то есть задолго до предполагаемой высадки Бенёвского на этом острове в 1787 году. Как нам известно, хижина старика стояла прямо на перекрытии, скрывавшем под собой вход в Денежную шахту, значит есть все основания считать, что он о ней прекрасно знал, тем более что он обещал после своей смерти осчастливить невиданным богатством Мак-Гинниса-младшенького, то есть своего внука, взятым из каких-то неведомых источников. Мак-Гиннис был англичанином, когда-то служил на флоте, но документы умалчивают, на каком именно. Однако фамилия Мак-Гинниса фигурирует также в материалах по Ивану Устюжину, "бомбившему" питерских бюрократов вплоть до 1799 года. В одной из докладных, поданных канцеляристом Хотинским на рассмотрение столоначальника Морской Коллегии в Петербурге, идет речь о некоем Мак-Гиннисе — "компаньоне" Устюжина по прошлому "путешествию", который, "…являясь аглицким подданным, выдал в пользу Российской Империи некоторые секреты, касающиеся в частности сведений о давно искомом мореходами всех наций Северо-Западном проходе поверх Нового Света, которым могли бы воспользоваться русские корабли, направляющиеся из Петербурга и Архангельска к берегам Камчатки и Русской Америки…"

Конечно, можно несколько засомневаться в том, что этот Мак-Гиннис и на самом деле владел какими-то там еще секретами, кроме секрета, касающегося зарытого Бенёвским на Оуке клада. Скорее всего, упоминание о Северо-Западном проходе, столь желанном для европейских торговцев кратчайшем пути в Китай и Индию, было всего лишь уловкой, направленной на то, чтобы государственные крючкотворы побыстрее снарядили Устюжина в плавание к берегам Америки, где его ждал гигантской величины клад. Но наши крючкотворы оказались сильнее, Устюжин, в свое время преодолевший все тяготы и лишения совместных с Бенёвским странствий, за срок более короткий угас в борьбе с неистребимыми российскими бюрократами.

Но зато теперь наверняка можно предположить, что Мак-Гиннис был не просто "вольнонаёмным" сторожем клада, а еще и ближайшим приятелем Устюжина, или даже самого Бенёвского, который познакомился с ним во время своих скитаний по Северной Америке, иначе Устюжиным в докладной была бы указана какая-нибудь иная фамилия. Вероятно, после гибели "Капитана Пратта" у берегов Микелона Устюжин был не в состоянии отыскать в Новом Свете достойного компаньона для извлечения им самим же закопанных сокровищ, и он решил попытать счастья в России, предварительно "застолбив" Денежную шахту Мак-Гиннисом…

Однако пытаясь выяснить статус Мак-Гинниса, мы забежали вперед так далеко, что следует подумать об остановке. Добравшись до Оука и решив воспользоваться его недрами, Бенёвский объявляет конкурс, как сейчас принято выражаться, на лучший проект тайника для своих сокровищ. За дело берется один из членов команды, талантливый русский инженер Григорий Рюмин, который бежал из России в Америку еще в 1749-м году после неудачной попытки поучаствовать в заговоре против царицы-императрицы Елизаветы II с целью водворения на престол ее тогдашнего мужа Петра. Видимо, Бенёвский посчитал, что те богатства, которые он увел у французской короны, неразумно использовать в ближайшее время — для того, чтобы на всю оставшуюся жизнь осчастливить каждого из своих подельников независимо от ранга, с головой хватило и малой его части. Остальное следует схоронить в так называемом "банке", какими в разные времена пользовались пираты. Рюмин без особого труда рассчитывает систему хитроумных подземных коммуникаций, которые, по замыслу Бенёвского, позволили бы надёжно изолировать сокровища от внешнего мира даже в том случае, если бы о них прознали посторонние и попытались бы извлечь без ведома хозяев.

Для возведения подобного сооружения у Рюмина под рукой имелось все — разнообразный строительный материал, и толковые мастера, и выносливые рабочие из числа китайцев и африканцев, составлявших немалую часть экипажа "Капитана Пратта". Времени у строителей было тоже хоть отбавляй. Сохранению необходимой секретности благоприятствовала относительная удалённость Оука от основных населенных пунктов и морских путей. Немногие местные жители близлежащего Честера, страдавшие излишним любопытством, быстро потеряли к Оуку интерес, после того, как Бенёвский представился им британским адмиралом и заявил, что на острове проводит работы Управление гидрографической службы королевской штаб-квартиры в Галифаксе, и потому Оук является военным объектом. Следуя из этого каждый, кто осмелится приблизиться к нему на расстояние пушечного выстрела, будет рассматриваться как французский или американский шпион и подлежит расстрелу на месте. Выслушав эту устрашающую речь, обитатели Честера были настолько напуганы, что не решились ретранслировать ее по округе, а ограничились тем, что выдумали легенду о привидениях пиратов, якобы населяющих остров с незапамятных времен.

Много позже, правда, некоторые старожилы все же поведали властям о странных посетителях острова и о проведенных ими не менее странных работах, но официальные лица посчитали эти сведения за сплетни многолетней давности и ограничились тем, что сделали запрос в галифакскую гидрографическую службу. Ответ руководства этой службы история донесла до нашего времени, и из него следует, что в 1787 году на острове Оук не проводилось никаких работ. Впрочем, их не проводилось ни в каком бы то ни было году по той простой причине, что королевскую гидрографическую службу Оук интересовать никак не может из-за мелководности бухты, в которой он находится. Бумага, отысканная в архивах Лунебёрга, на чьих землях расположен Честер, была подписана начальником штаб-квартиры и датировалась 1805 годом, тем самым годом, когда из Денежной шахты была выброшена самая первая лопата земли…

Итак, Бенёвский надежно прячет "остатки" клада на Оуке, и отбывает по только одному ему ведомым делам. По дороге он ссаживает заболевшего Устюжина в Галифаксе, а сам отправляется к Микелону, где его ждет бесславный, и даже досадный после такого взлета конец. Сейчас уже трудно установить, ЧТО ему понадобилось еще от несчастных французов — если он захотел отнять у тамошних колонистов провизию, то не проще ли было ее закупить прямо в Галифаксе? Все документы, до которых добрались исследователи, по этому поводу пока молчат. Протоколы допросов захваченных моряков со взорвавшегося "Капитана Пратта" до нашего времени не сохранились, а увезший пленных в 1787 году во Францию "Шопрен" навсегда сгинул в морской пучине.

Глава 15. Дневик штурмана Устюжина

Далее история клада развивается по всем правилам детективной романистики. Старый Мак-Гиннис наконец "отдает концы", так и не дождавшись своего компаньона, сделавшегося после гибели Бенёвского прямым наследником всех его богатств. Роль Роберта Летбриджа в этом деле не совсем ясна, однако можно полагать, что Бенёвский (или Устюжин) просто оставил его для надзора за Мак-Гиннисом, выписав вместе с семьёй из Честера или какого-то другого городка на побережье, и снабдив средствами для ведения приличного хозяйства. Вполне вероятно, что Летбридж не был даже посвящен в тайну клада, хотя и получил строгие инструкции пресекать любые попытки "сторожа" поковыряться в земле острова. Насчет камня, предоставленного Селлерсу-первому вдовой Летбриджа, то наверняка он его нашел где-то в кустах, когда совершал обход своих владений. Однако не в состоянии расшифровать высеченную на нем надпись, он спрятал его до лучших времен. Если даже он и показывал камень Мак-Гиннису, то тот ничем помочь ему не смог, или же не захотел. Скорее всего последнее.

Как уже известно, текст на этом камне, а также на камне, найденном позже в Денежной шахте, был составлен на латыни, прежде чем его зашифровали, а Бенёвский, как вытекает из отчета об экспедиции 1771-72 годов, предоставленного Екатерине II одним из спутников Бенёвского неким Магнусом Мейдером, латынью владел прекрасно, и даже во всеуслышание гордился этим. К тому же история доносит до нас страстное увлечение этого человека криптографией. Что касается кусочка истлевшего пергамента с написанными на нем латинскими буквами "w" и " i", вынесенного буром на поверхность в 1896 году и послужившего темой для многочисленных и бурных дискуссий по поводу его происхождения, то следует особо отметить тот факт, что буква "w" кроме немецкого и английского алфавита входит еще только в ПОЛЬСКИЙ, и больше ни в один алфавит мира. Так что предположения о том, что шифр составлен именно Бенёвским, как мы видим, отнюдь не беспочвенны.

Как уже упоминалось, в статьях многих отечественных и зарубежных авторов, посвященных "одиссее большерецких острожников", можно обнаружить неоднократные намёки на то, что к концу своей жизни Иван Устюжин написал какие-то "записки"… Однако эти намеки так и оставались намеками, пока на глаза какому-то архивариусу не попалась статья в газете "Известия" от 12.3.1920 года, посвященная различным бунтарям царских времен, начиная Болотниковым, Разиным, Пугачёвым и заканчивая бомбистами-народовольцами. В этой статье также упоминался и бунт в Большерецком остроге на Камчатке в 1771 году. Неизвестный автор этой статьи, зашифрованный под псевдонимом "Октябрьский" утверждал, что ему известно местонахождение дневников ближайшего соратника Бенёвского — И. Устюжина, который в течение пятнадцати лет вел летопись "этого славного борца за счастье народное… и создателя на далёком Мадагаскаре свободного от всяческой эксплуатации поселения под названием Либерштадт ("Либер" — по латыни Свобода)".

В свете интересующей нас загадки это открытие было весьма обнадеживающим. Общеизвестно, что как раз в том, 1920-м году "Известия" взял под свое крыло небезызвестный международный "бунтарь" (вспомним хотя бы его отсидку в берлинском Маобите), а также"…деятель международного социал-демократического движения, член Центрального комитета РКПБ, левый коммунист и партийный публицист" Карл Бернгардович Радек. Неизвестно, в каком именно году были наконец отысканы дневники Устюжина, где они находились и почему не были найдены ранее; нельзя также с полной уверенностью утверждать, что в этих записках была полностью раскрыта тайна острова Оук, но то, что сокровища с ограбленного Бенёвским французского галеона "Анжеблуа" побывали в России — это уж точно. Для того, чтобы в это поверить, достаточно рассмотреть поближе некоторые события, связанные с особенностями развития отношений Запада с Востоком в конце далёких 20-х…

Глава 16. Сталинская супериндустриализация

Как известно, 1927 год — это год начала индустриализации СССР. Но не просто индустриализации, а, по словам некоторых видных историков, сверх- и даже супер-индустриализации. Для победы мировой революции, которая являлась смыслом всего существования большевистского государства, требовалась мощная многомиллионная армия, вооруженная по последнему слову науки и техники… Требовались десятки, и даже сотни тысяч пушек, танков, самолетов, и не каких-нибудь, а самых что ни на есть лучших. Для этого советским коммунистам нужно было возвести множество крупных заводов, фабрик, арсеналов… Нужно было добыть миллиарды тонн руды, угля, нефти…

Но в первую очередь реформаторам требовались деньги. Много денег. ОЧЕНЬ МНОГО! Проклятые буржуины-капиталисты ссужать кредиты коммунистам наотрез отказались, требуя взамен дешевой сельхозпродукции, но обобранное большевиками отечественное крестьянство, насильно загнанное в колхозы и совхозы, и само, что называется, еле ноги волочило. И вот тогда Сталин и придумал начать распродавать страну этим самым буржуям-капиталистам по дешевке, чтоб сговорчивее стали. За короткое время он реализовал на внешнем рынке титанические запасы золота, платины, алмазов. Он ограбил церкви и монастыри, императорские хранилища и музея, очаровывая будущих союзников русской стариной. В ход пошли иконы и драгоценные книги. Наэкспорт были брошены картины великих мастеров Возрождения, коллекции бриллиантов, сокровища музеев и библиотек. Все это продавалось таким валом и по таким бросовым ценам, что даже некоторые отпетые западные спекулянты-антиквары хватались за голову и во избежание дискредитации собственной репутации отказывались участвовать в этом преступлении, затеянном большевиками для того, чтобы, как они сами выражались, "перекачать средства из плохой культуры да в хорошую тяжёлую индустрию…"

Итак, в конце 1929 года один парижский ювелир прибыл в Берлин на очередной аукцион, чтобы прицениться у "безделушкам" из Эрмитажа и других музеев, выставленным агентами Сталина для продажи. И тут вдруг он заявляет в прессе, что распознал многие предметы, которые присутствовали в описи погруженной в 1786 году на "Анжеблуа" партии ювелирных изделий тончайшей работы индийских и китайских мастеров. В подтверждение своих слов он потрясает оригиналом этой самой описи, добытым из каких-то древних архивов. Но на другой день ювелир вдруг бесследно исчезает вместе со своей бумажкой…

Советские представители обескуражены. Словно оправдываясь, они утверждают, что это известный провокатор, получивший задание от польской разведки сорвать такой важный для молодой Советской страны аукцион. Однако многие потенциальные покупатели насторожены. Им не нравится поднятая вокруг ценностей шумиха. Французские, а за ними английские и американские газеты швыряют в возбужденную предвкушением сенсации толпу зевак смертельно опасный для большевиков вопрос: каким это таким образом в руки Сталина попали сокровища, награбленные полтора столетия назад польским пиратом Бенёвским и неизвестно куда подевавшиеся после его смерти? А?!

Советское руководство оказывается в крайне затруднительном положении. Угрожающая пауза, заполняемая радостными воплями дорвавшихся до сенсации газетёнок, готова взорваться непредсказуемой силы политическим взрывом. Все ждут светопреставления, но тут происходит странная, необъяснимая вещь… Внезапно как по мановению волшебной палочки газетная шумиха прекращается. Наиболее ретивые газеты закрываются по каким-то не вполне понятным для посторонних наблюдателей причинам, остальные предупреждаются крупными штрафами…

И тут, как по мановению волшебной палочки, в Париже объявляется советская делегация во главе с начальником Управления механизации и моторизации Красной Армии И. А. Халепским. Цель делегации — закупка образцов бронетанковой техники Франции для постановки в производство их в СССР. Одновременно подобные делегации высаживаются в Лондоне и Нью-Йорке. Правительства главнейших империалистических держав в условиях набирающего силу экономического кризиса отчаянно нуждаются в новых торговых партнерах, и несмотря на то, что у них с молодым еще, но уже окрепшим государством большевиков еще не существует полноценных дипломатических отношений, готовы продавать ему что угодно и в каких угодно количествах невзирая на возможные последствия.

Переговоры, ясное дело, увенчались успехом. В Англии нашими "танкистами" были закуплены танки фирмы "Виккерс", в Америке — очень интересные и весьма перспективные танковые разработки замечательного американского инженера Дж. У.Кристи[51]. Французские танки, правда, оказались никому не нужным дерьмом, зато боевые самолеты наших летчиков заинтересовали очень. Истребитель "Dewoitine" в 1929-м году был лучшим истребителем в мире. Красным комиссарам он подходил, и они приобрели лицензию на его производство. Попутно моряки отобрали для себя некоторые технологии, с помощью которых французы успешно модернизировали свой линейный флот. Вопрос о сокровищах с "Анжеблуа" больше не стоял как кость в горле, и не расстраивал слуха заинтересованных сторон… По крайней мере в ближайшие годы. Сталин расплачивается за французские технологии французским же золотом, его также хватает для расплаты и с остальными поставщиками. И вот тут мы для большего прояснения картины припомним события, которые последовали за этим.

Не проходит и года, как "проклятые буржуины" один за другим начинают признавать СССР как одну из ведущих мировых сил и направлять в Москву своих лучших послов и дипломатов. А советская индустриализация набирает мощные обороты, и ей уже нипочем даже самые страшные мировые кризисы. Сталин выиграл свою первую битву с внешними врагами, и заслуга в этом польского полковника Бенёвского очевидна. Так что секреты Сталина, как можно заключить из всего этого дела, охраняются не только лишь силами его собственных секретных служб. Внешняя политика — наука очень тонкая и точная, и коммунистический лидер овладел ею в совершенстве. Он, как никакой другой политик в мире, прекрасно умел бить одним махом двух зайцев сразу. В некоторых случаях — даже трех. В результате произведенного маневра Сталин получил и технику, и сбыл с рук золото, происхождение которого было столь сомнительным, что в другие времена могло бы привести к непредсказуемым последствиям. Причем для этого ему не понадобилось прилагать практически никаких усилий. Новоявленные союзники сами решили все проблемы и снабдили сатрапа танками и самолетами, которые были для него ценнее всех сокровищ мира. А попутно, так, между делом, он получил наконец возможность легализовать свои отношения с Западом, причем все эти Чемберлены, Гуверы и Пуатьены сами прискакали к нему на поклон, и с несвойственной политикам такого ранга горячностью стали заверять, что отныне и вовеки веков никаких препон Союзу Советских Социалистических Республик в его "законных устремлениях к всеобщему миру" ихние капиталисты и газетчики чинить больше не станут. Так что, как говорится в известной русской поговорке — нет худа без добра… вернее — наоборот!

Глава 17. Зловещие мертвецы

Вот теперь и пришло наконец время детально разобраться с тем, ЧТО же там такое увидел в глубокой карстовой пещере на Оуке Дэниел Блэнкеншип в 1970-м году, и ЧТО именно заставило его с "изменившимся от ужаса лицом" бежать с острова и сделать годы спустя такое странное заявление? И даже можно не говорить о причинах его смерти, то есть ни о том инциденте, произошедшем в магазине, при котором исследователь так ловко был убит и являвшемся всего лишь поводом, а о причинах ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫХ… Ведь стоит только подумать о том, как кончили свои земные дела все лица, которые имели несчастье приблизиться вплотную к разрешению волнующей всех загадки, начиная с 1930 года.

…Конечно, было бы наивно полагать, что таким образом правительства всех стран, заинтересованных в сотрудничестве со сталинским (а потом хрущевским и брежневским) режимом "гасили волны", поднятые вокруг сокровищ Оука, но с этими проблемами, как показывает история, запросто могли справиться и сами советские спецслужбы. Ведь не мексиканское же правительство отрядило в 1940 году Рамона Самуила Меркадера, когда Сталину позарез потребовалось пришить Троцкого? И не американское ЦРУ прикокнуло Степана Бандеру в Германии, когда тот начал формировать свою диверсионно-террористическую сеть, направленную против СССР. Вполне вероятно, что и не Освальд пулял в свое время в президента Кеннеди из винтовки с оптическим прицелом, когда тот собрался начать проводить невыгодную в тот момент советским коммунистам (да и всем левым в мире) политику примирения Запада с Востоком. Так что авторство всех смертей, связанных с неумирающей тайной острова Оук вполне можно приписать всемогущей советской разведке в лице КГБ и ГРУ, резиденты-исполнители которых чувствуют себя на Западе очень уж вольготно и в необходимых для проведения своих операций средствах не нуждаются никоим образом.

Итак, начать рассказ о трагедии Блэнкеншипа стоит с рассказа о том, что нашли в далеком 1930-м году новошотландские рыбаки неподалеку от острова Оук. Документы, зафиксировавшие это событие, сохранились в полицейском архиве Галифакса, и рассказывали о том, что в один прекрасный день того года рыбаки траулера "Сен-Маршалл", промышлявшие треску в районе банки Эмеральд, расположенной менее чем в ста милях от бухты Махон, вытряхнули из поднятого глубоководного трала-волокуши несколько объеденных рыбами трупов со скованными наручниками руками и с привязанными к ногам чугунными болванками. Затылки всех трупов были размозжены, как удалось установить криминалистам, выстрелами из пистолета, сделанными с очень близкого расстояния. Сперва подумали о гангстерах, которые таким способом избавлялись от своих жертв, но кто-то подверг критике эту версию, утверждая, что гангстеры не стреляют в своих жертв, которых намереваются утопить, а если и стреляют, то метят не в затылок, а в голову. Когда о находке стало известно в порту Галифакса, то внезапно другие рыбаки вспомнили, что за несколько месяцев до странной находки они наблюдали проходящее в районе лова судно, с которого беспрестанно раздавались звуки, похожие на выстрелы. Опознать судно им не удалось, потому что в тот день на море стоял густой туман, и был виден всего лишь размытый силуэт.

Полиция попыталась провести опознание найденных останков, но их действия не привели ни к каким результатам. Удалось установить только, что наручники были не американского или британского производства. Сравнение с различными аналогами показало, что они могут иметь только советское происхождение, но так как в те времена каждый знал, что в районе Канады или Новой Англии пахнуть большевиками никак не могло, дело задвинули в долгий ящик до лучших времен. На всякий случай власти провели еще несколько пробных тралений в этом районе, но больше ничего не обнаружили.

Зато обнаружили кое-что местные жители Оука у одного из немецких подводников, расстрелянных ими в 1940 году во время инцидента, описанного мной ранее. Как уже упоминалось, тогда при немцах не было никакого оружия, и документов при них тоже никаких не обнаружилось. Однако при более тщательном осмотре в кармане одного моряка нашли странную карту, начертанную от руки. На карте был изображен остров, очертаниями поразительно смахивавший на Оук, и план какого-то небольшого поселения, расположенного на южном берегу в восточной части острова. На одном из квадратиков, отмечавших, по-видимому, большое строение, была надпись на немецком языке: "БАРАК ЗАКЛЮЧЕННЫХ". Один умник из военной полиции тогда предположил, что Гитлер задумал основать на Оуке один из своих печально известных впоследствии концлагерей, но так как эта идея была до крайности абсурдна — фашистские концлагеря в Канаде! — об этой находке быстро позабыли. Зато план сохранился, и он прекрасно свидетельствует о том, что концлагерь на острове был, только, конечно, вовсе не немецкий! Вероятно, немцы каким-то образом все же проникли в тайну Сталина и заполучили в свои руки некоторые секретные данные. И их эта тайна почему-то заинтересовала настолько, что Гитлер приказал своему адмиралу Деницу послать к этому отдаленному клочку суши целых две подводные лодки, которые в том, 1940-м, так необходимы были адмиралу совсем в другом месте!

А может Дениц просто решил устроить в бухте Махон свою базу? — спросят некоторые скептики. Справедливый вопрос, однако глянув на карту глубин этой бухты и всего прилегающего к ней района со стороны моря, можно запросто убедиться в абсурдности мелькнувшего предположения. В мелководный и изобилующий подводными скалами залив не может проникнуть даже небольшой тральщик, а что уж говорить о глубокосидящей океанской подводной лодке? Что же тогда потребовалось "волкам Деница" в этих негостеприимных, и даже опасных, судя по трагическому финалу одиссеи немецких подводников, водах? Об этом, возможно, уже не узнает никто, если только не случится чудо и не отыщется в каком-то архиве какой-нибудь интересный документик, способный пролить на эту историю хоть какой-то свет.

Однако кое-какие выводы можно сделать и из имеющихся в наличии фактов. Теперь уж можно уверенно предполагать, что в 1929 году Сталин все-таки вывез с Оука все находившиеся там до этого сокровища, предварительно убедившись в их наличии из дневника Ивана Устюжина, отысканного по его приказу Карлом Оппельбаумом. Ведь дневник и на самом деле был найден, об этом во всеуслышание заявил в 1920-м году сам Радек, да и Оппельбаум подтвердил этот факт на допросах у Шелленберга.

Итак, Сталин получил оукский клад Бенёвского, воспользовавшись для этого помощью своих германских агентов, создавших в конце 20-х целую сеть из подставных фирм "А.М.С.А.G.", "Дешимаг Франкфурт" и многих других, наверняка участвовавших в этом деле, но на след которых пока напасть не удалось. Далее, неизвестное (скорее всего советское) судно, переименованное для конспирации в "Гамбург" и имеющее фальшивые германские документы, перебрасывает на Оук партию ГУЛАГовских заключенных (а кого же еще? не свободных же рабочих нанимать!). Непосредственным руководителем экспедиции наверняка является проверенный в разных деликатных делах сталинский агент Бреггер. Изучив полученные от Оппельбаума записки Устюжина, он находит ключ к подземной сокровищнице, которого так и не смогли отыскать целые поколения работавших на острове до него кладоискателей, и в самые сжатые сроки с помощью новейшего оборудования, привезенного на "Гамбурге" и ценой нечеловеческих усилий своей подневольной команды (в состав которой наверняка входят не только простые землекопы, а и толковые инженеры, репрессированные за всякие "провинности" против режима и надеющиеся в обмен на свой самоотверженный рабский труд получить желанное помилование) извлекают сокровища на свет божий. Затем следы экспедиции тщательно уничтожаются, чтобы в недра острова отныне не смогли проникнуть какие-нибудь другие ретивые кладоискатели. Шахты засыпаются, шурфы взрываются, карстовые пещеры затопляются. Судьба заключенных, привезенных Бреггером на остров из Сибири, закономерна — в открытом море всех нежелательных свидетелей ждёт неотвратимый выстрел в затылок — излюбленная тактика сталинских "ликвидаторов"…

Итак, теперь мы вплотную подходим к рассказу о том, что же там обнаружил наш покойник Блэнкеншип во время последнего своего погружения в недра Оука. Наверняка этого пока не знает никто, но зато вполне можно предположить, что он увидел там нечто подобное тому, что выловили в 1930 году канадские рыбаки из моря у банки Эмеральд, а именно — следы чудовищных преступлений, содеянных сталинскими подручными во время кратковременного пребывания на острове. Ну не принимать ли на веру нам, что увиденная Блэнкеншипом на экране монитора отрубленная человеческая рука и на самом деле могла принадлежать какому-то древнему пирату, как утверждали все эти годы многие кабинетные горе-исследователи, анализируя результаты его изысканий? Скорее всего, что в пещере той он увидел нечто более существенное, чем ПРОСТО какая-то там рука. Обезглавленные трупы, например, ведь недаром Блэнкеншип в своих записях упомянул про таинственный череп, который он якобы даже заснял на пленку… А может на лбу у этого черепа прямым текстом было написано "сделано в СССР", что уж совсем недалеко бродит от истины?

Конечно, насчет надписи — это просто шутка. Зато насчет всего остального — всерьёз. В любом случае в заполненной водой пещере на глубине 85 метров Блэнкеншипу повстречались отнюдь не привидения, которые мерещились жителям окрестных селений с "незапамятных времен"…

Как бы там ни было, а в самом главном Блэнкеншип оказался прав — нету на Оуке сокровищ, хотя до 1929 года они там были. Вы спросите — а как же тогда бочка с золотом, найденная Мак-Гиннисом и Селлерсом? Но не стоит обольщаться на сей счет — бочка могла быть простой приманкой для будущих кладоискателей, которые сунутся в шахту: "нашли клад — и валите поскорей отсюда…" Ведь Селлерс с Мак-Гиннисом так и поступили — после дележа добычи и ноги ихней больше на острове не было. И не их, в принципе, вина, что руководители "Синдиката Труро", объявившегося на Оуке треть века спустя, решили, что сокровища на острове все же имеются!

Но вернемся к Блэнкеншипу. В свете описанных ранее событий его смерть не так уж и загадочна. Этот человек по своей собственной неосторожности проник в чужую тайну. Он обнаружил под островом следы присутствия на нем сталинских эмиссаров, причем следы прямо-таки не соответствующие облику так упорно рекламируемого коммунистами советского светлого будущего, нелицеприятные, одним словом. Но Блэнкеншип, испугавшись собственного открытия и убравшись с Оука, не угомонился. Проигнорировав печальную судьбу Гопкина и Шеффилда, смерть которых могла служить ему откровенным предупреждением, что б не лез со своей бурильной трубой больше в подземную пещеру, раздираемый противоречивыми чувствами — с одной стороны паническим страхом перед расправой со стороны КГБ, а с другой стороны тщеславным желанием раздуть всемирную сенсацию — он все же делает глупое заявление о том, что ему-де наверняка известно нечто такое, что поможет прищемить хвост большевикам, причем не только нынешним советским коммунистам, а всему мировому коммунистическому движению в целом.

На что он рассчитывал — непонятно, однако он не учел того факта, что с такой пешкой, какой по сути он являлся, расправиться было гораздо проще, чем в свое время с Троцким, например. Все так и вышло, на этот счет у нас имеется еще одна хорошая поговорка: назвался груздём — полезай в корзину!

Банкротство японской компании, собравшейся в 1983 году порыться на Оуке, также не может вызвать никакого удивления. Вероятно, высшему руководству СССР даже спустя полвека не улыбалась перспектива отвечать за грехи своих хитроумных и неразборчивых в средствах предшественников. Вспомним, что в том году у власти находился не кто иной, как сам Юрий Андропов — глава всесильной мафии, известной в мире, как уже говорилось, под устрашающим слух любого обывателя названием: КГБ. Что тому Андропову стоило обанкротить пару-тройку японских фирм для острастки других претендентов, чтобы не думали проявлять интерес к грязному белью коммунистической истории? Да ничего ему это не стоило. Зато после этого больше не появилось ни одного желающего заполучить сомнительные богатства таинственного Оука. А если кто-то все же и появился, то об этом никому ничего не известно.

Эпилог

…Вот и окончена наша история, и можно считать, что она поставила последнюю точку в двухвековой протяженности споре относительно сокровищ блистательного Оука. Для полной картины остается уточнить еще некоторые детали, однако думается, что с этим заминки не выйдет. У Герберта Фрейзера, по его собственному заявлению, есть сведения, что наконец-то окончательно найдены загадочные "записки" Устюжина, пролежавшие более полувека в архивах КГБ в Москве, а также документы, проливающие свет на дальнейшую судьбу Мюллера и Оппельбаума. Он послал запрос в правительство Российской Федерации по поводу предоставления копий всех этих документов в его распоряжение, однако ответа еще не получил, хотя прошло уже порядочно времени. Фрейзер уверен, что его запрос просто попал в мясорубку вездесущей российской бюрократической машины, а не натолкнулся на непробиваемую и всепоглощающую стену, воздвигнутую некими таинственными силами, для которых обнародование некоторых старых дел порой так же смертельно, как и многие нынешние разоблачения.

Впрочем, отчаиваться Фрейзер нисколько не собирается. Недавно он получил послание от одного бывшего советского разведчика — майора КГБ (проживающего в США с 1968 года), в котором он заверяет, что готов поделиться с сведениями о предпринятой Сталиным в 1929 году экспедиции за сокровищами Оука. В свое время этот человек имел доступ ко многим советским архивам, и ему наверняка известно, где и что нужно искать. Кроме того он утверждает, что знает местонахождение копий дневников Устюжина, сделанных в 20-х годах и переправленных за границу Карлом Радеком незадолго до того, как его арестовали в 1937 году. Этими копиями Радек намеревался шантажировать Сталина, полагая, что они — надежная гарантия его собственной неприкосновенности в условиях массового сталинского террора. Однако у шантажиста ничего не вышло по причинам, от него не зависящим, а спрятанные документы так и остались невостребованными до наших дней, помещенные в сейф одного из центральных швейцарских банков. Об этом опальный кэгэбист узнал в свое время из письма самого Радека своей жене в Лондон, написанное им незадолго до ареста. Известен также банк, и даже часть номера сейфа, куда этот деятель международного СД-движения спрятал свои "сокровища". Осталось только убедить руководство банка раскрыть хранилища и предоставить ценные документы на суд истории, и тогда тайна Оука лопнет окончательно, и вывалит наконец на свет все свое нутро в самом что ни на есть натуральном виде, а человечество получит еще один знаменательный по своей значимости урок, без которого спокойно могло бы обойтись, если бы проявило элементарную бдительность еще в том далеком 29-м…

Часть 4. Прощание с Бермудским Треугольником

…Тайна Бермудского Треугольника — это одна из самых главных проблем, как нельзя лучше символизирующих непростые отношения человека с Мировым океаном. Бесследное исчезновение кораблей на просторах этого океана — дело довольно обычное, если уж выражаться незатейливым языком, но Бермудский Треугольник в этой статистике особое место. Не обошлось, конечно, и без искусственного нагнетания страстей вокруг этого места, однако список таинственных исчезновений на самом деле поражает. Бастион тайны, возведенный вокруг Бермудского треугольника сразу же после окончания второй мировой войны, продолжают будоражить воображение не только простых смертных, но и самых серьёзных учёных. Смешно, порою, наблюдать, как профессора ведущих университетов, не имеющие ничего общего с таким извращенцем от науки, как нашумевший в своё время Эрих фон Деникен, словно малые дети носятся со всякими легендами, слухами и откровенными сплетнями, анализируют их и всячески систематизируют, пытаясь на основании всей этой "информации" уяснить себе, к какому же такому типу тайн причислить "Бермудский феномен"… Попадаются, правда (и гораздо чаще, чем можно это себе предположить) и учёные скептики, которые момент таинственности отвергают сходу, даже не пытаясь разобраться с фактами, а основываясь исключительно на внутренних порывах своей души. Такие чаще действуют по принципу: "Этого не может быть, потому что не может быть никогда". И уж в любом случае и те, и другие, если и оперируют какими-то документами, то эти документы в большинстве своём не имеют никакой практической силы, так как носят чисто случайный характер и порой просто выбраны исследователем в угоду полюбившейся ему версии из нестройного ряда других подобных документов, или по-иному — попросту "вырваны из контекста".

Однако не стоит, думаю, занимать время читателя нудным описанием всяческих катастроф и исчезновений, благодаря которым Бермудский Треугольник прославился. Это уже сделали десятки и сотни авторов порою многотомных "исследований", и не сыщется на земле человека, который не знал хотя бы о самых известных из них. В данном случае стоит остановиться только на одном происшествии. Это происшествие — ключевое событие во всём этом мифе, и если объяснить только его, то можно, по большому счёту, объяснить и все остальные.

Глава 1. Что случилось 5 декабря 1945 года?

Бермудский Треугольник — это обширная часть Саргассова моря, формально ограниченная со всех сторон линиями, пересекающимися на южной оконечности полуострова Флорида с одной стороны, острове Пуэрто-Рико с другой и Бермудских островах с третьей. Таким образом — это истинно океанская акватория, через которую проходит мощное течение Гольфстрим. Многие исследователи придают этому факту решающее значение относительно того, что в этом месте происходит. Однако при этом как-то упускается из виду, что этот самый Гольфстрим протекает не только в Бермудском Треугольнике, да и немалая часть загадочных катастроф случается тоже не только в нем. Но по мнению автора нашумевших книг "Бермудский Треугольник" и "Без следа" Чарльза Берлитца, количество катастроф в Бермудском Треугольнике раза в два — три больше, нежели в иных районах Мирового океана, причем больше половины из них приходится на последние 50 лет. Раньше (до войны) исчезновение судна или самолета никогда не связывалось с этим районом. Однако в последнее время многие пытаются найти аналогию между случаями исчезновения судов и самолетов и прийти к какому-то единому объяснению насчет того, почему число катастроф непрерывно растёт. Очень часто их попытки оказываются безуспешными, поэтому некоторые считают, что "проблема" эта неразрешима, и даже связана с какими-то природными, а может быть, и иными силами, естество которых нам неизвестно.

Вот вам отрывок из книги этого самого Берлитца — типичный образчик "сенсационного духа", доминирующего во всех подобных исследованиях: "…В этом районе (Бермудский Треугольник) бесследно исчезло множество кораблей и самолётов — большинство из них после 1945 года. Здесь же в течение нескольких десятков лет погибло более десяти тысяч человек. Однако при поисках не удалось обнаружить ни единого трупа, и ни одного (!) обломка. Замечено, что подобные происшествия стали случаться чаще, хотя воздушное пространство и морские пути в этом районе эксплуатируются все интенсивней, поиски ведутся более тщательно, а сообщения и записи точнее, чем в былые годы".

Придраться тут на первый взгляд не к чему — всё так вроде бы, и есть. В большинстве своем следов и на самом деле не оставалось, но только лишь в воображении Берлитца. Потому что другой популярный исследователь — его зовут Дэвид Куше, расследовал абсолютно все, как он утверждает, случаи катастроф и обнаружил следы в каждом из них. Книги и того, и другого стали бестселлерами, однако трезвомыслящего человека, прочитавшего их, не покидает уверенность в том, что истину все-таки нужно искать где-то посередине. Если ее вообще стоит искать. В большинстве случаев дело тут только в личных симпатиях к той или иной теории, и спектр этих симпатий порой колеблется в пределах, более широких, нежели (если уж использовать терминологию сопредельных наук) доверие присяжных или к обвинителю, или к защитнику.

Итак, начать рассказ следует с описания самого таинственного и загадочного случая, произошедшего 5 декабря 1945 года. В тот день, а точнее в 14 часов 10 минут пять одномоторных бомбардировщиков-торпедоносцев типа "эвенджер" военно-морских сил США под командованием лейтенанта Чарльза Тэйлора поднялись в воздух с военной базы в Форт-Лодердейле (Флорида).

"Командир 19-го звена, лейтенант Ч.К.Тэйлор, — пишет в своём бестселлере Берлитц, — человек, за спиной которого насчитывалось более 2500 лётных часов, вел свои самолеты к Чикен-Шоал, что севернее багамского острова Бимини, где он должен был провести тренировочные учения. Поскольку пилоты, как и остальной экипаж, были опытными лётчиками, не было совершенно никаких оснований предполагать что-либо необычное в этом полете. И тем не менее произошло нечто настолько необычное, что вряд ли могло и присниться".

Речь идёт о странном сообщении, поступившем на командный пункт авиабазы Форт-Лодердейл около 15 ч. 45 мин., то есть через полтора часа после вылета с авиабазы:

"— У нас аварийная обстановка. — доложил Тэйлор по радио. — Очевидно, мы сбились с курса. Мы не видим земли… повторяю — МЫ НЕ ВИДИМ ЗЕМЛИ.

— Сообщите ваше местоположение. - запросил командный пункт.

— Мы не можем определить свое местоположение. - ответил Тэйлор. — Мы не знаем, где сейчас находимся. Кажется, мы заблудились.

— Держите курс на запад. - последовала чёткая команда.

На что командир эскадрильи сообщил:

— Мы не знаем, где запад. Ничего не получается. Странно — мы не можем определить направление. Даже океан выглядит не так, как обычно"!

Загадочное заявление для человека, налетавшего 2500 часов над океаном. Но оставим этот сообщение на совести у Берлитца, потому что другого у нас попросту нет. Дальнейшие события в тот памятный день происходили при прекращении радиосвязи из-за сильных атмосферных помех. Было очевидно, что сообщения с командного пункта не доходили до находящихся в воздухе бомбардировщиков. Правда, диспетчеры Форт-Лодердейла иногда улавливали обрывки фраз радиопереговоров пилотов "эвенджеров": "…Мы не знаем, где находимся… Должно быть, милях в 225 северо-восточнее базы… Похоже, что мы…"

Чарли Берлитц вполне серьёзно утверждает, что некоторые радиолюбители прекрасно слышали якобы последние слова командира эскадрильи:

— Кажется, что мы вроде… мы опускаемся в белые воды! Мы полностью заблудились!"

И еще. Он же в своей книге приводит свидетельство репортера и писателя Арнольда Гейтса, который якобы в 1974 году, то есть спустя 29 лет после событий с пропажей бомбардировщиков-торпедоносцев, выступил по американскому телевидению с сенсационным сообщением. Он утверждал, что располагает информацией, полученной от одного пронырливого радиолюбителя, который слышал, как командир эскадрильи лейтенант Тэйлор, передав командование другому пилоту, будто бы приказал: "Не следуйте за мной… Они выглядят, как выходцы из Вселенной…"

Однако, как бы там ни было, но без этих всех странных фраз на командном пункте авиабазы поняли, что бомбардировщики безнадежно заблудились, и что они близки к катастрофе. В воздух были подняты поисковые самолеты, и среди них — двухмоторная летающая лодка "Мартин Маринер" с экипажем из 13 человек.

Берлитц нам сообщает:

"От экипажа "Мариненра", посланного на поиск 19-го звена лейтенанта Тэйлора, вскоре после старта поступило последнее сообщение, в котором один из офицеров докладывал о сильном ветре на высоте 1800 метров. Затем наступило молчание…"

Итак, кроме пяти бомбардировщиков-торпедоносцев с четырнадцатью членами экипажей, пропал и поисковый самолет с командой в тринадцать человек. Все шесть самолетов бесследно исчезли. Поисковая операция, по свидетельству Берлитца, в которой участвовали сотни самолетов и кораблей (а точнее — 567 и 231 соответственно) оказалась безрезультатной. Не было найдено ни оставшихся в живых, ни спасательных средств, ни обломков или масляных пятен. После исчезновения этих самолётов было проведено тщательное расследование. Комиссия высказала свои соображения, классифицируя катастрофу как несчастный случай из-за того, что самолеты в сложных метеоусловиях потеряли ориентировку. На одном из заседаний кто-то якобы сказал по этому поводу: "они исчезли также безвозвратно, как если бы улетели на Марс". Эта фраза и стала той ниточкой, которая, по мнению Берлитца, позволяет размотать клубок тайн, связанных с исчезновением самолётов…

"Этими словами он намекнул, — радостно-возбужденно восклицает Берлитц, — на захватывающую дух космическую стихию и возможное нападение НЛО". Берлитц всерьёз развивает мысль, позже подхваченную и другими горе-специалистами, в том числе и отечественными, что в Бермудском Треугольнике могут появляться инопланетяне на своих летающих тарелках. Интересна в этом плане фраза одного уфолога из Майями М. Валленштайна, сказанная по этому поводу буквально на следующий же день после окончания неудавшихся поисков самолётов: "ОНИ (самолёты) здесь… но находятся в другом измерении по причине магнетического феномена, вызванного каким-нибудь НЛО…"

Веская теория, однако ни Берлитц, ни Валленштайн не исключают варианта, вытекающего из гипотезы известного английского спирита Эдгара Кейса, утверждающего, что к репутации Бермудского Треугольника приложили руку и жители древней Атлантиды, якобы "использовавшие некие кристаллы в качестве источников энергии. Впоследствии атланты захоронили эти кристаллы в водах Бермудского Треугольника к западу от острова Андрос из Багамского архипелага". Подводный источник энергии, как считает Кейс, и по сей день оказывает влияние на компасы и электронные приборы самолетов и морских судов…

Объяснения Чарли Берлитцем причин гибели шести самолетов в Бермудском Треугольнике в том далеком 1945-м году, конечно же, адресовано самому дремучему обывателю. Однако исследователь не забывает, что его читателями могут быть и люди с более высоким интеллектом, поэтому он стремится напустить туману, что якобы речь идёт о действии каких-то природных, а может быть и иных сил, о которых нам пока ничего не известно.

Однако тут в бой вступает уже знакомый нам Дэвид Куше, и характеризует объяснение Берлитца как "великолепную сказку для детей". Куше — всем известный скептик, и многие его оппоненты поговаривают, что если этому человеку нужно опровергнуть какую-то теорию, то он не остановится даже перед поджогом собственного дома, лишь бы сокрушить противника. В случае с Бермудским Треугольником Куше в более выгодной позиции, нежели Берлитц, потому что он сам был летчиком, во время второй мировой войны летал на "эвенджерах", несколько раз был сбит над океаном, и потому о живучести этих самолетов имеет представление отнюдь не приблизительное. После войны Куше поменял опасную профессию и подался в ученые пенаты. Очень скоро он стал сотрудником справочного отдела библиотеки Аризонского университета, а к 80-м годам всю эту библиотеку возглавил. За долгие годы своей карьеры учёной этот человек проделал гигантски сложную работу, собрав и изложив в хронологическом порядке, как он сам утверждает, "…практически ВСЕ случаи исчезновения судов и самолетов в Северной Атлантике и Мексиканском заливе". Излагая эти случаи, Куше действует так: сначала он приводит текст легенды, касающийся каждой авиакатастрофы или кораблекрушения, а затем и анализ, основывающийся на запросах в спасательные службы разных стран, на выводах комиссий по расследованию катастроф, на свидетельствах отдельных лиц. Во многих случаях Куше удалось восстановить подлинные обстоятельства гибели самолетов и судов, причем с большой степенью достоверности. Естественно, у Берлитца имеются все основания не переносить Куше на дух. Однако этого не наблюдается. Эти два человека, как оказалось — самые близкие друзья, хотя и проживают в разных концах США. Но об этом — в другой раз.

Глава 2. Догадки

Анализируя книгу своего главного оппонента, Куше делает вывод, что в книге Берлитца "слишком много неверных, а то и попросту невероятных фактов", начиная с того, что все пилоты бомбардировщиков, кроме лейтенанта Тэйлора, был не опытными лётчиками, а всего лишь стажерами-курсантами. Объективными причинами гибели самолетов Куше считает следующие:

1. Неисправность компасов на самолете Тэйлора.

2. Нарушение радиосвязи с сушей, кстати, не только из-за атмосферных помех, но и потому, что неподалеку работала мощная кубинская радиостанция. Роковая ошибка лейтенанта Тэйлора, по мнению исследователя, состояла в том, что он не выполнил указания командного пункта авиабазы и не перешел на аварийный канал радиосвязи.

3. С наступлением темноты заметно ухудшилась погода, опустился туман. Бензин был на исходе. На вынужденную посадку пришлось решаться "вслепую". Скорее всего, что океан поглотил приводнившиеся самолеты.

4. До наступления темноты наземные станции во Флориде успели запеленговать самолеты. "Эвенджеры" находились над Атлантическим океаном значительно севернее Багамских островов и восточнее Новой Смирны (Флорида). Однако передать координаты попавшим в беду пилотам из-за отсутствия радиосвязи не удалось. Не были они своевременно переданы и спасательным службам и на авиабазу в связи с неисправностью телетайпа.

Наиболее трагичным во всей этой истории представляется то, что когда лейтенант Тэйлор впервые сообщил о потере ориентировки, самолеты шли точно по намеченному курсу. Таковы, по мнению Куше, основные причины гибели 19-го звена бомбардировщиков-торпедоносцев "эвенджер". Казалось бы, всё ясно. Однако недавно выяснилось, что трагическая история окончилась, как полагают согласно новым данным, совсем иначе.

3 июня 1991 года информационное агентство ЮПИ в Вашингтоне распространило сообщение, которое вполне можно было бы назвать сенсационным. В сообщении говорилось о находке обломков "эвенджера" постройки 40-х годов на дне Мексиканского залива к западу от Ки-Уэст. Предполагается, что это… один из самолетов злополучного 19-го звена бомбардировщиков-торпедоносцев Тэйлора!

Полученный факт заставил официальные круги заново пересмотреть материалы причин гибели "эвенджеров" в сорок пятом году и дополнить его новыми выводами, которые во многом позволяют иначе анализировать эту трагическую историю. Самое главное, по новой версии, состоит в том, что пять самолетов, израсходовав последние капли горючего, приводнились не в Атлантике, значительно севернее Багамских островов (примерно в 180–200 милях к востоку от Флориды), а в шельфовом районе Мексиканского залива к западу от островной гряды Флорида-Кис.

Как же могло случиться, что звено, положение которого было зафиксировано высокочастотным радиопеленгатором к востоку от Флориды в Атлантике, оказалось в Мексиканском заливе, почти в семистах километрах от предполагавшегося ранее района крушения?

Но, перед тем, как ответить на этот вопрос, следует также сказать и о том, что командир звена лейтенант Тэйлор, несмотря на то, что у него, по версии Куше (не подтвержденной, правда, официальными материалами следствия) вышли из строя оба компаса, все же прекрасно ориентировался и вел свое звено правильным курсом. Во время переговоров по радио с пилотом-инструктором авиабазы Форт-Лодердейл лейтенантом Мисуортом примерно в 15 ч. 45 мин. 5 декабря 1945 года Тэйлор сказал:

"Подо мной земля, местность пересечённая. Уверен, что это Кис… но не знаю, как долететь назад до Форт-Лодердейла".

Заметим, что Кис — это острова Флорида-Кис, тянущиеся от южной оконечности Флориды на юго-запад по мелководью Мексиканского залива. Гряда Флорида-Кис тянется примерно на 200 миль и оканчивается небольшими островами Драй-Тортугас — остатками медленно погружающегося в воды океана атолла. На некоторых из островов Флорида-Кис имеются населенные пункты, в частности город Ки-Уэст с населением численностью 90 тысяч человек. По-видимому, самолет Тэйлора находился в 15 ч. 45 мин. над безлюдным островом из группы Флорида-Кис, возможно, Буш-Ки… В любом случае этого сейчас уже не докажет никто.

В 16 час. 25 мин. Порт-Эверглейдс — база спасательного подразделения авиации, сумела установить радиосвязь с Тэйлором. Он ответил: "Мы только что пролетели над небольшим островом. Никакой другой суши в пределах видимости нет". Наверняка Тэйлор был уверен, что все это признаки островной гряды Флорида-Кис. На авиабазе Форт-Лодердейл, на базе Порт-Эверглейдс, в штабе морской береговой охраны в Майями убеждены в другом, а именно что 19-е звено по-прежнему блуждает над Багамскими островами. Вот показания комиссии капитана 3-го ранга Бремертона из Майями: "Полагаю, что когда они считали, что летят над островами Флорида-Кис, самолеты находились в сорока милях к северо-западу от островов Большая Багама…"

Однако Бремертон тоже ошибался, и вскоре мы узнаем, почему.

До нас также дошло еще одно сообщение лейтенанта Тэйлора, когда в 16 час. 45 мин. он передал в Порт-Эверглейдс: "Мы будем идти курсом 30 градусов на северо-северо-восток в течение 45 минут, потом повернем на север, чтобы убедиться в том, что находимся НЕ над Мексиканским заливом"…

Оказывается, командир звена все же полагал, что они достаточно долго летели над островами Флорида-Кис, и боялся, что они оказались слишком далеко на юго-запад от Флориды, и поэтому выбрал курс в 3о градусов. В 17 часов 05 минут он скомандовал остальным самолетам своего звена: "Меняем курс. Направление — 90 градусов в течение десяти минут." Полагая, что за 20 минут полёта курсом 30 градусов было преодолено большое расстояние, а материк всё не показывался, Тэйлор решил лететь курсом 90 градусов, т. е. Строго на восток, чтобы попасть во Флориду.

Однако сомнение в правильности его действий было посеяно офицерами оперативной службы, следившими за полетом 19-го звена и передавшими Тэйлору указание сменить курс на противоположный. В своих показаниях комиссии капитан Мак-Берли с авиабазы Форт-Лодердейл заявил: "Когда в 16 ч. 45 мин. Порт-Эверглейдс установил радиосвязь с бортом FТ-28, который пилотировал лейтенант Тэйлор, я немедленно попросил передать на FТ-28, чтобы они шли курсом строго 270 град. Порт-Эверглейдс удовлетворенно подтвердил: "Вас понял". В 17 ч. 16 мин. Тэйлор доложил: "Будем лететь курсом 270 град. до тех пор, пока не достигнем берега или пока не кончится горючее".

Именно это решение диспетчерских служб, как сейчас многие полагают, и привело к тому, что самолеты Тэйлора еще больше углубились в Мексиканский залив. Пролетев достаточно долго на запад и не видя суши, Тэйлор, видимо, понял, что западный курс — ошибочный. В 18 час. 15 мин., т. е. Через четыре полных часа после начала полета, был случайно перехвачен разговор пилотов внутри звена. Тэйлор говорил своим подчиненным: "Мы летим над Заливом. Мы недостаточно долго шли на восток". Ему отвечали: "Сколько времени мы идем этим курсом?" "Предлагаю лететь прямо на восток, пока не кончится горючее". "Да-да, ближе к берегу у нас больше шансов на то, что нас найдут…"

Между тем около 18.00 с помощью высокочастотного радиопеленгатора было получено примерное определение положения самолета лейтенанта Тэйлора, согласно которому он находился в радиусе 100 миль от точки с координатами 29 град. 51 мин. северной широты и 79 град. 00 мин. западной долготы, то есть в Атлантическом океане. Это определение как будто лишний раз подтвердило позицию диспетчерской службы о том, что 19-е звено заблудилось над Багамскими островами, а затем переместилось севернее этого архипелага. Не случайно поиски потерпевших аварию самолетов готовились провести только в Атлантике. Вот текст радиограммы морской береговой охраны: "Всем судам и катерам в районе восточного побережья Флориды до 74 градуса быть в готовности… Пять самолётов, по-видимому, потерпели катастрофу именно в этом районе".

Вполне возможно, что, установив по каким-то признакам свое положение над Мексиканским заливом, самолеты 19-го звена в 18 ч. 15 мин. легли на обратный курс и почти дотянули до островов Флорида-кис. Во всяком случае, об этом свидетельствует находка обломков одного из "эвенджеров". Никто не искал там потерпевших катастрофу, считая, что они упали в море в Атлантике.

Теперь наконец об определении местоположения самолета лейтенанта Тэйлора с помощью береговых радиопеленгаторных установок, бывших в употреблении в те годы. Специалисты утверждают, что подобные радиопеленгаторные установки имели "неопределенность в 180 градусов, так как радиопеленгатор не был способен различить сигналы, пришедшие, например, с северо-востока или с юго-запада". Радиопеленгатор в Майями скорее всего зафиксировал 19-е звено на юго-западе в Мексиканском заливе, но под давлением априорной информации — учебный полет ведь проводился в Атлантике над Багамскими островами! — дал его координаты в Атлантическом океане, совершенно в противоположном направлении… Если бы за самолетами в тот момент следили два или больше радиопеленгаторов, ошибки удалось бы избежать и трагедии бы не произошло.

Таким образом, причина катастрофы становилась еще яснее, и эта причина, как мы видим, не имела ничего общего ни с потусторонними силами, ни даже с загадочными явлениями природы. Генерал Блейзер, в свое время поприсутствовавший на множестве заседаний различных комиссий, посвященных загадочному исчезновению, считает прямыми виновниками катастрофы сотрудников военно-морских авиабаз США во Флориде, проявивших самонадеянность и узость мышления, не потрудившихся в критический момент просчитать все возможные варианты, а самое главное, допустивших полное пренебрежение к докладам командира 19-го звена лейтенанта Тэйлора, сообщавшего о своём ДЕЙСТВИТЕЛЬНОМ местонахождении.

Наиболее компетентные исследователи считают также, что и в бесследном исчезновении "Мартин Маринера" нет ничего загадочного. В 19 час. 50 мин. с парохода "Гейнс Миллс" наблюдали взрыв в небе как раз в том месте, где должна была быть по всем данным летающая лодка. Моряки видели, как горящий самолет упал в воду. Подобрать оставшиеся на плаву обломки самолёта не удалось из-за сильного ветра и волнения моря. Кстати сказать, что за "Маринером" вплоть до его гибели велось радиолокационное наблюдение. Самолеты этого типа частенько называли "летающими цистернами", потому что в них скапливались пары бензина из подтекающих бензобаков, и любая искра, по мнению специалистов, могла вызвать взрыв.

Глава 3. Детище ЦРУ

Таким образом мы видим, что проблему с таинственным исчезновением шести самолетов, с которого и началась официальная "биография" Бермудского Треугольника как "восьмого чуда света", можно, в принципе, считать закрытой. В книге Чарли Берлитца, правда, фигурирует еще около сотни "не менее загадочных" исчезновений кораблей и самолетов, однако ценность всей этой "загадочности" обратно пропорциональна качеству подвергавшихся рассмотрению фактов. И тем не менее дух таинственности и загадочности неизменно присутствует в любом исследовании, посвященном этому Треугольнику. И отчасти потому, что в ряде случаев действительно присутствует таинственное и загадочное…

К числу таких загадок, несомненно, принадлежит и факт сокрытия некоторых материалов, какими-то путями просочившихся в разные времена в печать. Так, в 1975 году в Англии вышла статья, на которую не обратил внимания почему-то ни один из исследователей, и которая называлась весьма неожиданно:

"БЕРМУДСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК — ДЕТИЩЕ ЦРУ".

Основанием для статьи якобы послужило письмо некоего Гарри Боулинга, написанное спустя 30 лет после "Бермудской трагедии" и адресованное редактору английской газеты "Поляроид", издававшейся в Плимуте. В статье рассказывалось о том, как по заданию американской разведки (в статье эта разведка упорно называется ЦРУ, хотя в 1945 году, как известно, ЦРУ как такового еще не существовало) 5 декабря 1945 года с базы Форт-Лодердейл во Флориде в воздух поднялась пятёрка морских бомбардировщиков. Официальная цель полета — учебное бомбометание на полигоне в районе островов Бимини, расположенных в семидесяти милях от базы. Однако самолеты над полигоном так и не появились, а радиопереговоры их экипажей, якобы заблудившихся над морем, ретранслировались с самолета, пилотируемого полковником Боулингом, специально для того, чтобы скрыть ИСТИННОЕ местоположение 19-го звена. Как известно, "эвенджеры" Тэйлора исчезли навсегда, положив начало не прекращающейся до сих пор "истерии Бермудского Треугольника", но "Поляроид" утверждал, что это "исчезновение" было заранее спланировано "в штабе ЦРУ". И что самое главное — это звено "…выполняло суперсекретную миссию, о которой никто и никогда не должен был узнать!"

Продолжение этой истории должно было быть опубликовано в следующем выпуске газеты, однако этому самому "следующему выпуску" выйти уже было не суждено. В день выхода продолжения этого "сенсационного сообщения" редакция "Поляроида" сгорела дотла, а сам редактор как в воду канул. Полиция выдвинула предположение, что пожар — именно его рук дело, так как финансовое положение газеты было столь катастрофическим, что выхода у ее владельца не было никакого, кроме как скрыться и замести следы. На том и успокоились, а статью про Бермудский Треугольник посчитали чистой воды "уткой", как, впрочем, и всю прошлую деятельность "Поляроида".

Дело в том, что этот самый "Поляроид" был весьма заурядной, как принято выражаться в таких случаях, газетенкой, которую вполне можно отнести к разряду "ярко-жёлтых", то есть откровенно бульварных изданий. Она публиковала всякие очерки о сенсационных путешествиях и приключениях в духе Даниэля Дефо, не утруждаясь, впрочем, раскошеливаться на оплату услуг собственных корреспондентов. Все "репортажи", как можно было предположить, писались прямо в кабинете главного редактора — единственного сотрудника газеты, и читательский спрос этой продукции определялся исключительно мерой фантазии человека, сочинявшего ее. В конце 1975 года дела у "Поляроида" шли из рук вон плохо, и настолько, что уже никакая фантазия не могла помочь пополнению кассы газеты, что и предопределило ее финал. И хотя, на первый взгляд, это было не так уж и обязательно, но незадачливый редактор исчез также таинственно, как и 19-е звено лейтенанта Тэйлора, про которое он написал.

Так уж случилось, что фамилия Боулинг "засветилась" не только на страницах "Поляроида", но и в книге одного парагвайского публициста-коммуниста под названием "ЦРУ в Латинской Америке". Этого самого публициста звали Перес Альенде, и он погиб в 1981 году в Аргентине, застреленный подручными парагвайского диктатора Стресснера. Книгу свою он написал, исключительно используя источники, предоставленные ему советскими спецслужбами, и потому содержащаяся в ней информация имела сомнительную ценность, но некоторые места в ней оказались очень любопытными. В частности, в ней имеются сведения, без сомнения касающиеся способного заинтересовать некоторых специалистов лица, и вот какое можно вынести из этого чтения из этого чтения впечатление.

Джозеф Боулинг, по утверждению Альенде, был лейтенантом морской пехоты Соединенных Штатов. Этот человек прошел всю вторую мировую войну, что называется, "навылет", и закончил ее уже в звании полковника. Однако похвастаться боевыми орденами и медалями он никак не мог, потому что не принимал участия ни в одном мало-мальски заметном сражении. Зато, начав войну лейтенантом, быстро дослужился до звания, о котором многие лейтенанты могут только мечтать в самых радужных своих снах. А все дело в том, что Боулинг проходил службу в подразделении, известном как "внутренние силы особого назначения", или попросту в диверсионных отрядах, проводивших операции против всяких марксистских партизанских группировок, которыми во время войны были переполнены джунгли соседних латиноамериканских государств, имевших неофициальный статус "банановых республик", полностью зависимых в экономическом и политическом плане от США. Особенно угрожающим было положение в Гватемале, Гондурасе, Коста-Рике, Сальвадоре и на Гаити. Вот как описывает это Перес Альенде:

"…Прогрессивные силы Латинской Америки с сочувствием и симпатией следили за героической борьбой советского народа против фашистских захватчиков. Вдохновленные известиями о первых поражениях агрессоров под Москвой и Сталинградом, народы Латинской Америки все настойчивее выступали за немедленное запрещение деятельности профашистских организаций и изгнание их ставленников из государственного аппарата, за демократизацию внутренней жизни и поддержку военных усилий антифашистской коалиции, В то же время развитие антифашистской борьбы способствовало нарастанию рабочего движения, протеста против засилья североамериканских монополий и латиноамериканской реакции…"

Другими словами обстановку в регионе можно охарактеризовать следующим образом: правители вышеназванных стран не оправдали "высокого доверия великого северного союзника" (США), распустив своих подданных сверх всякой меры и позволив расплодиться на своей территории всяким "комитетам общественного спасения", "фронтам революционного единства" и "партиям социально-экономических преобразований". Американские интересы, конечно, это затрагивало прежде всего, и не имея в данный момент политической возможности пресечь эти "безобразия" самым решительным образом, то есть военной силой, задействованной в Европе и на Тихом океане, американские спецслужбы решили уничтожить назревающую оппозицию с "черного хода", так сказать.

Особо опасное положение создалось в Коста-Рике, где коммунисты, скрываясь под более благозвучным названием — "Партия народного авангарда" — попытались пролезть в состав парламента и правительства, а когда им это не удалось, стали баламутить народ и подбивать его на бунт. Бездельников, которые не имели ничего, но хотели иметь всё, в отсталой Коста-Рике в любые времена хватало с избытком, и не помогли даже отвлекающие манёвры правительства, которое, чтобы хоть как-то сбить накал страстей, ввело в стране чрезвычайное положение, для чего пришлось объявить войну Японии. Коста-риканские границы с соседними Панамой и Никарагуа стали напоминать проходной двор, на обоих побережьях — и на атлантическом, и на тихоокеанском — в пустынных гаванях и бухтах выгружались по ночам какие-то подозрительные корабли, заполняя страну неизвестно откуда привезенным оружием. Дошло до того, что генеральный секретарь "Партии народного авангарда", имевший звучное и немного странное имя — Ленин Москуарес, оскорбил президента Коста-Рики, публично обозвав его шулером и взяточником, за что был немедленно схвачен и водворен в тюрьму. По законам военного времени бунтарю была положена смертная казнь, как вражескому шпиону, но до ужаса демократичный Гуттиэрес по горячим следам ввел в конституцию закон, отменивший смертную казнь. Впрочем, невзирая на это, в любой момент можно было ждать открытого бунта с применением оружия, в том числе и тяжелого.

И тут в дело вступил отряд, возглавляемый Джозефом Боулингом. Глубокой ночью, когда по джунглям боятся шляться даже родившиеся в них индейцы, американские коммандос[52] быстро и бесшумно спустились с неба на парашютах, и через час от центрального лагеря повстанцев остались только тлеющие головешки и гора трупов (в буквальном смысле). Когда к утру окрестные босяки и оборванцы пришли в этот лагерь, чтобы получить оружие для наступления на столицу, их глазам предстала большая груда лома, в котором с трудом угадывались останки некогда новеньких винтовок, пулеметов и минометов.

Восстание не состоялось. Наутро весть об этом донеслась до томящегося в темнице Ленина-II, и вождя коста-риканской революции обуяла такая ярость, что с ним трудом справилась целая дюжина здоровенных и специально натренированных тюремщиков. Впрочем, Москуаресу недолго пришлось расстраиваться по поводу крушения своих великих планов. На следующую же ночь столичная тюрьма взлетела на воздух вместе со всеми ворами и бандитами, населявшими ее, и объяснить это происшествие в жандармском управлении страны не в силах и по нынешние времена…

Следующей страной, удостоившейся неофициального визита "компании Боулинга", была Гватемала. Экономическое положение страны было столь плачевным, что она не могла позволить себе даже символического участия какой бы то ни было войне. Американцы и не пытались пристегнуть этот кусок девственных джунглей к своему военному блоку, но пассивно наблюдать за тем, как сталинские агенты готовятся захватить власть в единственном городе этой дикой территории, громко именующейся "государством", тоже не могли. Президент Гватемалы, немного слабоумный генерал Мануэль Монсон, забросил всякую политическую деятельность, предаваясь бесконечным кутежам в "фамильном замке", который по совместительству являлся также Президентским дворцом. Его многочисленные советники, ничего не смыслившие в управлении страной, в полном смысле "сидели на чемоданах" в ожидании неизбежного бунта крестьян, подстрекаемых неуловимыми коммунистами, и даже не считали нужным оповестить о назревающих событиях своего беспечного патрона. Базовый лагерь повстанцев располагался в горах всего в девяти милях от столицы; по слухам, у них имелись также два самолета, с которых в условленный час они намеревались сбросить на "фамильный замок" несколько бомб.

Однако эти слухи так и остались слухами — навсегда — после того, как в ночь с 14 на 15-е декабря 1944 года (на этот день в Гватемале приходится единственный нерелигиозный праздник — День Независимости) головорезы Боулинга посетили эту "колыбель будущей гватемальской революции" и не "обставили" ее по своему собственному усмотрению. Ни Монсон, ни его перепуганные до смерти ожиданием министры так ничего и не заподозрили. Руководство единственной не запрещенной партии "Движение национального освобождения" на следующий день запропастилось неизвестно куда во главе со своим бессменным председателем Хуго Падильей, и поговаривали, что они, как первейшие пособники коммунистов тайно сбежали из страны, прихватив при этом всю партийную кассу, которая эти годы пополнялась из каких-то неизвестных зарубежных источников. Мануэль Монсон вполне беззаботно прокутил еще три с четвертью года, пока завершившие все свои большие дела в Германии и Японии американцы не заменили его более соответствующей текущему моменту фигурой.

Глава 4. Польский шпион Анджей Кушмерчик

…Уяснив себе, какими именно подвигами сопровождалось столь стремительное продвижение Боулинга по службе, можно искренне удивиться тому факту, что столь заслуженному специалисту по борьбе с "бандитскими формированию" в тропических джунглях довелось выполнять задание по прикрытию довольно крупной, судя по привлеченным в ней силам, операции военно-морских сил (пять тяжелых "эвенджеров" — это не взвод десантников). Боулинг и летчиком-то никогда не был, тогда как в приведенных в "Поляроиде" фрагментах его "письма" четко говорилось, что отвлекающий самолёт, якобы пилотируемый полковником, был именно одноместным, значит, вести его должен был САМ Боулинг, причем не просто вести (к тому времени навыками управления лёгким самолетом владел почти каждый состоятельный гражданин США), а выполнять ответственную задачу, специфика которой требовала определенного многолетнего опыта управления боевыми летательными аппаратами. С первого же взгляда становится ясно, что в этой истории все же что-то не так. В статье без тени всякой иронии утверждалось, что самолету Боулинга была отведена роль ретранслятора, который должен был ввести в заблуждение диспетчеров пеленгатора в Форт-Лодердейле относительно местонахождения бомбардировщиков 19-го звена. Сами же бомбардировщики с подвешенными боевыми торпедами (а не учебными бомбами, как до сих пор считалось), устремились далеко в океан на выполнение какого-то секретного, и даже суперсекретного задания, судя по таинственности, с какой проводилась операция. В итоге задание было выполнено, а сами самолеты, благодаря "стараниям" Боулинга, считались без вести пропавшими.

Интересное заявление, однако учитывая "специфику" английского журнала, можно прекрасно понять, что это заявление заявлением так и останется, если не попытаться для начала навести кое-какие справки о пилотах 19-го звена, бесследно сгинувшего над бескрайними просторами Атлантического океана 5 декабря 1945 года. И тут в бой вступает польская разведка, вернее, не сама разведка, а бывший ее представитель, который располагает сведениями, которые вполне конкретно можно применить именно к нашему случаю.

Анджей Кушмерчик — нестарый еще человек приятной наружности, по крайней мере он выглядит гораздо моложе своих шестидесяти лет. Совершенное порождение эпохи "развитого социализма", в наши дни поляк весьма натурально остался и без работы, и без пенсии (в сравнении с западными "ставками", конечно), и хотя на недостаток средств ему жаловаться явно не приходится (он написал несколько томов собственных мемуаров, которые неплохо расходятся как на Западе, так и у нас), его время явно прошло безвозвратно. Обладая годами и десятилетиями тренированной памятью, бывший польский шпион держал в ней несметное количество весьма интересных дел, с которыми имел прекрасную возможность ознакомиться, работая в свое время на радио "Свободная Европа" и "Свобода", но которые абсолютно не интересовали его начальство в Варшаве и Москве.

…Ещё в том далеком 1961-м году, когда сын некогда зажиточного шляхтича, 24-летний Анджей Кушмерчик окончил университет и не раздумывая, пошел на службу в органы польской разведки, он прекрасно представлял себе, какой ему выпал шанс приобщиться ко всяческим мировым тайнам и загадкам истории. Интерес к которым у него имелся с самого детства. Весьма сообразительный молодой человек, он выбрал разведку как поле будущей свой профессиональной деятельности не по призыву сердца, а что называется — по велению ума. Историческое образование требовало расширения границ познания самыми радикальными путями, и если в процессе шпионской карьеры Кушмерчик не сменил хозяев, как это делали многие наиболее здравомыслящие красные разведчики и дипломаты, то вовсе не из-за какой-то особенной любви к абстрактным идеям коммунизма, а единственно из-за любви к своей родине. В апреле 1963 года, "воспользовавшись" туристической поездкой в Лондон, молодой поляк отправился в Западную Германию и явившись в нюрнбергскую полицию, заявил, что в Польшу возвращаться никогда больше не намерен.

Почти год Анджей Кушмерчик провел в лагере для перебежчиков под Нивцем, проходя всяческие проверки на благонадёжность и прочие "качества". В конце концов им заинтересовалось ЦРУ — американцам позарез нужны были толковые "новобранцы" для работы на радиостанции "Свободная Европа" в Мюнхене. Это было как раз то, для чего разведчика готовили целых два года — КГБ во что бы то ни стало намеревалось получить доступ к секретной картотеке радиостанции, а через нее — к богатейшим архивам европейских отделений ЦРУ. В конце концов с первой частью задания Кушмерчик справился блестяще — не прошло и трех лет с момента его заброски в Западную Европу, как он обзавелся вожделенным удостоверением сотрудника радиостанции "Свободная Европа". Очень скоро он стал пользоваться у своего нового начальства таким доверием, что это без помех позволило ему приступить к сбору нужной информации. Еще через год Кушмерчика перевели в картотеку отдела исследований и анализа Восточной Европы, а еще некоторое время спустя — в святая святых всей организации — в ее архивы, которые по большей своей части к программам передач радиостанции отношения никакого не имели. Это уже были СОБСТВЕННО архивы ЦРУ, вот они-то и были самой главной целью задания Кушмерчика.

…Шесть лет продолжалось "сотрудничество" польского шпиона со "Свободной Европой". Потом были долгие годы на радиостанции "Свобода", пока в 1977 году Кушмерчика не возвратили на родину. Дома он работал инструктором в главной шпионской академии в Варшаве, потом его пригласили в СССР — и он стал преподавать в Москве, пока известные политические перемены, произошедшие в социалистическом лагере на рубеже 90-х годов, не положили конец столь успешной карьере бывшего шпиона. Впрочем, Кушмерчик и не думает расстраиваться, всё наоборот. В конце концов его настоящее призвание вовсе не в увлечении похождениями агента 007, а историческая наука, причем в самом широком диапазоне.

Итак, в одной из своих книг Анджей Кушмерчик поведал своим читателям историю, которую в свое время причерпнул из архивов "Свободной Европы", в которых порой содержались такие сведения, которые, казалось бы, ЦРУ должно держать в гораздо более надежном месте, ну уж не в Европе — это точно. В документах, которые Кушмерчик обнаружил в 1968 году в одном из железных шкафов, нашпигованных всякой "побочной" информацией, речь шла о секретной операции, имевшей целью уничтожение останков истребителя ВВС Южного Вьетнама, сбитого северовьетнамцами неподалеку от побережья ДРВ 5 декабря 1965 года. Самолет был оснащен сверхсекретной аппаратурой, которая никоим образом не должна была попасть в чужие руки. "Фантом" упал в море в пределах минного поля, и потому на помощь кораблей рассчитывать не приходилось. Так как место падения самолета было зафиксировано довольно точно, то было решено подорвать его глубинными бомбами, сброшенными с воздуха. Однако в тот день на нужный участок моря опустился густой туман, под прикрытием которого, как сообщила разведка, в этом квадрате появилось советское судно. Было ясно, что русские решили опередить американцев и поднять обломки с секретной аппаратурой, прежде чем те уничтожат их бомбами. Необходимо было принимать самые решительные меры.

План операции был разработан в считанные часы. С аэродрома Камало взлетел самолет радиолокационного наведения, а с курсирующего неподалеку авианосца "Форрестол" — пятерка штурмовиков "скайрейдер". Всё произошло быстро, стремительно и точно, причем советский корабль пошел на дно с такой скоростью, что не успел даже послать сигнал "SOS". Спасшихся с него не было, и потому никто, кроме операторов северовьетнамских РЛС не смог толком объяснить, что же на самом деле произошло. Как показали последующие исследования, обломки секретного самолета разбросало по всему дну залива так удачно, что для сохранения необходимой тайны они не представляли уже совершенно никакой опасности.

Но главное опять-таки было не в этом. Всей операцией по уничтожению сбитого самолета руководил некий полковник Ч. К. Тэйлор — полный тёзка и однофамилец того самого Ч. К. Тэйлора, который исчез вместе со своим звеном торпедоносцев в Бермудском Треугольнике в тот памятный для многих любителей вселенских загадок день 5 декабря 1945 года. Это обстоятельство несколько позабавило Кушмерчика, тем более что все произошло день в день ровно 20 лет спустя после бермудской трагедии. Во "вьетнамском деле" фигурировала та же пятёрка самолетов — ни дать ни взять звено, и если искать совпадений до конца, то штурмовики "скайрейдер" по сути своей являлись лишь улучшенными версиями печально известных палубных торпедоносцев-бомбардировщиков "эвенджер" из 19-го звена. Правда, ломая довольно стройную линию совпадений, все "скайрейдеры" в конце концов вернулись снова на палубу родного авианосца, но тут в голову Кушмерчику пришла совершенно невероятная мысль: а что если и в тот декабрьский день 1945 года все "эвенджеры", считавшиеся погибшими, все-таки вернулись, вопреки утверждениям командования, на свою базу?

Работая в "Свободной Европе", Кушмерчик имел доступ ко многим секретам американских разведок, однако далеко не ко всем. Он очень старался получить дополнительные сведения об этом таинственном полковнике Ч. К. Тэйлоре, но ему это не удалось. Дело выходило за пределы его профессиональной компетенции, а то, что ему тогда случайно посчастливилось так много узнать о "вьетнамском деле", еще не давало никаких преимуществ в "раскрутке" дела о пропаже "эвенджеров". В конце концов и собственной работой он был загружен по самую голову, однако взял найденные сведения на заметку в надежде когда-нибудь решить загадку.

Таким образом прошли годы и даже десятилетия, и наконец информация, которой обладал Кушмерчик, упала на благодатную почву, подготовленную некоторыми радикально мыслившими историками, занимавшимися попытками доискаться до истинных корней "бермудского феномена". В последнее время были рассекречены многие архивы, и кое-кто из этих специалистов кое-что слышал о "вьетнамском деле", и почти в тех же самых тонах и с теми самыми подробностями, которые были известны Кушмерчику, однако во всех источниках фамилия руководителя операцией была совсем иная. Это был полковник Джозеф Райтлер, с которым Кушмерчик был знаком совсем по другим делам. Оказывается, в 60-х годах этот человек неоднократно посещал "Свободную Европу", где работал разведчик, и что в окрестностях Мюнхена у него был великолепный дом. Из этого вытекало, что в 1965 году Райтлер вопреки официальной информации (ох уж эта "официальная информация"!) никак не мог служить на авианосце "Форрестол", потому что к тому времени уже целых пять лет как находился в отставке. Являясь бывшим работником ЦРУ, он имел доступ на радиостанцию, где и познакомился с польским шпионом, не подозревая, естественно, о том, с кем именно свела его судьба. Кушмерчик, как уже говорилось, выполнял свою работу слишком хорошо для того, чтобы не воспользоваться подвернувшимся знакомством с наибольшей выгодой для себя и своих шефов. Кушмерчик стал частым гостем на вилле у Райтлера, и кое-какие сведения, которые он самым доверительным образом вытянул из этого, как он сам выражался, "мешка с информацией на пенсии", впоследствии очень пригодились Москве. Однако теперь наступил момент, когда частичкой этого "богатства" довелось воспользоваться и "разгадывателям бермудских тайн".

Как-то в одной застольной беседе с Кушмерчиком подвыпивший полковник намекнул на то, что если бы, мол, не он, то под боком у Соединенных Штатов сейчас находилась бы не одна коммунистическая страна, а две, или даже, возможно, что и целый десяток. Райтлер имел в виду Кубу, к власти в которой в 1959-м пришел Фидель Кастро, но намекал он вовсе не на Кубу, а на Гаити. Он утверждал, что в 1945 году именно на Гаити в самом идеальном варианте существовали все те условия, благодаря которым четырнадцать лет спустя победил Кастро на Кубе. Для только-только оправившихся от дурного последствия пьянящих побед в Европе и на Тихом океане американцев положение усугублялось еще тем, что в "подвластном" им соседнем государстве шла кровопролитная борьба не на жизнь а на смерть между двумя доминирующими элитами — негритянской и мулатской.

Во время второй мировой войны на Гаити политическую власть довольно крепко удерживали тайно финансируемые англичанами мулаты, но негры, недовольные тем, что их на целых тридцать лет оттеснили от кормушки, смириться не желали. Не в коей мере не рассчитывая на помощь американцев, которых также до поры до времени прекрасно устраивали заседающие в президентском дворце одиозные фигуры в безвкусно расшитых золотой мишурой мундирах, они обратились за помощью к совершенно противоположному лагерю — коммунистам. Тем более что в "беспросветном" положении гаитянских негров принял весьма деятельное участие лично "друг всех народов" Иосиф Виссарионович Сталин. Ещё в 1941 году пассажирский вариант советского стратегического бомбардировщика — летающей лодки МТБ-2, совершавший трансатлантический перелёт из Марокко во Флориду якобы с техническими специалистами на борту, приводнился почему-то не в гидроаэропорту Майями, а на Гаити, в окрестностях Гонаива, где проживал тогда известный негритянский писатель Жак Стефен Алексис, ставший впоследствии генеральным секретарем коммунистической партии Гаити, зашифрованной, впрочем, под более нейтральной вывеской: "Комитет общественного спасения".

…Конечно, тогда в ход по дипломатическим каналам было пущено весьма убедительное и технически обоснованное объяснение: неопытный пилот-де просто сбился с курса, но злые языки утверждали, что в Гонаиве тогда на самом деле высадились некие "негритянские товарищи", которых Сталин много лет готовил как раз для подобного случая…

Как бы там ни было, а к 1945 году на Гаити было всё далеко не так "благополучно", как, скажем, в Коста-Рике или в Гватемале. Отчаянные головорезы полковника Боулинга в создавшейся ситуации ничем не могли помочь американскому правительству, потому что "партизанские страсти" кипели не в джунглях и горах, которыми Гаити похвастаться вряд ли может, а в густонаселенном Порт-о-Пренсе, столице государства. Сталинские эмиссары, даром что негры, были прекрасно обучены тонкостям конспирации, и потому никакие Боулинги не могли им помешать подготовить восстание, намечавшееся на первые числа января 1946 года, как раз в канун национального праздника, посвященного 145-летию отмены на Гаити рабства.

Но американцы не были бы американцами, если бы не нашли выход и из этого опасного для них положения. Понимая, что негров утихомирить силой вряд ли удастся, они пошли по более традиционному пути — попытались купить всё негритянское "освободительное" движение в целом, пообещав черномазым, что мулаты в скором времени покинут политический олимп. Кто-то поверил, кто-то — нет, но среди поверивших оказался и будущий президент Гаити, чистокровный негр Дюмарсо Эстимэ. Вместо того, чтобы истратить предоставленные американцами деньги на подкуп сомневающихся, он их попросту прикарманил, а своих соратников натуральным образом "сдал" мулатским властям. Жак Алексис и глазом не успел моргнуть, как оказался в кутузке.

…Шпионам Сталина здорово повезло, их кто-то предупредил, и накануне провала своего "дела" они спешно эвакуировались на соседнюю Кубу, но дальнейшая их деятельность на пользу "мировой революции" нам сейчас неинтересна. Зато проведенные с помощью и при непосредственном участии "обрадованных" таким поворотом американцев выборы, состоявшиеся в мае 46-го, усадили иуду-Эстимэ в президентское кресло, и мулатскому господству на Гаити был положен конец на долгие десятилетия.

Судьба же самого главного гаитянского коммуниста — негра Жака Алексиса, закономерна. Пощаженный своими кровными недругами мулатами, которым сдал его НЕГР Эстимэ, он был убит якобы подручными другого НЕГРА — диктатора Дювалье в 1961-м. Впрочем, сам Дювалье, как мог, впоследствии открещивался от этого убийства и везде где можно заявлял, что главного коммуниста Гаити убили бывшие его дружки-приятели, сбежавшие в свое время на Кубу — агенты Фиделя Кастро, так как Алексис "слишком много знал, но на расосмесителей-кубинцев работать не хотел".

Кушмерчик прекрасно запомнил то, что ему рассказал Райтлер, однако подробности дела, в котором проявил себя бывший цэрэушник, к немалой досаде польского шпиона ускользнули от его понимания. Райтлер, хоть и разоткровенничавшийся, все равно был начеку, и твердил только, что ему и его "молодцам" удалось якобы уничтожить… всё оружие, которым коммунисты намеревались вооружить негров накануне восстания, но каким образом он это сделал, так и осталось тайной за семью печатями.

К сожалению, в те годы Кушмерчик ничего не слышал про Боулинга и его "компанию", иначе он прекрасно знал бы, какие именно вопросы задавать этому самому "мешку с информацией". При всем своем желании отождествить Райтлера с Боулингом он пока не имел возможности, и это самое обстоятельство подвигло его на кое-какие шаги в направлении дополнительного изучения материалов по делу исчезновения в Бермудском Треугольнике кораблей и самолётов. Когда он изучал книгу Лоуренса Куше "Мифы и реальность", где были практически все, как он сам заявлял, случаи, произошедшие в "треугольнике" в послевоенные годы, он не обнаружил в этом списке одного названия: "Рамона".

Глава 5. "Рамона"

"Рамона", торговое судно типа "Либерти", которых американцы в годы войны наклепали многие сотни, было построено на верфи "Лафайетт" в Чарльстоне в 1942 году. Когда война закончилась, его "сплавили" одной бразильской судоходной компании, которая занималась перевозкой всего, чего бог пошлёт. Судно было зарегистрировано в Либерии (порт приписки — Монровия), командный состав набирался в Норвегии, экипаж — во всех кабаках и притонах Старого и Нового Света.

…Нет нужды лишний раз расшифровывать понятие "регистрация под удобным флагом", об этом писано-переписано, стоит лишь напомнить о том, что одной из причин, заставляющей многих судовладельцев прибегать к услугам "подставной страны" — это стремление избежать излишних расходов на содержание квалифицированной команды, которая может набираться по усмотрению хозяина где угодно и на каких угодно условиях. Однако "удобный флаг" может служить также весьма удобной ширмой для всякого рода мошенников, стремящихся засекретить свои махинации от властей, и в разряд таких "мошенников" спокойно могут входить и всевозможные спецслужбы, которые свою деятельность афишировать не намерены никогда и ни при каких обстоятельствах.

Злополучный рейс "Рамоны", закончившийся ее загадочным исчезновением, начался из норвежского порта Ставангер 4 ноября 1945 года, а спустя месяц ее в последний раз официально зафиксировали, когда она проходила траверз порта Гранд-Тёрк (южные Багамы), расположенного в ста милях от Гаити. Через некоторое время после этого, а точнее — в 18 часов 30 минут 5 декабря связь с "Рамоной" неожиданно прервалась, и больше не возобновлялась. В Порт-о-Пренсе, куда, судя по документам, предназначался груз из Норвегии, судно так и не появилось, как не появилось оно больше вообще нигде.

Начались поиски пропавшей "Рамоны", но они успехом не увенчались, и через несколько дней корабль был объявлен без вести пропавшим. Правда, когда еще через некоторое время на один из кубинских пляжей выбросило обгоревший спасательный круг с "Рамоны", страховая компания подтвердила его гибель, однако расследование загадочного происшествия не принесло абсолютно никаких результатов, что дало страховой компании повод отказаться от выплаты страховой премии. Тем не менее хозяин "Рамоны" подозрительно легко отказался от страховки, на том дело и закончилось. Но "Рамону", как ни странно, все же не удосужились объявить "жертвой Бермудского Треугольника", о чем, кроме всего, вполне определенно свидетельствует отсутствие всяких упоминаний о ней в книге Лоуренса Куше.

Изучая эти материалы, можно прекрасно понять, что в этом деле далеко не так все просто. Как впоследствии выяснилось, хозяином бразильской компании, которой принадлежала "Рамона", был Марко Хеггер, богатый коммерсант из Рио-де-Жанейро, замешанный впоследствии в темных делишках, связанных с поставкой оружия знаменитому латиноамериканскому бунтарю Че Геваре. Более того — капитаном "Рамоны" в том злополучном рейсе был некий Рейдар Баардсен, участник норвежского Сопротивления в годы второй мировой войны, то же самое относилось и к его старшему помощнику Алфу Свигурдсену. Разыскивая сведения о прошлом этих людей, Кушмерчик наткнулся на интересные вещи: оказывается, и Баардсен, и Свигурдсен в 1944-м имели устойчивые контакты с советской разведкой и всей своей деятельностью значительно способствовали продвижению советских войск на севере Норвегии…

Кушмерчик поделился своим открытием с Мишелем Грассом, канадским исследователем-подводником, который собрал уникальную коллекцию ранее недоступных многим заинтересованным документов, имеющих отношение к катастрофам на море. Проанализировав предоставленную поляком информацию, он согласился с тем фактом, что расследование начинает принимать более интересные и определенные формы. Теперь можно было с большей долей уверенности говорить о том, что исчезновение "Рамоны" как-то связано с событиями на Гаити, предшествовавшими "восшествию на престол" Дюмарсо Эстимэ. Оставалось только кое-что уточнить, и Грасс с Кушмерчиком увлеченно принялись за работу.

Глава 6. Райтлер и Тэйлор

Самым слабым звеном во всей этой истории была проблема с подменами фамилий Тэйлора и Райтлера, и, возможно — Райтлера и Боулинга. Исследователи никак не могли понять, почему в разных источниках (официальных, хотя и секретных) один и тот же человек фигурирует под разными именами. Сами источники ответа на этот непростой вопрос дать нам не смогли. С ЦРУ Кушмерчик, естественно, уже давным-давно "завязал", и хотя после развала коммунистической системы в Европе ему и предлагали "поработать на победившую демократию", он по некоторым причинам, в основном этического характера, отказался.

Сведения же Грасса, причерпнутые из рассказов одного его знакомого, бывшего работника КГБ, бежавшего в 1975 году в Канаду, ныне покойного, носили исключительно поверхностный характер. Единственной зацепкой на этом направлении были "воспоминания" самого Джозефа Райтлера, которыми он когда-то "любезно" поделился со служащим "Свободной Европы". Самого Райтлера тоже в живых исследователям застать не удалось, как они выяснили, он утонул на рыбалке в 1979 году, при обстоятельствах крайне загадочных. Учитывая положительную слабость этого человека к воспоминаниям, касающимся некоторых не вполне официальных моментов его бурно прожитой жизни, можно было вполне определенно предположить, что Райтлера просто-напросто "убрали" за длинный язык — в ЦРУ, как и в любой ответственной шпионской организации в мире, с болтунами обычно не церемонятся, какими бы заслугами в прошлом они перед этой самой организацией не отличились. Однако, все могло быть и иначе. Вот это самое ИНАЧЕ как раз и находилось вне пределов досягаемости возможностей Грасса и Кушмерчика…

Однако исследователи и не думали опускать руки. Кушмерчик раздобыл книгу Дугласа Перри "Бермудский Треугольник в цифрах", являвшийся, по существу, довольно компетентным справочником, и выписал имена и фамилии всех членов экипажей пропавших 5 декабря 1945 года "эвенджеров". Естественно, фамилия Ч. К. Тэйлора в этом списке была первой. А вот последней в списке не было, потому что командирский самолет под номером FТ-28 принял перед стартом на борт не троих членов экипажа, как было положено, а только двоих. По официальной версии (позже раздутой до поистине мистических пределов Чарльзом Берлитцем), сержант Полкинг, он же бомбардир-наводчик, перед самым вылетом подал Тэйлору рапорт об отстранении его от того полёта. "В его глазах застыл ужас! — прибавляет от себя Берлитц, чтобы напустить туману. — Он чувствует, что полет завершится катастрофой, и потому, рискуя своей дальнейшей лётной карьерой в ВВС, понимая прекрасно, что навсегда теряет уважение товарищей, отказывается принимать в нем участие, сославшись на плохое самочувствие"…

Совершенно непонятно, какое самочувствие было у самого Берлитца в тот момент, когда он выписывал эти полные трагического энтузиазма строки, однако заинтересовать они могут только любителя, чтобы побыстрее запудрить ему мозги. Но каждый уважающий себя энтузиаст авиации прекрасно знает, что в мирное время в тренировочном полете третий участник экипажа, особенно на "эвенджере" — это что-то вроде бесполезного балласта. На "эвенджере" таким балластом был стрелок верхней пушечной турели, который в полете не выполняет абсолютно никаких других функций, кроме стрельбы по нападающим истребителям противника. А какие такие истребители противника могли повстречаться в тренировочном полете? Сравнивая трагический вылет 19-го звена с аналогичными вылетами, произведенными им же в другие дни, даже при самом пристальном внимании невозможно обнаружить в расстановках экипажей этого звена почти никакой разницы. Зато довольно быстро можно обнаружить разницу между самим 19-м звеном и другими подразделениями ВВС США в послевоенный период. Кушмерчику было прекрасно известно, что без малого исключения, все тренировочные полеты американских морских бомбардировщиков типа "эвенджер" проводились при участии ВСЕГО двух членов экипажа — пилота-командира и бомбардира-радиста. Вместо стрелка и бесполезного боезапаса к его пушкам на самолет грузились дополнительные запасы горючего и снаряжения. Вот так.

Но 19-е звено лейтенанта Тэйлора с самого момента своего появления на авиабазе Форт-Лодердейл 1 октября 1945 года было особым. Все его тренировочные вылеты производились при полном составе экипажей, и ни в одном обнародованном документе по этому поводу не обнаружено мало-мальски убедительного объяснения. День за днем Тэйлор уводил своё загадочное звено на тренировки в полном составе, и создавалось достаточно устойчивое впечатление, что этот бесполезный стрелок был ему гораздо нужнее дополнительных запасов горючего, которые могли бы здорово пригодиться в случае непредвиденных обстоятельств — ведь исключительно все полеты проходили над бескрайними просторами океана, где благополучная посадка тяжёлого самолета была весьма проблематичной, и любой дополнительный литр топлива мог спасти жизнь всему экипажу. И в тот злополучный полет 5 декабря "эвенджер" Тэйлора поднялся в воздух не с двумя летчиками, как утверждал Берлитц, а как обычно — с тремя. Да, "отказник", наличием которого Берлитц так умело козыряет, был на самом деле… Но его место в самолете с бортовым номером FТ-28 занял совершенно другой человек!

Глава 7. Два Вилкинсона

Если пролистать подшивку старых джексонвилльских газет "Мир Флориды" за 1966 год, то очень быстро можно узнать, что именно в этом самом году в Майями умер некий полковник Вилкинсон, бывший начальник базы в Форт-Лодердейле, а так как родом он был из Джексонвилла, который находится не так уж и далеко от Майями (если судить по американским меркам), то и некролог вышел в газете именно этого города. К некрологу были "подшиты" поминальные речи некоторых близких и друзей покойного, и одним из друзей умершего Вилкинсона был отставник Карл Даррелл, бывший в далеком 45-м начальником радиопеленгаторной станции на той же базе. Этот Даррелл упомянул в своих Вилкинсона воспоминаниях о том, что зря, мол, все считают его приятеля Вилкинсона "старой тыловой крысой", отсидевшейся в войну в Форт-Лодердейле. Непонятно, какие именно цели преследовал Даррелл, когда заявил, что под руководством его шефа 5 декабря 1945 года была проведена "одна из самых замечательных боевых операций американских ВВС всего последующего десятилетия, включая и Корейский конфликт…" И не только под руководством, но и "при непосредственном участии"!

Довольно смелое заявление, что и говорить. Но, хоть ценность этого заявления была весьма сомнительна, оно навело Грасса на более интересное открытие. Покопавшись в архивах одного своего коллеги из Торонто, отдавшего, помимо подводных исследований, немало своего времени и сил изучению НЛО и Бермудского "феномена", канадец выяснил, что 5 декабря 1945 года в списках служащих авиабазы Форт-Лодердейл фамилия Вилкинсон — не единственная. Помимо начальника базы полковника Вилкинсона он обнаружил еще некоего капитана Берта Вилкинсона — полного однофамильца и даже более того — тёзку полковника Берта Вилкинсона. Капитан Вилкинсон был пилотом-инструктором, прикомандированным к эскадрилье торпедоносцев, куда входило подразделение Тэйлора. Чем занимался Вилкинсон-второй на базе конкретно — непонятно, однако Грасс узнал, что он появился в Форт-Лодердейле вместе с Тэйлором именно 1 октября, в день, когда в документах авиабазы "всплыло" всё 19-е звено, а сгинул из базы также вместе с Тэйлором и другими летчиками 19-го звена 5 декабря. На какое такое личное участие полковника Вилкинсона в боевой операции намекал Даррелл, об этом исчерпывающих сведений отыскать так и не удалось. Естественно, никаких боевых операций в декабре американскими вооруженными силами в пределах страны и ее окрестностях не проводилось, и даже не планировалось. Но вот месяц спустя…

То, что произошло месяц спустя в стране, расположенной в непосредственной близости от территории Соединенных Штатов, знает каждый, склонный хоть изредка пролистывать справочник типа "Страны мира" или "Международные отношения". Конец сорок пятого года для американцев выдался очень хлопотным. Когда негры, возмущенные пуб личным заявлением мулатского президента Эли Леско о том, что он намеревается "ПРАВИТЬ ВЕЧНО", подняли бунт, американцы, якобы напуганные размахом "национально-освободительного движения", направили к берегам острова свой военный флот. Мгновенно в состояние полной боевой готовности были приведены военно-воздушные силы, на десантные корабли, которых у американцев было так много, как ни у кого в мире, срочно грузились войска и танки, готовясь к очередной оккупации Гаити.

До оккупации на этот раз, однако, дело не дошло, до каких бы то ни было боевых действий — тоже[53]. Но операции готовились. И вполне могли быть осуществлены. Американские политики на этот раз спасли ситуацию — они уговорили "обосравшегося" Леско бежать в Штаты, а "трон" уступить Эстимэ. Покладистый Леско, немного подумав для приличия, "подал в отставку", то есть тайком погрузился вместе со своими чемоданами в американский транспортный самолет, поджидавший его на аэродроме Порт-о-Пренса, и отбыл на нем в Майями. Это и была единственная осуществленная в этот период американцами военная операция, но явно не на нее намекал Даррелл на похоронах полковника Вилкинсона в 1966 году. Однако если поднимать вопрос об участии Вилкинсона в какой бы то ни было операции, то можно вполне определенно предположить, что Даррелл всего лишь "поднимал акции" своего патрона перед ограниченным кругом ничего не смысливших в военных операциях лиц, просто-напросто подменив персонажей… И он ничем не рисковал, даже если бы обман (или "рассеянная неточность") открылся.

Как мы теперь знаем, 5 декабря 1945 года было подозрительно богатым на урожай событий, произошедших на довольно ограниченном участке, входящем или непосредственно прилегающем к Бермудскому Треугольнику. Если эти события постараться связать между собою, то картина получается довольно интересная. Во-первых, именно 5 декабря в районе Багамских островов (или в Мексиканском заливе — кому как хочется) исчезают пять бомбардировщиков-торпедоносцев, вылетевших на "учебное бомбометание" на полигон в Бимини. Во-вторых именно 5 декабря в тысяче километрах от Флориды и двухстах от Гаити исчезает управляемая "сталинскими агентами" Баардсеном и Свигурдсеном и принадлежащее "красному барону" Хеггеру грузовое судно "Рамона". И в-третьих, именно 5 декабря, судя по воспоминаниям Карла Даррелла, полковник Вилкинсон разработал, подготовил, и даже поучаствовал в "одной из самых замечательных боевых операций американских ВВС всего последующего десятилетия!"

Глава 8. Снова 5 декабря

Теперь самое время разложить все по полочкам, потому что иначе представить себе цельную картину произошедшего будет совсем непросто. Но начать следовало не с фактического начала, а так сказать, с логического, и именно с того самого момента, как торпедоносцы лейтенанта Тэйлора поднялись в воздух. Они взлетели один за другим в 14 час. 10 мин, и при полной боевой нагрузке и на экономической скорости могли продержаться в воздухе около шести часов. За это время они могли покрыть расстояние в полторы тысячи километров, а с подвесными баками — вдвое больше. Однако в тот день дополнительных баков на самолеты не устанавливали, зато торпеды подвесили нового типа МК-45-I, под крылья подвесили напалмовые бомбы, а для пушек и пулеметов погрузили небывалое прежде количество патронов, одним махом увеличив полезную нагрузку более чем в полтора раза относительно расчетной. Таким образом, дальность действия "эвенджеров" снизила с полутора до тысячи километров. Однако до полигона на Бимини, где Тэйлор должен был "отбомбиться", было не более 70 километров — пятнадцать минут лёту. С той высоты, на которой должны были лететь самолеты, было прекрасно видно Флориду на западе, Багамские острова на востоке, а если хорошенько приглядеться, то можно было различить и Кубу на юге, С таким запасом горючего, какой имелся на "эвенджере", заблудиться в пределах этой ограниченной акватории можно было только намеренно.

Или же сделать вид, что заблудился.

И вот тут самое время вытащить на свет божий уже знакомую нам фамилию: Боулинг. Полковник Джозеф Боулинг, офицер морской авиации США.

Глава 9. "Товары" Сталина

…Если хорошенько приглядеться, то не без некоторого труда, правда, можно обнаружить, что Джозеф Боулинг и Джозеф Райтлер имеют очень и очень много общего. И тот и другой — полковники одного рода войск, и тот и другой — Джозефы, и у обоих их — жены-иностранки… Грасс откопал целую кучу мелочей, роднящих этих двух персонажей, но самое главное, что не может пройти мимо внимания даже самого рассеянного исследователя — оба эти человека во время войны "имели дело" с центральноамериканскими и карибскими повстанцами-марксистами. Правда, в сорок пятом они, по-видимому, ходили в разных рангах, но это для данного расследования не так существенно, как кажется. После недолгих умозаключений Грасс пришел ко вполне резонному выводу, что Джозефа Боулинга никогда на свете и не существовало, а его место как раз и занимал Джозеф Райтлер. Если верить плимутскому "Поляроиду", то Райтлер находился в таинственном самолете, "корректировавшем" на радарах и пеленгаторных станциях Форт-Лодердейла местоположение 19-го звена лейтенанта Тэйлора. Но если этому же "Поляроиду" не верить, то вполне резонно предположить, что в этом самолете сидел не кто иной, как… пилот-инструктор капитан Берт Вилкинсон, а сам Райтлер на всех парах несся в "эвенджере" с бортовым номером FТ-28 навстречу к тому, к чему сейчас, спустя более пятидесяти лет понесемся сейчас и мы — навстречу одной из самых первых жертв пресловутого Бермудского Треугольника, на встречу с таинственной "Рамоной"…

Можно не рисковать оговориться, совместив понятие "таинственный" со словом "Рамона". И вовсе не потому, что ее исчезновение для всех было окутано дымкой тайны. Дело в том, что эпитет "таинственный" к этому пароходу стали применять еще задолго до того, как всерьёз заговорили об его исчезновении. Когда "Рамона" загрузилась в Ставангере динамомашинами, предназначенными для Гаити, то многие всерьёз поговаривали, что грузоотправитель сошел с ума, потому что на всем острове вряд ли отыщется хоть одно место, где "эти черномазые" смогли бы применить хоть одну из этих самых динамомашин, а ими "Рамона" была набита под самую завязку. Грасс навел соответствующие справки и ему стало ясно, в чем именно тут было дело. На Гаити к тому времени существовала только ОДНА электростанция, которая вполне обеспечивала электричеством ВСЮ страну, и та принадлежала американцам, которые в услугах скандинавских производителей, ясное дело, не нуждались никоим образом. Но исследователю также стало известно, что в это же самое время в этих услугах очень сильно нуждался товарищ Сталин. И когда он наконец совершенно случайно узнал, что в начале ноября 1945 года злополучную "Рамону" видели с американской подводной лодки у мыса Нордкап (самой северной оконечности Европы), когда она, подгоняемая мощными водами Гольфстрима, мчалась не на юг, куда ей было положено, а на восток, в сторону Баренцева моря, то никаких сомнений в том, что в обратном рейсе в её трюмах находились уже "товары" советского "производства", у Грасса не осталось. Но какие такие "товары" мог экспортировать Советский Союз в том тяжелом для себя сорок пятом кроме леса, к перевозке которого "Рамона" была явно не приспособлена?

Грасс недолго изводил себя поисками правильного ответа на так мучивший меня этот непростой вопрос, и ему даже не потребовалась помощь Кушмерчика, чтобы все правильно понять. Это было столь очевидно, что никакому сомнению не подлежало. Расплатиться за такое необходимое ему в тот момент "шведское электротехническое оборудование" Сталин мог только тем, чего у него скопилось больше, чем надо — оружием из собственных арсеналов.

Глава 10. Тэйлор и УСС

Итак, в конце концов выяснилось, где именно болталась "Рамона" целый месяц после того, как вышла из гавани Ставангера, тогда как для перехода из Швеции на Гаити ей понадобилось бы от силы полторы-две недели. Естественно, она грузилась оружием, так необходимым готовым поднять в далекой тропической стране "знамя коммунизма" неграм — в Мурманске или Архангельске. Недаром после ее таинственного исчезновения в злополучном Бермудском Треугольнике американцы заморозили в своих банках все активы бразильского миллионера Марко Хеггера, и "освободили" их только тогда, когда тот решил не затевать шумихи вокруг исчезновения своего корабля. Однако можно думать, что он не рыпнулся бы даже в том случае, если бы американцы не вмешались, потому что ему, также как и им самим, реклама была абсолютно не нужна.

Теперь примерно можно представить себе, как развивались бы события на Гаити, если бы сталинское оружие все-таки попало к неграм в руки. В принципе, это может смоделировать кто угодно, если будет опираться на аналогичные события, происшедшие 14 лет спустя на соседней Кубе. Однако вместе с тем никто не сможет лучше бывшего польского шпиона Кушмерчика смоделировать другую ситуацию. Когда американцы внушили Эстимэ, что от коммунистов на Гаити неграм никакого добра не дождаться хоть тысячу лет, и будущий президент, поразмыслив над предложенными перспективами, решил "сдать" американцам "Рамону" со всеми потрохами, то последним ничего больше не оставалось сделать, как ликвидировать ее, да поскорее. Конечно, у президента Трумэна так и чесались руки прищемить хвост Сталину, захватив плавучий арсенал м предоставив миру прямые доказательства вероломности бывшего своего союзника, однако здравомыслие пересилило, и до международного скандала дело не дошло. Проблему следовало решить тайно, чтобы "не дразнить гусей", которыми были переполнены банановые республики в 1945 году, вот тогда-то и было задействовано "знаменитое" 19-е звено лейтенанта Тэйлора… Дальнейшее развитие событий предсказуемо, тем более что почти каждая веха в этом самом развитии прекрасно подтверждается полученными в ходе дальнейшего изучения ситуации данными. Так как прибытие "Рамоны" в контролируемый коммунистами Алексиса Гонаив решено было не допустить любой ценой, вся операция должна была быть проведена в открытом море, вне видимости берегов. В полночь с 4-го на 5-е декабря "Рамона" находилась менее чем в ста милях от гаитянских берегов, и в сорока милях от острова большая Инагуа из группы Багамских островов, контролирующихся англичанами. Однако на близлежащей авиабазе Агуэдилья на Пуэрто-Рико не было самолетов, готовых к немедленному вылету, а задерживать проведение операции хоть на час было очень опасно — было ясно, что как только "Рамона" приблизится к Наветренному проливу, разделяющему Гаити и Кубу, ни о какой секретности можно уже не задумываться. Для немедленных действий оставалась лишь одна возможность — самолеты в Форт-Лодердейле, расположенном в тысяче километров от нужного места…

Как уже говорилось, исследователям не удалось установить, чем именно занимался на базе Форт-Лодердейл "пилот-инструктор" Берт Вилкинсон до 5 декабря 1945 года, однако предыдущая деятельность самого лейтенанта Тэйлора для них секрета не представляет никакого. Во всех "компетентных" источниках, к которым Грасс до этого по наивности обратился, когда решил проявить осторожный интерес к Бермудскому Треугольнику много лет назад, утверждается, что лейтенант Тэйлор был "опытным пилотом, за плечами у которого было 2500 лётных часов". Однако Анджей Кушмерчик смог прибавить к активу Тэйлора еще 3 тысячи часов, и в итоге получается, что общий налёт до этого у лейтенанта составлял весьма внушительную цифру. Для обычного лейтенанта это, конечно, многовато (даже слишком), но весь фокус-то и состоит в том, что Тэйлор, оказывается, в 45-м был не простым лейтенантом!

Строго говоря, на момент своего исчезновения в Бермудском Треугольнике Тйлор вообще не был лейтенантом. Прискорбно, что этот факт как-то прошел мимо таких компетентных исследователей как Берлитц, Куше и иже с ними. Оказывается, в "секретных шкафах" на радиостанции "Свободная Европа" хранились более исчерпывающие данные, касающиеся интересующего нас в данный момент лица. Если верить именно этим данным, а не научно-популярным книжкам, например, то Чарльз Тэйлор лейтенантские классы прошел еще задолго до начала второй мировой войны. А в 1945-м он имел звание КАПИТАНА флота. Если искать аналогий в военно-морских флотах многих других государств (в том числе и в советском), то это будет звучать так: капитан-лейтенант. Сами понимаете, что эта разница между простым лейтенантом и капитан-лейтенантом если не огромная, то довольно существенная — лет десять, не меньше, если уж выражать это все временными пространствами выслуги лет. Пока доподлинно неизвестно, в какой инстанции была допущена ошибка, и была ли она ВООБЩЕ, но суть этого нюанса сводится к следующему: командир 19-го звена был не просто опытным летчиком, а опытным лётчиком с солидным стажем, что исключало ошибки в управлении подразделением самолётов в любых условиях, приписываемые ему "разоблачителем" Лоуренсом Куше. Однако, подобно мифическому Боулингу, против немцев или японцев во время войны Тэйлор не дрался, а всю войну "просидел" на лейтенантской должности — командиром звена. Ну не смешено ли?

Но весь смех проходит, стоит только осознать тот факт, что все эти данные, хоть и до изнеможения скудные, хранились не где-нибудь, а в архивах ЦРУ. Сами понимаете, по пустякам такие вещи храниться политической разведкой не будут. Короче, Чарли Тэйлор в 1945 году командовал подразделением, выполнявшим личные задания самого директора Управления Стратегических Служб (несколько позже реформированного во всем известное ЦРУ) Уильяма Донована.

Глава 11. Решение

Любой советский человек с самого детства прекрасно знает, на какие пакости способно ЦРУ, лишь бы добиться своего. О проделках тайных агентов ЦРУ написаны миллионы книг и сняты миллиарды фильмов, и потому предстоящая задача очерчена более скромными рамками — она ограничится реконструкцией некоторых произошедших в том далеком 45-м событий, и это станет возможным благодаря многочисленным свидетельствам, появившимися в поле зрения многих специалистов по Бермудскому Треугольнику в разные времена и благодаря совершенно разным обстоятельствам. Однако, как это не прискорбно, а в багаже этих же исследователей имеется немало фактов, которые просто так, не прибегнув к помощи голой фантазии, не объяснить. Ну вот куда, спрашивается, прицепить такой факт, пролежавший на "пыльной полке" более полувека — это зарегистрированный властями рассказ кубинского рыбака, который как-то выловил сетями в проливе Инагуа к северу от кубинского города Баракоа большой ящик с… немецкими фаустпатронами?

Продолжая эту тему, необходимо добавить, что случилось это событие в 1949 году, и абсолютно все кубинцы, с которыми по этому поводу разговаривал Грасс, уверены, что ящик "свалился" с фашистской подводной лодки, которыми буквально кишели эти воды во время войны. Но никто из них так и не ответил на недоуменный вопрос канадца: что ИМЕННО могли делать ИМЕННО фаустпатроны и ИМЕННО на подводной лодке?

Вопрос этот не лишен своеобразной логики, которая по каким-то непонятным причинам ускользнула тогда от понимания всех опрашиваемых. Но сам-то исследователь понимал всё совершенно иначе — ведь если немцы не собирались поднять где-то в окрестностях Карибского моря или Мексиканского залива какого-нибудь восстания, то этим самым фаустпатронам делать на подводной лодке было абсолютно нечего. Фаустпатрон — оружие не морское, и предназначено оно исключительно для ближнего боя с танками и брон емашинами всех типов. Определенно ясно, что "пулять" с подводной лодки бронебойной гранатой кумулятивного действия по кораблям противника вряд ли было не только разумно, но и возможно. Но вот на Гаити, в Порт-о-Пренсе, в 1945-46 годах против броневиков правительственных войск или танков готовой высадиться на острове американской морской пехоты это оружие было единственным и разумным, ивозможным средством. Совершенно понятно, что хоть Трумэн во многих вопросах и был глупее Сталина, но решив не захватывать "Рамону", а попросту утопить ее, он проявил верх так необходимого ему в те годы благоразумия (в контрасте с популярностью Рузвельта, конечно) — в противном случае он никаким образом не смог бы связать "Рамону", нагруженную оружием НЕМЕЦКОГО ПРОИЗВОДСТВА с версией о вмешательстве "друга всех народов" в американские дела в Западном полушарии. Да он не смог бы доказать даже того, что она грузилась этим оружием ИМЕННО в советском порту! А если он не мог этого доказать, то он не мог доказать вообще ничего. Вот он и призвал на помощь всесильного шпиона, дипломата и террориста Уильяма Донована, который хоть тоже ничего не мог доказать, но зато он прекрасно мог нажать на "тайный курок" да и "застрелить" опасный груз, что называется наповал… чтобы НЕ ДРАЗНИТЬ ГУСЕЙ.

Следующее. Дальность полета задействованных в операции "эвенджеров" позволяла дотянуться Тэйлору до "Рамоны", но не позволяла самолетам возвратиться назад, или хотя бы добраться до Пуэрто-Рико. План операции был разработан буквально за несколько часов, но в нем было учтено ВСЁ. Если уж 19-му звену суждено было исчезнуть при выполнении тренировочного полёта, то должны были исчезнуть ВСЕ члены экипажей, иначе потом могли возникнуть совершенно ненужные вопросы. После уничтожения "Рамоны" "эвенджеры" приводнились в море в заранее условленной точке, и были подобраны… летающей лодкой "Мартин Маринер"!

Глава 12. "Мартин Маринер" и "Банана Ривер"

…Летающие лодки "Маринер" фирмы "Мартин" совершенно справедливо считали "летающими цистернами", однако это определение касалось лишь первой серийной модификации Р-2, к конце 1945 года почти полностью замененной на более усовершенствованный вариант Р-3. На поиски 19-го звена 5 декабря вылетел именно этот вариант "Маринера", лишенный практически всех недостатков своего предшественника. Помимо прочих усовершенствований на этом самолете была значительно увеличена скорость полета — благодаря двум мощным двигателям "Double Wasp-2500" он летал в полтора раза быстрее тяжело нагруженных одномоторных торпедоносцев "эвенджер", и потому, вылетев с базы якобы на их поиски в 19.50, мог появиться в нужной точке еще ДО ТОГО, как 19-му звену пришлось приводниться, выработав топливо. Пока Райтлер-Боулинг болтался на своем "ретрансляторе" в воздухе над открытым морем в восьмидесяти милях от мыса Канаверал, изображая на радаре "летающую лодку", "Мартин Маринер" во весь дух несся в точку рандеву с "эвенджерами" Тэйлора. На его борту, как уже говорилось, было 13 членов экипажа, но это был непростой экипаж, учитывая специфику базы, с которой эти люди вылетели…

База, известная всему миру под названием "Банана-Ривер", была местом подготовки пилотов эскадрилий, входящих в состав так называемых "третьих специальных сил". Про эти самые "третьи силы" долгое время никто не знал, и только в конце 60-х, в связи с массовым проникновением советских шпионов в разведывательные структуры США и других капиталистических стран и последовавшей за этим шумихи по поводу "разоблачений подрывной деятельности ЦРУ", кое-что об этих структурах появилось в массовой печати. Конечно, вся эта информация была до крайности искажена, но самое главное все же было понятно. "Третьи силы" — это диверсионные подразделения американского флота, напрямую подчиняющиеся отделу "ОСПО" (отдел по осуществлению секретных политических операций) в структуре УСС под руководством самого У.Донована. Когда в 1947 году УСС путем сложных эволюций реорганизовалось в ЦРУ, то обе базы — и в Форт-Лодердейле, и "Банана-Ривер" стали частью единой системы. Но 5 декабря 1945 года на базе "Банана-Ривер" были собраны только самолеты, принадлежавшие "третьим специальным силам", и членами экипажей этих самолетов были, выражаясь более понятным языком, "агенты ЦРУ", так что симулировать исчезновение "Маринера", вылетевшего на спасение летчиков из вынужденных приводниться далеко в море "эвенджеров", не составляло особого труда. Самолет Райтлера, с самого начала операции барражировавший вне пределов видимости береговых радаров, и до этого ретранслировавший специально срежиссированные заранее "переговоры" летчиков Тэйлора с базой, в нужное время вышел в нужную точку, подменил собою гидросамолет. "Маринер", резко снизившись, ушел на задание, а Райтлер, продолжая "играть", изобразил его гибель.

Дальше — проще. "Эвенджеры" Тэйлора нанесли по "Рамоне" неотразимый и убийственный удар, обстреляли из бортовых пушек и выжгли напалмом поверхность океана в районе боя, уничтожив все, что всплыло с утопленного корабля и могло бы пролить хоть какой-то свет на произошедшее, после чего "упали" в море в заданной точке, где все экипажи были подобраны "летающей цистерной", даже не успев замочить ног. Когда же на другой день начались массовые поиски шести пропавших накануне самолетов, все подчиненные Тэйлора с командиром во главе наверняка отсиживались на какой-нибудь секретной базе разведки флота, ожидая вызова в Вашингтон, где их ждали награды за успешно выполненное задание, а также новые паспорта с новыми именами и фамилиями. Естественно, новое и весьма почетное место службы им всем тоже было гарантировано.

Америка ценит своих героев.

Заключение

В заключение стоит сказать еще вот что. Учитывая то, что за это дело с исчезнувшими "эвенджерами" в свое время взялись такие признанные в своих кругах авторитеты, как Чарльз Берлитц и Лоуренс Куше, трудно сейчас добиться "беспристрастного" расследования дела. Но факты, которые спустя столько десятилетий продолжают всплывать на радость всеядной публике, не так-то и просто объяснить, используя только лишь теории, которые взяли на вооружение эти две бесспорно яркие личности. Пытаться раскрыть загадку Бермудского Треугольника, игнорируя информацию, скрытую в обширных "кладовых" ЦРУ, ФБР, ПЕНТАГОНА (и КГБ, и ГРУ, и ФСБ, если уж быть последовательным до конца) — это то же самое, что пытаться, например, решать проблему синтеза белка, изучая историю средневекового колдовства. Так было со многими тайнами ХХ века, стоит только вспомнить хотя бы дело "Петрозаводского феномена 1977 года", которое всерьез связывали с пресловутыми НЛО, или дело "Призраков рейса 401", которое вообще уже граничило с каким-то малопонятным оккультным бредом под красивым м многозначительным названием "Рутения". Когда какой-нибудь более-менее здравомыслящий исследователь, подобный Грассу или Кушмерчику, принимается за какое-нибудь новое расследование, ему, конечно же, и в голову не приходит мысль о том, что в поисках нужных фактов и объяснений придется лезть куда-то в "сопредельные пространства", выдуманные всякими хиромантами и уфологами. Каждый раз его огорчает только одно — это крепость запоров хранилищ всяких спецслужб, в которых запрятаны, без сомнения, ключи от многих волнующих любознательное человечество тайн и загадок не только ХХ столетия, но и всей истории цивилизации в целом…

Но, как говорят в Одессе, "такова се-ля-ви". Каста современных жрецов общества в лице КГБ, ЦРУ и иже присных невероятно сильна, и рассчитывать на милость власть предержащих не только бессмысленно, но и опасно. Поэтому и плодятся подобные Берлитцы и Куше, расчерчивающие свои трассы к полюсу тайны по кривой, в обход недоступных им бастионов, в которых и скрыты по большей части НАСТОЯЩИЕ СОКРОВИЩА. Если даже и попадется этим людям случайно какой-то интересный факт, не вписывающийся в заранее разработанную ими теорию, то они попросту объявляют его фальшивкой, особенно упирая на "очевидную некомпетентность" откопавших его исследователей. Таким убийственно простым образом и размножаются пресловутые "прорехи" и "хвосты", сопровождающие каждое интересное начинание. Впрочем, бороться с таким положением вещей бесполезно ввиду вышеизложенных причин. Поэтому общеизвестный и вполне справедливый тезис о том, что уничтожить порок можно только лишь путем устранения причин, его породивших, является единственно верным в сложившейся на фронтах исторической науки ситуации.

А пока эти самые "причины" уничтожить не представляется возможным, придется нам всем довольствоваться всякими "официальными версиями".

Да ещё, пожалуй, рассчитывать на возможности собственного воображения.

Часть 5. За кулисами "Филадельфийского эксперимента"

"Невидальщина — не небывальщина".

Русская поговорка.

…"Филадельфийский эксперимент". Очень многие знакомы с этим делом только лишь по одноименному фантастическому фильму, основанием для сценария которого послужила книга известных американских литературных затейников-мистификаторов ХХ века Чарли Берлитца и Уильяма Мура. Однако очень немногие посвящены в самую суть дела, и уж мало кто по-настоящему связывает "Филадельфийский эксперимент" с проблемой НЛО, а между тем корни "Розуэлла-47"[54], по мнению Берлитца и Мура, произрастают именно из 1943 года, того самого года, когда проводился этот таинственный "Филадельфийский эксперимент". И на самом деле, при более-менее детальном ознакомлении с этим вопросом, возникает некоторое убеждение, что без одного не было бы и другого, только непонятно, что было причиной, а что следствием. Берлитц и Мур предлагают нам версию, которая уводит далеко за пределы человеческого понимания устройства мира, и в итоге создается впечатление, что они и сами не понимают, что именно хотят доказать. Между тем новые сведения, полученные более целеустремленными исследователями, позволяют предположить, что корни проблемы следует искать вовсе не в небесах, а на земле, и эти корни носят такой прозаический характер, что на первый взгляд это может показаться невероятным. Впрочем, тут следует разобраться по порядку, и только ознакомившись с сущностью всего дела, можно начать делать какие-либо выводы. Итак, вкратце это дело выглядело так.

Глава 1. "Письма Альенде" и другие "Факты"

…2 августа 1955 года в Управление военно-морских исследований в Вашингтоне, на имя его начальника, адмирала Натаниэля Г.Ферта, пришла бандероль без обратного адреса, в которой обнаружилась книжка известного американского астрофизика Морриса Джессупа под интригующим названием "Аргументы в пользу НЛО". Книжка была изрядно потрепана, и ее страницы были испещрены многочисленными пометками, краткими комментариями и подчеркиваниями отдельных фраз и предложений. Было очевидно, что неведомый адресат хотел привлечь внимание начальника УМИ к тому факту, что он обладает обширной информацией по интересующим военных вопросам относительно происхождения НЛО, а так же сопутствующих этим вопросам вещах, в частности загадочному исчезновению кораблей, самолетов и людей в районе таинственного Бермудского треугольника, необъяснимому падению с неба различных предметов, необычных бурь и облаков и многого-премногого другого, о котором в своей книге так красочно написал Джессуп.

Однако адмирал Ферт совсем не заинтересовался этим странным посланием, сочтя его неумным розыгрышем, даже более того — он приказал присланную книгу с пометками уничтожить. Тем не менее приказ этот по каким-то причинам выполнен не был, и "исправленная" книга Джессупа в конце концов попала в руки помощника Ферта, офицера аэронавигационных проектов морской пехоты Даррела Риттера, который решил оставить эту книгу себе, как он впоследствии выразился, для личного развлечения. Однако развлекался Риттер недолго — изучив пометки более детально, он подумал о том, что всё это дело может иметь гораздо серьезный смысл, чем представляется с первого взгляда, потому что некоторые фрагменты касались вещей, к которым тогда и на самом деле проявляли особый интерес некоторые военные учреждения — это были исследования в области антигравитации. Через некоторое время Риттер показал книгу двум другим сотрудникам УМИ, которые в тот момент принимали участие в создании первого искусственного спутника Земли, и потому, по мнению майора, это могло касаться их в первую очередь. "Счастливцами" были офицеры ВМС Джордж Гувер и Сидней Шелби, и изучив, в свою очередь, книгу Джессупа более досконально, чем это сделал начальник УМИ, они решили переговорить с самим автором, для чего позвонили ему и попросили приехать в Вашингтон.

…Моррис Джессуп, внимательно прочитав чужие пометки в своей книге, в конце концов заявил, что они наверняка являются плодом творчества явно душевнобольного человека, тем не менее, оговорился он, некоторые моменты все же заслуживают определенного внимания. Например, примечания к главе, где Джессупом вскользь описывался некий эксперимент, проведенный, по слухам, в 1943 году на базе ВМС в Филадельфии с целью добиться невидимости военного корабля с помощью так называемых "пульсирующих силовых полей". По мнению Джессупа, этот эксперимент в действительности мог иметь место, и хотя примечания, сделанные неизвестным "рецензентом", ничего нового к его версии не добавляют по причине неопределенности источников, но теоретическая база при условии удачной ее разработки выглядит в весьма выгодном свете. Вдобавок Джессуп признался Шелби и Гуверу, что у него имеются несколько писем, присланных ему вскоре после опубликования книги "Аргументы в пользу НЛО" человеком, который называл себя в этих письмах Карлосом М. Альенде, и в которых заявлял, что был очевидцем кратковременного исчезновения экспериментального эскадренного миноносца "Элдридж" из своего дока в Филадельфии 16 октября 1943 года, а также перечислял данные некоторых лиц, которые якобы были к этому эксперименту причастны и выдвигал кое-какие соображения по этому поводу.

Альенде в частности утверждал, что проведенный военными во время войны эксперимент хоть и доказал правильность некоторых выводов Альберта Эйнштейна относительно разработанной этим выдающимся ученым в 1927 году Единой теории поля, но ввиду недостаточной технической оснащенности экспериментаторов закончился страшным провалом и повлек многочисленные человеческие жертвы, и что военные тщательно засекретили всё это дело, дабы избежать обвинений в некомпетентности а также прочих смертных грехах. Однако вместе с этим Карлос Альенде заявил, что, по его мнению, военные все же не остановились после провала в своих исследованиях полученного феномена, и воспользовались результатами неудавшегося эксперимента для производства НЛО, существование которых Джессуп так настойчиво рекламировал в своей книге.

Шелби и Гувер, ознакомившись с предоставленными Джессупом письмами Альенде, тут же присовокупили их к "делу Джессупа", и вскоре в результате их стараний, на свет появилось издание книги "Аргументы в пользу НЛО" с пометками неизвестного "очевидца" и письмами Альенде, размноженное ограниченным тиражом исключительно для предоставления "влиятельным людям из руководства". Книга была снабжена также пространным предисловием самих Шелби и Гувера, но дальнейшая судьба этого тиража прослеживается с огромным трудом. Джессупу был обещан один экземпляр, но получил он его, или нет, неизвестно. Сразу после истории с письмами Альенде Джессуп забросил всякую профессиональную деятельность и уединился в своем доме на окраине Майами во Флориде, зарабатывая на жизнь переизданиями своих ранее написанных трудов, а спустя три с лишним года покончил жизнь самоубийством, отравившись выхлопными газами в собственном автомобиле (кое-кто всерьез полагает, что Джессупа попросту убили правительственные агенты, потому что он "слишком много знал" и в любой момент мог "проговориться").

Однако один экземпляр, предназначенный для высшего военного руководства, какими-то не совсем понятными путями попал в руки широкоизвестного популяризатора НЛО и других необъяснимых природных феноменов Чарльза Берлитца. Берлитц, переговорив со своим соавтором Уильямом Муром, пришел к определенному выводу, что письма этого таинственного Альенде все же заслуживают того, чтобы начать собственное расследование под громким названием "Филадельфийские эксперимент" и выжать из этого дела много такого, что позволит сочинить очередной "убойный" бестселлер. Финансировать поиски Альенде в этом направлении вызвался хозяин балтиморской газеты "Тайные события и секретные факты" Роберт Деншем. Эти увлекательные поиски продолжались больше года, и после встреч с несколькими "лже-Альенде", готовых за соответствующую сумму продать "свою историю", в 1969 году исследователям улыбнулась долгожданная удача. Настоящий автор писем Джессупу был наконец найден, и Берлитцу и Муру удалось провести с этим человеком несколько весьма важных, на их взгляд, бесед.

…Во время войны Карлос Альенде (по другим источникам — Карл Аллен) был простым матросом, и с августа 1943 года по январь 1944-го служил на американском торговом корабле "Эндрю Фьюресет", только-только построенном на верфи "Кайзер индастриз" в Калифорнии и вступившем в строй, в качестве члена палубной команды. 16 октября 1943 года "Фьюресет" находился у причала в Филадельфии, а напротив него в доке в тот день стоял эскадренный миноносец "Элдридж", с которым в один прекрасный момент, как утверждает Альенде, стало твориться что-то невероятное. Довольно большой корабль водоизмещением почти полторы тысячи тонн, вдруг внезапно…исчез!

"…Я видел, как воздух вокруг корабля легко и очень постепенно становился темнее, чем воздух, окружающий место действия… — рассказывал Альенде, вспоминая события того дня. — Через несколько минут я увидел, как облаком поднимается вверх молокообразный зеленоватый туман. Я думаю, это было какое-то силовое поле… Я также видел, как после этого "Элдридж" быстро сделался невидимым для человеческого глаза, и при этом в морской воде остался неправдоподобно четкий отпечаток киля и днища этого корабля. Если попытаться описать звук, сопровождающий возникшее силовое поле, когда оно кружило вокруг "Элдриджа"… ну, сначала возник такой жужжащий писк, который быстро изменялся, превратился в гудящее шипение, а потом усилился до бурлящего грохота, точь-в-точь бурный поток…"

…Дальше Альенде ссылается на газетную заметку, которую читал, находясь, по его собственным словам, в увольнении на берегу в Филадельфии через несколько дней после описанных событий. В статье, названия которой он сейчас не помнит, сообщалось о том, как несколько моряков с "Элдриджа" спустя три дня после эксперимента без разрешения своего начальства покинули базу и совершили нападение на "Матросский отдых" — так назывался кабачок при местной морской верфи. Корреспондент газеты, написавший статью, утверждает, что изрядно "заложившие за воротник" моряки могли запросто превращаться в невидимок, повергнув своими поступками всех официанток и посетителей в обморок и шок. Однако больше об этом газеты не написали ничего, и потому Альенде, по его собственным словам, мог следить за этим делом только по циркулирующим в матросской среде слухам. Одним из таких слухов, претендующем на наибольшую достоверность, была сказка о том, что во время эксперимента эсминец якобы каким-то образом перенесся в Норфолк, отстоявший от верфи почти на 200 миль (350 км), и побыл там несколько мгновений перед тем, как материализоваться на старом месте в доке Филадельфии.

Потом Альенде заявил, что по прошествии времени из иных источников ему стало известно об этом странном эксперименте следующее: испытания были проведены в целях выяснения возможности достижения полной невидимости военного корабля вместе с экипажем при выполнении боевого задания посредством создания определенного вида энергетического или силового поля вокруг испытуемого корабля. Эксперимент был инициирован засекреченной группой известных американских ученых, которые занимались разработкой принципа невидимости с довоенных времен, приняв на вооружение Единую теорию поля Альберта Эйнштейна, и что сам Эйнштейн также какое-то время принимал в этих работах участие. К 1943 году техническое обеспечение эксперимента еще не было доведено до полной готовности, но ввиду тотального закрытия правительством всех научных разработок, которые не сулили практического применения к концу войны (который уже отчетливо маячил на горизонте), ВМС все же решилось на его проведение на свой страх и риск, причем времени на то, чтобы подобрать более подходящее место, корабль и экипаж, практически не оставалось. Военные надеялись, что ученые не подведут, и "выйдет всё как надо"…

Однако в итоге вышло совсем не так, как хотелось военным. В результате воздействия силовых полей "Элдридж" не стал невидимым, а попросту телепортировался в не обусловленную экспериментом точку, отстоящую от Филадельфии на сотни миль. И хоть после прекращения воздействия на него силовых полей корабль тут же вернулся обратно, но последствия этого воздействия стали роковыми для многих членов экипажа. Альенде утверждал, что команда эсминца отреагировала на происшедшее по-разному: с одними на первый взгляд ничего не случилось, но впоследствии некоторые из них исчезли прямо на глазах окружающих, а другие сошли с ума и попали в психбольницу. Еще некоторые покончили жизнь самоубийством, а пять или шесть человек умерли впоследствии от воздействия на жизненно важные органы их организма силового поля…

Кроме всего прочего Альенде назвал несколько имен, которые якобы смогли бы подтвердить его наблюдения 16 октября 1943 года, так как в момент исчезновения "Элдриджа" эти люди находились рядом с ним на палубе "Фьюресета", а также предоставил некоторые сведения о руководителях и участниках проекта по созданию эффекта невидимости, которые он добыл уже после войны по своим каналам. Раскрыть источники он, правда, наотрез отказался, сославшись на неких "своих друзей в верхних эшелонах власти", однако информации, предоставленной им Берлитцу и Муру, вполне хватало для того, чтобы продолжить столь перспективное, на их взгляд, расследование.

По словам самих исследователей, дело по выявлению участников и вдохновителей небывалого проекта было в высшей степени трудоемким, но в конце концов это был их хлеб насущный, и потому они сочли нужным продолжить дальнейшее сотрудничество с Робертом Деншемом — намечающееся расследование требовало немалых финансовых средств. Правда, это расследование растянулось на добрый десяток лет, однако итог стараний Берлитца и Мура оказался довольно впечатляющим — ими были опрошено множество лиц, которые хоть и не принимали личного участия в подготовке к эксперименту, но многое о нем знали. Некоторое подозрение, впрочем, вызывает та легкость, с какой эти лица поделились с исследователями секретами высшей государственной важности, а также тотальная замена настоящих имен псевдонимами, однако поклонников творчества Берлитца и Мура такая "мелочь" никак не смутила. Главное заключается в том, что в случае с "Филадельфийским экспериментом", по мнению исследователей, американское правительство поступило точно также, как поступило впоследствии и в случае с "Розуэлльским инцидентом" в 1947 году — тщательно засекретило все свои деяния, не пожелавших молчать участников объявило сумасшедшими, фантазерами или дешевыми мошенниками, а особо опасных попросту устранило физически — как это в подобного рода делах обычно и бывает.

Смысл утверждений Берлитца и Мура относительно происшествия в 1943 году с эсминцем "Элдридж" до ужаса прост: в проведении "Филадельфийского эксперимента" наверняка могли участвовать инопланетные пришельцы, с которыми армия вступила в контакт еще до войны (и сотрудничает до сих пор), и потому тотальное появление НЛО над территорией США начиная с 1947 года — это логически следующий шаг в отношениях землян с пришельцами. Из этого, правда, проистекает такой же логический вывод, что в таком случае автором теории Единого поля, теории Относительности и многих других теорий является вовсе не Энштейн, однако выводы такого характера ни Мура, ни Берлитца нисколько не пугают — если уж играть, так по крупному, а на одном только Энштейне история науки не кончается.

Глава 2. Дональд Кремнер выражает сомнение

…Однако кроме Берлитца и Мура отыскались и другие исследователи, которые заинтересовались "Филадельфийским экспериментом" настолько, чтобы провести свое собственное расследование и прийти к выводам, несколько отличающимся от выводов этих двух экстраординарных личностей. Одним из таких исследователей оказался полковник ВВС США в отставке Дональд Кремнер, который на досуге, обеспеченном солидной пенсией, решил заняться разгадыванием всяких загадок истории, связанных с американским военным ведомством. Когда ему в 1985 году попалась на глаза книга Берлитца и Мура "Филадельфийский эксперимент", он обнаружил в ней такие детали, касающиеся некоторых известных ему не понаслышке лиц, что это показалось чересчур странным и даже подозрительным. В первую очередь Кремнера очень удивило упоминание о некоем Питере Моусли, первом офицере транспорта "Эндрю Фьюресет", который якобы в момент исчезновения "Элдриджа" находился рядом с Альенде и вместе с ним наблюдал за тем, что происходило с эсминцем.

Моусли был родственником Кремнера — он был женат на двоюродной сестре жены отставного полковника, и во время второй мировой войны служил на военных транспортах, перевозивших войска и вооружение из Америки в Европу и Северную Африку. Кремнер с ним мало общался, и потому не знал названий кораблей, на которых плавал Моусли, но был уверен, что если бы тот был свидетелем непонятного события, о котором твердил Альенде в своих письмах Джессупу, то Кремнеру рано или поздно стало бы об этом известно — хотя бы от своей жены. Моусли умер где-то в начале 60-х, примерно тогда же умерла и его жена, но в Оклахоме проживал их взрослый сын Роджер, и Кремнер не мешкая связался с ним, чтобы попытаться выяснить все то, что не удалось выяснить ни Джессупу, ни Берлитцу с Муром, ни кому бы то ни было еще.

Роджер Моусли показал своему дяде военные письма отца, которые тот присылал домой начиная с 1943 года, но в этих письмах не оказалось той информации, на которую рассчитывал отставной полковник — во время войны цензурой не допускались упоминания в письмах родственникам о конкретных событиях или военных действиях. Однако кроме писем сохранился дневник Питера Моусли, и когда Кремнер принялся его изучать, то обнаружил, что в нем не хватает многих страниц. Впрочем, вскоре эти страницы отыскались среди других вещей бывшего моряка, но было совершенно непонятно, зачем они были изъяты из тетрадей — ничего интересного в них не было, как, впрочем, и в самом дневнике. Моусли попросту записывал наиболее запомнившиеся ему эпизоды своей службы на флоте во время войны, но никаких сообщений о "Филадельфийском эксперименте", который он якобы наблюдал 16 октября 1943 года вместе с Альенде, не оставил. Зато Кремнер выяснил кое-что другое — оказывается, 16 октября 1943 года Моусли никак не мог наблюдать в филадельфийском доке хоть что-то, потому что именно в этот день он находился от этого самого дока на расстоянии не менее, чем 3500 миль!

Эту деталь было трудно обнаружить, но Кремнеру при беглом осмотре дневника совершенно случайно попалась на глаза строка, где бывший первый офицер "Фьюресета" как бы между прочим записал, что день рождения сына (Роджера) отпраздновал в Оране (Алжир), в порту, который после вторжения американцев в Северную Африку являлся главной перевалочной базой союзников в этом регионе. Как Кремнер узнал, день рождения сына Моусли — 18 октября, и если "Филадельфийский эксперимент" проводился, согласно утверждениям Альенде (а также Берлитца и Мура) 16 октября, то Питер Моусли никак не мог быть его очевидцем. Тут уж приходилось верить кому-то одному — либо Моусли, либо Альенде, но так как версии обоих на данном этапе невозможно было ни проверить, ни опровергнуть, Кремнер стал перепроверять данные, приведенные в своей книге Берлитцем и Муром, более тщательно.

Американские исследователи утверждали, что транспортный корабль "Эндрю Фьюресет" был принят в эксплуатацию в октябре 1942 года и успел совершить несколько рейсов с военными грузами из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса в Австралию и Новую Зеландию, пока его не перевели на восточное побережье США для участия в атлантических конвоях. Карл Альенде, согласно его собственным утверждениям, появился на этом корабле за целых два месяца до "эксперимента" — 16 августа 1943 года, когда "Фьюресет" находился в порту Ньюпорт-Ньюс, расположенном в семи милях от военно-морской базы в Норфолке в самом устье Чесапикского залива, и сразу после этого "Фьюресет" отправился в очередное плавание в составе атлантического конвоя. Конечной целью перехода является Касабланка в Марокко, и 4 октября транспорт приходит обратно в Ньюпорт-Ньюс, где выгружается и встает в док Филадельфии для ремонта, и остается там до 25 октября. Затем снова поход в Северную Африку, на этот раз в Алжир, в порт Оран, и не возвращается в Америку до середины января следующего, 1944 года. После возвращения в Штаты Альенде покидает "Фьюресет" и переходит на другое судно.

Берлитц и Мур сообщают, что эта версия взята ими из официальных документов, предоставленных руководством фирмы "Мatson Navigation Company", которая эксплуатировала "Фьюресет" до 1946 года, но когда они вознамерились отыскать вахтенные журналы корабля за 1943 год, то оказалось, что они якобы были уничтожены по приказу свыше, и никаких дубликатов в природе уже не существует. Все это навевало мысли о том, что военные власти скрывали правду, и это, по мнению Кремнера, было более чем странно — ведь у Берлитца и Мура на вооружении были только две версии, и им-то уж доверять мнению какого-то непонятного бывшего матроса было более глупо, чем официальному заявлению военного командования. Но у Кремнера был дневник Питера Моусли, который опровергал предыдущие версии, включая официальную, и тем самым создавал условия для предположения, что во всей этой истории и на самом деле было что-то не так, причем тут были замешаны совершенно разные силы, преследующие каждая свои собственные интересы.

Теперь Кремнеру следовало заняться эсминцем "Элдридж", официальная биография которого не отличалась от биографии ни одного из подобного рода кораблей, участвовавших в войне. Берлитц и Мур утверждали, что в свое время они всеми правдами и неправдами добрались до официальных документов морского министерства и выяснили, что корабль этот был спущен на воду 25 июля 1943 года в Ньюарке и принят в эксплуатацию ровно два месяца спустя в Нью-Йорке. Поначалу эсминец планировалось использовать в качестве разведывательного корабля в водах Западной Атлантики, и 5 сентября он вышел в свой первый поход к Бермудским островам, где с 1941 года располагалась база ВМС США. В Нью-Йорк "Элдридж" вернулся 28 декабря того же года, а спустя неделю ушел в свое первое трансокеанское плавание — с конвоем в Африку. Таким образом, официальные документы начисто опровергали версию Альенде, но эти документы настойчивым исследователям не показались надежными, и потому они провели более тщательное расследование. Судовые журналы "Элдриджа", содержащие информацию об истинных перемещениях корабля с момента спуска на воду и до конца декабря 1943 года, также, как и документы "Фьюресета", были "утеряны", и потому Берлитцу и Муру пришлось изрядно потрудиться, чтобы попытаться хоть как-то прояснить ситуацию. Через некоторое время они обнаружили в незадолго до этого рассекреченных архивах рапорт командира "Элдриджа", капитан-лейтенанта Чарльза Гамильтона, об атаке глубинными бомбами на немецкую подводную лодку, который ставил под сомнение официальное заявление военного ведомства о том, что до начала 1944 года эсминец не покидал воды Западной Атлантики, так как согласно этому рапорту бомбометание производилось в непосредственной близости от берегов Марокко 20 ноября 1943 года. Следующей находкой Берлитца и Мура был инженерный вахтенный журнал, в котором, правда, не содержалось информации, необходимой для непосредственного решения вопроса, однако в нем приводились координаты корабля по некоторым другим спорным датам, и потому исследователи вполне резонно решили, что если уж в официальной версии обнаружились эти "ошибки", то запросто могут обнаружиться и другие, гораздо более существенные. Это все говорило о том, что официальной версии в этом деле верить совершенно нельзя, но в распоряжении Кремнера имелось не две версии, как у Берлитца и Мура, а целых три, и вот эта самая третья версия не позволяла верить и версии Альенде, которая выдвигалась на первое место после дискредитации официальной, потому что если "Элдридж" и находился в Филадельфии 16 октября 1943 года, то "Фьюресет", согласно утверждению Моусли, там находиться не мог никак, следовательно, не мог находиться на нем и сам Альенде.

Если только этот самый Альенде на самом деле проходил службу на "Фьюресете", а не совсем на другом корабле.

Глава 3. Дело о подставах

…Когда Кремнер служил в ВВС[55], он слышал всякие истории про НЛО, но сам никогда с этими непонятными "летающими тарелками" не сталкивался, и даже не был знаком с людьми, которые их наблюдали. Он не был сторонником теории инопланетного присутствия на Земле, хотя и подозревал, что военные проводят какие-то эксперименты по созданию летательных аппаратов с недостижимыми для современной авиации характеристиками, правда, ему неизвестно было, с какой целью они эти эксперименты засекречивают. Вся эта пена начала подниматься еще в первые послевоенные годы, когда американские военные готовились получить от своих конструкторов новую авиатехнику, которая на несколько порядков должна была превосходить ту, с которой Америка закончила войну. Но в итоге они получили большую и жирную фигу в виде старых схем, снабженных, правда, реактивной тягой, прибавившей самолетам скорости, дальности полета и бомбовой нагрузки, но это было совсем не то, на что рассчитывали генералы и адмиралы. Еще в 1943-м году американские авиаконструкторы Нортроп и Циммерман объявили во всеуслышание, что давно готовы запустить в серию новые, ультрасовременные схемы, которые не просто значительно расширят диапазон боевого применения летательных аппаратов, а перевернут вверх дном всю военную стратегию — русские в авиации значительно отставали от американцев, и потому можно было рассчитывать одним махом покончить с ними нападением с воздуха и даже без применения сухопутных армий и военных кораблей (за исключением, разумеется, авианосцев, которые должны были обеспечить предварительное уничтожение ПВО противника)[56].

…В 1946 году молодой, но уже опытный специалист, лейтенант Дональд Кремнер был пилотом стратегического бомбардировщика Б-29 "Суперфортресс" из 3-й воздушной армии, штаб которой располагался в Пуэбло, штат Колорадо. Война с немцами и японцами закончилась больше года назад, но среди личного состава ходили упорные слухи, что не за горами новая война, на этот раз уже с бывшим союзником Америки — Сталиным. Никто из строевых офицеров, правда, этому в глубине души не верил, но было ясно, что командование ВВС лихорадочно к чему-то готовится, устраивая чехарду с перевооружением армии на реактивную технику, которая, по большому счету, мало чем отличалась от зарекомендовавших себя в боях второй мировой истребителей и бомбардировщиков с поршневыми двигателями. Конечно, реактивная тяга сулила неплохие перспективы в будущем, но это все же было будущее, а война могла возникнуть вот-вот. Но потом все же выяснилось, что никакой войной с русскими и не пахло, а война шла внутри самих вооруженных сил США, причем не на жизнь, а на смерть — перед высшим руководством страны ставился вопрос о самом существовании ВВС как ударной силы, потому что кое-какие умники в Пентагоне решили, что задачи стратегической авиации с гораздо большим успехом могут решить межконтинентальные ракеты, над созданием которых усиленно трудилась целая армия вывезенных из Германии ученых во главе с самим Вернером фон Брауном, "отцом" немецких ракет "ФАУ". ВВС нужно было во что бы то ни стало доказать обратное, но времени уже не оставалось — единственный человек, от которого зависело окончательное решение вопроса (президент Трумэн), не собирался ввязываться в дела своих вооруженных сил в связи со скорым окончанием его президентских полномочий. Республиканцы, оттесненные в 1933 году от власти почти на 15 лет, решили наконец свалить демократов, "ввергнувших Америку в пучину мировой войны в 41-м", новой программой ярко выраженного пацифистского свойства, и в случае поражения Трумэна на выборах в 1948 году, грозили вообще "пустить армию США по миру и с протянутой рукой". Поэтому в свете намечающихся событий у ВВС было целых две заботы — во-первых не позволить демократам в лице Трумэна покинуть Белый Дом, и во-вторых провалить все ракетные программы" армии, дабы не потерять те источники финансирования, которые еще оставались. На стороне ВВС, к счастью, выступил флот, имевший свои интересы в области развития авиации, но всех проблем это не решало — проклятые ракетчики, значительно усилившие свои кадры немецкими "инструкторами", делали свое разрушительное дело с завидной быстротой, тогда как конструкторы реактивных двигателей для самолетов сталкивались с постоянно возникающими ввиду отсутствия необходимого опыта.

…Кремнер был в курсе всех проблем своего ведомства, но он, как и большинство военных в то время, был сказочно далек от политической суеты, охватившей Белый Дом в преддверии скорых президентских выборов. Он и сам прекрасно понимал, что применение ракет в качестве основного носителя атомной бомбы не сулит абсолютно никаких перспектив не только стратегической авиации, но и всей авиации в целом (включая и противовоздушную оборону), и потому он несказанно удивился, когда узнал, что ожидавшиеся "летающие крылья" Б-49 Нортропа, способные с полной бомбовой нагрузкой чуть ли не в стратосфере облететь добрую половину земного шара на сверхзвуковой скорости, будут заменены на весьма посредственные Б-36, причем в таких огромных количествах, что это выглядело в свете возможного принятия "ракетной стратегии" просто нелепо. Параллельно необходимые для перевооружения средства получил и флот, но самое загадочное заключалось в том, что ракетостроительные программы от подобного поворота дела нисколько не пострадали. Видимость прогресса в создании новых видов вооружений поддерживалась и тем фактом, что Советы, вопреки всякой логике, пошли по идентичному пути, причем основу стратегической бомбардировочной авиации русских собирался составить бомбовоз даже не с реактивной тягой, а с турбовинтовой (это был "переработанный" из американского Б-29 на предмет банального улучшения характеристик Ту-80, модифицировавшийся вскоре в Ту-85, и к 1951 году окончательно превратившийся в Ту-95 "Медведь", еле достигавший максимальной скорости 900 км/ч и остающийся на вооружении России по нынешние времена)! Наиболее здравомыслящей части личного состава ВВС наконец стало ясно наверняка, что Америка ни к какой войне готовиться не собирается, и тем нелепее выглядели слухи о том, что американскими конструкторами ведутся работы по созданию какого-то супер-оружия на основании технологий, полученных якобы в свое время от инопланетян, потерпевших катастрофу в пустынях Среднего Запада.

Однако в армии (даже в американской) приказы генералов не обсуждаются, и потому вскоре полк, где служил Кремнер, стал нехотя готовиться к грядущему переучиванию на готовый вот-вот морально устареть Б-36. Тем временем прошел еще год, затем другой, и Трумэн был избран на второй президентский срок. С одной стороны военные должны были быть довольны — благодаря этому факту ВВС получили новые средства, обеспечивавшие верным куском хлеба и их самих, и всех, связанных с ними, но с другой — пилоты таки не получили новой техники, обещанной когда-то конструкторами и разрекламированной досужей молвой. К концу 40-х стало известно, что в серию собирается запускаться новый бомбардировщик Б-52 "Стратофортресс", который ненамного превосходил Б-36 по своим качествам, но что самое главное, совсем уж не выделялся (несмотря даже на реактивную тягу) никакими преимуществами перед русским Ту-95. И хотя политики вовсю трубили о какой-то "коммунистической угрозе" и потрясали перед Конгрессом многочисленными счетами, которые налогоплательщикам якобы следует немедленно оплатить для дальнейшего укрепления боеспособности вооруженных сил, никакого прогресса в развитии кардинально новых видов вооружений не наблюдалось.

…Когда в начале 50-х совершенно случайно выяснилось, что самолеты, выполненные по схеме "летающее крыло", относительно малозаметны для наземных радиолокационных станций[57], летчики были снова взбудоражены, полагая, что наконец-то командование ВВС проявит необходимое благоразумие и потребует от конструкторов скорейшего продолжения работ именно в этом направлении… но отнюдь не бывало — поступивший наконец на вооружение в качестве стандартного стратегического бомбардировщика Б-52 "Стратофортресс" являл собой вопиющий пример преднамеренной демаскировки боевого летательного аппарата в условиях радиолокационного противодействия ПВО противника. Слишком огромный, невероятно шумный, состоящий из великого множества великолепно отражающих всяческие излучения углов, Б-52 не представлял из себя ничего особо выдающегося с довоенных времен, когда был введен в строй "легендарный старичок" Б-17 "Летающая крепость". В наступивших условиях, по мнению летчиков, создание "невидимого" бомбардировщика означало не просто рывок вперед в области технологий, это означало почти стопроцентное поражение вражеской обороны в случае возникновения конфликта, а в мирное время это больше всего касалось воздушной разведки. Но, как известно, "невидимый" самолет был создан американцами только к началу 90-х, когда Советский Союз начал фактически разваливаться, и на мировую арену стали выползать, подобно уэллсовским морлокам, более зловещие политические силы. Но в начальные годы "холодной войны" с СССР американским лидерам, по всей видимости, не нужна была совсем никакая "невидимость" своей авиации, хотя они и делали вид перед налогоплательщиками, что усиленно создают что-то новенькое, дабы защитить Америку от агрессивных русских коммунистов.

В 1985 году Кремнер познакомился с одним морским летчиком — капитаном Хайнцем Барнумом, который некогда воевал в Корее, был сбит в самом начале 1953 года, попал к северокорейцам в плен, затем пытался бежать, но был схвачен и приговорен за побег к расстрелу. Барнуму несказанно повезло — его выкупили русские и продержали у себя до конца войны. Все это время капитан общался со своими спасителями, которые, к немалому удивлению американца, имели на войну в Корее совсем иной взгляд, чем это представляла официальная американская пропаганда. В задушевных беседах с одним майором, представлявшим в Корее советскую контрразведку, Барнум провел немало времени, и выяснил, что главными врагами советского руководства в любые времена, оказывается, являлись не внешние враги в лице капиталистов-империалистов, а внутренние — это те, кто понимал все не хуже самих хозяев, но сотрудничать с ними не собирался ни в каком качестве: это всякие националисты, вознамерившиеся расколоть с такими трудами созданную империю, диссиденты, пытающиеся баламутить народ в угоду своим дегенеративным фантазиям, и прочие троцкисты, оппортунисты и уклонисты, преследующие сугубо личные цели. В такой огромной и разношерстной стране, как Россия, втолковывал разоткровенничавшийся майор Барнуму, не может иметься места патологической ненависти к американцам, в отличие от китайцев, например, или арабов, которые в свое время немало натерпелись от жадных западных колонизаторов. Это прекрасно показала вторая мировая война, заставившая идеологических врагов объединиться и сражаться плечом к плечу по одну сторону фронта против фашистов. Война же в Корее — это прежде всего война китайцев против Запада, она возникла бы даже в том случае, если бы вместо Мао Дзе Дуна в Пекине сидел только на словах обожавший американцев Чай Кан Ши, а Сталину эта война нужна была только для того, чтобы не потерять лица перед своими "друзьями" китайцами, восточного коварства которых он боялся больше, чем всех западных капиталистов-империалистов вместе взятых. Русский майор предсказывал, что очень скоро Китай из друга Советского Союза превратится в самого главного его врага, потому что Сталин не вечен, а сила влияния на китайцев нового советского руководства, которое придет ему на смену, без всякого сомнения не позволит удержать лидеров Поднебесной в узде — тупые азиаты воспринимают учение Маркса слишком прямолинейно для того, чтобы подключиться к "любовным играм" с американцами в качестве не то что союзников, но даже самых захудалых партнеров в любом, даже жизненно важном для обоих сторон деле.

Барнум, который в силу склада своего ума понимал все намного проще, посчитал, что русский над ним просто смеется. Но впоследствии американец имел возможность сравнить его предсказания с произошедшими после смерти Сталина переменами, и его мировоззрение медленно, но верно стало претерпевать некоторые изменения. Если русский оказался прав в одном, то вполне мог быть прав и в другом: русские — не враги, а партнеры в одном важном деле, затеянном совместно с американцами против неведомого пока врага. Но что же это за враг такой, совместное противодействие которому требует такой глубокой маскировки? Русский намекал в разговорах вовсе не на китайцев или арабов, а на каких-то инопланетных пришельцев, с "летающими тарелками" которых встречались в небе над Тихим океаном некоторые пилоты, но было ясно, что он и сам их всерьез не воспринимает. Барнум помнил, что советский контрразведчик пытался расспрашивать его о том, почему американцы не применяют в боевых действиях реактивный истребитель FU-5 "Скиммер", подставляя под удары МиГ-15 значительно уступающие ему "Сейбры" и "Пантеры". Барнум ничего ему на это не ответил, и не только потому, что не собирался обсуждать с противником американские военные тайны, но и потому, что сам мало чего достоверного слышал об этом проекте, который концерн "Чанс-Воут" разрекламировал еще до начала второй мировой войны, а через несколько лет вдруг резко снял этот вопрос с повестки дня, заменив "летающую сковородку" весьма посредственными (а то и вовсе неудачными) FU-6 и FU-7. Вместо ответа американец поинтересовался, какое отношение имеет "Скиммер" к инопланетным "летающим тарелкам", и тогда русский поразил его, рассказав, что по данным русской разведки, "летающие сковородки" фирмы "Чанс-Воут", так и не вступившие в строй, обладали весьма сходными характеристиками с "летающими тарелками", которые американские военные якобы начали подбирать в пустынях северо-западных штатов США после официального закрытия программы по "перспективному" истребителю FU-5. В довершение всего он предъявил Барнуму экземпляр книги Фрэнка Скалли "Тайны летающих тарелок", вышедшей в США в конце 40-х, и поинтересовался, не принимает ли американец всерьез все эти бредни насчет "инопланетного присутствия на Земле"?

Когда Барнум рассмеялся и обозвал автора книги мошенником, его собеседник задал следующий вопрос: стоит ли тогда иметь за мошенника героя второй мировой, покорителя разбушевавшейся Японии, командующего союзными силами в Корее в 1950-51 г.г. генерала Дугласа Макартура, который вплоть до своей отставки буквально бомбил Вашингтон "секретными сообщениями" о том, что им якобы создана некая оперативная разведывательная группа для сбора информации о каких-то странных "летающих объектах", заполонивших начиная с 1943 года практически все небо над Тихим океаном, мешая американским военно-воздушным силам выполнять возложенные на них задачи?

Барнум, как и Кремнер, никогда не сталкивался с "летающими тарелками" во время выполнения заданий, и даже не знал никого, кому выпало такое "счастье". Слухи о созданной Макартуром группе по "изучению НЛО" оставались только слухами, и он решил, что русский также оперирует только слухами, и потому посоветовал ему не впутывать прославленного генерала в это темное дело. Но майор не унимался, он поведал американцу о том, что другой герой войны, адмирал Г. Бартон, в 1945 году назначенный заместителем начальника Управления военно-морских исследований по консультативным вопросам относительно возможности практического применения проектов, разработанных ВМС, год спустя после своего назначения, положил на стол президенту Трумэну доклад о практическом достижении группой американских ученых невидимости крупных единиц флота в целях маскировки в боевых условиях на основе теорий, разработанных самим Альбертом Эйнштейном. Барнум выразил сомнение, что б столь секретное содержимое докладов президента могло попасть в руки противника, а потому рассказанное русским есть либо плод его фантазии, либо все это взято из публикаций всеядной "желтой прессы". Но даже если все и так, заявил он, то тратить в военное время на какую-то ерунду миллионы, и даже миллиарды долларов — это не в обычаях американцев, и если бы флот все же и проводил тогда какие-то перспективные эксперименты по улучшению боевых качеств своей техники, то результаты этих экспериментов давно бы уже воплотились в действительность.

Впрочем, американский летчик ни в чем не был уверен до конца, и отдавая себе полный отчет, что вся эта "дружба" с русской контрразведкой неспроста, предпочел играть роль простодушного скептика, чем ввязываться в опасные дискуссии со своими спасителями. После возвращения домой он даже не думал над тем, что понарассказывал ему русский, он был полностью занят своей карьерой и выполнял четкий и недвусмысленный приказ командования не лезть во всякие тайны, которые начали плодиться со скоростью света после начала "холодной войны" с Советами. Однако прошли годы, и в руки летчика попалась книжка Морриса Джессупа "Аргументы в пользу НЛО", где упоминалось про некий эксперимент ВМИС с американским эсминцем в Филадельфии во время войны. В этой книжке, правда, не фигурировало никаких конкретных имен и названий, но проводилась недвусмысленная параллель между секретными работами по созданию "чудо-оружия" и заполонившими в связи с этим небо Америки "летающими дисками". Еще через некоторое время вышла книга Берлитца и Мура "Бермудский Треугольник", где также сообщалось об этом секретном эксперименте, который якобы был проведен в рамках программы по практическому применению невидимости боевой техники, а за ней последовал и сам "Филадельфийский эксперимент", в котором было собрано такое количество разнообразных фактов, "подтверждающих" это событие, что разобраться в том, где правда, а где вымысел авторов становилось просто невозможно.

Но самое главное открытие Барнума состояло в том, что он обнаружил в последней книге Берлитца и Мура некоторые имена, с которыми был некогда знаком. В первую очередь это касалось лейтенанта флота Эдварда Шафтера, фигурировавшего в книге "Филадельфийский эксперимент" в качестве очевидца происшествия в пригороде Филадельфии — Дарби, когда какой-то матрос, которого попытался задержать военный патруль, прошел сквозь высокую каменную стену и исчез в неизвестном направлении. Шафтер якобы участвовал в погоне, а потом дал интервью оперативно прибывшему на место репортеру местной газеты. Дальнейшая судьба Шафтера Берлитцу и Муру неизвестна, статьи, в которой описывалось загадочное исчезновение матроса им тоже раздобыть не удалось, но всю историю они записали со слов некоего Джона Митчелла, который обратился к писателям в 1977 году, после выхода в свет их книги "Бермудский Треугольник".

Эдвард Шафтер и Джон Митчелл были сослуживцами Барнума, и самое интересное состояло в том, что ни один, ни другой, не имели совершенно никаких оснований присутствовать в качестве каких бы то ни было свидетелей по делу "Филадельфийского эксперимента". Шафтер в середине октября 1943 года находился вместе с Барнумом на авианосце "Принсетон" в Коралловом море у берегов Австралии и принимал участие в налетах на японскую базу на Новой Британии. Митчелл же погиб год спустя, когда японская бомба угодила в палубу этого авианосца у Филиппин. Эта "подстава" окончательно убедила Барнума в том, что непонятная возня вокруг каких-то сверхсекретных экспериментов есть не что иное, как одно большое жульничество. Но он все же попытался связаться с Берлитцем и написал этому "исследователю" письмо, в котором задавал вопрос, зачем тому понадобилось идти на столь невероятный подлог, замешивая в "дело" людей, которые к нему не могли иметь совсем никакого отношения. Попутно он попытался разыскать Шафтера, но выяснилось, что тот умер за несколько лет до этого.

Ответа от Берлитца Барнум так и не получил, зато очень скоро его вызвали в особый отдел части, где он служил, и попросили не лезть в дела, связанные со всякими секретными исследованиями вооруженных сил, даже если эти исследования относятся к разряду откровенных мифов. Дело было в 1978 году, когда Барнум готовился к выходу на заслуженную пенсию, и потому его интерес к "Филадельфийскому эксперименту" снова угас. Но ему все же пришлось все вспомнить при встрече с Кремнером в 1985 году, и тут уж эти воспоминания упали на обильно удобренную почву — у Кремнера, как ему самому казалось, появилась отличная возможность если уж не разобраться с некоторыми современными мифами техногенной эпохи, то прояснить в этом вопросе кое-что и лично для себя.

Глава 4. Рассказы по теме

…Одним из самых козырных моментов (наряду с "письмами Альенде" и "рукописными" комментариями неизвестного "рецензента" к книге Джессупа), на которых основывается построение наиболее правдоподобного варианта сюжета посвященного "Филадельфийскому эксперименту" исследования Берлитца и Мура, является рассказ зашифрованного под псевдонимом "доктор Рейнхардт" лица, работавшего во время войны, по его собственному утверждению, в Бюро физических разработок департамента военно-научных учреждений США. Уильям Мур разыскал этого человека и опросил его, и в итоге на свет всплыла следующая история.

В 1940 году, рассказал "доктор Рейнхардт", его вызвал к себе директор бюро, некий профессор Карл Альбрехт (у которого в кабинете в тот момент находились трое военных из Национального комитета оборонных исследований, а также сотрудничавший с бюро математик Янош фон Нейман), и предложил Рейнхардту как можно скорее рассчитать некоторые параметры предоставленного военному ведомству самим Эйнштейном проекта, касающегося придания невидимости боевой технике с целью ее защиты от мин и торпед противника. Речь шла о достижении 10-процентной кривизны света путем создания интенсивных электромагнитных полей вдоль бортов крупного военного корабля типа эскадренный миноносец или легкий крейсер. В предварительных расчетах, по утверждению Альбрехта, принимал также участие знаменитый физик, соратник Эйнштейна, профессор Карл Ладенбург, и от Рейнхардта требовалось выяснить практическую вероятность такого значения искривления света, чтобы на основании предложенных расчетов можно было реально достичь желаемого эффекта миража. Через несколько часов Рейнхардт закончил проведение необходимых вычислений, но результат этих вычислений не удовлетворил Альбрехта, поскольку это было не совсем то, что требовали от него заказчики — трое офицеров из Национального комитета оборонных исследований. "Вы сделали эти расчеты, — сказал Альбрехт, — относительно интенсивности поля на разном удалении от борта корабля, а про нос и корму, похоже, забыли". В ответ Рейнхардт заметил, что его расчеты были бы гораздо определенней, если бы он все-таки имел хоть приблизительное представление о том, о чем конкретно идет речь. "Не проще ли сделать корабль невидимым с помощью обычной легкой дымовой завесы? — поинтересовался Рейнхардт, закидывая удочки. — И тогда вовсе незачем обращаться к такой сложной теоретической проблеме…" До сих пор никто не брался применять теории Эйнштейна на практике ввиду чрезвычайной сложности требуемого оборудования и чрезмерных затрат энергии, но военные вели себя так, словно все это оборудование у них уже имелось, или по крайней мере были возможности к скорейшему его созданию. Тогда Рейнхардт предложил выделить ему больше времени, но Альбрехт категорически отказался, сославшись на требования секретности, и отпустил Рейнхардта, добавив, что они с Нейманом закончат все сами.

Позже, по воспоминаниям Рейнхардта, к проекту подключилась лаборатория военно-морских исследований, и одним из ведущих специалистов в нее был назначен блестящий ученый-экспериментатор капитан У. Парсонс (тот самый, который впоследствии занимался технической подготовкой атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму). Хоть Рейнхард и не принимал непосредственного участия в новом проекте, но ему приходилось заниматься разработкой таблиц, касающихся резонансных частот света в видимом диапазоне, а также довелось как-то поприсутствовать на одной конференции, на повестке дня которой стояла тема выявления побочных эффектов, которые могли быть вызваны подобными экспериментами. Сам Рейнхардт, впрочем, не собирался принимать всерьез хоть какую-то возможность достижения межпространственных эффектов или так называемого "смещения масс" — в 1940 году подобные вещи относились к разряду научной фантастики, однако Альбрехт заставил всех участников подписать составленное им совместно с Ладенбургом и адресованное НКОИ предостережение, что при проведении серьезных экспериментов с электромагнитными полями требуется учитывать любые неприятности, и что вообще "все это дело требует величайшей осторожности"…

Далее Рейнхардт упоминает некоего адмирала Джерри Лэнда, начальника Морской комиссии США, который часто помогал НКОИ, когда дело касалось привлечения к экспериментам военных кораблей. Дело в том, что во время войны, когда проводилась большая часть задействованных в исследовательских программах экспериментов, было очень трудно получить для этих экспериментов подходящие корабли. Сразу же после приема в эксплуатацию все корабли становились составной частью оперативных планов, и было практически невозможно использовать их для экспериментов. Единственным реальным способом воспользоваться кораблем можно было только в короткий период между спуском на воду и приемом в эксплуатацию, однако простым этот путь не был никогда и требовал определенных маневров в высших эшелонах. Лэнд как нельзя лучше умел убеждать высокопоставленных лиц в целесообразности и перспективности предоставляемых учеными проектов, но к 1943 году пути Рейнхардта и людей, занимавшихся искривлением света в целях получения невидимости разошлись, и про "Филадельфийский эксперимент" он ничего не слышал до тех пор, пока о нем не упомянул Джессуп в своей книге "Аргументы в пользу НЛО". Подозревая, что знает о секретах правительства гораздо больше, чем следовало бы, Рейнахрдт бросил научные исследования, переехал из Вашингтона в Калифорнию и, как он сам выразился, "залег на дно". О "Филадельфийском эксперименте", участником начальной стадии которого когда-то был, он знал гораздо меньше Уильяма Мура, собиравшего необходимые сведения много лет, но он согласился помочь исследователю, пообещав по своим каналам раздобыть информацию о предполагаемых исполнителях этого эксперимента. Однако вскоре после этой встречи Рейнхардт скоропостижно скончался, и хотя в его смерти полицией не было выявлено сколько-нибудь загадочных обстоятельств, Мур поспешил объявить эту смерть чрезвычайно подозрительной.

Еще одним аргументом в пользу сверхсекретного проекта под названием "Филадельфийский эксперимент", по мнению Берлитца и Мура, является рассказ некоего конструктора Патрика Мейси, работавшего в одной из электромагнитных лабораторий в Калифорнии. Мейси рассказал исследователям, что когда-то знавал одного человека, своего коллегу, по имени Джим (фамилия за давностью лет из памяти Мейси выветрилась), и как-то этот самый Джим, выражая свое мнение по поводу того, как много правительство скрывает в связи с проблемой НЛО, поделился со своим коллегой воспоминаниями об одном случае, который он назвал "странным-престранным". Во время войны Джим служил в ВМС, а в 1945 году его перевели в Вашингтон, где он поступил в ведомство, занимавшееся контролем за аудио- и видеоматериалами. "Как-то раз, — рассказывал Джим, — я получил возможность увидеть часть фильма о проводившемся на море эксперименте, который показывали высшим чинам ВМС. Я помню лишь отдельные части фильма, ведь я находился при исполнении служебных обязанностей и не мог, как другие, просто сидеть и смотреть его. Я не знал, о чем, собственно, фильм, поскольку комментария в нем не было. Но помню, что речь в нем шла о трех кораблях. Было сказано, как два корабля накачивали какой-то энергией третий, стоявший между ними. Я тогда подумал, что это звуковые волны, но ничего определенного сказать не могу, меня, естественно, в эти дела не посвящали. Через какое-то время этот средний корабль — эсминец — начал постепенно исчезать в каком-то прозрачном тумане, пока от него не остался один только след на воде. Потом, когда поле (или что там было) отключили, корабль снова появился из тонкой пелены тумана. Это был, видимо, конец фильма, и я случайно услышал, как некоторые обсуждали увиденное. Кое-кто говорил, что поле было включено слишком долго и что этим-то и объясняются все проблемы, появившиеся кое у кого из экипажа. Один из них упомянул какой-то случай, когда после эксперимента якобы один из членов экипажа попросту исчез, сидя за рюмкой в баре. Другой рассказывал, что матросы вроде бы "до сих пор не в своем уме и, видимо, навсегда". Был также разговор о том, что некоторые матросы исчезли навсегда. Остальная часть беседы проходила уж слишком далеко от меня, чтобы я мог что-либо расслышать…"

Помимо этого Берлитц и Мур упоминают известного когда-то писателя Джеймса Вулфа, который некоторое время занимался разгадыванием загадки "писем Альенде", но после того, как объявил о намерении написать об этом "весьма правдивую книгу", то самым загадочным образом исчез. Уильям Мур утверждает, что неоднократно общался с Вульфом, и узнал от него об одном деле, которое наверняка самым тесным образом связано с "Филадельфийским экспериментом". Оно касалось случая, произошедшего в Канаде на ферме некоего Роберта Сафферна — поздним вечером 7 октября 1975 года возле дома этого самого Сафферна объявился странный НЛО, которым управляли не менее странные маленькие человечки, облаченные в серебристо-серые костюмы и шаровидные блестящие шлемы. Никаких попыток контакта с увидевшим их Сафферном пришельцы не предпринимали, они только подобрали выскочившего из расположенного рядом зернохранилища (которое все это время источало из себя странный "потусторонний" свет) еще одного человечка, зачем-то облетели вокруг мачты высоковольтной линии, после чего НЛО исчез, свечой уйдя в ночное небо.

Этот случай так и остался бы рядовым случаем наблюдений НЛО, если бы Сафферн не рассказал посетившим его спустя несколько месяцев журналистам о том, что через некоторое время к Сафферну не приехали трое официальных лиц, один из которых представился высшим чином канадской армии, другой — представителем американских ВВС, а третий — агентом секретной службы США. На встречу с Сафферном их привез на своей машине сам начальник управления полиции Онтарио, и у всех троих были впечатляющие удостоверения личностей, так что ни о каком мошенничестве, вроде бы, не было и речи. Эти люди, прежде чем начать задавать вопросы, сами выложили канадскому фермеру кучу всякой информации, заявив, среди прочего, что правительства США и Канады весьма серьезно сотрудничают с космическими пришельцами еще с 1943 года (или даже раньше), и потому появление НЛО на ферме Сафферна не являлось чем-то экстраординарным — у "летающей тарелки", мол, случилась непредвиденная поломка ("чисто функциональный дефект"), что и вынудило ее приземлиться в этом районе. В доказательство эти странные визитеры стали показывать Сафферну всякие фотографии, на которых были изображены НЛО, и взахлёб рассказывали полуграмотному фермеру о том, насколько важно сотрудничество землян с пришельцами, и даже…извинялись перед ним за "инцидент 7 октября". Если они и задавали какие-то вопросы Сафферну, то он о них умолчал, они также его ни о чем не предупреждали и ни от чего не предостерегали, так что в этом свете посещение его официальными лицами канадского и американского правительств выглядит, мягко выражаясь, несколько странно.

Сам Сафферн утверждает, что некоторое время спустя он наводил справки о посетивших его личностях, и поэтому у него нет никаких сомнений в том, что все было так, как они ему рассказали. Рассказ Сафферна был литературно обработан журналистами Харри Токарцем и Мишелем Альберти, и летом следующего, 1976 года появился в журнале "Палс эналайзер", где его и увидел писатель Д. Вулф. Занимался он доскональной проверкой этого материала, или нет — об этом Уильям Мур так и не узнал, но сам он, по всей видимости, к этому также никаких шагов не предпринимал, по крайней мере ни он, ни его соавтор Берлитц нам об этом ничего не рассказывают. Зато они самым непосредственным образом связывают рассказ канадского фермера с полюбившимся им "Филадельфийским экспериментом" — именно благодаря этому эксперименту, утверждают они неизвестно на каких основаниях, человечество и "познакомилось" с пришельцами, проникнув в ходе его проведения в параллельные миры и обнаружив там нечто такое, что и заставило их прекратить все работы в этом направлении. Наверняка экспериментаторов убедили в этом пришельцы, которые явились на Землю из этих миров через проделанную "дыру" — ведь именно начиная с 1943 года и появляются в небе над полями сражений второй мировой целые скопления неопознанных НЛО, заставив некоторых американских генералов (намек на Дугласа Макартура) строчить в Вашингтон всякие донесения на эту тему.

Однако, невзирая на кажущийся логичным путь опроса "подвернувшихся" свидетелей, некоторые из которых могли бы быть еще живы, подбираться к тайне "Филадельфийского эксперимента" Кремнер решил не совсем традиционным для любого американского исследователя путем. Если Берлитц и Мур — мошенники, или хотя бы не слишком компетентные исследователи, для которых экзотические версии важнее неприглядной истины, то правда об этом самом эксперименте могла бы оказаться куда прозаичнее, чем можно было бы себе представить. Кремнеру не по нутру были всякие упоминания про какие-либо "летающие тарелки", но он прекрасно понимал, что ни Берлитц, ни Мур не взялись бы публиковать такие подробности, если бы считали, что их запросто можно опровергнуть, так что на банальной лжи или явной "подставе" их тоже вряд ли можно было бы поймать. Когда Кремнер обратился по этому вопросу к Айзеку Бизофту, директору Музея НЛО в Розуэлле, который поддерживал тесные контакты с Чарльзом Берлитцем, то он услышал такие слова: "Чарли — это ученый-боец, человек неукротимый. Всё, что где-либо имелось по интересующему его вопросу, он уж наверняка сумел извлечь. А большего мы не имеем, так что и рады бы…"

На большее, правда, Кремнер не рассчитывал, он затеял эту проверку с одной лишь целью — выяснить, не скрыли ли авторы "Филадельфийского эксперимента" нечто, что могло бы представить всю их гипотезу в невыгодном свете а то и попросту свести намечающуюся сенсацию на нет. Он знал, что Берлитц и Мур консультировались с Бизофтом по любому вопросу, касающемуся практически всех их книг, и если бы они что-то скрыли, то директору такого заведения уж наверняка было бы об этом известно. В порядочности самого Бизофта он в общем-то был уверен… но чего не бывает! Неужели исследователю, который всерьёз взялся доказать, что работы по достижению невидимости объектов — не миф и не выдумка зарвавшихся фантазеров, может быть неизвестно, что этой проблемой в свое время занимались и в других странах, в частности — в СССР. Бизофт об этом почему-то ничего не слышал, но еще удивительнее было то, что об этом не слышали (как он сам уверял) ни Берлитц, ни Мур! Кремнер располагал кое-какими сведениями об экспериментах, производимых сталинскими учеными в 1937 году (а может быть и еще раньше), и хотя полнота этих сведений ограничивалась рамками небольшой популярной статьи в одном "желтом" издании, но они позволили ему выйти на след более крупной темы, которая привела его к "Филадельфийскому эксперименту" совершенно с иной стороны.

Глава 5. "Невидимый полет"

…В 1965 году в филадельфийском издании "Журнал для отдыха", который только-только начинал свою биографию, появилась статья некоего Мориса Канна под названием "Самолет-невидимка: прорыв к технологиям будущего?". В предисловии Канн объявляет читателям журнала, что он записал рассказ очевидца испытаний необычного самолета, происходивших поздней осенью 1937 года на одной из секретных авиабаз советских ВВС под Вологдой. Имени рассказчика не упоминается (он фигурирует в статье под псевдонимом Иван Петров), известно только, что это бывший старший авиатехник базы, который в 1940 или в 1941 году сбежал на Запад и долго сотрудничал с американскими конструкторами в области военных технологий. После довольно краткого предисловия шел рассказ самого Петрова, и вот он почти целиком:

"…На базу самолет привезли ночью. Сильные прожектора возле КПП осветили большой гусеничный тягач, многоколесную платформу-прицеп, а на платформе — зачехленный фюзеляж и отдельно крылья в деревянных колодках, также полностью зачехленные. Стойки шасси, колеса, оперение, лопасти винта — все было обернуто плотно брезентом. От пыли или дождя самолеты, даже экспериментальные, так тщательно не укрывают а это значило, что машину чехлы защищали именно от чересчур любопытных глаз. И близко к этому самолету никто подойти не мог: мотоциклисты, сопровождавшие платформу, не подпустили к ней даже меня, помощника дежурного по части.

…Судя по общим размерам и формам, прорисовавшимся под брезентом, это был легкий моноплан, с высоко расположенным крылом на подкосах — так называемый "парасоль", с тонким ферменным фюзеляжем и, по-видимому, с маломощным мотором-звездой воздушного охлаждения. Наверняка, подумал я тогда, самолет не боевой и не скоростной, а учебный или связной, доработанный и приспособленный для каких-то испытаний…

…Ворота распахнулись, тягач потащил платформу по широкой расчищенной просеке и дальше — через летное поле к опытному ангару в полукилометре от прочих аэродромных служб. В этом ангаре работали бригады, присланные с заводов и из конструкторских бюро, подготавливая всякую экспериментальную технику к полетам. Что там делалось, знало только командование базы.

…Утром в нашей части появился довольно молодой товарищ, для которого вот уж с неделю как освободили целую комнату в комсоставском общежитии. Фамилия его была немного странная — Алевас, имя, кажется, Сильвестр, а отчество неизвестно. Впрочем, по фамилии его никто не называл, он потребовал, что б его называли просто "товарищ конструктор", и всё. Был он лицом гражданским (это я выяснил быстро, и не только по манере его поведения), но привез его к нам "бьюик" с армейскими номерами, и шофер был из округа, к тому же не рядовой, а с "кубарями" в петлицах. Оставив в комнате чемоданы, они сразу же поехали к штабу. В тот же день связисты провели в комнату Алеваса полевой телефон, доставили лучшую мебель, цветы, ковер во весь пол. Повесили дорогие шторы и развесили на стенах красивые картины. Комфорт, одним словом! За территорией военного городка была гостиница, в номерах "люкс" которой надолго останавливались всякие замнаркомы и командармы, посещавшие нашу базу, но все эти номера "люкс" не шли ни в какое сравнение с теми удобствами, какие устроили новоприбывшему конструктору.

…Приближалось время испытаний. "Товарищ конструктор" с нами не общался, но вовсе не по причине строжайшей секретности, просто он все время был занят — то пропадал в ангаре, то выезжал на своем "бьюике" из части неизвестно куда. Опытный ангар жил особой, скрытой от непосвященных жизнью, но все же база была единой войсковой частью, и постепенно все ее службы захватила ясно ощутимая возрастающая напряженность. Никто вроде бы никому ничего определенного не передавал, но каждый чувствовал: приближаются какие-то важные события. И когда настал день испытания, на краю летного поля собрался весь мало-мальски свободный личный состав. Да, понятно, секретность… Но если машина уже в полете, то как ее скроешь?

…22 ноября выдался ясный солнечный день, секретный самолет вывели из ангара, и сопровождать его в полете должны были два истребителя И-16. Один из них был двухместный, "спарка". В переднюю кабину "спарки" сел кинооператор со своей кинокамерой. По сравнению с истребителями таинственная машина и правда выглядела обычным небесным работягой, вроде какого-нибудь связного, санитарного или для первоначального обучения, — если б не ее ярко блестевшая под солнцем обшивка. Это мог быть отполированный металл, но до войны такую полировку если и применяли, то редко. Летчик, поговорив с механиком, занял свое место. Приехало начальство, военное и гражданское, и с ними Алевас. "Товарищ конструктор" долго говорил о чем-то с механиками и пилотом. Несколько раз он выгонял из кабины пилота, сам залезал в нее и производил какие-то манипуляции с рычагами управления. Наконец все, кроме одного из механиков, отошли от самолета на приличное расстояния и Алевас дал сигнал на запуск мотора.

…Необыкновенное началось сразу же, как только заработал мотор. Этого ждали: слух, что ждать надо именно запуска мотора, уже прошел по базе, поэтому зрители запомнили все детали. Донеслось, как полагается, ослабленное расстоянием "От винта!" и "Есть от винта!", потом из патрубков по бокам капота вырвались синие струи первых выхлопов, и тут же одновременно с нарастанием оборотов, самолет начал… исчезать из виду! Он начал истаивать, прямо-таки растворяться в воздухе! Что самолет разбегался, оторвался, набирает высоту, можно было определить уже только по перемещению звука к лесу и над лесом. Следом немедленно поднялись оба истребителя: один стал догонять "невидимого", а со "спарки" это снимали. Съемка велась и с земли, одновременно с нескольких точек.

…Но погони не получилось. Истребители потеряли невидимку, и зрители его потеряли, то есть несколько раз над полем, над городком, в совершенно пустом и ясном небе медленно прокатывался близкий звук его мотора, а истребители в это время из соображений безопасности метались совсем в другой стороне. Так продолжалось что-то около получаса, пока наконец все не убедились в бесполезности "погони". Истребители сели и быстро отрулили с полосы. Летчики подошли с докладами к командиру базы, возле которого стоял сияющий Алевас… Как стало известно, и съемка с земли ничего не дала — операторы наводили объективы на звук, все небо обшарили, но ни в одном кадре потом не обнаружилось ничего, кроме облаков. Даже тени того самолета не оказалось…

…Вскоре "невидимка" тоже сел. Слышно было, как он катился по бетонке, как остановился невдалеке от группы командования и развернулся. За бетонкой полегла трава под воздушной струей невидимого винта. Затем обороты упали, мотор стал затихать, и самолет опять "сгустился" на полосе, как джинн из арабской сказки…"

В комментариях к рассказу "Ивана Петрова", сделанных самим Канном, указывалось, что, по мнению очевидца, невидимость самолета достигалась вовсе не эффектом отражения света, обусловленным наличием полированной обшивки — земля в тот день была укутана ярко-белым снегом, отличным от цвета голубого неба, к тому же самолет летал над лесом, который неизменно отражался бы на его нижних поверхностях. Применение психологического эффекта также вряд ли имело место — подобные эффекты на объективы кинокамер наверняка не действуют. К сожалению, "Петрову", как он утверждал, не удалось узнать об этом самолете ничего более того, о чем он уже рассказал Канну, однако его рассказ подтверждается свидетельствами некоторых советских авиаконструкторов, которые хоть и не принимали участия в этом эксперименте или подготовке к нему, но все же кое-что о нем слышали. Одним из таких является наиавторитетнейший в мировых авиационных кругах советский историк В.Б.Шавров, который в своей монографии "История конструкций самолетов в СССР" приводит следующие строки:

"Работы по созданию визуально "невидимого самолета" велись в Военно-воздушной инженерной академии имени профессора Н.Е.Жуковского. Результат этих мероприятий был значителен: модифицированный самолет марки АИР-3, все поверхности которого были покрыты тонким слоем органического стекла типа родоид, в воздухе быстро исчезал с глаз наземных наблюдателей. На кинокадрах не получалось изображения самолета, а на больших расстояниях не видно было даже пятен".

Эти строки — практически единственное официальное свидетельство проведенного в 1937 году эксперимента, доверие к которому основывается только на личном авторитете Шаврова. Однако Канн все же обратил внимание читателя на то, что Шавров сам себе противоречит — специально обработанные поверхности, даже имеющие стопроцентный отражающий эффект, несомненно должны были породить какие-то оптические погрешности, аберрации[58], они как-то были способны искажать изображение самолета, но стать только из-за этого полностью невидимым тело столь сложной формы никак не могло, да еще в движении — при разных поворотах, при разном освещении, тогда как особо отмечается, что результаты испытаний были "значительны". Значит, делает Канн вывод, дело тут было в чем-то ином. Если верить "Петрову", то невидимость самолета обеспечивалась каким-то агрегатом, питающимся энергией бензинового авиамотора, и никак иначе. Но упоминаний о принципе действия этого агрегата в каких бы то ни было документах не обнаружено и до сих пор.

…Кремнер, изучив статью Мориса Канна, пришел к аналогичному выводу. Но он видел все совсем в ином свете, нежели журналист, и потому быстро углядел аналогию между двумя экспериментами по созданию невидимости в странах, которые обывателю всегда представлялись как потенциальные враги за мировое лидерство. Как известно из сочинения Берлитца и Мура, "Филадельфийский эксперимент" также привел к достижению значительных результатов (невзирая на всякие "побочные эффекты", упоминания о которых взяты из той же книги). И тем не менее в обоих случаях дальнейшие эксперименты были почему-то прекращены, и полученные "значительные результаты" не легли в основу ни одного из изобретений за последние 60 лет. А это, по мнению Кремнера, значило только одно — никаких экспериментов по достижению НЕВИДИМОСТИ ни в 1937 году в СССР, ни в 1943 году в США не проводилось, а если и проводилось, то преследовали эти эксперименты вовсе не те цели, для достижения которых якобы затевались. Однако всё это нужно было еще доказать, перепроверив многие данные, "всплывшие" в ходе расследования.

Глава 6. По следам "Ивана Петрова"

Исходя из того, что ни американские, ни советские ученые, даже вооруженные великими идеями Эйнштейна, не владели совсем никакими возможностями для достижения каких бы то ни было результатов, остающихся чистой фантастикой даже в нынешние времена, Кремнер решил попытаться выявить более тесную связь между двумя экспериментами по "созданию невидимости". Он разыскал Мориса Канна, который к тому времени уже являлся хозяином научно-популярного журнала "Базис", влачившего довольно жалкое существование и занимающегося в основном пиратской перепечаткой всяких "сенсационных" материалов, появляющихся в различных американских и зарубежных изданиях. Как Кремнер и предполагал, Канн знал кое-что о "Филадельфийском эксперименте", но данные, которыми он обладал, по большей части не выходили за рамки объема информации, заключенной в эпохальной книге Берлитца и Мура. Но не это волновало исследователя больше всего — он предложил журналисту как можно точнее припомнить события двадцатилетней давности и представить не вошедшие в статью "Самолет-невидимка: прорыв к технологиям будущего?" подробности, касающиеся появления в редакции "Журнала для отдыха" бывшего старшего авиатехника секретной базы ВВС РККА под Вологдой "Ивана Петрова". Однако Канн внезапно заартачился, утверждая, что об этом самом "Петрове" ничего толком не знает, и что никогда не занимался доскональной проверкой рассказа этого человека, который появился в редакции в 1965 году, получил от издателя приличную сумму и скрылся в неизвестном направлении. Однако через две недели после посещения Кремнера Канн написал исследователю письмо, в котором все-таки сообщил, что у него имеются непроверенные сведения о том, что "Петров" когда-то имел дело с американской авиастроительной фирмой "Бубнов Эйкрафт Корпорейшн" из Нью-Джерси, и если он еще жив, то искать его следы, скорее всего, нужно именно там.

Кремнер немедленно воспользовался советом Канна и в результате выяснил, что искомая фирма — не выдумка журналиста, она была на самом деле, и прекратила свое существование в 1971 году, а все её архивы были конфискованы правительством и засекречены. Но исследователя это не обескуражило, и через некоторое время он разыскал бывшего президента фирмы Владимира Бубнова, который после ликвидации своего детища основал другую фирму, занимавшуюся проектированием и строительством отелей. Бубнов оказался весьма пожилым человеком восьмидесяти трех лет от роду, но он согласился помочь Кремнеру в его поисках, хотя и предупредил, что многие данные, которыми он располагает по интересующему исследователя вопросу, составляют важную государственную тайну, на которую ему лично, впрочем, уже глубоко наплевать, но самому Кремнеру при неосторожном их использовании они могут принести массу осложнений. Дело касалось секретных разработок ВВС в области создания искусственной антигравитации путем экспериментирования с электрическими полями различной мощности. Эксперименты, правда, не привели к успеху, даже частичному, но полученные результаты позволили сделать некоторые другие открытия, которые при уровне современной технической оснащенности на практике применить вряд ли удалось бы. В "Бубнов Эйркрафт" трудились в основном русские инженеры и техники, которые попали в США разными путями и в разные времена. Одним из них был некий Иван Петрович Лемишев, который пришел в фирму Бубнова в 1945 году по представлению ВВС США. Никакими особенными способностями в авиастроении этот Лемишев не отличался, зато в свое время, как он сам рассказывал, ему доводилось присутствовать при некоторых секретных экспериментах, проводившихся в СССР до войны, и с помощью его консультаций ведущему конструктору "Бубнов Эйкрафт" Вениамину Подлипскому якобы удалось разработать фюзеляж самолета, к которому американские военные приспособили оборудование, разрабатываемое в пентагоновских лабораториях. Бубнов имел информацию о том, что опыты со спроектированным его фирмой самолетом были основаны на исследованиях американского ученого Таунсенда Брауна, который еще в 20-х годах изобрел прибор, названный им "гравитором", и в основе действия которого лежала способность заряженного электрического конденсатора к движению в направлении своего положительного полюса — этот физический принцип известен ныне как "эффект Бриффельда-Брауна", но до сих пор его в практических целях, насколько известно, никто толком не использовал.

Итак, Кремнер выяснил, что Лемишев проработал на фирме Бубнова два года, пока военные не свернули свой проект, и после этого о нем никто ничего больше не слышал. Однако за два года сотрудничества Бубнов узнал о своем соотечественнике много такого, что могло бы представлять для Кремнера определенный интерес — по слухам, Лемишев во время войны имел контакты с некоторыми русскими авиаконструкторами-эмигрантами — Астаповичем, Сикорским, Прокофьевым-Северским и Картвели (Картвелишвили), которые принимали самое активное участие в создании боевых самолетов для ВВС США. Особенно это касалось Астаповича, который эмигрировал в США из СССР в 1928 году, как раз накануне чисток, затеянных Сталиным с целью взять под жесткий контроль разработчиков военной техники. Каким образом Астаповичу удалось сбежать на Запад, до сих пор остается загадкой, такой же загадкой остается и тот факт, что сталинские эмиссары не предпринимали никаких попыток ликвидировать талантливого невозвращенца на его новой родине — а с этим в Советской России тогда было строго. Но Астапович благополучно дожил до самого 1961 года, сконструировав для ВВС США много всякой интересной техники — за его неукротимую фантазию, смелые эксперименты и даже очевидную безумность многих предложенных им идей Астаповича даже прозвали "американским Гроховским"[59].

"Путешествуя" по следам неуловимого Лемишева, Кремнер обнаружил в одном специализированном букинистическом магазине изданную еще в 1972 году в США относительно малым тиражом книгу немецкого историка Г.Фрейзера под названием "Русские крылья Америки", в которой рассказывалось о жизни и деятельности наиболее выдающихся представителей русской авиационной эмиграции, и в главе, посвященной Астаповичу, он нашел упоминания о некоем И. П. Леминовском, русском авиационном инженере, сбежавшем в США в 1941 году во время командировки, предпринятой группой советских авиатехников с целью ознакомления с продукцией некоторых американских военных заводов представителями СССР в рамках советско-американского договора о торгово-экономическом сотрудничестве. У Фрейзера имелись сведения, что вплоть до 1944 года Леминовский работал в авиационно-исследовательской фирме Астаповича "Анатра", где активно занимался разработкой принципов маскировки боевых самолетов. В 1943 году "Анатра" участвует в некоторых проектах флота, сотрудничает с фирмой "Грумман" — основным поставщиком авиатехники для ВМС, в частности — палубной авиации. Фрейзеру стало известно, что в мае 1943 года Леминовский отбывает в командировку на завод фирмы "Воут-Сикорский" в Йонкерсе, где проводятся секретные испытания новейшего торпедоносца TBU-1 "Си Вульф" ("Морской волк"). Характер этих испытаний и их результаты остались скрыты полнейшей завесой секретности, известно только, что после их окончания торпедоносец все же запустили в серию, но заказ на "Си Вульфы" был передан фирме "Консолидэйтэд Валти" и самолеты воплотились в металле под маркой именно этой фирмы (что очень странно, как странно также и то, что "Консолидэйтэд Валти" пришлось построить большой завод в Норристауне (пригород Филадельфии) для выпуска всего лишь 180 экземпляров — насколько известно, этот завод после выпуска последнего "Си Вульфа" не использовался по назначению вплоть до середины 1953 года, а служил складом военно-морской верфи "Трайомф", в доке которой, по утверждению К. Альенде, в октябре 1943 года проводился "Филадельфийский эксперимент").

Кремнер связался с Фрейзером на предмет уточнения источников сведений об этом самом Леминовском, и выяснил, что более полную информацию по интересующему его вопросу он может получить от Роберта Тониссона, американского миллионера, коллекционера авиатехники из Техаса, который содержит в своем поместье в Лаббоке большой музей и служит вполне компетентным консультантом для многих исследователей, занимающихся историей развития авиации. Кремнер воспользовался советом, и в итоге узнал много интересного, связанного с интересующим его "Филадельфийским экспериментом" самым непосредственным образом.

Глава 7. "Небывалый истребитель" конструктора Сильванского

Иван Петрович Лемишев (по другим документам, в том числе и советским — Леминовский) родился в 1896 году под Кишиневом, и после окончания церковно-приходской школы несколько лет помогал отцу в ведении сельского хозяйства, а затем поступил по блату учеником аптекаря в одно из кишиневских фармацевтических заведений, откуда его вскоре выгнали "за отсутствие всяческой трудовой дисциплины". К этому времени началась первая мировая война, но от мобилизации на фронт Лемишев уклонился — все по тому же блату он устроился на военный завод, с которого рабочих на фронт не брали. Там он познакомился с будущим легендарным красным командармом — недоучившимся студентом Ионой Якиром, который также не желал принимать участия в империалистической войне, но сразу же после Февральской революции в 1917-м изъявил горячее желание принять участие в войне классовой. Вслед за своим выдающимся приятелем Лемишев стал ярым борцом за народное счастье, и верно выбранное направление буквально через полгода забросило его чуть ли не на самую вершину власти в южных пределах бывшей Российской империи. Являясь одним из помощников дорвавшегося до руководящих постов в Бессарабском губревкоме (а затем и в Одесском губпарткоме) Якира, Лемишев впервые проявил себя на ниве изобретательства, предложив своему начальнику нанимать на службу китайцев, которые большой платы за свои услуги не требовали, зато были великолепными бойцами.

Дельный совет пригодился новоиспеченному комиссару — благодаря своей "китайской армии", Якир закончил гражданскую войну командующим Львовской группой войск Юго-Западного фронта, и перед ним открывались горизонты еще более потрясающие. Лемишев же к этому времени стал всего лишь комиссаром, но вовсе не по причине своей неспособности к военной науке — молодой человек решил посвятить свою жизнь технике, в частности — новомодной авиационной, благо перед молодой Советской республикой, лидеры которой были одержимы манией мировой революции, в то время очень остро встала проблема создания мощного военно-воздушного флота, и способные конструкторы из числа "пролетарской молодежи" требовались позарез.

В 1922 году Иван Лемишев закончил школу авиационных мотористов в Киеве, затем поступил в авиационное училище в Москве, где познакомился с Павлом Гроховским, также начинающим изобретателем, который прошел аналогичный пути Лемишева путь под началом другого "легендарного" командарма — Павла Дыбенко. Вместе они учились после войны на летчиков, вместе что-то изобретали и конструировали, но Гроховский оказался то ли способнее, то ли пробивнее, и карьера его резко пошла вверх, а Лемишев так и остался комиссаром-воентехником, скитаясь по различным секретным базам Красного Воздушного Флота. За ним, правда, числилось несколько довольно интересных изобретений, которые даже испытывались на полигонах ВВС РККА, но в разработку они не пошли — это были всякие прицелы и артиллерийские дальномеры для устанавливавшихся на бомбардировщиках и штурмовиках по методу Гроховского полевых орудий, а также некоторые оптические и механические приспособления, сигнализирующие экипажу самолета об атаках сзади и снизу. На том, вероятно, и закончилась бы изобретательская карьера Лемишева, но в 1937 году судьба свела его с выпускником Московского авиационного института — молодым инженером А. В. Сильванским.

Александр Васильевич Сильванский вошел в историю советского самолетостроения как одно из самых ярких свидетельств того, какая неразбериха царила в наркомате авиапромышленности перед началом войны "благодаря" вмешательству в дела авиации лично товарища Сталина и некоторых его “верных помощников” в связи с жестокими репрессиями, обрушившимися на производителей военной техники, после ликвидации "друга всех советских изобретателей" командарма Тухачевского. Кое-кто склонен видеть в этом стройную систему, по которой проводились в жизнь все замыслы "вождя народов", но тогда стоит принимать во внимание и тот немаловажный факт, что Сильванский, этот "Остап Бендер от авиации", по меткому выражению советского авиационного историка В. Б. Шаврова, в условиях жесточайшего сталинского террора сумел не только опустошить на бездарный проект своего "небывалого истребителя" И-220 государственную казну на несколько десятков миллионов рублей, но и избежать за это очевидное вредительство, вопреки всякой логике, какой бы то ни было ответственности. Лемишев познакомился с Сильванским накануне того момента, как начальник Главного Управления авиационной промышленности СССР М. М. Каганович выдал последнему задание на проектирование и постройку перспективного одноместного истребителя. Сильванскому для создания своего собственного конструкторского бюро позарез нужны были люди, хоть что-то смыслившие в авиации — сам он, невзирая на соответствующее образование и некоторый стаж работы на нескольких авиастроительных заводах, по свидетельству знавших его людей "с трудом отличал элероны от лонжеронов и консоль крыла от кока винта".

В феврале 1938 года Лемишев отправился вместе со своим новым патроном в Новосибирск, где новоявленному конструктору выделили производственную базу на прекрасно оснащенном для всяких серьезных разработок заводе № 153, и куда также перебрались завербованные всеми правдами и неправдами работники некоторых ранее разогнанных КБ — Григоровича, Калинина и Назарова. Целых два года продолжалась постройка истребителя с заявленными характеристиками, близким к потрясающим, но сам Сильванский непосредственно расчетами не занимался, а занимался, только тем, что изыскивал всякие возможности поскорее переместить свою базу из Сибири поближе к Москве, "к центру цивилизации". Впрочем, он помогал своим подчиненным уже хотя бы тем, что не мешал, однако ближе к завершению работ, когда выяснилось, что еще в стадии проектирования самолета был допущен один на первый взгляд незначительный просчет в схеме расположения двигателя[60], главный конструктор "засучил рукава" и взялся "исправлять ошибки" лично (буквально с помощью кувалды и ножовки, отбивая выступающие за обводы части двигателя и срезая цепляющиеся за землю концы лопастей винта), чем погубил проект окончательно.

Лемишев мало чем мог помочь Сильванскому в создавшейся ситуации, потому что, будучи техником, мало понимал в аэродинамике, к которой в конце концов и сводилась вся проблема. Он внес в схему И-220 множество усовершенствований, которые выгодно отличали истребитель Сильванского от творений его конкурентов, но заниматься адаптацией этих усовершенствований пришлось другим специалистам, которые по большей части обладали аналогичной главному конструктору квалификацией. Лемишев попытался также сконструировать синхронизатор для пушек, что помогло бы решить хоть часть сопутствующих проблем, но времени уже не оставалось, и ему пришлось только наблюдать, как Сильванский своими собственными руками разрушает истребитель, властно рассыпая дилетантские распоряжения мотористам, оружейникам и компоновщикам, которые, не желая спорить с самодуром, покорно претворяли в жизнь все его дурацкие фантазии.

Между тем И-220 было присвоено дублирующее обозначение "Иосиф Сталин" (сами разработчики иронично называли его "Истребитель Сильванского") и началась шумная рекламная кампания (в соответствующих, разумеется, кругах) по его представительству. Макетную комиссию, каким-то непонятным образом допустившую чертежи к разработке, особенно сильно взволновал вариант "истребителя Сильванского" с двумя пушками, четырьмя пулеметами и бомбодержателями под крыльями: этот вариант в случае его воплощения вывел бы И-220 в разряд самых грозных истребителей мира — хваленый "Мессершмитт-109" и испытывавшийся самим Чкаловым поликарповский И-180 могли бы "отдыхать". И никто "наверху" почему-то совершенно не задумывался о том, что 23-летний (!) молодой человек, если он только не был скрытым гением, даже теоретически не мог обладать опытом, которым обладали всемирно признанные к тому времени авторитеты — Мессершмитт, Поликарпов и многие-многие другие, чьи имена навечно занесены в скрижали истории. Зато это прекрасно видел Лемишев, и понимая, к какой ужасной катастрофе идет дело, тем не менее не проявлял излишней суетливости, какую стали проявлять прочие сотрудники конструктора-недоучки: спасая свою шкуру от предстоящего разгрома, народ из КБ Сильванского стал потихоньку разбегаться кто куда, пользуясь любыми предлогами вплоть до служебных командировок, то в московское правительство "фирмы", то на смежные предприятия, а то и просто на пенсию.

Тем временем наступил январь 1940 года — воздушные бои в Финляндии показали, что советские ВВС, невзирая на свое количественное превосходство, по качеству отстают от финской авиации на целый порядок. Современный истребитель требовался Красной Армии позарез, но невзирая на это, фактически еще не было внедрено в серийное производство ни одного более-менее способного завоевать перевес в воздухе проекта. Уподобляясь сумасшедшему камикадзе, Сильванский разрисовывал перед всевозможными комиссиями несуществующие прелести своего прочно застрявшего на стадии бесперспективных переделок И-220 до тех пор, пока всё же не убедил наркомат авиационной промышленности перенести его производственную базу для продолжения работ по доводке самолета из Сибири поближе к "центру цивилизации". В феврале КБ Сильванского благодаря поистине титаническим усилиям последнего все же переехало в Кимры под Москвой, но "главный" снова стал "перебирать харчами", и добился перевода в саму Москву.

В этих переездах прошло драгоценное время, и построенный истребитель испытать в полете надлежащим образом так и не удалось. После длительных проволочек с окончательными расчетами Сильванский нанял одного за другим нескольких летчиков-испытателей, которые едва не разбились на том "хреновом дерьме", которое сам конструктор гордо называл "самым лучшим истребителем в мире". В конце концов руководство ЦАГИ прозрело, и решив больше резину не тянуть, передало в наркомат свое заключение, после ознакомления с которым новый нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин приказал КБ Сильванского разогнать, опытный образец "Иосифа Сталина" передать в МАИ как учебное пособие факультета самолетостроения (чтобы будущие авиационные инженеры знали, как не надо проектировать), а самого главного конструктора привлечь к уголовной ответственности за подрывную деятельность. Сильванского все же привлекли, однако вовсе не за разбазаривание (читай — прикарманивание) народных денег, а всего лишь за то, что он, покидая со своим КБ Новосибирск в январе 40-го, без соответствующего разрешения прихватил с собой в Москву легковой автомобиль директора завода, воспользовавшись временным отсутствием последнего.

Впрочем, в тюрьму Сильванский так и не попал, это известно точно, потому что "дело об угоне автомобиля" "усохло" практически сразу же после того, как было заведено, но дальнейшая судьба этого афериста весьма туманна. Известно только, что после смерти Сталина этот "самородок" какое-то время работал у Королева и предлагал генеральному конструктору ракет проект "весьма перспективного космического самолета", а также множество других грандиозных идей и "весьма великих замыслов", ни один из которых, впрочем, в реальность не воплотился.

Первый помощник Сильванского по проекту "суперистребителя" И-220 Лемишев к концу 1940 года очутился в коллективе РНИИ (Реактивного научно-исследовательского института) под руководством конструктора И.А.Меркулова в Москве, который в то время занимался разработкой прямоточных реактивных двигателей марок ДМ-1/240 и ДМ-2/400 ("динамические моторы" диаметром 240 и 400 мм), и даже собирался применять эти двигатели на истребителях, правда, только в качестве ускорителей, так как специальных самолетов для них разработано еще не было. В январе 1941 года Лемишев в составе делегации советских военных экспертов отправляется в США на завод фирмы "Тurbo engineering corporation", специально созданной американским правительством в 1937 году для исследований возможностей разработки газотурбинных двигателей в интересах ВМС США. У американцев что-то там не клеилось с разработкой антикоррозийного покрытия для камер сгорания, а на широкомасштабные исследования от Конгресса ввиду нежелания Америки вступать в какую то бы ни было войну не поступало денег. Активные работы над реактивными двигателями в то время велись еще в пяти странах, от которых можно было получить какие-либо сведения или консультации, но Германия, Италия и Франция отпадали по вполне понятным причинам, а в Великобритании реактивными разработками занимались в основном частные фирмы, которые вовсе не собирались делиться с американцами своим опытом бесплатно или предоставлять им что-либо в долг, как того хотело английское правительство, надеясь задобрить будущих союзников, и потому единственным реальным партнером США в этой области оставался только Советский Союз.

… Вечером 15 февраля 1941 года Иван Лемишев вышел якобы за сигаретами из гостиницы "Рорайма" в Балтиморе, где располагались советские специалисты-реактивщики, и с тех пор никто из коллег его больше не видел и о нем больше ничего не слышал. Дальнейшие данные аналогичны сведениям, предоставленным Фрейзером и Бубновым, но разбираясь с периодом деятельности "соратника Ионы Якира", связанным с разработкой И-220, более тщательно, Кремнер вдруг обратил внимание на факт, который заставил его усомниться в кем-то давно подмеченной истине, гласящей о том, что чудес на свете не бывает. В одном из документов, посвященном деятельности Сильванского, как-то совершенно случайно промелькнуло слово "Алевас" — это было прозвище создателя "небывалого истребителя", которое дали своему шефу сотрудники конструкторского бюро в Новосибирске, и происходило оно от соединения первых слогов имени-отчества Сильванского (Александр Васильевич).

Глава 8. "Русские жулики" в Америке

В комментариях к своей статье "Самолет-невидимка: прорыв к технологиям будущего?" Морис Канн, помимо прочего, пытается задать также несколько вопросов по поводу того, кем же все-таки являлся этот странный конструктор Сильвестр Алевас? Канну лично не удалось напасть на следы этого человека, хотя он, по его собственному признанию, и консультировался по этому поводу с некоторыми авторитетными историками авиации. В частности он упоминает американского исследователя Джорджа Бейкера, к которому обращался конкретно в поисках сведений об Алевасе. Бейкер ничем ему тогда помочь не смог, однако Кремнер узнал, что инженер является автором весьма интересной монографии о советских конструкторах перспективных "бесперспективных" самолетов, которые в СССР накануне войны разрабатывались десятками, но в строй так и не вступили, и многие конструкторы которых впоследствии закончили очень плохо. Кремнер с удивлением обнаружил, что немалая часть коллекции "документов" миллионера Тоннисона, посвященных Александру Сильванскому, основывалась исключительно на материалах, взятых из книги Бейкера, в том числе и упоминание о прозвище "главного", из чего исследователь заключил, что Бейкер самым натуральным образом наврал Канну, притворяясь, что не имеет совершенно никакого представления о личности таинственного Сильвестра Алеваса. А между тем и без всякой подсказки было уже ясно, что Сильвестр Алевас — это ни кто иной, как сам Александр Васильевич Сильванский. Странное поведение Бейкера заинтересовало Кремнера, он понял, что до конца этого дела не так уж и близко, как кажется, раз некоторые авторитетные американские историки пытаются скрыть от кого-либо некоторые истины, в обнародовании которых, по большому счету, и состоит их предназначение, причем делают это так неуклюже, словно действуют не по собственному почину, а по принуждению со стороны неизвестных, но весьма значительных сил.

Впрочем, Кремнер не обольщался на тот счет, что на каком-то этапе его собственного расследования и ему самому не придется столкнуться с аналогичными трудностями — об этом его и предупреждал Бубнов, у которого, в общем-то, не было никакого интереса запугивать Кремнера. Наученный опытом, приобретенным во время своей военной карьеры, бывший полковник прекрасно знал, что современная политика — вещь гораздо более тонкая и сложная, нежели политика средних веков, например, или политика во времена древнего мира, и тайны ХХ века могут храниться под спудом секретных служб сколь угодно долго, хоть и вечно, а то, что он, явно посторонний, намеревался проникнуть в одну из таких тайн, и даже в целое их сплетение — сомнений практически не вызывало. Попутно порывшись в биографии самого Бейкера, Кремнер обнаружил, что его сын, также известный в прошлом исследователь по части воздухоплавания, в 1979 году погиб в странной автомобильной катастрофе, и это событие совпало по времени с выходом в свет его книги "Кому мешал генерал Митчелл?", в которой попытался разоблачить некоторые финансовые и политические махинации высшего военного командования США после окончания первой мировой войны.

…Со всякими секретами и тайнами, сопровождавшими странные отношения капиталистической Америки с коммунистической Россией и накануне второй мировой, и после нее, Кремнер был знаком не понаслышке, и потому начал соображать, что советский "Остап Бендер от авиации", счастливо избежавший заслуженного наказания после провала его многообещающей программы, тогда как его гораздо более порядочные с виду и талантливые по результатам коллеги (Калинин, Поликарпов, Королев и многие другие) гнили в сталинских лагерях или даже исчезали в застенках НКВД за какие-то мифические преступления, вовсе не был в глазах советского руководства беспардонным мошенником или прохиндеем, каким его пытались представить более поздние историки, а выполнял какие-то тайные поручения этого руководства, возможно, что и самого Сталина. На момент эксперимента с "невидимым самолетом" Сильванскому было всего 22 года, но самое интересное заключалось в том, что выступал он тогда вовсе не в роли авиационного конструктора — испытываемый самолет АИР-3 был детищем Яковлева — а в роли изобретателя устройства, с помощью которого этот самолет намеревались сделать невидимым. Проконсультировавшись с некоторыми специалистами, Кремнер более-менее точно выяснил, что Сильванский не имел совершенно никакого отношения ни к Военно-воздушной инженерной академии им. Н.Е.Жуковского, где, по утверждению В. Шаврова, создавался "невидимый самолет", ни к какому-либо другому учреждению подобного типа, за исключением, пожалуй, Особого Конструкторского Бюро № 30 конструктора В.Шевченко, в котором в начале 1938-го начал разрабатываться истребитель-биплан со складывающимся в полете нижним крылом под названием ИС-1. Сильванского с Шевченко по большей части связывал именно Лемишев — многие узлы, разработанные этим "авиатехником" и примененные на И-220, перекочевали впоследствии на ИС-1, тем более что с начала 1940 года оба истребителя проходили испытания на одном аэродроме, и даже сохранились сведения, что Сильванский получил дефицитный новый мотор марки М-88 для своего самолета, не предусматривавшийся проектом (но крайне желанный для мифического улучшения характеристик истребителя) именно от Шевченко, но не просто так, а в обмен на некоторые изобретения, сделанные техником "Алеваса".

…Коли уж речь зашла о "продукции" конструктора Шевченко, то нелишним будет отметить и тот немаловажный факт, что его ИС-1 ("Иосиф Сталин — 1" — кто у кого позаимствовал название для своего самолета, Шевченко у Сильванского, или наоборот, неизвестно, история об этом пока молчит) также не пошел в дальнейшую разработку, но четыре (!) опытных экземпляра истребителя "с изменяемой площадью крыла", пущенных впоследствии на слом за бесперспективностью, за три с лишним года сожрали ни много ни мало — 76 миллионов рублей (около 60 тысяч рублей в день!). Однако этого изобретателя, подобно Сильванскому, не только не наказали за самое настоящее разбазаривание народных денег, но даже и не поругали. Шевченко успешно пережил и ужасные 40-е, и "перестроечные" 50-е, и нестабильные 60-е, и дожил до глубокой старости в славе и почете, с величайшей гордостью пронеся через десятилетия титул одного из самых неординарных советских конструкторов своего времени, хотя ни одна из его фантазий (а была, как известно, всего одна) в действительность так и не воплотилась.

Дональд Кремнер, ознакомившись с деятельностью интересующего его лица в последние перед началом войны годы, в очередной раз пришел к выводу, что историческая наука — вещь крайне необъективная, в ней нет места строгим законам, свойственным математике, например, физике или химии. Многие исторические истины, казалось бы проистекающие из тех или иных выводов, сделанных на основании тех или иных фактов, истинами как таковыми могут называться только условно, а то и вообще могут не иметь с ними ничего общего. Термин "историческая истина" есть не что иное, как мнение заинтересованных в той или иной трактовке наиболее авторитетных "в народе" личностей или ими представляемых кругов. Вся деятельность А. В. Сильванского на поприще отечественного самолетостроения очень походила на откровенное очковтирательство, и американец был уверен, что работы по созданию "невидимого самолета" исключения не составляли. Определенно говоря, "контракт" на разработку И-220 мог являться определенным вознаграждением лицу, которое перед этим оказало советскому правительству какую-то огромную услугу, и если некоторые историки все же докопались до "эпопеи" молодого и зелёного конструктора, которую он предпринял с довольно-таки эфемерной целью заполучить титул "короля истребителей" (чем черт не шутит!), то его участия в секретных экспериментах с "невидимым самолетом" не доказал пока еще никто, хотя это, на первый взгляд, было сделать проще простого, стоило только сопоставить некоторые данные из опубликованных американцами Канном и Бейкером материалов!

… Много дал бы Кремнер за то, чтобы пообщаться с Лемишевым на предмет возможного выяснения, какие еще эксперименты могли проводиться на авиабазе под Вологдой до того момента, как его не "подхватил" с этой базы Сильванский в своё жульническое КБ. Однако в 1985 году на это было мало шансов — инженер мог давно окочуриться от старости. Поэтому американцу ничего не оставалось делать, как еще и еще раз пытаться перепроверять связи Лемишева с американскими фирмами после его побега из гостиницы "Рорайма" в 1941 году. Кроме всего прочего исследователю очень хотелось проникнуть в тайну секретных испытаний торпедоносца "Си Вульф", в которых, по слухам, участвовал бывший красный комиссар весной 1943 года. Испытания нового боевого самолета — вещь, конечно же, секретная, но не настолько, чтобы сохранять эту секретность спустя десятилетия после окончания войны, а между тем эти испытания до сих пор представляют собой загадку не меньшую, чем сам пресловутый "Филадельфийский эксперимент". Прорисовывалась весьма интересная цепочка, состоявшая из весьма интересных звеньев. Кремнер не поленился для того, чтобы разложить все по полочкам, и вот что у него получилось:

1. 1937 г. — участие Лемишева в испытаниях "невидимого самолета" на авиационной базе ВВС РККА под Вологдой. Ведущий инженер проекта — Сильвестр Алевас (он же А.В.Сильванский).

2. 1939-40 г.г. — участие Лемишева в предприятии, носившем явно мошеннический характер, по созданию в СССР супер-истребителя И-220. Главный конструктор — А.В.Сильванский (он же "Алевас").

3. 1941 г. — сотрудничество советских и американских инженеров при участии И.П. Лемишева в области создания газотурбинных реактивных двигателей для морских самолётов (заказчик — ВМС США).

4. 1941 г. — побег Лемишева в США и сотрудничество его с американскими самолетостроительными фирмами, возглавляемыми русскими эмигрантами, в вопросах маскировки летательных аппаратов.

5. Прототип "Си Вульфа" (ТBU-1) авиационной фирмы "Воут-Сикорский", проходивший секретные испытания в 1943 году в интересах ВМС США. Участник этих испытаний — беглый русский инженер И.П.Леминовский (Лемишев). Сущность испытаний и их результаты — неизвестны.

6. Палубный торпедоносец ТBY-2 "Си Вульф"[61], строившийся серийно для ВМС США с 1943 по 1944 год самолетостроительной фирмой "Консолидэйтэд Валти", на заводе, расположенном в окрестностях Филадельфии.

7. Использование завода фирмы "Консолидэйтэд Валти" ВМС США возле Филадельфии в неизвестных целях с 1944 по 1953 год, что предполагает наличие более тесных связей этой фирмы с флотом, чем можно было бы предположить.

8. "Филадельфийский эксперимент" — проект ВМС США в целях создания "невидимого корабля", 1943 г.

Каждый из этих пунктов был накрепко связан друг с другом данными, полученными из совсем разных источников, и достаточно было даже мимолетного взгляда на всю цепь, чтобы сообразить — результаты испытаний сталинского "самолета-невидимки", которые побудили авторитетного летописца советской авиации В. Б. Шаврова во всеуслышание заявить об их значительности, самым непосредственным образом были положены американцами в основу своего собственного эксперимента по созданию "невидимости", впоследствии получившего название "Филадельфийского", если, конечно, отбросить набившую даже самому затхлому обывателю оскомину версию о применении каких-то там силовых и прочих электрических полей. Появление на "самых ближних подступах" к этому "эксперименту" подельщика "Остапа Бендера от авиации" Сильванского — "изобретателя" Лемишева — настраивает на самый "оптимистический" лад. По свидетельству директора авиастроительной компании "Бубнов Эйркрафт", этот Лемишев особенными способностями в авиастроении не выделялся, зато имел способности к разработкам принципов маскировки боевых самолетов (фирма Астаповича "Анатра"), не требующих особенных познаний в авиастроении. Это очень важно иметь в виду, так как следует также учитывать и тот немаловажный факт, что в Америке Лемишев сотрудничал исключительно с фирмами, возглавляемыми русскими конструкторами и предпринимателями — Бубнов, Астапович, Сикорский. Из этого, конечно, не следует вывод, что "Филадельфийский эксперимент" имеет четко выраженные "русские" корни, но сбрасывать эту версию со счетов также не стоит, тем более в свете небольшого открытия, которое сделал Кремнер на следующем этапе своего расследования.

Глава 9. "Интроскоп" Александра Карамышева

…В 1929 году, когда будущему авиаконструктору Саше Сильванскому было всего 14 лет, а изобретателю-комиссару Лемишеву — целых 33 года, в московской газете "Вечерняя Москва" появилось сообщение о том, что в городе Кадуй Вологодской области в краеведческом музее якобы хранится дневник некоего сподвижника великого Ломоносова, российского минералога ХVIII века А. М. Карамышева, в которых произведены чертежи и расчеты прибора, с помощью которого этот ученый в 1776 году смог достичь… полной прозрачности непрозрачных по природе тел! Заметка, правда, носила разоблачительный характер, и ее автор, некий инженер Д. Понятовский, высмеивал явную абсурдность существования возможности достижения какой-либо невидимости, если речь не идет только о рентгеновском излучении.

"…Если эффект невидимости был открыт еще 150 лет назад, — вопрошал Понятовский, — то почему же тогда все это время мы не пользовались плодами столь гениального открытия? Почему о нем не было никаких упоминаний других ученых, с которыми этот самый Карамышев должен был общаться, включая также Ломоносова, личности, которая отличалась поистине маниакальной любознательностью? Почему новоявленный изобретатель не публиковал данные о своем изобретении в научных журналах и прочих изданиях, как это делают лица, сделавшие любое, хоть самое ничтожное открытие?.. Восемнадцатый век (как, впрочем, и нынешний) — не самый приспособленный век для открытий такого рода, и поэтому можно только удивляться безответственности руководства газеты "Северный краевед", которое трезвонит на весьсвет о том, что якобы в каком-то захолустном музее какого-то захолустного поселка столько лет и даже веков хранилось открытие, способное перевернуть все представления человечества о природе вещей…"

В своей статье Понятовский ссылался на другую статью, вышедшую перед этим в газете "Северный краевед". Разыскать этот номер оказалось очень трудно, потому что весь тираж был ликвидирован сразу же после выхода, и ни одного номера не сохранилось ни в одной библиотеке и ни в одном архиве. Как выяснилось, тогда же из музея исчез и сам дневник, хранившийся под № 978 в запасниках музея с самого его основания в 1919 году. Этот дневник был передан музею кадуйским краеведом и собирателем старины Семеном Фоминых, который утверждал, что получил его в старые времена еще от своего деда, который в молодости много путешествовал по Сибири и Дальнему Востоку — он был геологом-изыскателем. Каким образом записки Карамышева попали в руки путешественника, неизвестно и вряд ли когда будет известно, если случайно не отыщутся новые данные. Один из работников музея, доживший до наших дней, сообщил, что дневник изъяли работники ОГПУ сразу же после публикации в "Северном краеведе", и с тех пор о нем никто не слышал. С содержимым этих записок был знаком только помощник директора В.И.Любенкович, которому удалось их полностью расшифровать к 1929 году, он-то и был автором публикации в местной газете, на которую обрушилась "Вечерняя Москва". Чекисты увезли 70-летнего старика вместе с собой, и больше он в Кадуе не появлялся. Через несколько месяцев родственникам было сообщено, что краевед скоропостижно скончался в Москве, но на похороны Любенковича их никто не приглашал, и сейчас даже неизвестно, на каким кладбище он похоронен. Такая вот история.

Но эта история на исчезновении дневника Карамышева вовсе не заканчивается, потому что спустя 40 лет в шведском журнале "Чудеса науки и техники" появилась статья историка и публициста Рейнара Хагеля из Стокгольма, в которой довольно пространно (в связи с недостатком информации, надо полагать) рассказывается о "весьма необычайном" открытии, сделанном в ХVIII веке малоизвестным русским ученым Александром Карамышевым, и свидетелями демонстрации которого 27 января 1776 года в Петербургском Горном училище, кроме многочисленных студентов, были также известные минералоги Леман, Брикман и Канкрин. Леман впоследствии в своем труде "Проблемы минералогии" в главе, посвященной Карамышеву, записал такие слова:

"…Демонстрацией своего аппарата Карамышев доказал возможность из всякого непрозрачного известного шпата удвояющий камень произвести искусством" (т. е. известняку придать кристальную прозрачность бесцветного исландского шпата, с которым производился опыт).

Брикман, также присутствовавший при эксперименте, привел в одном из своих трудов слова русского ученого, обращенные накануне демонстрации к студентам Горного училища:

"…Господа студенты! Сегодня я покажу вам придуманное мной действие над горными породами. Оное действие сводится к приданию идеальной прозрачности горным телам… Я не раз задумывался на рудниках Урала над сей задачей… Изобретенный мной аппарат пока еще несовершенен, но он уже действует. Вот, смотрите, господа! Сие открытие если не нам, то нашим потомкам зело будет нужно… Еще мала сила оного аппарата, но представьте химика и геогноста[62], вооруженного сим "просветителем"! И металлург, и геогност, и химик усмотрят под землей всякие руды и металлы, увидят нутро печей, узрят суть чудесных превращений вещества…"

…Подозревать в мошенничестве знаменитых ученых, на глазах которых, согласно их заявлениям, было произведено самое настоящее чудо, было бы, на первый взгляд, весьма опрометчиво. Да и сам Карамышев, как ни крути, был не простым преподавателем, история донесла до нас сведения об этом человеке — будущий ученый, согласно этим сведениям, в свое время закончил Екатеринбургское горное училище, Московский и Упсальский университеты[63], под руководством самого Карла Линнея[64] блестяще защитил свою диссертацию о сибирских растениях, он известен также своими многочисленными трудами по минералогии, химии и геогнезии (геологии). Вдобавок к этой довольно-таки поверхностной характеристике следует заметить, что Карамышев был также избран членом-корреспондентом российской и шведской академий. Так что предположения о какой-то научной спекуляции, выдвинутые "Вечерней Москвой" в 1929 году, граничащей с цирковым трюком, по меньшей мере несостоятельны. Такой ученый, как Карамышев, вряд ли стал бы проводить сенсационную демонстрацию без тщательной предварительной проверки своего аппарата… И вряд ли бы о ней упомянули другие минералоги, будь у них веские сомнения относительно достоверности опыта или даже репутации экспериментатора.

Основываясь на свидетельствах авторитетных ученых ХVIII столетия, Рейнар Хагель нисколько не сомневается в том, что прибор для создания невидимости физических тел был создан Карамышевым на самом деле, а публикация в "Вечерней Москве" послужила лишь маневром, чтобы отвлечь внимание от дневника ученого, сведениями из которого правительство намерено было воспользоваться в своих собственных целях в обстановке строжайшей секретности. Но что-то помешало сталинским ученым применить это величайшее изобретение на практике, и не решаясь признаться в том, что изобретение Карамышева в конце концов вполне могло оказаться несостоятельным, швед немедленно уводит своего читателя в совершенно противоположном логическому выводу направлении.

"…Загадки начинаются сразу же после демонстрации русским ученым своего изобретения перед студентами Горного училища в Санкт-Петербурге 27 января 1776 года. — записал Хагель. — Карамышев, оказывается, не опубликовал ни строчки о своем открытии, до самой своей смерти в 1791 году он не проронил по этому поводу ни звука! Неожиданно для всех блестящий молодой ученый покидает в 1779 году столицу и занимает должность… директора ассигнационной конторы в Иркутске! В этой незавидной должности он пребывает 10 лет и лишь под конец жизни возвращается — нет, не в столицу, он занимается поисками руд в зоне Колывано-Воскресенских заводов. И это очень странно! Исследователь, ученый, перед которым открывалось блестящее поле деятельности, по доброй воле оставляет науку и забивается в глушь, какой тогда был Иркутск, чтобы заняться совершенно несвойственным ему чиновничьим делом… Но, быть может, он делает это не по доброй воле? Может быть, это почетная ссылка?

Но ни о какой ссылке в случае с Карамышевым речь идти не может. Исследователям не удалось найти ни одного факта, который бы доказывал, что Карамышев занимался в Санкт-Петербурге антиправительственной деятельностью. Но даже если бы и занимался и был за это сослан, что мешало ему совершенствовать свой "просветитель" и публиковать о нем сообщения в научных журналах?

Между тем кое-кто может задать вполне справедливый вопрос: а допустимо ли в принципе, что почти 200 лет назад удалось сделать открытие, сущность которого осталась тайной и для нашего, двадцатого века? На первый взгляд может показаться, что невозможно. Восемнадцатый век и век двадцатый — какая потрясающая разница в уровне знаний, в могуществе техники! И чтобы за двести лет ученые так и не набрели на принцип, который использовал Карамышев… Но не будем спешить с выводами.

Вот, например, уже почти четыре столетия, как существуют телескопы. Над их усовершенствованием думали целые поколения ученых, да и принцип их работы основан на оптике — одной из самых давних, хорошо разработанных отраслей физики. Тем не менее уже в нашем веке, пятьдесят лет назад произошло одно очень выдающееся событие: учеными был создан принципиально иной, чем раньше, менисковый телескоп, который раздвинул границы видимой Вселенной на невиданные ранее расстояния. Но самым потрясающим оказалось именно то, что менисковый телескоп, как выяснилось, вполне мог быть создан… в семнадцатом, а то и в шестнадцатом веке! На два-три столетия раньше! А ведь оптика вообще и теория телескопов в частности были, казалось, одной из наиболее "исхоженных" областей науки!

Другой пример. Хорошо нам известному гальваническому элементу немногим более полутораста лет. Но создать его могли, оказывается, еще древние египтяне — для этого у них были все необходимые материалы. Кстати говоря, не так уж давно при археологических раскопках в Месопотамии были найдены устройства, подозрительно похожие на гальванический элемент. Опыт истории показывает, таким образом, что открытия и изобретения, запоздавшие на века, не столь уж большая диковинка. В общем такие случаи бывали. Даже с Ньютоном, который, как выяснилось недавно, проглядел одну чрезвычайно важную закономерность. Речь идет о высчитанных этим великим экспериментатором коэффициентах восстановления скоростей — Ньютону просто в голову не пришла простая и очевидная мысль о том, что эти коэффициенты могут зависеть не только от материала, из которого сделаны соударяющиеся тела, но и от их формы! Не приходила эта мысль и никому другому, пока лет тридцать назад на нее не набрел русский инженер Е. Александров, занимавшийся конструированием…буровых машин! Вот так же и Карамышев, безусловно, мог совершенно случайно набрести на метод, мимо которого прошли исследователи последующих веков. Это тем более возможно, что техника просвечивания тел — интроскопия — возникла совсем недавно.

Здесь в пору развеять возможные недоумения, касающиеся научной стороны проблемы "видения сквозь камень". Дело в том, что непрозрачных тел в принципе не существует. Когда мы говорим, что какой-то материал непрозрачен, то это означает только одно — он непрозрачен для световых волн и, следовательно, для нашего взгляда. Только это. Туманная дымка непрозрачна для видимого света, но прозрачна для инфракрасных лучей. Человеческое тело — для рентгена; стальная пластинка — для гамма-частиц; земной шар — для нейтрино. Следовательно, задача сводится, во-первых, к оптимальному подбору проникающих излучений, а во-вторых, к конструированию систем, преобразующих невидимые волны в зримое изображение. Эти две задачи и решает не без успеха современная интроскопия. Но раз это так, значит нечего и огород городить? Пусть спят в забвении древние бумаги, нечего волноваться из-за какого-то странного опыта — двадцатый век, пусть с запозданием, и здесь всё постиг…

Все правильно, но за исключением одного существенного обстоятельства. До нас дошло описание конструкции аппарата Карамышева, неизвестно, как он действовал, но сохранилось упоминание о принципе его работы. Карамышев "просвечивал" известняк посредством… МАГНИТНОГО ПОЛЯ!

Магнитное поле ныне широко используется для обнаружения в металлических изделиях "незримых" дефектов. Но чтобы магнитное поле делало прозрачной горную породу?! О таких опытах специалистам не приходилось не читать, ни слышать, ни даже думать. Разумеется, магнитное поле легко и свободно "проходит" через горную породу, да и вообще любое другое тело, но от этого это тело вовсе не становится прозрачным. Что же тогда мог открыть Карамышев? Неизвестный нам эффект магнитного поля, благодаря которому в веществе происходит коренное изменение структуры и оно становится прозрачным? Возможно. Но если так, тогда что же заставило исследователя после успешной демонстрации своего "просветителя", свидетелями которому стали авторитетнейшие ученые того времени, замолчать о нем на всю оставшуюся жизнь и отправиться к черту на кулички, отвергнув почести и славу, которые ему были бы гарантированы, даже если бы он этого открытия и не совершил. Загадка истории? Возможно. Даже вполне. Продолжение этой загадки можно отыскать в архивах НКВД, которое в 1929 году конфисковало найденные кем-то когда-то дневники выдающегося русского ученого и экспериментатора ХVIII столетия, и в которых он, согласно заявлению сгинувшего бесследно в подвалах того же НКВД Любенковича, подробно описал принцип действия своего изобретения. И вот тогда, когда эти записки будут наконец найдены во второй раз и переданы для изучения самым компетентным специалистам, мы наконец сможем проникнуть в одну из самых величайших научных тайн всего человечества…"

Глава 10. Птенцы наркома Тухачевского

…Хагель, без тени всякого сомнения, был прав — если бы исчезнувший в 1929 году из запасников Кадуйского музея дневник Карамышева был отыскан, то человечество наверняка смогло бы проникнуть в одну из самых интересных тайн всего человечества, однако, по мнению Кремнера, непосредственно к науке эта тайна особого отношения не имела и иметь не могла. Он был убежден в том, что если бы в записках ученого было что-то стоящее, то оно и на самом деле давно бы было использовано в интересах сталинского режима после изъятия. Как можно заметить, "невидимость тел", полученная некогда Карамышевым, могла служить прекрасным логическим основанием для проводимого в 1937 году на полигоне под Вологдой под руководством Сильванского эксперимента по достижению невидимости самолета ВВС РККА. Однако обнаруживается и некоторое различие между обоими этими экспериментами: судя по воспоминаниям В. Шаврова (ничего более авторитетного у нас пока нет), невидимость испытываемого самолета достигалась путем банального покрытия обшивки крыльев, фюзеляжа и остальных внешних частей АИР-3 неким отражающим веществом — органическим стеклом типа родоид французского производства. В "монографии" же Хагеля относительно эксперимента Карамышева упоминались электромагнитные волны. Можно допустить, конечно, что электромагнитное излучение было открыто еще в позапрошлом веке, и даже могло использоваться некоторыми учеными того времени при проведении некоторых опытов, но вот чего уж нельзя допустить никак, так это того, что в 1937 году (если дневник Карамышева и на самом деле попал в руки НКВД) сталинские конструкторы смогли использовать этот принцип в действии и получить при этом какие-то значительные результаты.

Как известно, с 1921 по 1937 годы всеми разработками военной техники для Красной Армии занималось так называемое Особое техническое бюро (сокращенно — Остехбюро), на деятельность которого правительство выделяло сотни миллионов рублей, и в котором прорабатывались любые поступившие на рассмотрение компетентных комиссий изобретения, способные пойти на пользу дела. Трудно предположить, что дневник Карамышева со столь ценным содержимым прошел мимо внимания главного директора Остехбюро В.И.Бекаури, известного советского изобретателя, перед которым высшее руководство страны (в лице "друга всех изобретателей" М.Н.Тухачевского) поставило конкретную задачу добиваться усовершенствования военной техники любой ценой, и отсутствие на вооружении Красной Армии и Флота невидимых кораблей, самолетов, танков и до сих пор говорит о том, что яростный разоблачитель кадуйского краеведа Любенковича — инженер Понятовский — был абсолютно прав: таинственный "просветитель" Карамышева, которым так восторгались светила науки XVIII века Брикман, Канкрин и Леман — сплошная фикция, и человечество еще не владеет средствами для претворения в жизнь фантастических идей в стиле Герберта Уэллса. И летописец Шавров, приводя в своей знаменитой книге (ставшей более-менее компетентным справочником на долгие годы) параметры, достигнутые испытаниями "невидимого самолета" в 1937 году под Вологдой, вовсе не маскирует какие-то более значительные результаты в интересах сохранения государственной тайны — этих результатов попросту не было.

Отношение только-только "оперившегося" после окончания МАИ Александра Сильванского к "невидимому проекту" может объясняться двумя причинами — во-первых, как удалось установить только в последнее время, и то совершенно случайно, Сильванский был зятем первого наркома авиационной промышленности М.М.Кагановича, который самым натуральным образом пробивал и расчищал дорогу своему бездарному родственнику. Во-вторых, в те "смутные" годы в Остехбюро, разраставшееся на государственных субсидиях как Колобок на бабкиных дрожжах, усиленно набирали перспективных (с виду) молодых людей с пролетарским (по заявлению) происхождением и высшим техническим (на бумаге) образованием, и потому затесаться среди "новобранцев" отпетому мошеннику "пролетарского происхождения" с неведомо как добытым дипломом не составляло совершенно никакого труда. Стоит только вспомнить, что во время Великих Чисток 1937-38 г.г. были ликвидированы абсолютно все заведения и проекты, к которым был причастен обвиненный в подрывной деятельности Тухачевский (а Тухачевский, как выяснилось в последние годы, был известным покровителем всяких аферистов и хапуг, выдававших себя за изобретателей и рационализаторов), и были расстреляны или распиханы по кутузкам все лица, занимавшие в этих заведениях мало-мальски заметные посты. Кто-то может заявить, что это была стратегическая ошибка жаждущего свести счеты со своими недругами и заговорщиками Сталина, но это глупое заявление вряд ли стоит принимать во внимание: за годы своего существования из кабинетов Остехбюро, не вышло НИ ОДНОГО по-настоящему полезного армии и флоту (или вообще кому бы то ни было) изобретения — все новшества покупались у буржуев (прежде всего в США) и эти закупки стоили правительству несоизмеримо дешевле, чем содержание всяких "научно-исследовательских центров", от исчезновения которых вооруженные силы Страны Советов не только ничего не потеряли, а даже выиграли: так обычно выпалывается расцветающий на плодородной земле пышным цветом вредный сорняк, чтоб не мешал расти полезным культурам. Когда Сталин понял, сколько опасных паразитов расплодилось на теле с таким трудом создаваемого им государства, то полетели головы всех "новаторов-изобретателей", подобных Гроховскому, Бекаури, Ниренбергу и многим-многим другим, пригретым ничего не смыслившим в вопросах техники вредителем Тухачевским…

Но Сильванскому удалось спастись, да иначе и не могло быть — предупрежденный своим всесильным родственником, он вовремя "свалил" из торпедируемого конкурентами Остехбюро, отхватив от Наркомата авиационной промышленности по-настоящему важное задание по больной для ВВС теме — это было создание перспективного истребителя, способного завоевать безусловное господство в воздухе над полем боя. Заодно он прихватил с собой и капитана авиации Лемишева, который понимал в самолетах несколько лучше, и который хоть тоже не умел достаточно правильно их проектировать, но, в отличие от своего заносчивого шефа, прекрасно умел ладить с нужными людьми, благодаря чему от Сильванского кадры если и разбегались куда глаза глядят, то для деятельности КБ это не было катастрофой до самого 1940 года, когда тайное стало настолько явным, что продолжать это было бы сущим безумием. О странных экспериментах с "невидимостью" никто больше не вспоминал, как и о многих других проектах, на которые "любимцы Тухачевского" безвозвратно ухлопали гигантские (астрономические) суммы денег. Потом Лемишев попал с ответственной делегацией в Америку, что также очень странно, учитывая плачевные результаты работ, в которых он принимал непосредственное участие до этого, и что самое главное — дружбу его с ликвидированным как шпион всех буржуйских разведок в мире и сподвижником аналогичного врага народа Тухачевского — легендарным командармом Ионой Якиром. В этих странностях даже нашим историкам сто веков не разобраться, а что уж говорить об иностранных исследователях, вознамерившихся покопаться в грязном белье советской истории? Кремнер это понял еще до того, как успел вляпаться в это "грязное бельё" как муха в липкий мед, и потому решил ограничиться теми данными, что у него уже имелись, благо этого тоже было немало для того, чтобы что-то утверждать наверняка.

Итак, самое главное, что вынес американец из этой части своего расследования, заключалось в том, что если "Филадельфийский эксперимент" и на самом деле имел место в 1943 году, то по сущности (а следовательно и по результатам) он мало чем мог отличаться от эксперимента с "невидимым самолетом" в 1937 году на полигоне под Вологдой, в котором принимали участие самый настоящий жулик Сильванский и его подручный Лемишев. "Русский след" явно тянулся в американскую Филадельфию времен второй мировой войны прямиком из русского Санкт-Петербурга ХVIII века, когда довольно странный русский ученый Карамышев заявил о таком же странном открытии, имевшем по сути примерно тот же принцип, о котором твердил в своих "письмах" загадочный Альенде почти два века спустя. Для себя Кремнер нисколько не сомневался в том, что Берлитц и Мур сознательно исказили истину, попытавшись представить "Филадельфийский эксперимент" как нечто таинственное, загадочное и невероятное — этим профессиональным "тайнокопателям" наверняка были известны хотя бы некоторые факты, раскрывающие истинную суть всего дела, невозможно даже на мгновение поверить в то, что они оказались слабее новичка в подобных делах. Ну конечно же, эти сведения в распоряжении Берлитца и Мура имелись, но, ясное дело, им было совсем не с руки выносить их на обсуждение публики, иначе лопнула бы вся их прекрасная версия, на которой они могли бы заработать гораздо больше, чем если бы докопались до правды. Однако эти сведения, даже будучи обнародованными, сами по себе еще ни о чем конкретном не говорили, и потому первейшей задачей Кремнера на данном этапе было на достигнутом не останавливаться и продолжать поиски в направлении, которое он выбрал с самого начала.

Глава 11. Злоключения Джона Ригана

В конце 1986 года Кремнер опубликовал в калифорнийском журнале "Параллели" большую статью под названием "Филадельфийское жульничество", в которой по порядку изложил все полученные за время своего расследования данные, начиная с таинственного эксперимента Карамышева и заканчивая "подставами", произведенными Берлитцем и Муром с его родственником Питером Моусли, а также Эдвардом Шафтером и Джоном Митчеллом — сослуживцами Хайнца Барнума, хотя прекрасно понимал, что эти "подставы" вполне могли быть произведены не самими исследователями, а теми, кто еще в том далеком 1943 году пытался пустить неизбежную "погоню" по ложному следу. Как и следовало ожидать, материал, предложенный Кремнером всеядной публике, вызвал определенный интерес, к нему стали приходить письма всяких "очевидцев", "участников" и просто доброжелателей, перемежаемых неизбежными в таком деле злобными выпадами сторонников Берлитца и Мура, однако подавляющая часть этой корреспонденции при более детальном с ней ознакомлении не содержала в себе практически ничего нового и интересного. Но одно письмо, пришедшее спустя месяц после публикации в "Параллелях" из Канады, заставило Кремнера призадуматься.

Автор письма, некий Джордж Риган из Оттавы, сообщал полковнику, что в 1943 году он был владельцем небольшой, но процветающей авиастроительной фирмы "Риган эйркрафт компани" в США, выпускавшей спортивные самолёты, и в том же году ему удалось отхватить у американского военного ведомства очень выгодный контракт на постройку транспортно-десантного планера с перспективами его массового производства — а это сулило поистине гигантские прибыли. Планер, получивший обозначение ХСG-11, был спроектирован главным конструктором фирмы Максом Поповым (русским эмигрантом), и имел столь выдающиеся характеристики, что претендовал на первое место в организованном военными конкурсе, в котором принимали участие многие пожелавшие заработать американские фирмы. Однако в итоге победила неизвестная прежде фирма "Глайдер эйркрафт корпорейшн", построившая планер со схожими с ХCG-11 характеристиками, и это было необъяснимо, потому что фирма-конкурент принадлежала русскому эмигранту Кокряцкому, а так как Кокряцкий этот к авиации имел отношение очень отдаленное, то Риган вполне резонно предположил, что без предательства Попова тут не обошлось — уж слишком схожими были идеи, по которым были разработаны оба планера.

Раздосадованный потерей контракта, с помощью которого он намеревался потеснить остальных своих конкурентов, американец нанял первоклассных детективов, чтобы те выяснили, имел ли главный конструктор его фирмы какие-либо контакты с конкурентами, а также раздобыли какой-либо компромат против самого Кокряцкого, способный послужить основанием для возможного судебного разбирательства, или, на худой конец, какой-нибудь не слишком затейливой провокации. Ничего особо интересного лично для себя Риган тогда так и не раздобыл, но кое-что в его руки все же попало. Оказывается, еще в России сразу же после октябрьского переворота в 1917 году, русский некоторое время состоял на службе у большевиков в качестве военспеца, и бежал полгода спустя в Америку вместе с бывшим командующим истребительной авиации Балтийского флота Прокофьевым-Северским, воспользовавшись полученным обманным путём от самого Ленина мандатом.

…В то время как Северский принялся делать карьеру в американской армии, Кокряцкий, не имевший возможностей (а скорее всего — желания) получить соответствующее образование, открыл в Нью-Йорке магазин по продаже поддельной царской атрибутики и прочего "антиквариата", который в начале 20-х пользовался повышенным спросом среди американской публики. В 1928 году Кокряцкий возглавил акционерное общество по добыче клада с острова Кокос, но, насколько известно, слишком доверчивые акционеры в конечном итоге не увидели не только прибыли с широко разрекламированного предприятия, но и даже своих денег. Жулику это сошло с рук, каким образом — непонятно, и в 1936 году он снова всплывает в анналах истории в качестве представителя самолетостроительной фирмы Северского ("Северский Аэро Ко") в переговорах с советско-американской внешнеторговой фирмой "АМТОРГ" в Нью-Йорке по поводу заключения контракта на поставку военных самолетов в СССР. В результате "стараний" Кокряцкого советское правительство подписало очень важное для Северского постановление о приобретении созданных его конструктором Картвели нескольких типов перспективных истребителей (которые параллельно принимались на вооружение и в самих США) на сумму 770 тысяч долларов. В результате соглашения советские специалисты буквально наводнили завод "Северский Аэро Ко" и не вылазили с него потом несколько лет, до тех пор, пока досконально не ознакомились абсолютно со всеми идеями, питавшими творчество бывшего русского "невозвращенца"[65].

В 1938 году Кокряцкий переходит на службу к знаменитому русскому авиаконструктору-иммигранту Игорю Сикорскому, который в тот момент был полностью занят проектированием трансокеанских пассажирских летающих лодок, и также нуждался в контрактах с Советами, занимавшихся усиленной закупкой новых технологий, и при этом не сильно скупившихся. В 1939 году следы Кокряцкого теряются, но в 1941 году он снова появляется на горизонте, и на этот раз как хозяин небольшой электротехнической фирмы "Динамо", процветающей за счет заказов от военного ведомства США на поставку электродвигателей и прочего электрического оборудования. В мае того же года на завод фирмы прибывают советские специалисты для участия в совместных исследовательских работах — Кокряцкий получил разрешение от Госдепартамента на экспорт производимого им оборудования, а так как Советы во все времена являлись если не главными торговыми партнерами Америки, то одними из самых постоянных, "Динамо" превратилось в самый настоящий филиал какой-то научно-исследовательской структуры вооруженных сил СССР. Целых два года продолжалось сотрудничество бывшего русского "невозвращенца" с советскими военными специалистами, но сущность этих работ детективам Ригана выяснить не удалось — на заводе фирмы "Динамо" был введен строгий режим секретности.

В конце 1942 года, в самый разгар второй мировой войны, фирма Кокряцкого переходит к военному ведомству США, сколько бывший русский на этом заработал, разузнать также не удалось, но теперь под началом ловкого дельца оказалась другая фирма — "Глайдер эйркрафт корпорейшн" с несколькими первоклассными русскими инженерами в ее составе. Теперь Ригану стало ясно, что потеря его верного контракта наверняка была обусловлена связями Кокряцкого с военным ведомством — военные просто расплатились с ним за какие-то заслуги, обеспечив прохиндею победу в конкурсе с заведомо ворованным проектом. Риган собрался было поднять великую бучу, обнародовав полученные сведения в прессе и подав в суд, но ему этого вдруг не позволили сделать.

…Однажды вечером на дороге в окрестностях Нью-Йорка его машину остановили какие-то странные люди, похожие на государственных чиновников, но с замашками гангстеров, и потребовали от Ригана прекратить возню вокруг утраченного контракта и самого Кокряцкого. В противном случае, предупредили незнакомцы, неприятности обрушатся не только на фирму незадачливого строителя планеров. В доказательство один из них предъявил Ригану огромный черный пистолет и горсть патронов с выгравированными на каждом из них инициалами членов семьи Ригана во главе с ним самим, на том и расстались. Сначала американец не придал особого значения этой встрече, и отправив семью в Канаду, продолжил подготовку к наступлению на конкурента, но после того, как он посетил редакцию популярной тогда в Нью-Йорке газеты "Рэнд" и передал ее редактору все собранные о Кокряцком материалы, его дом сгорел самым странным образом — полиция не только не нашла поджигателей, но и, как показалось Ригану, всячески затягивала дело. И хотя дом Ригана был застрахован, страховки он так и не получил, потому что страховая компания — неслыханное дело! — обвинила его в преднамеренном поджоге, и оперируя неизвестно откуда взявшимися и неизвестно кем сфабрикованными фактами, чуть было не довела дело до уголовного суда. Риган вовремя спохватился, сообразив, что против него играют силы, которые ему не по зубам — Америка вела большую войну в Европе, Африке и Азии, и военное ведомство было сильно как никогда, а потому если незнакомцы на дороге, попытавшиеся его предупредить, и были гангстерами, то находились они на службе государства, и причем не просто государства, а конторы, облеченной всей полнотой власти над каждым членом этого самого государства и вообще каждым смертным на земле: в лучшем случае это была тайная полиция, а в худшем — военная разведка (или контрразведка), любые действия которой в эти сложные времена не поддавались совершенно никакому контролю со стороны никаких органов правосудия ни одной страны в мире.

Тогда Ригану удалось выкрутиться, и больше он к вопросу о потерянном контракте не возвращался, тем более что вскоре правительство предложило ему заняться переделкой своего ХСG-11 в транспортный самолет под поршневые двигатели мощностью 2000 л. с. В 1944 году самолет, получивший обозначение С-83, был представлен на рассмотрение специальной комиссии. Заказчики ухватились за С-83, потому что незадолго до этого произведенная высадка в Нормандии показала, что армии на полях сражений в Европе как раз не хватает универсального транспортного средства доставки войск непосредственно на поле боя — посадочное десантирование не только обеспечивало компактную доставку войск, но и позволяло перебрасывать по воздуху грузы, неприспособленные для перевозки планерами или парашютной выброски. Однако планам Ригана на получение крупного заказа и на этот раз не суждено было сбыться — он опять перешел дорогу Кокряцкому, который выступил со своим вариантом тяжелого десантного самолета, который на этот раз хоть и не был сворован непосредственно у Ригана, но опять-таки не обладал перед С-83 никакими преимуществами. Как только военным стало ясно, что самолет Ригана опережает все остальные модели и им предстоит заказывать именно эту машину, они пригласили Ригана в Вашингтон и предложили два варианта — или заказ будет не более 10 экземпляров, включая опытные машины и предсерийный экземпляр (уже оплаченные государством перед началом проектирования), или несколько сот, а то и тысяч, но в этом случае Риган должен уступить часть своих активов Кокряцкому. За какие заслуги этому мошеннику предоставлялись такие выгоды, военные, естественно, никому рассказывать не собирались, но из создавшегося положения Ригану выход найти не удалось, и через несколько месяцев он был вынужден уступить конкуренту больше половины акций своего предприятия. Это бы удар, но делать было больше нечего — Ригану позарез нужны были деньги, и поэтому президентом фирмы (переименованной в "Норт Уэствид Аэро") стал Кокряцкий, а вице-президентом — некий русский инженер Лемишев, который до этого работал в фирме другого русского — это была "Анатра" Астаповича.

В конце 1944 года был подписан контракт на 850 самолетов С-83, однако Кокряцкий строить эти самолеты не спешил, так как занимался хорошо налаженным производством известного транспортного самолета С-47 "Дакота", которое в связи с размахом наступательных действий на фронтах второй мировой приносило прибыль поистине колоссальную. С-83 был единственным реальным конкурентом для "Дакоты", а права на него уже лежали у Кокряцкого в кармане, и Риган ничего тут поделать не мог. Однако вскоре терпение его лопнуло, и он на свой страх и риск затеял небольшую тщательно замаскированную провокацию, направив через подставных лиц в Конгресс докладную о том, что Кокряцкий и его подручный Лемишев — мошенники чистой воды, как и все русские, и потому стоимость производства "Дакоты" на заводе Кокряцкого в Норфолке незаконно завышена в несколько раз, а "параллельная линия" нового С-83 существует только на бумаге. Как только спецкомиссия Конгресса приступила к расследованию, разразился невероятный скандал, и под давлением прессы военным пришлось аннулировать все договоры с "Норт Уэствид Аэро", передав заказ на С-83 фирме "Консолидэйтэд Валти". Кокряцкий очутился на грани банкротства, но Риган снова выкрутился, продав мошеннику непосредственно перед скандалом остальную часть акций, и, опасаясь осложнений с "гангстерами на службе правительства", иммигрировал в Канаду, где вложил все свои средства в моторостроительную компанию "Оренда" (филиал "АВРО-Канада").

Уже в Канаде Риган узнал, что военные все же не порвали с Кокряцким окончательно — вплоть до 1947 года "Норт Уэствид Аэро" принимала участие в каких-то секретных разработках ВВС США, пока Кокряцкий не погиб в результате катастрофы, произошедшей на заводе фирмы в окрестностях Лос-Аламоса — официальная версия гласит о том, что разнесло склад газовых баллонов, на котором шеф находился в тот момент, но жители близлежащего поселка рассказывали, что взрыв был такой силы, словно взорвалась атомная бомба. 15 июня 1947 года вице-президент "Норт Уэствид Аэро" — ведущий конструктор Альберт Некрасов объявил о ликвидации фирмы. Американские работники фирмы перешли работать в военное ведомство, а русские инженеры, которых было большинство, остались без работы. Впрочем, очень скоро почти всех их подобрал Сикорский — единственный русский конструктор, дела которого после войны в связи с вертолетостроительным бумом пошли резко в гору, но сам Некрасов не спешил наниматься на работу, а после недолгой паузы выступил в прессе с довольно-таки сенсационным заявлением, что якобы катастрофа, в которой погиб Кокряцкий, была инспирирована американскими спецслужбами, чтобы скрыть махинации военных по разбазариванию средств налогоплательщиков, отпускаемых Конгрессом на разработку новых видов вооружений. В заявлении фигурировали фамилии Астаповича, Лемишева, Северского, а также некоторых высших военных чинов ВВС США. На следующий же день Некрасов бесследно исчез, а весь тираж газеты "Саванна Ньюс" с опубликованным заявлением был конфискован правительством, и не сохранилось ни одного экземпляра. С текстом заявления Некрасова Риган ознакомился благодаря одному своему знакомому, работавшему в редакции "Саванна Ньюс", и самое интересное заключалось в том, что среди прочего в статье упоминалось о некоем эксперименте в Филадельфии, проведенном ВМС осенью 1943 года с целью придания невидимости военным кораблям, на который было выделено более 700 миллионов (!) долларов, но благодаря стараниям группы мошенников разных рангов и ведомств, почти все деньги уплыли неизвестно куда, хотя никакой невидимости достигнуто не было. Некрасов заявлял, что правительство, дабы избежать скандала, засекретило все, что было связано с этой "аферой века", а так как в ней были замешаны многие высокопоставленные правительственные чиновники, никакого расследования не проводилось.

Но этого мало. По свидетельству Некрасова, аферисты, оставшись без наказания, задумали еще ряд операций по присвоению государственных денег, и его шефу Кокряцкому, пронюхавшему про намечавшуюся поживу, удалось присоединиться к одному из таких проектов. В суть дела Некрасов читателей "Саванны Ньюс" не посвятил, но рассказал, что в 1947 году было решено из проекта всех русских убрать, так как в дележе добычи пожелали принять участие некоторые американцы, степень влияния которых на правительство было гораздо более сильным, нежели влияние "русской мафии". Некоторые, такие как Северский, Панфилов, Микостин, решили уйти тихо, но Кокряцкий, не уловив остроты момента, сдаваться не собирался — на каком-то этапе он начал своих американских подельщиков самым натуральным образом шантажировать, за что и поплатился головой. В конечном счете поплатился головой и сам Некрасов — хотя ни его, ни его тела найти так никогда и не смогли, многие наиболее осведомленные, с которыми Ригану довелось пообщаться, поговаривали, что Некрасова попросту похитили и закопали в таком месте, где его костей вряд ли кто когда-то отыщет. И хотя "русская эра" в американском самолетостроении в 1947 году практически закончилась, сам он решил оставаться в Канаде, где у него имеется небольшая, но прибыльная фирма по изготовлению реактивных двигателей для транспортных самолетов.

Глава 12. Лемешев проговорился

Изучив это послание, Кремнер решил воздержаться от каких-либо выводов, ограничившись его публикацией без особых комментариев в надежде получить в результате этой публикации более полные данные. Письмо Ригана вышло в начале 1987 года в американском журнале "Military Profile Technology", и среди почты, поступившей к Кремнеру в течение года, обнаружилось несколько интересных писем. Одно из них написал неизвестный под псевдонимом Альберт Николсон, представившийся бывшим авиационным инженером, знакомым с некоторыми делишками "русской иммигрантской авиационной мафии" накануне второй мировой войны и во время ее. Николсон рассказал, что был лично знаком с Лемишевым, который в 1961 году был редактором журнала "Авиэйшн Уик", издававшемся в Колумбусе и принадлежавшем к категории типично "желтых изданий", печатавшим всякие "сенсационные материалы" по истории авиации. Впрочем, основным источником дохода Лемишева был вовсе не журнал, который издавался им единственно ради собственного удовольствия, а акции некоторых перспективных авиационных корпораций, в том числе и канадской "Оренды" Ригана. С 1961 по 1965 годы Николсон жил в Колумбусе по соседству с Лемишевым (их дома находились через полквартала один от другого), пока последний не продал свой журнал и не переехал с семьей в Нью-Йорк. Николсон работал в одной из авиационных фирм, и потому общий интерес двух специалистов был налицо. Лемишев рассказал Николсону, что до войны был конструктором авиационной техники в СССР и принимал участие во многих секретных проектах большевиков, но в 1941 году, воспользовавшись заграничной командировкой, бежал в США, где продолжал работать в авиапромышленности, но в основном в фирмах, основанных русскими эмигрантами. Как-то раз Лемишев увидел на столе в домашнем кабинете у Николсона книгу Морриса Джессупа "Аргументы в пользу НЛО", и пролистав ее, наткнулся на упоминание о "Филадельфийском эксперименте".

"…Обычно непроницаемое лицо Лемишева мгновенно преобразилось, — описывает Николсон заинтересовавший его случай, — и он иронически мне заметил примерно следующее: "Вряд ли сам Джессуп смог до конца поверить во всю эту чушь. Я лично производил по заказу ВВС некоторые расчеты для этого надувательства двадцать лет назад, предпринятого с целью выкачать у правительства побольше денег, и в конечном итоге мое сегодняшнее благополучие основано именно на участии в этом проекте". Отшвырнув книгу, он принялся вслух рассуждать о том, сколько разных мошенников из числа журналистов и писателей делают состояния на всяких дутых сенсациях, подобных "Филадельфийскому эксперименту" или "Бермудскому Треугольнику". Под конец Лемишев заявил, что и сами НЛО — дело рук таких писак, потому что основанием для появления этих самых "летающих тарелок" послужили опыты со всякими "летающими сковородками" и "летающими крыльями" на полигонах армии и флота, но эти опыты опять-таки были предприятиями чисто мошенническими, потому что дело касалось прежде всего Большой Политики, но не в области взаимоотношений между различными политическими системами или государствами, а в области элементарного выколачивания денег из всяких профанов, которые считают, что платят налоги в государственную казну исключительно для процветания их "ублюдочной" Америки.

Мне показалось интересным это заявление, потому что Лемишев прежде никогда не упоминал о своем участии в подобного рода проектах. Но в тот день на эту тему на поговорить не удалось, зато очень скоро, во время одной семейной вечеринки, у русского, пребывавшего к вечеру в сильном подпитии, развязался язык, и он признался мне, что принимал участие в мошеннических предприятиях еще в Советской России до войны, и одним из таких предприятий было испытание "невидимого истребителя", на создание которого главой конструкторского бюро (фамилию я не запомнил, но зато запомнил, что перед войной это лицо было расстреляно чекистами по "делу Тухачевского") были получены от правительства огромные денежные средства, выражавшиеся восьмизначной цифрой".

В письме Николсона фигурировали данные, уже известные Кремнеру, в частности это было описание испытаний "невидимого самолета" под Вологдой в 1937 году, а также упоминание о "небывалом истребителе" Сильванского, причем Лемишев утверждал, что в кармане самого Сильванского, какими-то только одному ему ведомыми путями получившего заветный пост главного конструктора собственного КБ, тогда осело не менее 10 миллионов рублей из средств, отпущенных на создание И-220. Затем Лемишев в приливе откровенности поведал Николсону о том, как уже в Штатах через полтора года после начала войны на Тихом океане с подачи Астаповича флот заказал фирме "Воут-Сикорский" постройку палубного торпедоносца "Си Вульф", хотя правительством уже были выделены поистине колоссальные средства на аналогичную машину этого типа TBF "Эвенджер" фирме "Грумман". Когда в спецкомиссию Конгресса со всех сторон посыпались кляузы от обойденных заказами конкурентов, которым не терпелось поскорее прильнуть к свиному корыту правительственных заказов на военную технику, фирмы "Воут-Сикорский", "Грумман" и "Консолидэйтед Валти" подписали между собой секретное соглашение, которое позволяло им занять круговую оборону от всяких комиссий из Конгресса и исключало все остальные фирмы из числа разработчиков столь перспективных самолетов, как торпедоносцы. Государственная субсидия на "Си Вульф" была благополучно поделена на три части, и чтобы получить дополнительные ассигнования на разработку заведомо ненужного самолета, решено было провернуть аферу, заключавшуюся в развертывании разработок по созданию "невидимого самолета", в котором должны были принимать участие "Си Вульфы", якобы обладавшие какими-то подходящими только для этих целей летно-техническими характеристиками. Все необходимые материалы для этого американским разработчикам предоставил именно Лемишев, он даже утверждал, что "невидимый самолет" — это именно его идея, привезенная из СССР в 1941 году, и показал Николсону копию дневника какого-то старинного русского ученого, в котором тот досконально описал принцип действия изобретенного им за двести лет до этого прибора, так называемого "просветителя горных пород" (или "интроскопа" по-современному, Николсон запомнил это название). С помощью этих чертежей, а также других документов, в которых был законспектирован отчет о проведенном в 1937 году ВВС РККА эксперименте с АИР-3, мошенникам удалось убедить правительство раскошелиться на перспективные разработки по созданию "невидимости" военных объектов, и правительство поверило в эту "клюкву", потому что в проекте участвовали также некоторые ученые, которых удалось склонить к сотрудничеству разными путями — вплоть до примитивных угроз и банального шантажа. Никаких фамилий Лемишев не назвал, но сообщил, что практически все ученые, которые сотрудничали в 1942–1947 годах с Управлением военно-морских исследований, в той или иной степени имели представление, в какого рода "экспериментах" им приходится участвовать. Были, правда, попытки разоблачить мошенников по-крупному, но они успехом не увенчались, да и не могли увенчаться — специальный отдел контрразведки, созданный для того, чтобы обеспечивать необходимую завесу секретности, работал слишком хорошо, и до сих пор необъясненные смерти некоторых известных ученых (среди них — американский астрофизик Бертран Фолз, авиаконструктор Джеймс Чёрч, финансовый советник Научного Фонда в Аризоне Стив Копленд и директор научно-исследовательского центра аэродинамики ВВС США Теодор Уорнер) были делом рук "людей в черном" — так тогда называли агентов, которые занимались запугиванием непокорных и устранением опасных свидетелей, за их черные, идеально подогнанные и великолепно отутюженные костюмы, черные фетровые шляпы, перчатки и ботинки, а также черные очки, которые они носили не только в солнечную погоду и не только днем.

…На следующий вечер после упомянутой вечеринки Лемишев явился к Николсону и извинился перед ним за те небылицы, которые наплел, будучи пьяным. Николсон, конечно же, и без этого не был склонен верить странному рассказу своего приятеля — слишком уж это всё было необычно, и потому только махнул рукой. Но с этих самых пор Лемишев вдруг стал избегать Николсона, а через несколько месяцев вообще покинул Колумбус, и больше они никогда не встречались. Но Николсон хорошо запомнил рассказанное Лемишевым, и по возможности стал перепроверять полученные сведения по своим каналам.

Некоторые данные по торпедоносцу фирмы "Воут-Сикорский" ТВU-1 (и его модификации "Консолидэйтед Валти" ТВY-2), предоставленные Николсону русским и неизвестные широкой публике, сходились даже в мелочах, из чего американец постепенно заключил, что дыма без огня не бывает, и если Лемишев владел информацией, доступной лишь специалисту, то вполне мог участвовать в создании этого самолета и на самом деле. А раз так, то очень мало оснований считать и остальное только лишь вымыслом неуемного фантазера. Разбираться же в этом деле более досконально Николсон тогда поостерегся — был самый разгар "холодной войны", отношения с СССР были осложнены недавним "Карибским кризисом" и убийством Кеннеди, внутри самих США свирепствовало ФБР, выискивая желающих покопаться в давних секретах американского правительства, и Николсон решил не рисковать своей карьерой. Однако спустя годы и десятилетия "дела давно минувших дней" перестали представлять угрозу для добропорядочных граждан, к тому же Николсон давно был на заслуженной пенсии, получив в награду за самоотверженный труд от своей фирмы солидный пакет акций, и что самое главное — мог заменить свое настоящее имя псевдонимом.

Конечно, для Кремнера инкогнито корреспондента создавало некоторые трудности в определении достоверности присланного материала, однако ему приходилось довольствоваться тем что есть, и если этот самый Николсон, заключил он, простой фальсификатор, то предоставленные им данные выглядит не менее серьезно, чем данные, которыми козыряют в своих исследованиях сами Берлитц и Мур. К тому же эти именитые исследователи в своих книгах постоянно твердят о том, что исчерпывающие ответы на все поставленные ими вопросы могут находиться только в недоступных простым смертным архивах правительства и министерства обороны, тогда как данные о потрясающей коррупции правительственных чиновников (которые Берлитц и Мур в своих расследованиях всячески игнорируют), в этих архивах храниться не могут — этих данных в "задокументированном виде" попросту не существует, и они должны создаваться в процессе расследования независимыми исследователями на основании опросов всех свидетелей, в том числе и таких сомнительных, как этот таинственный Альберт Николсон.

Глава 13. Каплан против Девиса и Хьюза

…Второе письмо, пришедшее к Кремнеру после публикации в "Military Profile Technology", касалось одного факта, с которого, по сути, и началось расследование Берлитца и Мура по "Филадельфийскому эксперименту", и пришло оно от человека, который своего имени скрывать не думал, и даже указал свой почтовый адрес для ответного послания, хотя честно предупредил, что помимо изложенного в письме ему добавить больше нечего. Это был бывший летчик морской авиации США Винсент Каплан, который утверждал, что лейтенанты ВВС Джеймс Дэвис и Аллен Хьюз, которые фигурируют в книге Берлитца и Мура "Филадельфийский эксперимент" в качестве свидетелей рассказа некоего незнакомца, пострадавшего, по его собственным словам, в 1943 году в ходе эксперимента, проведенного военными в доках Филадельфии — отъявленные лгуны, потому что никакого незнакомца не встречали, никакого рассказа не слышали, а все выдумали в погоне за дешевой сенсацией, которую намеренно подсунули таким именитым фальсификаторам как Берлитц и Мур, чтобы прославить свои имена в истории — как известно, об этом мечтает каждый американец. Было тут кое-что еще, но это, по мнению Каплана, можно было принимать во внимание далеко не в первую очередь — речь шла о реабилитации отца Джеймса Дэвиса, старого ветерана, умершего в 1955 году с репутацией выжившего из ума одержимого навязчивой идеей смутьяна. Каплан знал Дэвиса и Хьюза лично, и потому мог судить об их намерениях со всей определенностью. Его версия показалась Кремнеру достойной внимания, потому что некоторые приведенные Капланом факты можно было без особых усилий проверить, к тому же они настолько дополняли собранные Кремнером ранее сведения, что сомневаться в их состоятельности можно было только лишь с огромным трудом. Вкратце дело выглядело так.

По версии Берлитца и Мура, Джеймс Дэвис и Аллен Хьюз были летчиками-истребителями, проходившими стажировку на авиабазе Стоун-Лейк, расположенной возле Колорадо-Спрингс в окрестностях Скалистых гор. В один прекрасный день поздней осенью 1970 года они вдвоем отправились погулять в близлежащий мемориальный парк, прихватив с собой фотоаппарат. Когда начало смеркаться, Хьюз принялся фотографировать Луну, а Дэвис присел на скамейку, чтобы отдохнуть. Неожиданно к нему подсел один из посетителей парка, которого Дэвис сначала принял за попрошайку — настолько неопрятно тот был одет — и заговорил с летчиком. Сначала разговор крутился вокруг нелегкой службы в армии, затем незнакомец сообщил, что тоже когда-то был офицером, только не в армии, а во флоте, и вытащив из кармана бумажник, показал Дэвису потрепанное и давно устаревшее удостоверение капитана 2-го ранга, датированное 1943 годом.

"— Они там втянули меня в какую-то авантюру, — отрешенно проговорил незнакомец, — а потом меня же и выгнали, сославшись на то, что я якобы сошел с ума. Но во всем виноват этот проклятый эксперимент — я просто не выдержал чертовой нагрузки, вот меня и вышвырнули, как паршивую собаку.

Дэвис заинтересовался.

— О каком таком эксперименте вы говорите? — оживленно спросил он, придвинувшись ближе.

— Невидимость. — ответил незнакомец. — Они хотели, понимаете, сделать невидимым целый корабль! Представляете, какая великолепная была бы маскировка, если бы все получилось так, как было задумано с самого начала! Впрочем, оно и получилось, но только лишь с железякой, я имею в виду сам корабль… А вот команда пострадала. С живыми людьми что-то не сработало — мы все просто не выдержали силового поля, которым на нас воздействовали.

Дэвис никогда не слышал про эксперименты, связанные с невидимостью, и потому попросил более детальных разъяснений. Незнакомец охотно продолжил.

— Это была так называемая "электронная маскировка". - сказал он. — Понимаете, маскировка крупного военного объекта, достигаемая с помощью неких силовых полей, которые в науке принято называть "пульсирующими". Уж я не знаю, что за энергию эти экспериментаторы использовали, но мощность была зверская. А мы не смогли этого вынести — ни один из нас. Всем досталось, хотя последствия были самые разные. У одних после того, как все закончилось, просто двоилось в глазах, другие долго хохотали и шатались, как пьяные, а кое-кто свалился в обморок. У некоторых попросту "поехала крыша" — они утверждали, что попали в какой-то другой мир, и в этом мире они видели странных неземных существ, и даже общались с ними! Несколько матросов даже умерли, но достоверно сказать об этом не могу, во всяком случае никто их потом больше не видел. Тех же, кто выжил, попросту списали как психически неуравновешенных и непригодных к дальнейшей военной службе. Матросам-то, может, это было только на руку, тем более во время войны, но я — морской офицер, всю жизнь мечтал дослужиться до адмирала, и на тебе — в самом начале блестящей карьеры отправился в отставку!

Тем временем Хьюз закончил фотографировать Луну и подсел к беседующим. Дэвис пересказал приятелю услышанное от незнакомца, и тот тоже заинтересовался.

— Значит, вы считаете, что командование объявило всех вас невменяемыми именно из-за того, что эксперимент провалился? — переспросил Хьюз.

— Именно так, и никак иначе. — утвердительно ответил собеседник. — Именно так они и поступили. Для начала всех нас, разумеется, изолировали на пять месяцев, якобы для отдыха — так они сообщили всем заинтересовавшимся. И еще, надо полагать, чтобы втемяшить в наши головы, будто ничего подобного с нами никогда не случалось. Во всяком случае всех нас заставили подписать бумаги о неразглашении государственной тайны, Хотя, конечно, даже если бы кто-то из нас и принялся вопить после освобождения о случившемся на ближайшем углу, никто бы все равно не поверил в подобную историю.

Он замолчал, словно что-то обдумывая, а затем обреченно спросил:

— Ну хоть мне-то вы верите? Скажите, вы хоть сколько-нибудь верите тому, что я вам сейчас рассказал?

Лётчики неуверенно молчали, не зная, что сказать, затем Дэвис промолвил:

— Уж не знаю, как и быть. История и впрямь невероятная. Прямо фантастика какая-то.

Друзья многозначительно переглянулись, и незнакомец, уловив эти взгляды, кивнул и с горечью проговорил:

— Да, понимаю. Что и говорить, хитро было всё придумано. Кто же поверит официально освидетельствованному сумасшедшему? И все же клянусь, всё, что я вам рассказал сейчас — чистая правда".

После этого незнакомец переменил тему, но разговор не клеился, и вскоре они расстались. Дэвис и Хьюз отправились на свою базу, уверенные на все сто, что незнакомец был отменным выдумщиком, и вся эта его "чистая правда" — один из многих способов ненужных никому стариков хоть ненадолго завладеть вниманием вечно спешащей куда-то молодежи. Однако прошло 8 лет, и Дэвису на глаза попалась вышедшая незадолго перед этим книга Чарльза Берлитца под названием "Бермудский Треугольник", в которой он обнаружил упоминание о так называемом "Филадельфийском эксперименте", якобы имевшем место во время второй мировой войны — многие сведения, приведенные в этой книге, подтверждали рассказ незнакомца в парке Колорадо-Спрингс о попытках военных экспериментаторов придания невидимости конвойному эсминцу вместе с экипажем путем использования неких силовых полей. Дэвиса настолько поразило это совпадение, что он поспешил связаться с Берлитцем и рассказать ему о событии восьмилетней давности, когда он впервые узнал об этом самом "Филадельфийском эксперименте". Соавтор Берлитца, Уильям Мур, не поленился и разыскал бывшего сослуживца Дэвиса — Аллена Хьюза, и тот подтвердил рассказ своего друга, сожалея, правда, что в тот момент они не настолько заинтересовались выдумками выжившего из ума старика, чтобы записать его имя и координаты.

Выжав из столь "ценных" свидетелей всю нужную им информацию до последней капли, Берлитц и Мур приступили к созданию своего самого знаменитого, пожалуй, шедевра. Однако Винсент Каплан, который ознакомился с "Филадельфийским экспериментом" после его завершения и поступления в широкую продажу, был несколько не согласен с версией авторов, но разоблачать их тогда и не подумал, так как был истинным американцем, и всю жизнь считал, что каждый имеет право зарабатывать свой кусок хлеба с маслом как умеет, если, конечно, дело не доходит до посягательства на его личный, Винсента Каплана, кусок. В случае с "Филадельфийским экспериментом" бывший морской летчик мог быть спокоен, но когда ознакомился с публикацией Кремнера в "Military Profile Technology", он вспомнил старые обиды, полученные некогда им, боевым ветераном, от штабных бюрократов, которые использовали свои высокие посты для разворовывания казны, не рискуя при этом своими головами на передовой, было ли это на фронтах второй мировой, в Корее или во Вьетнаме. Конечно, писал Каплан Кремнеру, он лично и не надеялся на то, что своим маленьким "разоблачением" способен хоть как-то изменить положение с коррупцией, царящей в высших эшелонах власти, но свое веское слово сказать все же обязан.

"…Начнем с того, — заявил он в своем письме, — что Джеймс Дэвис и Аллен Хьюз носились с идеей придания визуальной невидимости военным кораблям и самолетам еще задолго до того, как повстречали эту мифическую жертву "Филадельфийского эксперимента" в парке Колорадо-Спрингс в 1970 году. Джеймс Дэвис жил в моем родном городе — Филадельфии, и был другом детства моего сына Джорджа. Отец Джеймса, Стивен Дэвис, во время войны был матросом на флоте, и вернулся домой в 1943 году психически ненормальным человеком. Причиной этой болезни послужил случай, когда японские самолеты потопили его корабль в Коралловом море у берегов Австралии, и из всего экипажа спасся только он один. Несколько суток Стивен Дэвис проплавал в море на спасательном плоту, изнывая от жары и жажды, неоднократно подвергался нападению акул, его неоднократно проносило мимо каких-то островов, к которым направить свой потерявший управление плот Дэвис был не в силах, над головой неоднократно пролетали самолеты, и свои, и японские, но спасать умирающего моряка никто и не думал, пока его не подобрал туземец, проплывавший мимо на своей утлой пироге. Можно только представить себе, какие изменения в результате этой вынужденной одиссеи может претерпеть психика выжившего всем смертям назло человека, но самое главное, как оказалось впоследствии, заключалось в том, что Дэвис сошел с ума еще до того, как остался с океаном один на один. Самым страшным испытанием, как признался он своему сыну после возвращения (а тот рассказал моему), было нападение на его корабль японской авиации. В середине лета 1942 года американский эскадренный миноносец "Джарвис" участвовал в прикрытии высадки американского десанта на Гуадалканал, был поврежден торпедой, сброшенной с японского самолета, и 8 августа отбыл с места боевых действий своим ходом на ремонт в Сидней. Около полудня следующего дня, поведал Дэвис-старший, над хромающим в одиночестве кораблем появился внезапно вынырнувший из-за облака японский разведывательный самолет, который сбросил бомбу, попавшую прямо в мостик и разворотившую находившуюся под ним радиостанцию, причем погибли капитан и старший радист. Через несколько часов не успевший скрыться эсминец настигли несколько вражеских пикирующих бомбардировщиков, наведённых разведчиком, и они принялись методически разрушать попавший в ловушку корабль. Лишившиеся возможности вызвать по радио на подмогу свои истребители с ближайшей базы, моряки "Джарвиса" приняли неравный бой с самолетами противника, но исход был предрешен, хотя он и затянулся на неопределенное время. Японские бомбы одна за другой попадали в корпус несчастного корабля, не имевшего в виду повреждения двигателей возможности развить достаточный для уклонения от атак ход. Они, правда, не смогли поразить жизненно важных для живучести центров эсминца, но каждый новый град осколков уносил жизни все новых и новых членов команды, и залитые кровью палубы стали напоминать сущий ад. Постепенно зенитки были вынуждены снизить темп стрельбы ввиду нехватки снарядов и патронов, тогда как японские самолеты прилетали снова и снова. Позже выяснилось, что японцы посылали на уничтожение "Джарвиса" неопытные экипажи из числа новоприбывших на фронт (для "натаскивания" в условиях, так сказать, приближенных к боевым), иначе с американским кораблем давно было бы покончено. Это могло продлевать агонию корабля до бесконечности, но, к счастью, наступила ночь, и кошмары на время прекратились. Но только на время. Ночью эсминец атаковала японская подводная лодка, и торпеда попала в машинное отделение. "Джарвис" остановился окончательно, но у субмарины, видимо, не было больше торпед, а приблизиться к эсминцу, чтобы расстрелять его из пушек, японцы не решились. Отремонтировать за ночь двигатели корабля не удалось, и потому когда утром японские самолеты вернулись, неподвижный американский корабль представлял для них прекрасную учебную мишень. Правда, и с этой атакой японцам не повезло, потому что шквал огня остатками боезапаса из нескольких исправных зенитных автоматов не позволил бомбардировщикам как следует прицелиться. В конце концов японскому командованию надоела эта затянувшаяся игра в "кошки-мышки", и оно прислало на смену новичкам всего лишь один торпедоносец, но без сомнения ведомый опытным специалистом. Японский ас легко уклонился от зенитного огня и с ювелирной точностью положил торпеду в левый борт "Джарвиса" как раз в том месте, где сходились особо важные технологические узлы. Агонии не было — эсминец разломился на две части и ушел под воду еще до того, как успел опасть фонтан от мощного взрыва. Нескольких спасшихся с него моряков японец расстрелял из пулеметов, и на всякий случай сбросил в воду еще с десяток пакетов с приманивающим акул веществом — это было "новое оружие" японцев, которое они частенько применяли для того, чтобы с потопленных ими кораблей не спасся ни один вражеский моряк или солдат. Каким чудом он увернулся от пулеметов кровожадного японского летчика, Стивен Дэвис не смог рассказать, как не смог в подробностях рассказать и о своем многодневном путешествии по волнам пустынного тропического моря. Он лишь запомнил тот ужас, с каким экипаж обреченного "Джарвиса" ожидал каждой новой атаки японских самолетов. Как назло, в те дни в районе боя стояла отличная погода, и моряки эсминца прямо-таки сходили с ума, вымаливая у глухого Всевышнего хоть часок ненастья, которое смогло бы скрыть израненный корабль от смертоносных крылатых хищников и оградить их от этого беспрерывного кошмара. Когда Дэвис вернулся домой, он вполне серьезно убеждал своего сына в том, что американские ученые уже давно изобрели прибор, который мог делать невидимыми для врага военные корабли, но так как скорое окончание войны в планы американского правительства никак не входило, то это изобретение намеренно было похоронено в недрах секретных военных ведомств, и хотя источников такой потрясающей своей осведомленности в военных секретах Стивен Дэвис никак объяснить не мог, было видно, что он верит в это так, как религиозный фанатик верит в существование Господа Бога. Спустя некоторое время после своего возвращения Дэвис принялся бомбить руководство вооруженных сил США письмами с угрозами подать на него в суд за преднамеренное сокрытие важного военного открытия, параллельно он разослал требования обуздать военных в Конгресс, Верховный суд и еще множество правительственных контор, но всё это закончилось в 1944 году, когда Дэвиса задержали в Филадельфии, где он устроил дебош в воротах военной базы, требуя допустить его в док, где якобы находился самый главный научно-исследовательский центр по испытанию невидимых кораблей. Несчастного упрятали в сумасшедший дом, откуда выпустили только после войны, но он не угомонился, хотя не был уже так категоричен в своих утверждениях. Дэвис-младший рассказывал моему сыну Джорджу, что его отец рассказывал, в свою очередь, ему самому о том, что он якобы встречался с людьми, которые пострадали во время одного из испытаний в результате халатности обслуживающего персонала: в аппарат, предназначенный для воздействия на испытуемый корабль магнитного излучения, по утверждению Стивена Дэвиса, случайно было подано повышенное напряжение, и из-за этого в организмах облученных членов экипажа произошли необратимые изменения на молекулярном уровне — некоторые из них исчезли без следа, некоторые обрели способность проходить сквозь стены, некоторые сгорели спустя время после окончания неудачного эксперимента синим пламенем прямо на улице на глазах многочисленных очевидцев… Дэвис разговаривал с одним матросом эсминца, на котором, по его словам, произошла авария в результате эксперимента, и тот рассказал ему, что практически вся команда в той или иной степени сошла с ума. Военные тщательно засекретили свою неудачу, чтоб не тратить огромные суммы на компенсацию пострадавшим и семьям погибших, оставшихся в живых упрятали в сумасшедшие дома, а потом наиболее нормальных выгнали с флота, объявив их слабаками, не выдержавшими тягот и лишений военной службы. Конечно, Джеймс Дэвис, как и все остальные, прекрасно понимал, что все это бред полоумного, но поделать с этим ничего не мог — в конце концов это был его отец, которого он очень любил невзирая ни на что. Он решил во что бы то ни стало реабилитировать своего отца в глазах всех, кто знал его как сумасшедшего, и хотя он еще не имел никакого представления о том, каким образом это сделает, желание его не ослабевало ни при каких обстоятельствах. Закончив колледж, он поступил в Военно-воздушную академию, и там познакомился с Алленом Хьюзом, отец которого тоже пострадал на фронте, правда совсем в другой форме — он вернулся домой без руки и ноги, подорвавшись на американской мине из-за ошибочного приказа своего командира, который своей ошибки не признал и был оправдан бюрократами из военного трибунала, пороху не нюхавшими, а потому в качестве вознаграждения инвалид получил всего лишь почетную пенсию, которая ни шла ни в какое сравнение с компенсацией за неправильные действия командования. Хьюз также любил своего отца, и потому проблема, которой мучился Дэвис, была и его проблемой. Уже находясь на службе в армии, приятели написали большое письмо эксцентричному астрофизику из Флориды Морису Джеззупу, который в те годы начал заниматься феноменом "летающих тарелок" и сопутствующими этой теме вещами, в котором представились неким Аллисом Букмайзером, человеком, который якобы наблюдал в 1943 году за проведением некоего секретного испытания "аппарата по созданию невидимости", которое, не мудрствуя лукаво, они назвали просто "ФИЛАДЕЛЬФИЙСКИМ ЭКСПЕРИМЕНТОМ". Теоретически они рассчитали все точно — Джеззуп принадлежал к тому типу "энтузиастов изучения неведомого", которые ради громкой сенсации готовы пожертвовать своей научной репутацией (наличием которой, кстати, Джеззуп похвастаться не мог), но когда в свет вышли джеззуповские "Аргументы в пользу НЛО", в котором упоминалось о "Филадельфийском эксперименте", Дэвис и Хьюз были разочарованы — они ждали не упоминания, а полномасштабного "расследования", ведь в сочиненном ими письме было столько материала, что при экономном его использовании, по их твердому мнению, хватило бы на несколько томов. Впрочем, делать было нечего, друзья решили, что попросту перегнули палку, увлеклись так сказать, да так, что даже наиболее отъявленный "энтузиаст изучения неведомого" не рискнул в это поверить до конца. В 1961 году они написали послание американскому физику Френсису Биттеру, основателю Магнитной лаборатории при Массачусетском технологическом институте и автору книги "Магниты: подготовка физика", который во время второй мировой войны носился с идеей сделать военные корабли "невидимыми" для немецких магнитных мин, которые те широко применяли на коммуникациях союзников, и от которых гибло большое количество кораблей. Конечно, "невидимость" для подводных мин и невидимость для человеческого глаза — разные вещи, но Дэвис и Хьюз, недостаточно четко разбиравшиеся в технических вопросах высшего порядка, рассудили, что от одного до другого — всего лишь один шаг, тем более что в обоих случаях фигурируют электромагнитные излучения. Фальсификаторы сообщали ученому (не называя, естественно, своих настоящих имен), что якобы до войны присутствовали при монтаже оборудования для одного секретного испытания, проводившемся ВМС, и видели большой военный корабль, оснащенный мощнейшим стержневым магнитом, который был такой величины, что простирался в трюме корабля от носа до кормы, и ток для него вырабатывали огромные генераторы, которые из-за нехватки места пришлось смонтировать на палубе. После завершения к подготовке испытания корабль отправили на Гавайи в военную базу Пирл-Харбор, а результаты эксперимента строго засекретили. При этом Дэвис и Хьюз сослались на коллегу Биттера — физика Джона Маглахи, который также сотрудничал с ВМС в области размагничивания, и при встрече с Дэвисом и Хьюзом, произошедшей после войны как-то упомянул о своей работе в Национальном комитете оборонных исследований над одним из проектов, в ходе которого один из кораблей был якобы подвергнут воздействию интенсивного электромагнитного поля с целью наглядной проверки влияния поля на материальные объекты. По утверждению Маглахи, поле было создано корабельными размагничивателями с использованием принципа резонанса для получения экстремальных результатов, и в результате эксперимента у экипажа этого корабля была вызвана некая экстремальная физическая реакция, послужившая поводом к закрытию проекта еще в 1941 году, накануне нападения японцев на Пирл-Харбор. Однако Биттер никак не отреагировал на анонимное послание Дэвиса и Хьюза, и это стало ясно из его статьи, вышедшей в начале 1962 года в журнале "Физикл Ревю", где утверждалось, что до войны американскими учеными не было сделано практически никаких более-менее заметных открытий в области электромагнитных излучений ввиду катастрофической нехватки средств, по капле отпускаемых Конгрессом на военные исследования, и потому с началом войны все разработки в этой области были срочно позаимствованы у англичан, которые в межвоенный период уделяли обороне более серьёзное внимание. Но это не остановило фальсификаторов, и после выхода в свет книги американского исследователя Чарльза Берлитца "Бермудский треугольник", в которой упоминался "Филадельфийский эксперимент", им стало ясно, что Берлитц — именно тот человек, который нужен, он не остановится на полдороге, как другие горе-исследователи, к которым они обращались, а наверняка начнет "раскручивать" сенсацию на полную катушку. Дэвис позвонил автору "Бермудского Треугольника" и сообщил, что ему есть что рассказать в связи с интересующим Берлитца делом в связи с "Филадельфийским экспериментом". Параллельно он с помощью своего приятеля настрочил подметные письма еще некоторым специалистам в области "неизведанного", в частности журналисту из Нью-Йорка Аллену Крэйгу, "сообщив" ему некоторые "соображения" по поводу участия в "Филадельфийском эксперименте" адмирала Гарольда Боуэна, который в 1943 году возглавлял Управление военно-морских исследований и был "крестным отцом" не только данного эксперимента, но и всех остальных секретных "ультрапрогрессивных" проектов второй мировой войны, а также его заместителя Арлингтона Берка, который после страшного провала в Филадельфии в 1943 году (который случился исключительно по его вине), повлекшего многочисленные человеческие жертвы, был смещен с должности и отправлен на Тихий океан командовать эскадрой эсминцев. Как и следовало ожидать, все эти данные вскоре стали достоянием Берлитца и Мура, и когда Дэвис и Хьюз предстали перед очами заинтересованных исследователей, их сообщение о некоем "ветеране" "Филадельфийского эксперимента", рассказавшем свою невеселую историю, упало на вполне подготовленную почву. Как только Берлитц и Мур взялись за дело, весь мир поверил в то, что американские ученые умнее ученых всех остальных стран в мире вместе взятых, и они способны на такие чудеса, которые по гениальности заложенных в них творческих идей могут запросто переплюнуть любое достижение всей человеческой цивилизации, будь то изобретение колеса или возведение египетских пирамид. "Филадельфийский эксперимент" стал самым настоящим гимном американской технической мысли, а то, что его таким странным образом засекретили, только подтверждает тот факт, что он значительно опередил свое время. Теперь-то уж Дэвис мог быть спокоен за репутацию своего отца (и за свою собственную в том числе), который к этому времени уже давно умер — ветеран Стивен Дэвис был реабилитирован, хотя и не официально, но какое это имело значение, когда весь мир только и твердил о том, что американские военные готовы объявить сумасшедшим любого смертного, который перейдет им дорогу, осмелившись разоблачить их тайные махинации! Вот так и получается, что "Филадельфийский эксперимент" вполне мог являться не фактом, а только лишь орудием в руках людей, заинтересованных в достижении своих личных целей. Нынешние адреса Дэвиса и Хьюза мне известны — мой сын общается с ними до сих пор, но я не думаю, что от них вы получите хоть что-то для себя полезное, в лучшем случае это будет порция очередных рассказов в духе Фрэнка Скалли или Чарли Берлитца".

Кремнер с пониманием отнесся к посланию Каплана, так как в основных чертах оно полностью увязывалось с добытыми им ранее сведениями, разница была только лишь в деталях, которые, с одной стороны, могли являться исключительно плодом вольной интерпретации Капланом известных Кремнеру событий. В письме он ни словом не упомянул "русскую мафию", о которой буквально трезвонил Николсон, хотя одно имя, промелькнувшее в рассказе бывшего ветерана, состыковывало обе истории самым непосредственным образом — это было имя Джона Маглахи, фигурировавшего в письме Каплана в качестве "американского физика, сотрудничавшего с ВМС в области размагничивания". По сведениям, предоставленным ему миллионером Тоннисоном, Джон Маглахи не был ни каким физиком, он не был также американцем, даже его настоящее имя звучало несколько по иному — Евгений Маклаков. И если он сотрудничал с ВМС США, то никак не в области каких-то там высоких технологий, а являлся самым законченным шпионом-провокатором, получавшим деньги и от Рузвельта, и от Сталина, а до войны и во время нее — от Гитлера и японцев, причем своей сущности ни перед кем никогда не скрывал, ни от кого не таился, и несмотря на свою чересчур опасную с виду профессию, умер от старости в своей постели в полном уме и при полной памяти 90 лет от роду.

Глава 14. Ровесник Ленина

Двойной агент в разведке — дело обычное, а зачастую и неотвратимое. Существуют также тройные агенты, и агенты, поставляющие информацию целому десятку сторон, а то и больше: существование таких виртуозов обуславливается по большей части не мастерством информатора в деле конспирации, а компетентностью поставляемой ими информации. Маклаков был из породы тех людей, у которых был врожденный дар очаровывать всех вокруг до такой степени, что это порой становилось неправдоподобным. Секреты любого профиля и любой степени важности буквально стекались к нему в руки в совершенно невообразимых для любого разведчика количествах, и за 70 лет своей шпионской деятельности Маклаков умудрился ни разу не "засыпаться". История донесла до нас совсем мало достоверных сведений об этом асе международного шпионажа, и многие специалисты-историки полагают, что Маклаков был простым "аферистом-многостаночником", однако никто из них при этом не объяснил, за что же тогда конкретно этому "мошеннику" целых 70 лет платили деньги такие люди, с которыми играть в сомнительные игры не только опасно, но и просто невозможно?

Евгений Иванович Маклаков был ровесником В.И.Ульянова (Ленина), но родился он не в многодетной семье школьного учителя, а был сиротой без роду без племени, и родителями его были херсонские цыгане, подобравшие младенца на степной дороге в окрестностях какого-то приднепровского села. Впрочем, гены, заложенные в подкидыше его неизвестными предками, не позволили ему воспринять цыганскую психологию и обычаи, хотя склонность к бродяжничеству осталась с ним на всю жизнь. В десятилетнем возрасте наш герой сбежал из табора и скоро бороздил Черное море на торговом корабле в качестве юнги, а еще через десять лет с украденным у какого-то зеваки паспортом на имя Е. И. Захарова очутился в Турции, где принял участие в археологической экспедиции англичанина Гарольда Кокрофта. Благодаря этой практике, надо полагать, у него появился вкус к науке, но не только к археологии, и вообще не к одной какой-то отрасли, а к науке в целом — в течение всей своей жизни сей вундеркинд, не получивший даже более-менее приличного среднего образования, вполне удачно выдавал себя за ученого самых разных профилей, чему в немалой степени способствовало прекрасное знание почти всех европейских и некоторых азиатских языков. Впоследствии у "Захарова" было немало отличных возможностей получить систематическое образование в любом высшем учебном заведении мира, но у весьма деятельного молодого человека на учебу попросту не хватало времени — все свои знания об окружающем мире и процессах, происходящих в нем, он получал, занимаясь делами, за которые ученые степени и научные премии, как правило, не присуждают.

С 1890 года вплоть до октябрьского переворота 1917-го в России Захаров-Маклаков разъезжает по Европе и Ближнему Востоку и некоторым другим странам мира как русский подданный, обрастает всяческими полезными связями и знакомствами, участвует во всевозможных проектах, многие из которых не приносят никакой видимой прибыли, но тем не менее почти в каждой посещенной им стране у Маклакова появляется недвижимость в виде квартир, а потом особняков и даже поместий. На своей исторической родине он появляется весьма редко, и то на самое непродолжительное время, и даже женится он не в России, а во Франции — на дочери русского дипломата Маклакова, причем сразу же переходит на фамилию жены, что помогает ему проворачивать свои дела с гораздо большим размахом. Правда, сильно Евгений Иванович себя не афиширует, и окружающим о нем известно только то, что ему нужно самому.

…В начале 1899 года Маклаков появляется в Южной Африке и принимает участие в реанимации так называемой "Республики Стеллаланд"[66] бурами из Трансвааля, но на самом деле он работает на англичан, подготавливая фантастическую провокацию, с помощью которой Великобритания смогла бы получить лишний повод объявить независимым бурским государствам давно подготавливаемую войну. Для англичан тогда вышло все как нельзя лучше — примитивные буры, возомнив себя всемогущими колонизаторами, присоединили к себе восстановленный Стеллаланд и потребовали от англичан вернуть остальные земли, якобы некогда принадлежавшие "древнему государству". Чем всё закончилось, известно из учебников истории (.1), а сам Маклаков в следующем, 1900 году объявляется в Лондоне, где вовсю участвует в деятельности пробурских партий и сторонников так назывемой "Малой Англии", получая деньги и от Петербурга, и от Берлина, и от самих англичан. Попутно он пишет обличительные статьи в лондонский "Журнал журналов", где заправляет другой известный провокатор — Уолтер Стид, и в результате деятельности этого дуэта антивоенное и антиколониальное движение в Великобритании дискредитировало себя настолько, что уже к окончанию войны в Южной Африке общественное мнение многих стран приняло присоединение независимых прежде Трансвааля и Оранжевого государства к прочим владениям британской короны как должное. Участие в южноафриканских делах англичан Маклаков завершил, обеспечив независимое финансирование издания и перевода на основные европейские и азиатские языки эпохальной брошюры Артура Конан-Дойля под названием "ВОЙНА: её причины и ведение", в которой знаменитый создатель Шерлока Холмса окончательно развенчал миф о якобы творимых английской армией зверствах по отношению к мирному бурскому населению и военнопленным, как это утверждали всякие злопыхатели, "получившие установку" из Берлина от самого кайзера Вильгельма II и его приспешников в некоторых других европейских странах, норовивших побольнее укусить британского льва в самый неподходящий для того момент.

В таком, или примерно в таком ключе Маклаков действует на "интимной службе" правительств многих других государств; рубли, марки, франки, фунты стерлингов и пиастры оседают в его карманах тысячами и десятками тысяч (особенно в годы империалистической войны), но с приходом к власти в России чересчур беспринципных и неправдоподобно щедрых по отношению к своим союзникам большевиков этот специалист, почувствовав небывалую прежде поживу, отправляется в революционный Петроград и предлагает свои услуги "новым русским". Благодаря своим многочисленным европейским связям, Маклаков улаживает многие щекотливые дела большевиков в Прибалтике и Финляндии, но затем, сообразив наконец, что сотрудничая с новыми хозяевами, лучше все же держаться от них на расстоянии, принял вовремя подоспевшее ему предложение Ленина отправиться в США и занять вакантное место помощника атташе по делам Военно-морского флота в российском посольстве в Вашингтоне.

Заручившись мандатом "вождя революции", новоиспеченный российский дипломат вскоре отправился в Америку через всю Сибирь, и его попутчиками в этом путешествии были уже известные нам Прокофьев-Северский и Кокряцкий. Провернув в Хабаровске и Владивостоке с помощью всесильного ленинского мандата кое-какие делишки по дискредитации местной власти и получив за это деньги и от большевиков, и от японцев, Маклаков на американском пароходе благополучно отбывает со своей "свитой" в Сан-Франциско, и к лету 1918 года, появившись в Нью-Йорке, а затем в Вашингтоне, приступает к своим новым обязанностям по обеспечению большевистских интересов в Америке.

…Должность помощника военно-морского атташе дала Маклакову невиданные доселе возможности по налаживанию своих собственных связей во всех областях политической и общественной жизни США. Отсутствие образования особенно не бросалось в глаза никому, с кем Маклаков общался по совершенно разным вопросам — добиваясь своей цели, он виртуозно обходил обсуждение вопросов, в которых был не сведущ, акцентируя внимание собеседника на темах, прекрасно ему знакомых. Скоро в числе приятелей большевистского дипломата числилось немало американских политиков и дельцов, которые надеялись получить от нового русского правительства выгодные контракты, и карманы Маклакова стали вновь наполняться с завидной быстротой, на этот раз долларами. Однако после заключения Лениным сепаратного мира с Германией США прервали дипломатические отношения с Россией и посольство закрыли.

Оставшись не у дел, наш герой принялся размышлять над проблемой, представшей перед ним: или возвращаться в Россию, где ныне при известной сноровке можно быстро и сказочно обогатиться, но также быстро можно и лишиться головы, или же остаться в Штатах и попытаться устроить свою жизнь самостоятельно. Однако итог этих размышлений принят так и не был — на счастье, большевики сами посчитали, что Маклаков больше будет полезен им в Америке, которую в преддверии скорого краха Германии они рассматривали в качестве своего самого главного партнера во всех сферах, каких бы то ни было. По плану, лишившемуся должности дипломату следовало "исчезнуть" и сменить имя, чтобы внедриться в вот-вот готовую возникнуть в США белогвардейскую эмиграцию, и получив паспорт на имя Джона Маглахи, Маклаков приступает к делу.

…До сих пор никто из исследователей не может с точностью ответить на вопрос о том, кто кому помог сделать карьеру на американском континенте после бегства из России: Прокофьев-Северский — Маклакову, или наоборот. Когда успевшие подружиться в долгом пути в США "большевистские эмиссары" остались без работы в связи с разрывом официальных советско-американских отношений, казалось, пути их разойдутся в разные стороны и навсегда. Маклакова в Америке до этого совсем никто не знал, и хотя он успел обрасти там новыми знакомствами в нужных сферах, рекомендаций ему, разумеется, все-таки дать никто не мог — работа у провокатора была такая, что она не способствовала хоть какому-то паблисити. Зато Северский являлся героем, слава которого достигла заокеанских земель еще задолго до его на них появления. К 1917 году Северский был одним из самых известных летчиков-асов России, в 23 года он командовал всей истребительной авиацией Балтийского флота, а кроме того за его плечами была должность технического консультанта при Адмиралтействе и, что также не следует сбрасывать со счетов, у него был знаменитый отец — известный не только в Петербурге и России певец оперетты, режиссер и владелец популярного театра. Когда российское посольство в Вашингтоне ликвидировали, Северский решил, что с новой властью ему не по пути и объявил себя белогвардейцем, но обратно в Россию на помощь своим новым соратникам не спешил, а обосновался в Нью-Йорке, женился на дочери богатого врача и заявил во всеуслышание, что весь свой опыт и знания намерен посвятить новой родине.

Маклаков-Маглахи вовсю приветствовал решение бывшего героя и будущего конструктора самолетов не спешить на "грязную" войну в России, а устраивать свое светлое будущее в стране, наиболее приспособленной для этого. Он организовал назначение Северского на должность инженера-конструктора и летчика-испытателя военной авиации округа Буффало, а в 1921 году рекомендовал русского аса "крестному отцу" американских стратегических военно-воздушных сил генералу Уильяму Митчеллу, который, в свою очередь, продвинул Северского дальше — к скорому получению американского гражданства и зачислению его в Воздушный Корпус США в звании майора американской армии. Имея такого "подручного", задача Маклакова заметно упрощалась. "Позаботился" он и о Кокряцком, выхлопотав для него в одном из банков значительную субсидию для открытия собственного магазина, который служил "крышей" для "белых недобитков", хлынувших, как и предполагалось, в Америку после окончания гражданской войны в России бурным и весьма мутным потоком.

Проживая в Америке в качестве гражданина этой страны, Маклаков создал на деньги советских большевиков обширную сеть по сбору шпионской информации, но обставив все это как чисто коммерческое предприятие, искусно избегал повода подозревать его в нарушении американских законов, и тем более позиции его укрепились, когда он начал предоставлять американской контрразведке самую объективную информацию об истинных целях советского шпионажа в самой Америке. Самое интересное заключалось в том, что эти цели нисколько не угрожали национальным интересам США — большевикам и на самом деле позарез нужна была техническая информация для скорейшего восстановления разрушенного двумя войнами хозяйства Российской империи, переименованной в СССР, но о банальном воровстве речь не шла — ограбив свой собственный народ, правители Советов были богаче всех американских миллионеров вместе взятых, тем более учитывая поистине неисчерпаемые сырьевые ресурсы своей страны, а потому цели советского "шпионажа" в странах Запада представляли собой твердое намерение помочь своим только на словах заклятым врагам-капиталистам обойти законы, введенные политиками-придурками, запрещающие этим капиталистам заключать какие то ни было сделки с перспективными "новыми русскими".

Торгуя информацией такого рода, выхватываемой буквально "из первых рук", Маклаков получал немалые суммы и от большевиков, и от капиталистов, не рискуя навлечь на себя гнев ни тех, ни других. Позже услугами "супершпиона" стали пользоваться практически все, кто нуждался хоть в какой-то информации, вплоть до гангстерских банд Среднего Запада США, испанских сепаратистов и вечно бунтующих сикхов Британской Индии. Можно даже сказать, что бывший необразованный сирота-подкидыш создал самую совершенную в мире шпионскую сеть, которая помимо всех остальных своих достоинств являлась единственным вполне легальным предприятием подобного рода, и при этом сам ее организатор находился в глубокой тени, не привлекая к своей персоне ненужного внимания со стороны желающих порыться в мусорной куче международных отношений.

Однако не в этом заключалось истинное призвание "босса русской шпионской мафии". Шпионаж — вещь прибыльная, но чересчур опасная, а Маклаков был слишком респектабелен для того, чтобы рисковать по-крупному (рисковать по-мелкому просто не позволяло отвращение к примитивным жизненным принципам его приемных родителей-цыган). Когда американские капиталисты созрели для того, чтобы бросить вызов собственным политикам, затянувшим на их шеях удавку в виде эмбарго на торговлю с немерянно богатой Россией, которой стали управлять скинувшие оковы всяческих принципов и предрассудков большевики, а сами большевики готовы были платить за нужные им вещи невиданную ранее цену, Маклаков приступил к созданию самого главного своего детища, не имевшего аналогов нигде в мире и ни в какие времена истории отношений между государствами — акционерного комиссионно-посреднического общества под вполне соответствующим текущему моменту названием "АМТОРГ" ("Amtorg Trading Corporation").

Глава 15. Знаменитый "Амторг" и его неизвестные клиенты

…Когда южноафриканские буры в 1899 году, предъявляя англичанам один неслыханной наглости ультиматум за другим, закупали новейшее оружие для неизбежной войны с этими англичанами в Англии же, и ввозили его в Трансвааль через английские же порты в Южной Африке, никакого эмбарго против буров еще не было. Но открытая торговля между двумя странами, лидеры которых одновременно также открыто обвиняли друг друга во всех смертных грехах, и не имевших не то что дипломатических отношений между собой, а ВООБЩЕ НИКАКИХ официальных отношений, кроме пресловутого "жесткого состояния идеологического противостояния" — это было делом настолько необычным, что его противниками попросту не воспринялось всерьёз, и не воспринималось до самого момента установления дипломатических отношений между США и СССР в 1933 году. Официально "АМТОРГ", основанный в 1924 году и расположившийся в самом центре Нью-Йорка на Пятой авеню, являлся комиссионером-посредником экспорта советских товаров в США в обмен на американские товары, но об этом качестве названной организации более-менее широко стало известно только в 1933 году, после того, как между США и СССР установились дипломатические отношения. До этого момента организация числилась как предприятие в структуре Госдепа США, а то, что в ней заправляли исключительно советские специалисты, никому из посторонних знать не полагалось. Официально в 20-е годы торговля велась с Польшей, Румынией, Японией и другими странами, которые располагались в непосредственной близости от границ СССР, а неофициально "АМТОРГ" перекачивал из Америки в Советскую Россию всё, что умудрялись наизобрести и понастроить американские конструкторы и инженеры, и в первую очередь, конечно же, это касалось новейших вооружений. Пушки, танки, самолеты и даже военные корабли вывозились из США в мирные годы сотнями и тысячами единиц, но все было загримировано так, словно речь шла о водопроводных трубах, тракторах и старых баржах для развивающихся стран. Американская общественность узнала правду только тогда, когда за это преступление против нее наказывать было уже некого — более полувека наивные обыватели всего мира полагали, что это и на самом деле были водопроводные трубы и прочий "мануфактурный" ширпотреб, а Сталина на самом деле вооружили беспринципные французы, коварные британцы и выскочки-итальянцы.

Однако валютные комиссионные, получаемые с деятельности "АМТОРГА", не являлись главным источником доходов Маклакова. Это все было бы настолько просто, что и не стоило бы об этом упоминать. Сохранились свидетельства, что знаменитый провокатор был самым непосредственным образом причастен к репрессиям, обрушивавшимся на неугодных Сталину лиц в самом Советском Союзе. Сын расстрелянного чекистами в 1936 году помощника начальника 3-го отдела ГПУ М.Б.Бенгалова спустя десятилетия рассказал о таком факте:

"…В 1935 году отец в качестве полномочного представителя ОГПУ находился в Нью-Йорке, и я был с ним. Мне известно, что отец по заданию наркома внутренних дел СССР Ягоды проводил разбор конфликта между начальником Особого конструкторско-производственного бюро (Осконбюро) Гроховским и первым заместителем начальника ГУАП (Главного Управления авиационной промышленности) А.Н.Туполевым, который возник на почве соперничества двух этих конструкторов в области внедрения в массовое производство новых образцов авиатехники. За год до этого Гроховским по линии "АМТОРГА" из США были получены интересные разработки американской фирмы "Локхид" относительно самолетов перспективной двухбалочной схемы фюзеляжа, закупке которых всячески препятствовал не имевший на этом никакой выгоды Туполев. За это время Гроховским по этой схеме был построен "летающий крейсер" Г-37 типа "универсальное летающее крыло", тогда как Туполев пытался протолкнуть свой проект "летающего крейсера" обычной схемы — ДИ-8, уступавший Г-37 Гроховского почти по всем характеристикам. Но Туполев был первым замом Главного управления авиационной промышленности Кагановича (а фактически полным хозяином этой могущественной организации), тогда как Гроховский — всего лишь руководителем одной из отраслей управления. Сталин не вмешивался в этот конфликт, предпочитая дождаться окончания расследования и поступить согласно обстановке. Отец попытался разобраться в этом неприглядном деле, для чего выехал в Нью-Йорк с проверкой деятельности инженерного отдела "АМТОРГА", и впоследствии сообщил о полученных результатах в Москву. У отца была особая тетрадка, где такого рода донесения писались под копирку — дубликаты он всегда оставлял для себя. В одном из них отец сообщал своему начальству о том, что какие-то дела, которые вел Туполев во время своих поездок в США, вызвали у него сомнения политического характера; в связи с этим отец сделал вывод о том, что Туполев не соответствует занимаемому им посту и не может руководить таким значительным министерством, как ГУАП, потому что в угоду каким-то своим личным интересам тормозит работу по внедрению более качественных, чем отечественные, образцов американской техники в производство в СССР. Это письмо было отослано Сталину, кажется, осенью или зимой 1935 года. Копия хранилась у отца до момента его ареста вместе с копиями других документов, содержащихся в этой тетради. Накануне ареста отца я был у него дома, и отец мне сказал, что эту тетрадку он спрятал в надежном месте, но где именно находилось это место — он этого мне не сказал…

…В день ареста отца, 19 апреля 1936 года, я был у него дома, и он показал мне текст повторного письма Сталину, а затем спрятал его в стол. Позднее жена (вторая) отца — А.Л.Гусева — мне говорила, что в момент ареста агенты НКВД бросились сразу обшаривать столы, спрашивая, где письмо к Сталину. Найдя его, они приступили затем к систематическому обыску. Отцовской тетради они так и не нашли, впрочем, никто, кажется, о ней и не знал кроме меня. Я, правда, тоже ее не сумел впоследствии найти, но учитывая текст второго письма Сталину, который я прочитал перед арестом отца, можно было запросто догадаться, о чем шла речь в первом. Отец получил данные о том, что в Америке Туполев имел контакты с неким Джоном Маглахи, американским агентом НКВД, который предоставил ему компрометирующие данные на всех главных конкурентов Туполева — Гроховского, Григоровича, Поликарпова, Калинина, Бартини и многих других перспективных советских конструкторов, чьи идеи, по словам Туполева, обходятся государству слишком дорого, так как покупаются у американцев за народные деньги, и означенные конструкторы выдают эти идеи за свои собственные, перекладывая в карман в итоге огромные суммы. В разбазаривании якобы участвуют также и многие американцы из числа дельцов русского происхождения, эмигрировавшие в Америку после революции (и являющиеся явными врагами Советской власти), которые стараются сбыть представителям "АМТОРГА" негодную технику. Отец получил также сведения о том, что Туполев якобы брал взятки от американских фирм "Грумман", "Консолидэйтед Валти" и "Воут-Сикорский" ("Чанс Воут") за то, чтобы впредь выгодные контракты с "АМТОРГОМ" доставались только им. Вероятно, отец раздобыл еще много чего, компрометирующего Туполева, однако он просчитался, полагая, что все в этом деле так просто, как кажется. Теперь-то мне ясно, что он ошибся, выступив против Туполева, который проводил в жизнь не только свои планы, но и, видимо, планы самого Сталина — невзирая на недвусмысленное предупреждение, Сталин сначала наказал не Туполева, а вышеозначенных лиц, павших жертвами происков интригана: все они в итоге стали невинными жертвами чекистского террора, хотя и так ясно, тем более сейчас, по прошествии времени, что главными хапугами и вредителями в советской авиации тогда являлись исключительно сталинские прихвостни Туполев и Яковлев…

Еще я помню из текста письма, показанного мне отцом перед арестом, что он предостерегал от бесконтрольной посылки в США ответственных лиц из других отраслей оборонной промышленности, так как очень многие из них, по примеру Туполева, берут взятки от американских партнеров, а то и вовсе перевербовываются американскими секретными службами. В конце письма шел длинный список лиц, которые подлежали проверке по этому поводу в первую очередь, и среди них были фамилии многих известных специалистов советской оборонной промышленности, более-менее регулярно посещавших США и другие страны Запада начиная с 1933 года. Фамилий я не запомнил, но оглядывая список, подумал, что это все выглядит как-то неправдоподобно для того, чтобы за такой короткий срок выявить такое количество негодяев. Однако оперативность, с какой НКВД расправилось с моим отцом, наводит на нехорошие мысли о том, что вовсе не интересы Туполева стали камнем преткновения во всем этом деле, а интересы именно Сталина — отца посылали в Америку совсем за другим, но будучи честным человеком, он влез не в свое дело, за что и поплатился".[67]

К этому рассказу следует добавить и рассказ начальника охраны Лаврентии Берии — полковника в отставке Леонида Бутиева, который "вспомнил" некоторые факты, которые, как он полагал, послужили частью выдвинутых в 1953 году против его бывшего хозяина обвинений. Бутиев утверждал, что на одном из допросов во второй половине августа 1953 года его расспрашивали о контактах Берии с неким американским подданным Джоном Маглахи, и он показал, что такие контакты имели место, но в их сущность он посвящен не был. Тогда ему показали дело, из которого явствовало, что еще будучи 1-м секретарем ЦК КП(б) Грузии, Берия наладил контакты с вышеозначенным Маглахи и получал от него компрометирующие материалы на всех советских руководителей и специалистов, в разные времена и по разным делам посещавших США, и благодаря именно этим материалам ему, вопреки всем прогнозам, удалось в 1938 году оставить Грузию и занять пост наркома внутренних дел СССР в Москве. Бутиев посчитал это дело вымышленным, потому что никогда о подобном не слышал, но через некоторое время коллега Бутиева — Руслан Пехотин — рассказал, как однажды в 1940 году, будучи телохранителем управляющего делами ЦК КП Грузинской республики Ноя Бетелитадзе, ему довелось присутствовать при таком случае:

"…Во время избирательной кампании в Верховный Совет СССР, — рассказал Пехотин Бутиеву, — Берия выехал из Москвы в Тбилиси, где баллотировался в одном из округов. С ним был мой шеф и Шария, который готовил для Берии выступление перед избирателями. Как-то на квартиру (личная квартира Берии по улице Мочабели) заявился Рапава, возглавлявший в то время наркомат внутренних дел Грузии. Некоторое время они вчетвером находились в кабинете Берии, затем пошли кушать в столовую. Когда Берия, Рапава, Бетелитадзе и Шария возвращались из столовой комнаты, они в нашем с тогдашним начальником бериевской охраны Саркисовым присутствии говорили о чем-то между собой по-грузински. При этом они упоминали имя какого-то Джона Меклехи (или Маглехи). Во время этого разговора Берия, обращаясь к Шарии и Рапаве, вдруг сказал по-русски: "Конечно, он хапуга, но он единственный в своем роде!" И тут же снова что-то стал говорить по-грузински. Из происходившегоразговора я понял, что сказанные Берией слова относились к его "американским делам", которыми он занимался по приказу Сталина — после военного и политического провала Сталина в Финляндии последнему позарез нужно было добиться отмены эмбарго против СССР, в котором США пришлось участвовать в связи с решением Лиги Наций. Позже Саркисов шепнул мне, что Меклехи — правая рука Берии в Америке, и он улаживает там многие проблемы московского руководства, и сам Берия, по большому счету, своим успехам обязан именно этой личности. Большего мне узнать не удалось, и даже по прошествии времени я так и не выяснил, что за проблемы улаживал этот Меклехи в Америке, и вообще — кто он такой. Я полагаю, что этот человек был доверенным лицом Берии в Америке, через которого Берия и его сообщники размещали ворованные у партии и народа деньги в американских банках и убирали конкурентов, однако могут быть и варианты, но копаться в этом мне не хотелось: меньше знаешь — дольше живешь".

Может быть Пехотин и ведал об этом "Джоне Меклехи" больше, чем хотел показать, но теперь мы об этом вряд ли узнаем. Вполне возможно, что и "воспоминания" Бутиева — мистификация неведомо с какой целью, но как можно догадаться, речь шла всё о том же Маклакове, который в свои шестьдесят с лишним лет кроме всего прочего каким-то образом умудрился стать законным автором ряда вполне компетентных трудов по физике, и некоторые из них назывались так: "Оптические и физические явления при сильных взрывах" (журнал "Physical revue", 1936), "Физические и биологические действия высокочастотных звуковых волн большой интенсивности" ("Philadelphia magazine", 1937), "Поляризованное резонансное излучение в сильных магнитных полях" ("Science", 1939).

…До сих пор никто из специалистов толком так и не смог объяснить, каким образом столь серьёзные работы вышли из-под пера человека, не обладавшего не только никакими учеными степенями, но даже более-менее приличным образованием. Между тем к 1940 году Маглахи является "своим парнем" в среде физиков, сотрудничающих с ВМС США, и среди его близких знакомых числятся такие выдающиеся, и даже легендарные личности, как Бертран Рассел, Рудольф Ладенбург и Роберт Вуд, которые, в свою очередь, являлись ближайшими друзьями самого Альберта Эйнштейна. Особый интерес представляют связи Маглахи с доктором Джоном Валленштайном, который официально числился океанографом, зоологом и археологом, но в действительности прошел аналогичный Маклакову жизненный путь, и зарабатывал свои деньги, предоставляя услуги всем разведкам мира без разбору. Во второй половине 30-х Валленштайн увлекся теорией внеземных цивилизаций, и даже опубликовал в нескольких номерах журнала "Ридер дайджест" большую статью под названием "Обитаемая Вселенная", в которой попытался доказать, что населенные звездные миры — отнюдь не досужий вымысел фантастов, и что человечество Земли в любой момент может ожидать визита инопланетных пришельцев, которые скорее всего окажутся весьма агрессивными, и потому человечеству вполне пора озаботиться организацией отпора неминуемому вторжению из Космоса. Однако эту работу Валленштайна всерьез никто не принял, посчитав его идеи банальным плагиатом, основанным на романах Герберта Уэллса, а также Пьера Сувестра и Марселя Амена (создателей знаменитого Фантомаса). Маклаков, относившийся положительно к любым идеям, которые приносят ощутимую финансовую выгоду, порекомендовал Валленштайну не кричать о своих предположениях на весь белый свет, а заняться более практическим делом — на основании этих явно опередивших своё время идей разработать проект, который реально помог бы американским военным выколотить из прижимистого Конгресса средства на перевооружение изрядно "поизносившейся" армии и флота, а так же кое-что и себе лично на "карманные расходы"….

Используя свои связи в научном мире, неудавшийся провидец Валленштайн принялся набирать мощную команду единомышленников, среди которых в определенный момент очутился и американский астрофизик Моррис Джессуп, который прекрасно был осведомлен об основных направлениях научной деятельности Альберта Эйнштейна после переезда последнего в Америку. Незадолго перед началом второй мировой войны великий ученый по настоянию некоторых своих приятелей-физиков решил продолжить работу над своей Единой теорией поля, которая была "изъята из обращения" им еще в Германии как незавершенная, и более "подкованный" Джессуп объяснил своему новоиспеченному "коллеге" Маглахи, что смысл этой эйнштейновской теории состоит главным образом в том, чтобы с помощью одного-единственного уравнения математическим путем объяснить взаимодействие между тремя фундаментальными универсальными силами — электромагнетизмом, силой тяготения и ядерной энергией. Джессуп, весьма серьёзно увлеченный всякими фантастическими идеями, утверждал, что существует и четвертая универсальная сила, еще не открытая наукой, связанная с силой тяготения также, как электричество с магнетизмом, но ему, как человеку, не сильно сведущему в высшей физике, непонятно, имеет это поле межпространственный или же временной характер. Маклаков ухватился за эту идею, тем более что Эйнштейн сам во всеуслышание заявлял, что вряд ли когда сможет самостоятельно двести свою Теорию "до ума", так как недостаточно владеет математикой.

Примерно в то же время в Нью-Йорке появляется перспективный советский ученый-физик Н.Я.Валянский (тот самый Н.Я.Валянский, который десять лет спустя, летом 1949 года, был одним из главных участников организованной Лаврентием Берией экспедиции к месту падения Тунгусского метеорита), получивший задание наркома внутренних дел СССР установить связи с американскими физиками, участвовавших в разработках газотурбинных реактивных двигателей, и в первую очередь с учеными, работавшими в интересах фирмы "Нортроп", фирмы, которая добилась в этом направлении определенных успехов. В свите, которую "притащил" с собой из-за океана советский ученый, обнаружился и наш старый знакомый Лемишев, который, не теряя времени даром, "внедряется" в рабочий коллектив завода "Тurbo engineering corporation" и работает бок о бок с американскими конструкторами и инженерами вплоть до своего бегства из гостиницы "Рорайма" несколько месяцев спустя. Точно установлено, что "американский агент Берии" Маглахи имел тесные контакты с директором этой фирмы Джоном Макдональдом, когда тому потребовались ученые консультации по вопросам создания газотурбинной смеси для проектируемого двигателя. Непонятно, каким образом международный "физик"-провокатор Маклаков смог помочь компетентным специалистам в этом направлении, но вскоре он становится обладателем солидного пакета акций именно этой фирмы, которая после вступления США во вторую мировую войну вошла в состав авиастроительного концерна "Воут-Сикорский".

…В начале 1943 года Маклаков совместно с Валленштайном сделал в прессе заявление о том, что некоторыми американскими учеными (имена которых, естественно, были засекречены), сделан прорыв в области резонансных частот, позволяющий на практике воплотить мечту Герберта Уэллса о создании оптической невидимости материальных тел. Это заявление, впрочем, не нашло отклика в умах и сердцах подавляющей части американцев, так как было сделано на страницах малотиражного псевдонаучного журнала "Лемьюр сайенс" ("Свет науки"), издававшегося в Денвере, и не вызывавшего у настоящих ученых особого доверия. Однако "приятели" не настаивали, тем более что Альберт Эйнштейн, которому попался на глаза этот опус, в частной беседе посоветовал Валленштайну не лезть в незнакомые ему сферы науки, тем более что шла война, и любые научные идеи, даже самые фантастические, обязательно должны визироваться в военном ведомстве, а уж о разглашении любых данных такого рода и речи не было. Сам Эйнштейн в то время был научным советником ВМС — согласно официальным документам, он с мая 1943 года по июнь 1944-го состоял на службе в морском министерстве в Вашингтоне в качестве "научного работника". Однако другие документы не позволяют говорить о непричастности Эйнштейна к раскритикованной им идее своего "коллеги" — спустя три месяца после публикации в "Лемьюр сайенс" в письме к одному из своих друзей — Раймонду Либергу — великий ученый написал следующие строки: "Сейчас идет война, а я работаю для победы, и потому…в принципе неважно, в каком именно качестве я способен приблизить эту победу"...

Берлитц и Мур, одержимые идеей реальности "Филадельфийского эксперимента", расшифровали эти строки следующим образом: Эйнштейн имел отношение не только к математическому обоснованию проекта (забывая, очевидно, что в математике этот "патриарх науки", по собственному признанию, не был "особенно силен"), но и к самому эксперименту. После того, как первый опыт оказался неудачным (16 октября 1943 года), чиновники морского министерства привезли Эйнштейна на место событий, чтобы получить от него дополнительные рекомендации по принципу: "Теперь, когда вы сами все увидели, объясните-ка нам, в чем наша ошибка!" И якобы "Филадельфийский эксперимент", невзирая даже на свое фиаско, настолько хорошо подтвердил некоторые из теоретических положений Единой Теории поля, что Эйнштейну не понадобилось вообще никаких математических доказательств взаимосвязи между электромагнетизмом и силой тяготения!

Однако ни Берлитц, ни Мур, не являясь ни физиками, ни математиками, оказались либо слишком слабыми исследователями, либо еще большими мошенниками-фальсификаторами, нежели это принято о них думать. В своем "исследовании", посвященном "Филадельфийскому эксперименту", они намеренно не упомянули об одной вещи, о которой не могли не слышать хотя бы краем уха. Это было одно из "сенсационных заявлений", наполнивших нашумевшую в свое время (1971 г.) книгу мемуаров бывшего американского разведчика Эммануэля Нимпо "За порогом тайны", которое тот сделал в связи с известным "делом" супругов Розенберг, казненных в США в 1953 году по обвинению в "атомном шпионаже" в пользу Сталина. Нимпо сообщал, что когда-то он был приятелем Фаика Фармера, адвоката Розенбергов, и этот Фармер якобы как-то много лет спустя признался шпиону, что настоящая причина казни Розенбергов заключалась вовсе не в том, что они продали русским какие-то там атомные секреты, которые тем и без того уже были давным-давно известны благодаря более серьёзным источникам, а в том, что эта пара идеалистов слишком много знала о некоторых чересчур явных махинациях высших чинов американских вооруженных сил, в которых самое деятельное участие принимали и сталинские эмиссары.

"…Несчастные Розенберги пострадали не в борьбе идеологий, — самоувлеченно писал Нимпо, — не в войне классов, а пали жертвами самого беспрецедентного в истории США разграбления государственной казны высокопоставленными хапугами. Нежелание Конгресса вступать во вторую мировую войну, сменившееся лихорадочным производством всяческих вооружений после 1941 года, породило очередную в американской истории волну широкомасштабной коррупции высших государственных чиновников, ловко использованную американскими олигархами для одурачивания общественного мнения богатейшей на свете страны по-крупному. Без зарубежных партнеров тут обойтись никак не могло, и эти партнеры отыскались чересчур быстро — это были Советы во главе со своими беспринципными диктаторами-большевиками, у которых в этом деле были свои кровные интересы. Роль во всем этом русского авантюриста Маклакова заслуживает определенного внимания, потому что именно эта личность служила главным связующим звеном между большевистскими эмиссарами и американскими олигархами. Это был самый настоящий специалист провокаторского дела — ничем особенно не рискуя, ему удавалось выводить из игры такие фигуры и даже силы, против которых обыкновенная личность оказалась бы бессильна. В свои восемьдесят лет этому "романтику с большой дороги" удалось сколотить в США гигантскую организацию бесплатных шпионов, состоявшую из специалистов самого разнообразного профиля — от агентов ФБР, ученых и политиков до самых настоящих гангстеров и головорезов. Именно удачно спланированная Маклаковым провокация в отношении "сталинских агентов" Джулиуса и Этель Розенбергов стала одним из оснований для "дела врачей", затеянного Сталиным перед своей смертью, но самое главное заключалось в том, что провокатор исключительно всегда действовал как по заданию американского руководства, так и советского. Как свидетельствовал Лаврентий Берия на одном из допросов на Лубянке в Москве (20 августа 1953 года), Маклаков получал от своих советских "заказчиков" огромные средства, но приходили эти средства к нему не в виде наличности или акций, а в виде прибыльных заказов для многих американских фирм, контролировавшихся подручными Маклакова и обеспечиваемых американскими властями. Надо полагать, что Розенберги, которых провокатор завербовал в 1943 году, были людьми чересчур умными, и быстро поняли сущность своего нанимателя, но одновременно оказались в курсе многих проблем, с которыми столкнулись американо-советские отношения сразу же после начала "холодной войны", инспирированной также всё понявшими "союзниками" Америки — Черчиллем, Де Голлем, Чай Кан Ши и другими. Фаик Фармер, который стал адвокатом Розенбергов на заключительном этапе расследования их "дела", рассказал мне, что после того, как президент Эйзенхауэр отказал приговоренным к смертной казни Розенбергам в помиловании, Джулиус признался адвокату в том, что сожалеет, что на суде не решил рассказать всю правду, понадеявшись на более мягкий приговор. Дело в том, рассказал обреченный, что брат его жены, Дэвид Грингласс (который под натиском ФБР, собственно, и "заложил" свою сестру и ее мужа), во время войны работал вовсе не в Лос-Аламосском исследовательском центре на сверхсекретном атомном объекте, как было объявлено всему честному народу после его ареста, а был в непосредственном подчинении главы Управления военно-морских исследований адмирала Гарольда Боуэна, ив 1942-43 годах участвовал в некоторых экспериментах, проводимых ВМС на секретной базе в Филадельфии. Грингласс был неплохим ученым, но он крайне удивился, когда понял, что все деньги, которые отпускались правительством на проведение экспериментов с электромагнитными излучениями большой мощности, самым натуральным образом разворовывались высшим руководством, и осуществлялось это под прикрытием Боуэна и его заместителя Арлингтона Берка. Когда Берк стал претендовать на гораздо большую долю, чем ему была положена по рангу, его попросту вышвырнули из "хлебного" проекта, а что б не канючил, отправили на передовую. Грингласс участвовал в заключительной стадии "проекта", вошедшей в историю как "Филадельфийский эксперимент", он получил свою долю прибылей и поспешил привлечь к следующему проекту своих родственников. Однако Розенберги не были хапугами, и сообразив, в какое дерьмо влипли, стали ерепениться, а в результате получили то, что получили. Дело это темное, связанное с большими деньгами а также репутацией всего американского правительства, и потому пострадал и сам Грингласс, подсунувший своим покровителям такую "каку" в виде своей слишком уж идейной родни. Досталось и некоторым другим, связанным с "Филадельфийским экспериментом". В основном это были американцы русского происхождения, и самым известным из таких пострадавших стал авиаконструктор Александр Прокофьев-Северский, у которого власти отобрали его фирму "Северский Эйркрафт" и отправили в опалу, прикрыв это временным назначением на унизительную для конструктора должность консультанта по военным делам при правительстве США, а потом и вовсе вытурили не только из авиационного бизнеса, но и из авиации вообще. Розенбергов же просто сдали на расправу всесильным "ловцам ведьм", на том и закончилось, да иначе в те страшные для всех "слишком умных" времена и быть не могло".

Если бы Берлитц и Мур хотя бы мельком упомянули в своих трудах о сведениях, предоставленных американским шпионом, никому бы и в голову не пришло, что россказням Нимпо хоть на йоту можно доверять. Но теперь в роли отъявленных брехунов выступают именно эти именитые исследователи: "фантазии" Нимпо им не то что не по душе — они, даже будучи явным вымыслом, наводят на вполне определенные мысли относительно сущности не только "Филадельфийского эксперимента", но и многих других тайн всемирной истории, где оказались замешаны американские военные и политики. То же самое касается и многих других сведений, без труда добытых дилетантом в подобных расследованиях Кремнером — вряд ли они тоже были неизвестны Берлитцу и Муру. Именитые исследователи якобы всерьёз полагают, что окончательный ответ насчет пресловутой тайны "Филадельфийского эксперимента" хранится именно в недрах архивов морского ведомства США, и пытаясь напустить побольше пыли в глаза своим доверчивым поклонникам, лицемерно "допускают", что все это, возможно, просто сказка, и подобного эксперимента просто не существовало. Однако если принять в расчет то множество материалов, проигнорированных ими в целях сохранения своей спекулятивной "теории", то можно вывести вполне определенный вывод о том, что эксперимент всё же имел место, причем в американских военных архивах хранится именно та информация, которая говорит именно в пользу этой самой теории. Другое дело, что на самом деле всё выходило иначе: профессиональные мошенники, особенно заседающие в таких сферах, до которых не дотянуться никакому закону, никогда никаких компрометирующих документов после себя не оставляют. И потому наивно было бы думать, что если бы хоть кто-то подошел настолько близко хоть к какой-нибудь тайне, которую правительство твердо решило "оставить для себя" (как это сделали Берлитц и Мур в случае с "Филадельфийским экспериментом"), ему бы дали спокойно продолжать копаться в грязном белье американской истории, ограничиваясь банальной "завесой секретности". Среди бандитов ходит такая поговорка: "нет человека — нет проблемы". В данном случае любое правительство на свете (тем более правительство США) в состоянии ликвидировать любую проблему, угрожающую сохранности всех государственных тайн — примером тому могут служить безнаказанные убийства некоторых неугодных политической олигархии президентов США и других не менее значительных личностей Америки. Ни Берлитц, ни Мур такими личностями, без всякого сомнения, не являются, но тем не менее они живы, здоровы и улыбаются. Таким "героям" поем мы свою песню.

Глава 16. Эксперимент продолжается

…Целый калейдоскоп самых разнообразных, но одинаково интересных историй, полученных разными исследователями в разные времена и самым прямым образом связанных с одной из самых волнующих тайн человеческой истории под названием "Филадельфийский эксперимент", наглядно показывает, сколь наивно придавать термину "эксперимент" одностороннее толкование. До сих пор в массах, увлекающихся бездумным поглощением всяческого рода загадками и сенсациями доминировала одна-единственная версия — "эксперимент" проведенный американскими военными в Филадельфии 16 октября 1943 года был чисто научного свойства, и касался извечного стремления человечества к достижению запредельных для современной науки результатов, а то, что подготовку к этому эксперименту, проведение и результаты таким тщательным образом засекретили, это как бы в порядке вещей. Однако в человеческой истории уже имели место значительные "эксперименты" совсем иного качества и свойства — демографические, социологические, политические и прочие, но никакая завеса секретности не позволяет зачислять их в разряд таинственных и загадочных.

Никто не станет спорить сейчас о том, что политика играет в развитии человечества первейшую роль, и хотя распространенное мнение, что политика есть всего лишь продолжение экономики вряд ли стоит оспаривать всерьез, но не стоит забывать, что определение "продолжение" вовсе не означает второстепенное качество. Политика для экономики — это не глаза и уши для тела, это не его руки и ноги, а это его мозг, без которого существование этого тела теряет весь свой смысл. Вот потому исследователи, объясняющие всякие загадки человеческой истории, игнорируя первостепенное политическое значение всех этих загадок, выступают в роли самых отъявленных мошенников и фальсификаторов. Самая главная загадка, над которой любознательное человечество бьётся вот уже многие тысячи лет — это загадка сотворения мира, вот тут-то и впору разыграться человеческой фантазии, но над разрешением этой загадки почему-то бьются одни только физики и специалисты сопутствующих ей наук. По общему мнению, экономистам или политологам, например, тут делать нечего, и хотя для всяких шаманов-религиозников (другого определения тут не подберешь) эта загадка загадкой вовсе не является, изучение причин появления нашего мира при нынешнем состоянии человеческой науки представляется весьма бесперспективным. Другое дело так называемые "локальные тайны", каким-то образом связанные, по мнению многих слишком уж эксцентричных (если не сказать гораздо сильнее) ученых, с этим предметом — НЛО, Бермудский Треугольник, полтергейст… "Филадельфийский эксперимент", если посмотреть на него под прямым углом, так сказать, является чистой воды "запредельщиной", граничащей с магией, оккультизмом и прочими "колдовскими науками" — разве можно всерьез допустить, что в современном ученом мире объявились специалисты, которые вдруг оказались в состоянии сделать то, что при современном техническом оснащении сделать просто невозможно даже в теории? Правда, Берлитц и Мур почему-то уверены, что без помощи инопланетян тут не обошлось, но тут уж приходится верить им на слово — этих самых инопланетян они в глаза не видели, не видел их также никто на свете, за исключением всяких многочисленных личностей, мотивы которых для окружающих никакого сомнения по большому счёту не представляют.

Берлитц и Мур также утверждают, что последняя точка в изучении "Филадельфийского эксперимента" еще не поставлена, но в отличие от того же Морриса Джессупа заявляют, что ими добыто множество деталей и подтверждений свидетелей, которые якобы выстраиваются в некую последовательную логическую цепь. Однако стоит начать знакомиться со всеми этими деталями и свидетелями, и появляется непреодолимое ощущение, что "свидетели" — профессиональные мошенники, а "детали", представленные ими — плод фантазии самих исследователей, озабоченных единственно повышением тиражей собственных сочинений. И при этом не совсем ясно, почему вероятное событие, послужившее основанием для описываемой тайны, эти самые исследователи выдергивают из контекста весьма напряженной политической обстановки, "правившей бал" в те бурные и весьма интересные с точки зрения исторической науки времена? В книге Берлитца и Мура "Филадельфийский эксперимент" ни разу не упоминается имя президента Соединенных Штатов Ф.Д.Рузвельта, неизвестно также лично его мнение по этому поводу, или хотя бы его поведение в связи с относительно громкими событиями, связанными с последствиями этого самого "эксперимента". Все факты, приведенные в нашумевшей книге, включая ссылки на "учёного учёных" Альберта Эйнштейна, не подтверждаются официальными источниками даже спустя более полувека после описанных событий.

Известно, что на создание атомной бомбы в США было выделено более одного миллиарда долларов (не считая ассигнований на предварительные исследования — по нынешнему курсу это составляет годовые бюджеты нескольких более-менее развитых западноевропейских стран), но эта атомная бомба в практических целях так никогда не использовалась (Нагасаки и Хиросима — несчастливое исключение, только подтверждающее правило). Кто-то склонен полагать, что единственной задачей А-бомбы был чисто психологический эффект сдерживания, однако почему-то никто из исследователей "Филадельфийского эксперимента", включая самих Берлитца и Мура, и не предположил, что даже самое общее, но вполне официальное заявление о проведении таинственного эксперимента в Филадельфии могло бы иметь гораздо больший психологический эффект, который, помимо прямого воздействия на потенциальных врагов — коммунистов СССР — был способен послужить своеобразным отчетом перед американскими налогоплательщиками о том, что их денежки истрачены не впустую. Однако на исследования, послужившие основанием для "Филадельфийского эксперимента", по заявлению Берлитца и Мура, было истрачено не меньше средств, чем на создание атомной бомбы, но отчета не получил даже Конгресс — слыханное ли дело! "Народные избранники", как явствует из официальной истории, даже и не подозревали о таких "невидимых" тратах. Кто сможет поверить в то, что провалившиеся в "черную дыру" военного бюджета 700 миллионов (а то и гораздо больше — наверняка) на исследования по созданию "невидимости" были получены от русских, например, или мифических марсиан, а не были выделены Конгрессом из государственной казны? Таких доверчивых вряд ли удастся отыскать даже в стане самых глупых дураков.

И тем не менее "Филадельфийский эксперимент" имел место, и именно 16 октября 1943 года, и именно в одном из доков Филадельфии — тут Берлитц и Мур совершенно правы. Только "эксперимент" этот не имел никакого отношения ни к какой науке на свете — это была одна из самых отважных афер в истории Америки ХХ века, и в ней участвовала сила, против которой не попрет даже сам американский Конгресс со своим сверхмощным желанием (и всеми возможностями для этого) засадить в кутузку хоть президента, хоть самого Папу Римского — это был убойный союз американской промышленной олигархии с советской политической аристократией, начало которому было положено эпохальным выстрелом крейсера "Аврора" по последнему оплоту чванливой царской династии в 1917 году. Практический опыт равноправных русско-американских отношений воплотился в жизнь с созданием "АМТОРГА" в 1924 году, он не прерывался вплоть до "августовской революции" 1991 года и на протяжении 74 лет не омрачился ни одним мало-мальски заметным конфликтом ни в политической, ни в экономической, ни в военной или еще какой-либо сферах. Это столь очевидно, что никакому сомнению не подлежит. Торговые корабли с американской техникой, хлебом и прочим стратегическим "продуктом" косяками шли в СССР даже в самые "холодные" годы мировой истории, без всякого преувеличения американские капиталисты экономически обеспечивали любые виражи советской политики, будь то война в Корее, Вьетнаме, Афганистане, даже пресловутый "Карибский кризис", едва не приведший, по мнению наивных "историков" и платных фальсификаторов, к возникновению третьей мировой войны, рассматривался лидерами двух великих держав как совместные учения с целью банальной проверки способности к быстрому реагированию на предмет конфликта с третьими силами — с несогласным с "чересчур мягким русским социализмом" Китаем, например, или вечно недовольным западным образом жизни арабским миром. И потому нет ничего необычного в предположении, что Берлитц и Мур, будучи прекрасно знакомы с истинным положением дел в советско-американских отношениях, попросту выполняли заказ по сокрытию истинных целей "Филадельфийского эксперимента", причем этот заказ был оплачен как американскими капиталистами, так и советскими коммунистами, как это происходило с Маклаковым-Маглахи и многими подобными ему.

Итак, тайна "Филадельфийского эксперимента" до конца так и не раскрыта. Кое-кто полагает, что это красивая сказка, кое-кто уверен, что имело место реальное событие. Неправыми могут оказаться как и те, так и другие, а скорее всего и те и другие одновременно. Что же на самом деле произошло в том далеком октябре 1943 года в секретной зоне морской верфи Филадельфии? Ознакомившись с вышеприведенными фактами, любой желающий может выбирать то, что ему больше по душе — в конце концов по большому счету дело не в том, что именно хотят скрыть от любознательного человечества силы, направляющие мировую историю только в им нужное русло, а в личных вкусах каждого из многих миллионов потребителей массовой культуры. И многое в этом вопросе зависит от силы убеждения каждого исследователя, выносящего на суд истории собственные выводы. Существует мнение, что факты — вещь упрямая, но нет на свете ни одного факта, который не был бы подвергнут законному сомнению. Пусть же "Филадельфийский эксперимент" навечно остается гимном вечному сомнению, сомнению, которое не позволяет человеческой истории превращаться в нечто застывшее, окостеневшее, состоящее из утвержденных насквозь заштампованными умниками покрытых истлевшими ярлыками догм.

Будем считать, что "Филадельфийский эксперимент" ещё не закончился.

Будем считать, что расследование продолжается.

Книга 3. Расследование продолжается

Часть 1. Джоконда-путешественница

…Сама по себе история эта банальна, хотя в свое время вызвала в мире форменный переполох, сравнимый разве что с объявлением всеобщей мобилизации. Но в то самое время, как любая война может затронуть разве что патриотические струны души немногих граждан и чисто имущественные многих, происшествие, которое ляжет в основу этого очерка, в свое время повергло в уныние абсолютно всех, и в первую очередь тех, кому не противны размышления о вечном и красивом, а таких в цивилизованном мире приличное большинство. Ведь речь идет ни о чем ином, как о похищении из парижского Лувра вещи, одно существование которой самого темного и забитого невежду может заставить усомниться в истинности теории Дарвина о происхождении человека из обезьяны. Эта вещь называется "Джокондой", а в простонародье — Моной Лизой…

Мало кто не видел эту самую Мону Лизу хотя бы в репродукции, но также мало кто имеет представление о том, что ей довелось "пережить" за те два года, которые прошли с момента ее похищения и до момента обратного "воцарения на престол". Официальная история не упоминает об этом ни строчкой — нигде и никогда. Более того, после прочтения всех доступных материалов по этому темному делу создается устойчивое впечатление, что любопытного, но неразборчивого читателя попросту вздумали обвести вокруг большого и жирного пальца.

Однако впечатление это обманчиво. Вездесущие журналисты и газетчики, дорвавшиеся до сенсации (и на основании деятельности которых весь мир и знаком с этим якобы заурядным происшествием), просто-напросто не знали самого главного. Зато об этом самом главном узнал один-единственный человек. Кто этот человек, и как он об этом узнал — это уже другой вопрос, и речь о нем впереди, как и о САМОМ главном. А пока — немного истории.

Глава 1. Похищение Джоконды

21 августа 1911 года, в воскресенье, в три часа пополудни, если уж быть точным до конца, экскурсовод Лувра Жак Эбюль ввел в зал Леонардо да Винчи очередную группу посетителей. Привычно обернувшись к самому главному экспонату зала (музея, страны, мира), Эбюль так и застыл с открытым ртом: картины на месте не было. Вместо загадочной улыбки Моны Лизы на стене выделялся светлый прямоугольник 60х80 и кусок намотанной на крюк мягкой проволоки. Защитное стекло стояло на полу, прислоненное к стене.

— Но ведь… Как же так! — закричал экскурсовод. — Она только что висела здесь!

— Да-да, я видел ее собственными глазами! — заикаясь, подтвердил сторож, отлучившийся на минутку по фатальной особенности всех сторожей на свете не оказываться на месте именно тогда, когда они больше всего нужны.

Пронзительно заверещал сигнал тревоги. В зал уже вбегали перепуганные хранители и бледные реставраторы в спадающих очках.

Пропала Джоконда!

Страшная новость, поднимаясь по ступеням иерархии, добралась до министерства просвещения, в чьем ведении находилось Управление Изящных искусств. Мона Лиза, жемчужина Лувра, исчезла среди бела дня, в воскресенье, при полном стечении зрителей, да еще буквально на глазах сторожей!

Это был форменный скандал. Пресса со смаком бичевала ротозейство и бездарность хранителей национального достояния. Дирекция Лувра слабо оправдывалась, что здесь, мол, явно поработал суперпреступник, и что вообще подобная вещь — на грани невозможного…

За розыски принялись немедленно. Пропавшую картину разыскивал батальон полицейских в форме и целая армия "искусствоведов" в штатском. Для начала они тщательно обыскали все двадцать гектаров территории Лувра, допросили по очереди всех сотрудников музея, навели справки об их родственниках и знакомых, а также выявили все тщательно скрываемые связи. Но все в конце концов пошло насмарку. "Джоконда" как в воду канула.

Отчаявшийся директор самого знаменитого музея в мире Франсуа Буало трезво поразмыслил о фатальной необходимости обратиться к… гадалкам. Специалисты по хрустальным шарам, эксперты кофейной гущи, маги, астрологи и толкователи вертящихся шаров бросили все свои силы на раскрытие загадки века, причем от вознаграждения каждый из них отказался, по причинам, как все они поголовно утверждали, сугубо патриотическим. Однако к общему мнению по поводу судьбы шедевра они не пришли: одни "видели" Мону Лизу спрятанной где-то в Лувре, другие ограничивались приметами грабителя, а одна ясновидящая, некая мадам Элиза, знаменитая пифия из Сен-Жерменского предместья, работавшая в тесном контакте с черным котом по имени Жано, со слезами на глазах сообщила потрясенному Буало о трагическом уделе портрета женщины с загадочной улыбкой: картина предана огню…

Как и следовало ожидать, все эти сведения и толки воспламенили воображение жаждущей сенсации публики. Волнение передалось и детективам, причем в самой крайней для этого состояния форме — это была лихорадка кипучей деятельности. Сыщики стали хватать без разбору всех подозрительных (а порой и не очень) художников парижской богемы. Среди арестованных оказался и некто Амадео Модильяни, лицо итальянского происхождения, источники дохода которого известны полиции не были — это был тот самый Модильяни, чьи работы 40 лет спустя будет тщетно пытаться приобрести тот же самый Лувр. Был также среди задержанных и "некто Вильгельм-Апполинарий Костровицкий", русский подданный, пишущий под псевдонимом Гийом Апполинер. Для объяснений вызывают в полицию и "некоего Пикассо", а также прочих подозрительных иностранцев.

Поиски шедевра по горячим следам затягивались и были на грани явного провала. Французская полиция, страшась убийственных обвинений в собственной импотентности, разрабатывала версию за версией. И порой эти версии подбрасывались ни кем иным, как вездесущими и находчивыми прощелыгами-репортерами, хоторые не желали "затухания" столь хлебной истории. Таким образом на каком-то этапе поисков возникла версия о так называемом "Влюбленном"…

Дело якобы было так. За год до события, о котором было рассказано выше, в Лувр стали приходить странные письма, адресованные "мадам Моне Лизе, Луврский музей". И якобы главный следователь, бригадный комиссар полиции Альфонсо Дриу прочел их. Письма были пылкими любовными признаниями женщин, умершей четыре века назад. По описаниям служащих стали составлять портрет-робот воздыхателя. Получился светловолосый молодой человек с голубыми глазами. Сторожа говорили, что он почти ежедневно приходил к картине Леонардо и смотрел на нее, отирая платочком глаза.

Блондина в конце концов не нашли. Но как потом оказалось, вся история с этим самым "Влюбленным" была от начала и до самого конца вымышлена, но комиссар Дриу, как это ни странно, совершенно не думал ее опровергать, и потому в качестве законного факта она целиком дошла до наших дней, причем с такими подробностями, которым позавидовал бы и литературный сериал о Шерлоке Холмсе.

Впрочем, это все лишний раз иллюстрирует то затруднительное положение, в котором находилась французская полиция в тот крайне несчастливый для нее год. Несмотря на то, что Дриу "под шумок", умело пользуясь полученными для успешных поисков Моны Лизы полномочиями, удалось раскрыть немало других преступлений, в том числе и "застарелых", которые в иной ситуации так и остались бы нераскрытыми, проблема ограбления Лувра стояла на самом первом месте. Розыск расходился кругами все дальше и дальше — сыщики производят в отходящих поездах повальные обыски, блокируют вокзалы и порты. Неутомимый комиссар Дриу, пользуясь всеми своими полномочиями, дает по радио извещение в море на дюжину пакетботов, находящихся на полпути в Южную Америку и на Кубу, по его личному приказу допрашивают двух чересчур уж подозрительных личностей на борту трансатлантика "Кайзер Вильгельм"… Вскоре лихорадка розысков похищенного шедевра охватывает буквально полмира. Знаменитый Артур Конан Дойль, посвятивший этому событию целую серию репортажей и один свой рассказ, писал:

"…Полиция Европы и обеих Америк разыскивала Мону Лизу, супругу Франческо дель Джоконду, писаную маслом в 1504 году во Флоренции художником Леонардо да Винчи, приобретенную в 1518 году за 4000 экю Франциском I, королем Франции и покровителем искусств, пребывавшую затем в Фонтенбло, Версале и прочих резиденциях королевского дома, пока по указу светлейшего гражданина Наполеона Бонапарта она не заняла свое место в Лувре, откуда и была похищена 21 августа 1911 года неизвестным злоумышленником. Особые приметы: загадочная улыбка".

Глава 2. Счастливый финал

В этих метаниях, то затухающих, то возобновляющихся время от времени, прошло целых два года. На стене в Лувре все это время висела в траурной рамке репродукция "Джоконды". Никаких следов оригинала пока не обнаруживалось. И это пугало больше всего. На самый главный вопрос — КУДА делось полотно бессмертного Леонардо да Винчи, никому с более-менее удовлетворительной степенью правдоподобия ответить так и не удалось. Не было ни малейшей зацепки, так что журналистам оставалось лишь по традиции строить догадки и "запускать в продажу" версии одна сумасброднее другой. Где висит картина: в тайной коллекции маньяка, любующегося ей в одиночестве? Или дожидается своей участи в каком-нибудь подвале? Или, может полыхает в огне, подожженная рукой принципиального противника всего доброго, красивого, вечного…

Но в одном-единственном мнении абсолютно все были единогласны: у "Джоконды" есть все шансы исчезнуть навсегда, потому что ни один профессионал, специализирующийся на похищении картин для продажи, не сможет сбыть этот шедевр никоим образом. Оставалась призрачная надежда на то, что похититель в конце концов объявится и потребует выкуп, но эта надежда растаяла как снег уже к концу года: было предельно ясно, что ни один вымогатель не будет ждать так долго…

И вот, когда весь мир самым натуральным образом оплакивал потерянное сокровище, произошло событие, которым так редко оканчиваются подобные истории. 13 декабря 1913 года биография "Джоконды" пополнилась, вероятно, самым знаменательным в ней событием, исключая, возможно, только лишь сам факт ее "рождения" в 1504-м… В тот день флорентийский торговец живописью, некий Альфредо Джери нашел у себя на столе в рабочем кабинете конторы среди утренней почты письмо следующего содержания:

"Я — итальянец, патриот своей родины. Это Я взял в Лувре "Джоконду" два года назад. Я сделал это, чтобы вернуть родине сокровище, украденное когда-то французами Леонардо".

"Очередной психопат. — равнодушно подумал Джери, и отложив письмо, быстро позабыл о нем. Но через два дня некоторые сомнения все же овладели им. Он хотел сначала передать это письмо комиссару полиции, но затем, еще раз перечитав его, передумал.

"А кто его знает? — пожал плечами торговец, вглядываясь в такие заманчивые, но абсолютно ничего не обещающие, по его первоначальному мнению, строки этого странного послания. — Пожалуй отвечу на всякий случай…"

Джери написал несколько строчек до востребования, запечатал письмо в конверт и отнес его на почту.

Таинственный Леонардо ответил через несколько дней. Переписка продолжалась недолго: уже 11 декабря 1913 года Джери на фиакре подъехал к указанному адресу — "гостиница "Трианон-Италия". Небритый хозяин в подтяжках поверх фуфайки на вопрос, где можно видеть синьора Винченцо Леонардо, ткнул пальцем куда-то на второй этаж.

Джери поднялся наверх. Человек, открывший ему обшарпанную дверь захудалого номера, был в крайней степени волнения, это было видно и невооруженным глазом. Сначала он удостоверился, что перед ним именно торговец живописью Альфредо Джери, затем стал на четвереньки и вытянул из-под кровати облезлый деревянный чемодан. На пол полетело какое-то рванье, рисовальные кисти, мандолина… Потом он поддел отверткой двойное дно, где в потайном отделении лежало нечто, завернутое в красный шелковый платок. Он отвернул материю…

"У меня перехватило дыхание… — вспоминал впоследствии Альфредо Джери. — Загадочная, грустная, добрая, насмешливая, волшебная улыбка Моны Лизы осветила вонючую ночлежку…"

…Через час телеграфисты флорентийского телеграфа лихорадочно отбивали депеши королю Италии Виктору-Эммануилу II, папе римскому Пию Х, послу Франции в Риме Шарлю Готтебаку. Экстренным сообщением было прервано важное заседание итальянского парламента, и депутаты, стоя, неистовыми аплодисментами выразили свою нескрываемую радость.

31 декабря, в самый канун Нового Года, "Джоконда" в сопровождении целой роты вооруженных до зубов полицейских прибыла на Лионский вокзал французской столицы. Оттуда кортеж торжественно проследовал в Лувр, прямиком в салон Карре.

А злополучного Винченцо Леонардо призвали к законному ответу:

ЗАЧЕМ и КАК?

— Я не вор! Гордо отвечал похититель следователям. — Я — патриот. "Джоконда" должна принадлежать только итальянцам!

Допрос выявил следующее: настоящая фамилия патриота-похитителя вовсе не Леонардо, а Перуджа. Несколько лет этот человек проработал маляром во Франции, в том числе какое-то время служил и в Лувре. Более того, это именно он с тремя мастерами устанавливал в 1910 году новое защитное стекло перед холстом Леонардо да Винчи. Тогда у него и возникла невероятная мысль о похищении этого шедевра.

— Мне сказали, — настойчиво втолковывал Перуджа следователям, — что "Джоконду" когда-то украл из Флоренции Наполеон, и потому я вполне законно хотел вернуть ее на родину!

Более-менее толковый ответ на вопрос полицейских "КАК" история до нас, к величайшему сожалению, не донесла. Жаждущей подробностей публике сообщалось только, что "злоумышленник по имени Винченцо Перуджа — самозванный Леонардо — улучшив мгновение, вытащил холст из рамы и унес его домой".

По требованию администрации Лувра, крупнейшего в Европе музея, усиленному рекомендациями Управления Изящных Искусств и молчаливому согласию правительства, все материалы по этому делу были засекречены на неопределенный срок, дабы не поощрять грабителей, вдохновленных такой потрясающей легкостью, с которой можно обчищать национальные сокровищницы. В массы была брошена только история о том, как знаменитая Мона Лиза целых два года пролежала под кроватью в третьеразрядной ночлежке, и как в конце концов не выдержали нервы у похитителя-дилетанта и он, надеясь неизвестно на что, написал Альфредо Джери письмо…

Однако следствие по этому незаурядному делу длилось целых полгода, и только 4 июня 1914 года состоялся наконец долгожданный суд. Учитывая благородные, хоть и до ужаса наивные, мотивы преступления, суд приговорил Перуджу всего лишь к одному году тюремного заключения с правом обжалования. Геростратова слава флорентийского маляра, мало знакомого со всемирной историей, гремела по всему миру. Многие тюрьмы Франции и Италии претендовали на "почетное" право заполучить такого знаменитого узника. Даже владелец ночлежки, попав в газеты, стал самой настоящей знаменитостью. Он тут же сделал ремонт своего заведения и сменил вывеску "Трианон-италия" на более подходящее ситуации "Отель Джоконда". Он ожидал уже паломничества целых орд любопытных туристов со всех концов света и подсчитывал будущие барыши с предприятия, однако очень скоро другие события памятного четырнадцатого года отвлекли публику, так что поданная апелляция так и не была рассмотрена…

Глава 3. Комиссар Бавьяк

Такова официальная история похищения "Джоконды" из Лувра, однако у нее имеется один, но весьма существенный недостаток: она неполная. И не просто неполная, а заполнена ВОПИЮЩЕЙ ПУСТОТОЙ! Ведь если поверить в то, что знаменитая "Джоконда" более двух лет провалялась в чемодане под кроватью у какого-то оборванца, который и настоящей-то цены ей даже не знал, то получается картина, холодящая кровь своей ужасающей простотой: один из величайших шедевров мира (если не величайший) мог совершенно запросто сгинуть хотя бы в результате пожара, и об этом никто никогда так бы и не узнал! Однако никому и в голову не может прийти, что Мона Лиза в этот ужасный период своей истории умудрялась попадать в переделки более опасные для нее, чем прозаичное "валяние" под кроватью в набитом клопами чемодане. А если я сообщу вам, что помимо всех прочих испытаний, перепавших на ее долю за последние четыреста восемьдесят лет, ей довелось пересекать Атлантику, причем ДВАЖДЫ, причем именно в то самое время, когда она якобы "валялась под кроватью", то это сообщение вызовет вполне понятную улыбку, ну уж недоверие — это точно. Однако открытые в последнее время документы при внимательном к содержащейся в них информации подходе могут рассказать о "похождениях" Моны Лизы весьма убедительно и красноречиво. И хоть расследование по этому делу началось как обычно, издалека, к результатам оно привело крайне шокирующим.

Как известно всему миру, "Джоконда" пропала из Лувра 21 августа 1911 года примерно в три часа дня, и этот факт сомнению, кажется, совершенно не подлежит. Дальнейшие подробности стали известны всеядной публике только два года и четыре месяца спустя из газет, а также из официального коммюнике правительств Франции и Италии. Но эти "подробности" были настолько бесподробны, что многих правдолюбцев и искателей истины удовлетворить не могли никоим образом. Многие из них начали свое собственное расследование "пути Джоконды", но этому помешала "некстати" начавшаяся первая мировая война.

Когда же, через несколько долгих лет в Европе воцарился мир и установился относительный порядок, оказалось, что Винченцо Перуджа как в воду канул, и поговаривали, что он погиб на фронте, куда угодил сразу же после объявленной ему амнистии. Бригадный комиссар Альфонсо Дриу, занимавшийся поисками шедевра после его таинственного похищения, тоже "исчез с горизонта", и только много лет спустя многочисленные "историки" с запозданием узнали, что тот скончался в своем поместье на Мартинике, которое купил сразу после войны и куда переехал со всей своей семьей на вечное проживание. Остальных полицейских, имевших в свое время доступ к подробностям дела, война раскидала кого куда, а те, до которых смогли в конце концов добраться настойчивые любопытные, по разным причинам затаили молчание.

Однако молчали не все. В 1939 году в польском журнале "Чудеса и приключения" появилась статья некоего Гольца Швигера о том, что в конце 1911 года, то есть некоторое время спустя после похищения, знаменитую "Джоконду" видели в доме известного бельгийского антиквара Робера Штювье.

"Этим счастливчиком был Франсуа Бедерле, — писал Швигер, — торговец живописью из Гавра. Бедерле, как признанный знаток своего дела, имел весьма многочисленные контакты с американскими клиентами, и постоянно рыскал по Европе в поисках интересующих заокеанских нуворишей вещей. Его агентурной сети, разбросанной по разным странам, могли бы позавидовать разведывательные управления всего мира, но Бедерле не имел ни с разведкой, ни с полицией абсолютно никаких контактов, по крайней мере он так утверждал сам. Но лично я сомневаюсь в этом, и эти сомнения как нельзя лучше подтверждает такой факт.

11 марта 1912 года в полицейское управление бельгийского города Намюр, расположенного в тридцати милях от французской границы, поступило анонимное сообщение о том, что в доме Робера Штювье, "специалиста по старинным вещам", находится картина Леонардо да Винчи под названием "Джоконда", похищенная из Луврского музея во Франции 21 августа прошлого года и разыскиваемая ныне полицией всего мира. Комиссар намюрской полиции Бавьяк после недолгих раздумий и с согласия окружного прокурора решил произвести в доме вышеназванного лица обыск. Обыск, однако, ничего не дал, а возмущенный Штювье заявил, что стал жертвой наглой провокации. У антиквара оказались хорошие связи в Брюсселе, и полицию Намюра ожидали крупные неприятности. Однако Бавьяку неожиданно "повезло" — через два дня после провалившейся операции с обыском в своем доме, расположенном в пригороде Намюра, был найден убитым француз Бе дерле.

Комиссар полиции имел все основания радоваться: тщательное сличение почерков показало, что автор анонимного доноса по поводу похищенной "Джоконды" мог являться именно Бедерле. И хоть неприятности закончились, по сути, даже не начавшись, к Штювье все же было подступиться не так-то просто — обвинения в убийстве француза не подкреплялось сколько-нибудь основательными уликами. Правда, Бавьяк сделал все, чтобы выявить связи Штювье, но эти связи в большинстве своем опять-таки вели в столицу, где у торговца антиквариатом имелось надежное прикрытие. Сам Штювье отказывался давать какие-либо объяснения, твердил только о провокации, смысл которой окружающим был непонятен. И хотя власти предложили комиссару компромисс — он не трогает Штювье, а Штювье, в свою очередь, отказывается от каких бы то ни было претензий к полиции, баланс сил, если уж так можно выразиться, был нарушен. Бавьяк про себя по-прежнему был уверен в том, что Штювье все же причастен ко всему этому делу. Эту уверенность он донес до конца своей жизни, наступившего в 1935 году, и даже оставил на сей счет кое-какие соображения, занесенные в дневник, который он вел втайне от окружающих, и который до недавнего времени хранился в его сейфе, в потайном отделении. Швигер в своей статье утверждает, что позже этот дневник обнаружила дочь Бавьяка и передала его на рассмотрение журналиста.

Оказывается, комиссар полиции много лет следил за Штювье, и даже завел на него отдельное секретное досье, куда скурпулезно записывал абсолютно все, что было связано с интересующим его лицом. Само досье, к сожалению, до нас не дошло, но я узнал, что в "хобби" Бавьяка был посвящен только один человек — это был старший инспектор Буллон, муж его старшей дочери. Так, по приказу комиссара Буллон 21 марта1912 года проследил за Штювье, когда тот отправился в Гаагу, и выяснил, что во время своего посещения голландской столицы антиквар встречался с известным американским нефтепромышленником Бремертоном.

…Миллионер-американец Бремертон слыл знатоком европейской живописи эпохи Возрождения, ему принадлежало несколько художественных галерей в Хьюстоне, Далласе и Остине, где он выставлял свои приобретения, но поговаривали, что основная часть его бесценных художественных сокровищ хранится в личной коллекции миллионера, доступ к которой имеет очень ограниченный круг лиц. Бавьяк воспринял известие об этой встрече как явную попытку Штювье сбыть американцу бесценную Мону Лизу. Однако руки у него были связаны "намюрским соглашением", а организовывать слежку за американцем за свой счет ему было не по карману. Раздувание дела в какой бы то ни было форме грозило дальнейшей карьере комиссара, и Бавьяку ничего не оставалось, как ограничиться тем, что было в его силах.

Увез Бремертон с собой в Америку "Джоконду", или нет, так и осталось для комиссара неизвестным. Миллионер возвратился на родину только в мае на французском суперлайнере "Франс", а еще спустя полтора года Мону Лизу отыскали в Италии у полунищего маляра, который без тени какого бы то ни было сомнения утверждал, что все это время она пролежала у него под кроватью в набитом клопами чемодане…

После этого комиссару Бавьяку оставалось разве что утереться, однако он до самого конца был уверен в том, что дело тут не так просто, как это представили народу в мировой прессе".

Забегая вперед, следует сообщить, что в своих предположениях комиссар Бавьяк не ошибся.

Глава 4. "Закрытый клан собственников"

Невзирая на некоторую сенсационность представленных материалов, сам Швигер от каких бы то ни было комментариев предпочел воздержаться. Конечно, по отношению к самому себе и своей собственной репутации он поступил достаточно благоразумно, однако другим исследователям он задал массу хлопот. Швигер был довольно известным в свое время в Швейцарии журналистом и его перу принадлежит несколько интересных книг по истории Древнего Рима и новейшей истории некоторых негритянских племен Восточной и Южной Африки. Умер Швигер в 1952 году в США, куда переехал жить после войны по приглашению руководства Центрального Музея в Нью-Йорке, но перед этим он написал книгу под названием "НЛО — явление ХХ века". Это сочинение было своеобразным вызовом американскому писателю Френку Скалли, который в своей монографии "Тайны летающих тарелок" пытался доказать (впервые, возможно, в мире), что НЛО — реальные объекты, и даже более того, что в руках ВВС США имеется несколько, а то и более, тарелок, якобы потерпевших аварии в пустынях американского Юго-Запада…

Исходя из очевидного размаха интересов Гольца Швигера, можно не без основания заключить, что личность эта весьма разносторонняя, но именно это обстоятельство как раз и исключает его из числа достаточно серьезных исследователей. От Древнего Рима до загадки НЛО путь довольно неблизкий и притом очень извилистый, если уж выражаться по понятному, и именно такой "разброс" публицистических интересов выдвигает писателя разве что в разряд интересных научно-популярных сочинителей, которые зачастую работают под заказ издателя и публики, и непрокомментированная статья в польском еженедельнике "Чудеса и приключения" — яркое тому подтверждение. Источники, которыми руководствовался швейцарец, написав про "загадку Моны Лизы", так никому выявить и не удалось, однако выводы, которые можно сделать после прочтения статьи, были весьма, как это ни странно говорить, обнадеживающими.

Конечно, нельзя до конца поверить в то, что какой-то дилетант, хоть и прекрасно знакомый с системой охраны такого музея, как парижский Лувр, смог так запросто унести такое сокровище из такого серьезного заведения, и хотя похожая (даже в деталях) история повторилась в том же Лувре четверть века спустя, правда, совсем с другой, менее ценной картиной [68], но в версия о "дилетанте" в случае с Моной Лизой не подтверждала совсем никакого правила. Произведение Швигера только укрепляет в этом мнении. Она, правда, ничего толком так и не объясняла, но и без того было прекрасно понятно, что все толком объяснить шанс предоставлен не Швигеру, а тому, кто пойдет в разгадке этой тайны дальше него. Причем шанс немалый, учитывая все обстоятельства этого в некотором роде уникального преступления.

Как утверждает Гольц Швигер, американский нефтепромышленник и миллионер (на самом деле миллиардер) Гордон Бремертон был заядлым собирателем произведений искусства, причем, как известно, ни один купленный им предмет при его жизни не пошел с молотка аукционера, даже когда ему предлагали цену в десятки раз большую, чем та, за которую Бремертон их приобретал. На шедеврах, которые скупал буквально целыми "пачками" этот человек, можно было бы "делать деньги" не меньшие, чем на нефти, которой он торговал, но Бремертона, как истинного знатока культурных ценностей и заядлого коллекционера, подобный "заработок" явно не прельщал, чего нельзя было сказать о его потомках, пустивших после смерти своего папеньки уникальную коллекцию буквально "на ветер". На аукционах была распродана также большая часть личной коллекции Бремертона, к которой он никогда никого не подпускал. Поговаривали, что в этой "тайной" коллекции содержится немало шедевров, которые в свое время были похищены из музеев Европы и которые на публичных аукционах продать было бы просто невозможно.

Но это только то, что касается открытой продажи… Ни для кого уже, собственно, не секрет, что в США (и не только в них) существовал и существует поныне некий "закрытый клан собственников", состоящий из коллекционеров-богачей, которые не брезгуют и скупкой краденого, если вещи того стоят. Каждый вступивший в этот "клан" обязуется сохранить тайну о проводимых в узком кругу сделках под страхом смерти (или полного разорения, что для многих богачей, в принципе, одно и то же).

Итак, теперь понятно, что встреча "засветившегося" бельгийца Штювье с Бремертоном не могла быть случайной. И Бремертон спокойно мог отвалить за предложенную ему "Джоконду" приличную сумму (какую бы ни потребовали) и увезти ее в Америку, если бы не тот факт, что картина в конце концов отыскалась, причем не в Америке даже, а в Европе. Но дыма без огня, как говорится, не бывает. Со временем выяснилось, что миллионер Бремертон (личность среди европейских торговцев живописью известная), никогда не встречался ни с одним торговцем только лишь для обмена любезностями, по пустякам. Каждая встреча автоматически означала сделку, причем сделку крупную и не всегда законную. Так, в 1923 году Бремертон прикупил для своей "тайной коллекции" похищенную незадолго перед этим из Миланского музея изобразительных искусств и до сих пор считающуюся утерянной картину Гогена "Неприкаянные". Об этом, конечно, стало известно только после смерти миллионера, да и то ограниченному кругу людей, полицейских агентов в себя не включающему. При сделке присутствовал посредник, Но кое-кто полагает, что это был вовсе не посредник, а доверенное лицо Бремертона, некий "полковник Абрамс", в обязанности которого входило быстро и надежно переправлять купленные его патроном вещи в Америку.

Личность, зашифрованная как "полковник Абрамс", занимает свое почетное место в мировой истории, и связана с делом, не имеющим прямого отношения к похищению "Джоконды" из Лувра в 1911 году, и даже имевшим место совсем в иной исторической эпохе. Однако для того, чтобы полнее усвоить размах дела, необходимо углубиться в несколько иную плоскость развития современной цивилизации.

Глава 5. Покорение Атлантики: Пятый океан

Как известно не только любителям всяческих рекордов, первые попытки пересечь Атлантический океан на самолете были предприняты еще в 1919 году, сразу же после окончания первой мировой войны. За шесть лет до первого перелета английская газета "Дейли Мейл" объявила приз в 10 тысяч фунтов стерлингов для пилотов, которые первыми пересекут Атлантический океан между Британскими островами и Нью-Йорком без промежуточных посадок. Тогда этому помешала война, но как только в мире "полегчало", два британских летчика — капитан Джон Алькок и лейтенант Артур Браун на двухмоторном биплане, переделанном из бомбардировщика, вылетели с Нью-Фаундленда и через неполных 17 часов достигли берегов Ирландии. Однако над Ирландией они потерпели катастрофу, и хотя оба остались живы и получили обещанный приз, об открытии новой трассы пока речь не шла — от Клифдена, где упал самолет, до Лондона оставалось еще более четырехсот миль.

Однако новый конкурс заставил себя ждать недолго — в 1924 году американский бизнесмен Раймонд Ортейг предложил 20 тысяч долларов тому, кто откроет трассу над Атлантикой, но на этот раз европейской точкой старта был выбран уже не Лондон, а Париж. На этот раз предложение упало на подготовленную почву: значительно усовершенствованная со времен войны авиационная техника вызвала ожесточенную конкуренцию между самолетостроительными компаниями, и каждой представился отличный шанс показать свой товар, так сказать, лицом…

С присуждением премии, правда, вышла некоторая заминка. Известный французский ас первой мировой войны Рене Фонк, которому для полета предоставил самолет собственной конструкции бывший русский авиаконструктор Сикорский, 20 сентября 1926 года стартовал с парижского аэродрома с экипажем из четырех человек. Но на взлете перегруженный горючим трехмоторный самолет потерпел аварию и сгорел. Два человека из экипажа погибли, а сам Фонк получил серьезные ранения.

Также падает, едва поднявшись, и "фоккер" американского летчика Ричарда Берда, только незадолго перед этим совершившего несколько смелых полетов в Арктике и достигшего Северного полюса по воздуху. Разбились и два американских военно-морских летчика Ноэль Дэвис и Стантон Вустер, собиравшихся лететь из США в Европу. Трагический список продолжил французский экипаж под командованием известнейшего пилота — также аса мировой войны — Шарля Нунжессера. Взлетев 8 мая 1927 года с аэродрома Ле Бурже под Парижем, Нунжессер и его напарник Франсуа Колье пересекли океан. 9 мая их самолет видели в небе над Бостоном, но в Нью-Йорк отважные французы так никогда и не попали. Только треть века спустя, в 1961 году, в заливе Каско, расположенном между Бостоном и Нью-Йорком, рыбаки случайно обнаружили останки их разбившегося самолета… Казалось, Атлантика не позволит себя покорить, но наконец 20 мая того же — 1927 — года трассу Нью-Йорк — Париж покорил американец Чарльз Линдберг. Конечно, этот летчик был не первым, кто фактически пересек океан без посадки, но именно он выполнил абсолютно все условия конкурса, к тому же он летел один. Имя Линдберга прогремело на весь мир и осталось в истории авиации навсегда.

Сразу же после эпохального перелета Линдберга рекорды посыпались один за другим. Летчики совершенно разных стран словно хотели наверстать упущенное, и самолеты всех мастей и фирм буквально заполонили небо над Атлантикой. Очень скоро были освоены пассажирские и почтовые линии, накрепко связавшие все европейские центры с американскими. Еще через некоторое время над Атлантикой пионерам больше делать было нечего, и они кинулись осваивать другие океаны.

Вот тут-то и наступили золотые денечки для всех типов авантюристов и мошенников. Первыми оценили преимущества нового вида транспорта контрабандисты. Нельзя сказать, конечно, что и до этого контрабанда не перевозилась на самолетах, но через Атлантику этого не пробовал делать еще никто. Да и мысли об этом не было, однако очень скоро эта мысль кое у кого появилась.

Официальная история трансатлантической авиационной контрабанды началась в 1928 году, когда французскими таможенниками были изъяты золотые слитки у одного из пилотов недавно организованной американской почтовой компании. Однако в моих записях имеется история, которая по вполне ясной причине не вошла в реестр авиационных достижений, но вот причины, похоронившие ее на "кладбище истории" мне непонятны до сих пор. На эту историю совершенно случайно наткнулся американский журналист Роберт Картер, когда работал в архиве Национального музея в Бостоне в 1993 году, и увидела она свет в том же году в журнале "Необычные истории".

Глава 6. Незарегистрированный рекорд

Одним прекрасным майским утром 1923 года, почти за год до того, как Ортейг додумался раскошелиться на свой знаменательный приз, шерифу небольшого массачусетского городка Нантакет, что на побережье залива Кейп-Виньярд (США), один местный житель сообщил, что на одном из островков, щедро разбросанных по заливу, совершил посадку неизвестный самолет. Видимо, этот самолет потерпел аварию, потому что у него сломано крыло, но самого пилота нигде не видно. Заинтересованный шериф немедленно прибыл на место происшествия, и на самом деле обнаружил там летательный аппарат типа "фоккер" голландского производства. Впрочем, в самолетах он разбирался слабо, и все эти данные попросту прочитал на борту самолета. Он обследовал его и обнаружил, что в баках найденного аппарата абсолютно не было горючего. Вероятно, самолет сделал вынужденную посадку, так как не мог дотянуть до города, но неудачно — он задел крылом за сосну. Пилот исчез, и шериф вполне разумно предположил, что тот подался в одну из близлежащих деревень за помощью.

Но прошло время, а пилот так нигде не объявился. Вместо известий о летчике пилот только получил сообщение от одного рыбака: тот сообщал, что у него самым таинственным образом пропала лодка — кто-то перерубил цепь топором или перестрелил из пистолета. Таких происшествий на памяти жителей Нантакетского пролива не бывало, и шериф тут же заподозрил неладное. Он тотчас вернулся в Нантакет, расположенный по другую сторону довольно широкого пролива, и сразу же отправился на паромную станцию выяснять, не встречался ли кому из матросов странный пассажир. Паром на материк должен был уже отходить, но капитан задержал отход и указал шерифу на скучающего в салоне первого класса джентльмена с саквояжем. Шериф поднялся на борт парома и потребовал у незнакомца предъявить документы. Тот оказался полковником американских ВВС Даниэлем Абрамсом. Шериф предложил Абрамсу последовать за ним в полицейский участок, и Абрамс подозрительно легко согласился, но по дороге он напал на шерифа, и свалив его с ног, попытался скрыться в подворотне. Шериф, однако, не растерялся, и схватил Абрамса за ногу. Завязалась борьба, в ходе которой незнакомцу все же удалось вырваться и даже серьезно ранить шерифа камнем, подвернувшимся под руку. К месту схватки стали сбегаться прохожие, и Абрамс, оставив у шерифа в руках свой саквояж, убежал, и поймать его так и не удалось.

В участке полицейские тщательно обследовали саквояж, и обнаружили в нем потайное отделение. В потайном отделении был спрятан холст картины, которую на следующий же день передали в вышестоящие инстанции. Из Бостона, расположенного в 50 милях от Нантакета, со скоростью света примчались агенты ФБР, и они сразу же занялись обследованием самолета. В результате расследования выяснилось, что обнаруженный в саквояже холст принадлежит кисти великого испанского художника Антонио Паламейры, человек под фамилией Абрамс в ВВС США не числится, а самолет, каким-то образом оказавшийся на острове близ Нантакета, совершенно не американского "подданства".

Беглеца разыскать так и не удалось, он ускользнул из рук полиции, зато через несколько дней из Европы пришли совершенно убийственные новости: работа знаменитого Паламейры под названием "Утро на Тибре", которая находилась в руках американской полиции, за неделю до этого была похищена из Лиссабонского музея изобразительных искусств, и за сведения о ее местонахождении была назначена награда ни много ни мало — 100 тысяч долларов.

ФБР уцепилась за это дело, как голодная собака в сочную кость. На карту был поставлен национальный престиж, и потому, не дожидаясь, пока заокеанская полиция сделает решающий шаг и перехватит инициативу в расследовании, американцы отрядили в Европу свой "ударный отряд", состоявший из самых сообразительных полицейских, Одновременно агенты ФБР рыскали по всей территории США, разыскивая таинственного полковника Абрамса", но тот как в воду канул.

Зато "португальские" дела шли более удачно. Фэбээровцы выяснили, что приземлившийся на острове возле Нантакета самолет принадлежит португальской фирме "Аэрос Колониал", обеспечивающей перевозку почты на линии Лиссабон — Рабат — Дакар — Луанда — Лоренцо-Маркес, а "залетевший" в Америку "фоккер" был арендован незадолго до этого американским бизнесменом Клайвом Берлингброком из Нью-Йорка для участия в каком-то транссредиземноморском перелете. Сыщики из ФБР навели соответствующие справки в государственном департаменте и выяснив, что никакого бизнесмена Берлингброка в Нью-Йорке не существует, быстро смекнули, что дело это гораздо сложнее, чем представлялось до этого. Назревал крупный международный скандал, который полиция своими силами предотвратить не смогла бы, так как каждый американский полицейский слышал про таинственный "клан собственников", состоящий из таких богачей, которых всех вместе и даже каждого по отдельности в тюрьму не засадить, а уж целый "клан", в который, без сомнения, входят не только американские нувориши, но и европейские (а по слухам даже кто-то из индийских раджей и аравийских шейхов) и подавно…

Короче, под благовидным предлогом дело быстро прекращается, португальцам закрывают рот возвращенной картиной[69], ФБР отбывает домой в Америку. Обсуждение личности "полковника Абрамса" объявляется запретной темой… Но "полковник Абрамс" все же "засветился", что и позволило Картеру обратить свои взоры в нужном направлении!

Глава 7. "Полковник Абрамс"

Как явствует из вышеизложенного, все рекорды смельчака Чарли Линдберга были побиты еще за четыре года до этого таинственным "полковником Абрамсом", который не долетел до Нью-Йорка всего-то самую малость — такую же самую малость, как и пропавшие без вести Нунжессер и Колье. Но рекорд "Абрамса" не был зарегистрирован, он даже не был зафиксирован. В результате провала своего агента Бремертон лишился немалой суммы, без сомнения уплаченной им похитителю за изъятый впоследствии американскими полицейскими шедевр. В таком случае всем заинтересованным в "раскрутке дела" приходилось руководствоваться уже не только данными, полученными из польского журнала 60-летней давности и собственным чутьём, подсказывавшим, что итальянец Перуджа к похищению Моны Лизы не имел непосредственного отношения. В распоряжении Роберта Картера также имелось имя американского миллионера — собирателя живописи, и сведения относительно "полковника Абрамса". И если "Абрамс" был замешан в похищении нескольких картин, которые связывали его с Бремертоном, то начинать нужно было именно с него.

В распоряжении Картера, помимо всего прочего, имелись две даты, которые вполне обоснованно можно было принять во внимание — это 12 августа 1911 года и 11 марта 1912-го — даты похищения "Джоконды" и подачи анонимного заявления в полицию Намюра. Затем следует еще одна дата — 21 марта. Именно в этот день была зафиксирована встреча Штювье с Бремертоном в Гааге. Естественно, что встреча антиквара с миллионером не могла ограничиться простым обменом любезностями, и результатом этой встречи наверняка была крупная сделка, причем сделка ОЧЕНЬ крупная, учитывая и вкусы, и возможности американца. Конечно, можно было бы предположить, что Бремертон купил у Штювье Мону Лизу и вывез ее из Европы хотя бы на том же "Франсе", на котором возвратился домой и сам. Но если это так, то какого, спрашивается, черта картина через некоторое время снова оказалась в Европе, причем при обстоятельствах, не выдерживающих никакой критики?

Таинственный "полковник Абрамс" будоражил воображение американского журналиста все больше и больше. Ему необходимо было набрести на его следы в 1911-м или 12-м годах во чтобы то ни стало. Картер вполне обоснованно решил, что в поисках этих следов ему просто необходимо отпрапвится в Гавр, где он надеялся "порыться" в архивах судоходной компании "Френч Лайн", которой принадлежал спущенный на воду в год похищения "Джоконды" суперлайнер "Франс". Как известно, Бремертон возвратился в Америку именно на этом корабле, который, к слову сказать, в мае 1912 года совершал свой первый трансатлантичсеский рейс. Американец проглядел списки первых пассажиров "Франса", но "полковника Абрамса" в этих списках не встретил, что, впрочем, ни о чем еще не говорило. Можно было предположить, что "Абрамс" путешествовал под другим именем. Или же "ДЖОКОНДА" была переправлена в Америку на другом корабле.

Против первого предположения у Картера аргументов не было, но против второго свидетельствовал один немаловажный, на его взгляд, факт: капитаном "Франса" в том рейсе был Пьер Ламоль, человек, который всей своей карьерой был обязан исключительно американцу Бремертону. Более того — жена Ламоля, известная американская актриса, была дочерью одного из директоров лучших бремертоновских компаний. Разве упустил бы такую великолепную возможность человек, которому позарез было необходимо надёжно спрятать на лайнере вещь, в поисках которой полиция переворошил всю Европу и пол-Америки?

Но дело в конце концов было не в этом, или вернеене только в этом. Если бы удалось отыскать следы пребывания на "Франсе" "полковника Абрамса", то можно было бы с полной уверенностью утверждать что угодно. Прежде чем заняться кропотливым изучением списка 1500 пассажиров "Франса" — спутников Бремертона в интересующем Картера рейсе, он решил отправиться в Париж на ежегодный симпозиум так называемой Парусной ассоциации — организации, объединяющей владельцев парусных торговых и учебных кораблей под эгидой ЛИСЭД ФКА — специализированной лаборатории по исследованию судов с экологически чистыми двигателями при Филадельфийской кораблестроительной академии — и встретиться там с одним из докладчиков, со своим приятелем Йозефом Бартоном.

Йозеф Бартон, владелец роторного балкера "Шарон", был неутомимым изобретателем и ходячим архивом по истории мореплавания, а также сопутствующих этой теме направлений. Когда Картер изложил этому человеку суть проблемы, тот очень заинтересовался столь необычной идеей. Но, как только он услышал, что Картер собрался ворошить архивы в поисках следов "полковника Абрамса" на Борту "Франса", то посоветовал ему несколько изменить направление поисков. В его распоряжении имелось несколько историй, которые, по его мнению, Картер вполне мог применить к своему расследованию.

Вот история первая.

Глава 8. Похищение Мариуса Кастроново

В 1925 году некий Мариус Кастроново, итальянский художник, до первой мировой войны начинавший свою карьеру в Париже вместе с незабываемыми Амадео Модильяни и Пабло Пикассо, поселился во Форенции, откуда когда-то уехал постигать свои "университеты". И хотя за это время славы своих более удачливых друзей он не добился, он все же вошел в историю как один из самых известных копиистов своего времени. Это не значит, однако, что он всю свою жизнь связал с мошенническим ремеслом. Свое состояние, и довольно приличное, он сколотил, копируя для всевозможных музеев и частных лиц картины мастеров, которые его клиентам были не по карману. Кастроново много путешествовал, он успел поработать почти во всех музеях мира, где имелись хоть сколько-нибудь значительные шедевры, и водил знакомства со многими нуворишами, чьи коллекции прямо-таки изобиловали уникальными вещами. Естественно, вся деятельность этого "художника" контролировалась полицией, и все копии были на учете. Вернее, почти все, так как трудно поверить в то, что у человека с такой специфической профессией не имелось своих "загашников". Однако Кастроново не оставил после себя каких бы то ни было мемуаров, а его переписка изучена еще довольно слабо. До нас в обширном ассортименте дошли только всевозможные истории, распространенные по всему свету многочисленными друзьями и родственниками этого человека. Йозеф Бартон слышал одну такую историю от своего приятеля-художника, а тот, в свою очередь, утверждал, что взял ее из письма Кастроново, которое хранится в архиве внука художника, проживающего во Флоренции.

В том письме, написанном Кастроново незадолго до своей смерти (случившейся в 1935 году), и предназначавшимся для своего друга Модильяни, рассказывалось о том, как Кастроново рисовал в 1913 году копию Моны Лизы, которая в то время находилась в розыске, и которую предоставил ему некий итальянец, скрывавшийся под псевдонимом "Леонардо".

Дело происходило в Байонне, во французской Басконии, куда художник частенько наведывался, чтобы отдохнуть, половить рыбу и поиграть в пелоту. Ясным июльским днем Леонардо, которого Кастроново никогда до этого не видел и никогда про него не слышал, явился к нему в дом и развернул холст, который принес с собой. Кастроново поглядел на этот холст и ахнул: его глазам предстала "Джоконда", причем он сразу понял, что о подделке речь не идет. Это была именно та самая картина, которая почти два года назад исчезла из Лувра. Напомним: Кастроново был не простым художником, и потому его специализация предполагала наличие немалого умения со стопроцентной гарантией отделять копии от оригиналов. Перед ним был именно оригинал.

Леонардо предложил мастеру сделать точную копию с этой картины, причем главным требованием было единственно визуальная индентичность, с холстом, красками и лаками особо мудрить не рекомендовалось. Однако Кастроново отказался от этой затеи. Он объяснил своему гостю, что не намерен брать сомнительные подряды и ссориться с законом, и вполне искренне посоветовал ему возвратить бесценную Мону Лизу в музей…

Как только разочарованный Леонардо вышел от Кастроново, к художнику в дом буквально ворвались несколько человек, усыпили его хлороформом и самым натуральным образом его похитили. Кастроново очнулся в каком-то домике высоко в горах, охраняемый угрюмыми парнями явно баскской наружности и разговаривавших между собой на чисто баскском языке. Вскоре опять появился Леонардо с "Джокондой" под мышкой, и повторил Кастроново прежние условия. Попутно он сообщил, что сам оригинал его не сильно волнует, и потому от сговорчивости Кастроново, в числе прочего, зависят и сроки возвращения шедевра в Лувр.

…Когда художник понял, что от "контракта" ему никак отвертеться не удастся, он согласился. Тотчас ему было предоставлено все необходимое для работы и через две недели перед ним красовались два шедевра, совершенно неотличимых друг от друга. Леонардо оценил работу своего умелого соотечественника в 10 тысяч франков — о таких гонорарах Кастроново мог только мечтать. После того, как художник вернулся домой, он обнаружил, что его никто не хватился, так как всем его родственникам, друзьям и знакомым было объявлено, что он отправился в небольшое путешествие и волноваться по этому поводу никому не стоит. В полицию Кастроново обращаться не решился. Хотя итальянец Леонардо и не требовал от него сохранить все в тайне.

Это было крайне подозрительно, к тому же "Джоконда" вскоре и на самом деле вернулась в музей. Кастроново молчал об этом случае целых 12 лет, пока не решился описать его в письме к Модильяни. Реакция великого живописца на это письмо нам неизвестна, Бартон знает только, что после смерти Модильяни это письмо опять попало к родственникам Кастроново и сейчас находится у его внука, который тоже не особо афиширует переписку своего деда. Если всю историю с "Джокондой" выдумал от начала и до самого конца сам "имитатор" (в подлинности письма сомневаться не приходится), то версия с Леонардо-II — такая же самая фальшивка, как и остальные "работы" Кастроново. Тем временем Бартон поведал Картеру другую историю.

Глава 9. "Джоконда" во льдах

Предыстория этой истории, если так можно выразиться, такова. В 1962-м году, когда коммунистическая партия Венесуэлы была объявлена вне закона, в кутузку угодило более пяти тысяч венесуэльских "большевиков", и среди них — почти все руководство партии. Большинство узников содержалось в столичной тюрьме — старинной испанской крепости "Сан-Карлос". Крепость и теоретически, и практически неприступна, и все входы и выходы из нее бдительно охраняются, так что побег из нее невозможен. Тем не менее оставшиеся на воле коммунисты пытаются выручить своих главарей, но все их попытки в конце концов оборачиваются страшными провалами. Тогда решено было рыть подкоп — идея побега под землей хоть и была неоригинальной, но зато единственно возможной. К тому же братские партии соседних стран изъявили готовность помочь своим венесуэльским коллегам — они направили в Каракас своих специалистов по подкопам: инженеров, геодезистов, профессиональных шахтеров и прочих. Целых три года длилась прокладка 500-метрового туннеля сложнейшей конфигурации, но она в конце концов завершилась полным успехом. В 1967 году вся партийная верхушка во главе с генеральным секретарем Помпейо Маркесом покинула "Сан-Карлос" через прокопанную дыру и вскоре очутилась на Кубе.

Один из беглецов, некто Теодоро Мачадо, позже решил завязать с коммунистическим прошлым, как ему это удалось — непонятно, но после выхода из партии он осел в Мексике и стал профессиональным писателем. Когда сюжеты, навеянные его приключениями в венесуэльском подполье иссякли, он принялся разрабатывать неиссякаемую тему пиратских сокровищ и кладов. Между делом он написал одну книжку, в которой речь шла о некоторых загадочных случаях и находках, например, о тайне "Летучего Голландца", о Бермудском Треугольнике, о библиотеке Ивана Грозного и трагической гибели Руаля Амундсена… Книжка называлась "На меридиане тайны", ничего особо выдающегося в ней не имелось, но Йозефу Бартону как-то довелось пообщаться с сыном ныне покойного "писателя-коммуниста".

Родригес Мачадо после смерти отца перебрался из Мексики в США, в Бостон, и стал совладельцем крупной судоходной компании, которая эксплуатировала на своих линиях немало кораблей с роторными движителями — на почве общего интереса к подобного рода вещам Бартон и "состыковался" с этим человеком.

Итак, как-то раз, в приливе откровения Мачадо поведал американцу о том, что в книгу "На меридиане тайны" должны были войти еще некоторые главы, но отец якобы решил поместить их в другую книгу, которую до своей смерти подготовить к печати так и не успел. Он не успел ее даже скомплектовать, и к редактору она не попала. Бартон, весьма склонный к выслушиванию всяких интересных историй, предложил Мачадо-младшему "блеснуть" какой-нибудь неразгаданной "жемчужиной" из коллекции Мачадо-старшего, и ч ерез некоторое время тот дал прочесть капитану один из опусов своего папаши.

В предисловии к главе Теодоро Мачадо писал, что историю, положенную в основание очерка, он услыхал в камере тюрьмы "Сан-Карлос" в 1966 году, когда ожидал неуклонно продвигающегося к нему в виде извилистого туннеля освобождения. Рассказал ее "старый венесуэльский большевик" Пасто Попаян в одну из длинных зимних ночей, когда томящиеся от скуки и безделья заговорщики долго не могли уснуть, а услышал он ее в свое время еще от своего отца в 1931-м, когда оба они мотались по Штатам, выискивая, в какое бы прибыльное дело побыстрее вложить деньги, полученные от сталинских эмиссаров для создания компартии в Венесуэле. От кого, в свою очередь услышал ее тот, в главе уже не указывалось.

17 декабря 1912 года ньюфаундлендские рыбаки из селения Новый Аквилон, промышлявшие треску далеко в море, повстречали небольшую льдину, на которой заметили что-то не совсем обычное. Высадившись на этой льдине, они обследовали свою находку, оказавшуюся вмерзшим в лед человеком в пальто и легких ботинках. Так как все рыбаки были наслышаны о катастрофе, которая случилась несколько месяцев до того недалеко от этого самого места с пассажирским лайнером "Титаник", то они единодушно решили, что найденный мертвец в легкой одежде — жертва именно этой трагедии. Обыскать тело в открытом море на морозе было невозможно, так как одежда заледенела, а само тело оказалось тверже самого каменного камня. Находку привезли в деревню, положили возле печки в конторе рыболовецкой артели и стали ждать, пока она не оттает до нужной степени.

Полицейского рыбаки не звали, потому что тот мучился от жесточайшего похмелья (накануне он отмечал свои именины), и в тот момент толку от него не было бы никакого. Когда труп "отогрелся" и одежда обрела способность сниматься, карманы тщательно обыскали и нашли в них документы на имя американского подданного Джеральда У.Пуддинга. Но самое главное ожидало рыбаков впереди.

Когда одежду сняли, на теле у мертвеца обнаружили прикрепленный к поясу и герметично запаянный клеенчатый сверток. Сверток раскрыли, и обнаружили в нем холст с нарисованной на нем картиной. Никто в рыбацком поселке до этого момента не видел изображения Моны Лизы, и если слышал слово "Джоконда", то ассоциировал его с весьма далекими от искусства вещами. Картина, правда, произвела впечатление, особенно приятная улыбка, застывшая на губах изображенной на ней дамы, и наиболее образованные и мозговитые рыбаки, обследовав картину своими методами, решили, что это — вещь старинная, и наверняка очень ценная. Ради такого случая все же решили привести в чувство полицейского.

Полицейский Ричард Лукс, невзирая на свое плачевное состояние, сразу же сообразил, что за картина попала ему в руки. Он рассказал изумленным односельчанам, что ему известно о пропаже из Лувра за полтора года до этого самой ценной картины в мире под названием "Джоконда", и торжественно объявил, что эта самая "Джоконда" наконец перед ними. Он составил акт о находке, затем забрал картину, документы и прочие вещи, найденные при мертвеце, и запер их в сейфе полицейского участка. Утром он запряг собак, погрузил это все, включая труп, на нарты, и отправился в Сент-Джонс — административный центр Ньюфаундленда, расположенный в 50 милях от Нового Аквилона. Однако в пункт назначения он так и не прибыл. Восемь лет велись поиски пропавшего вместе с утопленником и драгоценной картиной Лукса, но они к успеху не привели.

Глава 10. Легенда превращается в версию

Вооруженный предоставленными Бартоном интересными сведениями, хотя и не подтвержденными сколько-нибудь убедительными доказательствами, Картер имел возможность составить о всей этой истории свое собственное мнение. Картина вырисовывалась вполне определенная — следы Моны Лизы вели прямиком на "Титаник". Это являлось более интригующим открытием, чем те, которые были уже сделаны. Если ньюфаундлендская" легенда Теодоро Мачадо имеет под собой хоть какие-нибудь основания размышлял журналист, то "Титаником" нужно было заняться как можно быстрее.

Теперь у Картера в руках была вполне определенная фамилия — это был Джеральд У.Пуддинг — предполагаемый утопленник с "Титаника". Немного времени американцу потребовалось для того, чтобы выяснить — человек с таким именем и на самом деле числился среди погибших (т. е. пропавших без вести в океане) пассажиров четырехтрубного монстра, столкнувшегося с айсбергом в Северной Атлантике в ночь с 14-го на 15-е апреля 1912 года. В судовых документах он записался представителем бостонской издательской фирмы "Тридакна", однако, как Картер ни старался, а отыскать следов этой самой фирмы в Бостоне так и не смог. В 1912 году под этим названием в Бостоне выходил только журнал для женщин, однако принадлежал он совсем другому издательству, ныне поглощенному газетным концерном "Джек Иггис". Таинственный Пуддинг не числился никогда ни в одной из фирм, связанных с "Иггисом".

Зато следы этого человека обнаружились совсем в другом месте. Оказывается, этот американец в 1911 году "засветился" в одном деле, связанном с попыткой ограбления Венского музея изобразительных искусств. Злоумышленники попытались похитить нарисованный маслом большой портрет герцога Веллингтонского работы Гойи, на который, кроме похитителей, претендовала также английская королевская семья. Преступников задержали, но на следующий день они испарились из следственной тюрьмы самым загадочным образом. Тем не менее на предварительном допросе успело мелькнуть имя Пуддинга. Австрийские полицейские явились к американскому джентльмену домой за разъяснениями, но Пуддинга к тому времени и след простыл. Впрочем, портрет остался в музее, и потому власти особого шума не поднимали, хотя все сведения об этой истории вполне благополучно "дожили" до наших дней в памяти любителей истории мирового искусства.

Итак, наконец стало ясно, что легенда писателя-коммуниста Мачадо строго говоря легендой быть уже перестала, по крайней мере она вполне перешла в разряд тех самых легенд, которые в криминалистике классифицируют как "подлежащие немедленной обработке". Если поверить в то, что "Джоконда" переправлялась в Америку на "Титанике", то со всей очевидностью вставал другой не менее справедливый вопрос: каким же таким образом она снова попала в Европу?

Глава 11. Баскония

В письме Кастроново своему другу Амадео Модильяни содержалось до обидного мало подробностей, способных пролить хоть какой-то свет на личность этого самого "итальянца Леонардо", набравшего свою "гвардию" из "лиц баскской национальности". Картеру очень долго не удавалось отыскать ни одной детали, способной "пристегнуть" рассказ Кастроново к действительности, то есть вывести его из разряда мифов. Байонна, где якобы похитили художника — это один из самых крупных городов французской части так называемой Басконии — страны, населенной этническими басками, извечными смутьянами и бунтарями, своим неукротимым нравом очень сходными с уроженцами итальянской Сардинии или Сицилии. Если похитивший Кастроново Леонардо и на самом деле итальянец, то вполне возможно, что его корни нужно искать именно на каком-нибудь из этих островов, относящихся к Риму также, как и Баскония к Мадриду или Парижу. Баски — слишком независимая этническая группа для того, чтобы вступать в шайку, возглавляемую иностранцем, если только в жилах этого самого иностранца не течет кровь народа, схожего с басками в своих националистических устремлениях. А 1912 год как раз и вошел в мировую историю как всплеск националистического движения как в Басконии, так и на Сардиниии. Только на итальянской Сардинии в тот год королевские карабинеры быстро навели относительный "порядок", в испанской же Басконии все только начиналось.

…Когда на переломе ХIХ и ХХ веков богатая железными рудами страна испанских басков обогнала в промышленном развитии все остальные провинции Испании, здесь раньше, чем в других подвластных Мадриду районах появился класс рабочих, и следовательно — хорошо организованные профсоюзы горняков и металлистов. Баски как нация стали требовать от правительства неограниченного самоуправления в целом, и уравнивания прав баскского и испанского языков в частности. Но Король Испании Альфонс ХIII, науськиваемый глупыми царедворцами и политиками, ввел закон, запрещающий какие бы то ни было попытки националистического разгула в стране, тем самым дав понять смутьянам, что "французских вольностей" (то есть порядков, введенных французами в своей части Басконии) у себя в стране не позволит ни одной этнической группе, населяющей территорию, заключенную в политических границах Испании или ее коло ний.

Ответ на непопулярный закон последовал незамедлительно. 12 марта 1912 года в Бильбао (столице Басконии) произошло убийство полицейского комиссара — баски, правда, до сих пор открещиваются от этого деяния, заявляя, что оно являлось наглой провокацией со стороны правительства, однако механизм репрессий заработал без промедления… В провинцию были введены войска, и военные власти объявили чрезвычайное положение. В крови была потоплена забастовка баскских горняков, на что бунтари ответили серией тяжелых террористических актов, проведенных в Баракальдо, Португалетте и Сан-Себастьяне. В Мадриде начались громкие процессы над зачинщиками беспорядков, но это только подлило масла в огонь готовой разгореться гражданской войны. В горах Басконии срочно создавались регулярные части "баскской повстанческой армии", в отдаленных уголках побережья по ночам разгружались шхуны и бригантины, нагруженные винтовками и боеприпасами под самую завязку…

Не остались, естественно, в стороне и французские баски — они толпами пробирались через границу на юг и вливались в ряды мятежников. Иберию наводнили всякие международные бунтари, прибывшие из стран, "страдавших" подобными проблемами — в штабе генерала Хозепа (ныне национального героя басков) околачивались бесчисленные личности итальянского, латиноамериканского, бурского и прочих происхождений с раздувающимися от возбуждения ноздрями и горящими от возмущения глазами…

До открытого восстания дело, тогда, правда, не дошло. У испанского правительства хватило все же ума не доводить реакцию до неуправляемого состояния. Драконовский закон был отменен, но пружина восстания была взведена — карманы каждого баска были набиты патронами и бомбами, которые обязательно должны были быть использованы, не так, так иначе… И вот проблема этого самого ИНАЧЕ была решена самым простым образом.

В самом начале следующего, 1913 года по многим городам Северной Испании и Южной Франции прокатилась серия… нет — самая настоящая лавина дерзких вооруженных ограблений. Были очищены сейфы десятков почтовых контор, сотен коммерческих и государственных банков, опустошены кассы тысяч магазинов и табачных лавок. За три первых месяца нового года от рук бандитов погибла почти тысяча человек. Только ценностей и денег было похищено и отнято на сумму более десяти миллионов франков. Стало ясно, что испанское правительство вовсю пожинало плоды собственной недальновидной политики. Многие пойманные бандиты оказались баскского происхождения, но среди них было и немало иностранцев, которых за различные преступления разыскивали следственные органы более пятидесяти государств мира.

Наиболее жестоким и беспощадным из грабителей был главарь одной крупной шайки — индиец по имени Шаураштра Сингх. Хайдарабадские власти с удовольствием бы вручили испанцам обещанные за поимку этого "борца за независимость Индии" 100 тысяч рупий, если бы те рискнули выпустить бандита из своих рук живьем. Но преступления Шаураштры Сингха в долине Арагона были столь чудовищны, что королевский прокурор Каласпарра не соблазнился громадным вознаграждением, и прежде чем выдать тело бандита на родину (где тот, к слову, "наследил" гораздо больше, чем в Испании), приказал казнить его публично после довольно условного и быстрого суда.

Аналогичные "процессы" были проведены и над другими попавшими в руки правосудия иностранцами, в том числе и итальянцами. Однажды Картер заглянул во Дворец Правосудия в Париже и имел возможность "погрузиться" в архивы почти вековой давности. Очень скоро он прочитал документ, составленный на двух языках — французском и итальянском, который являлся ни чем иным, как просьбой к французскому правительству о выдаче итальянским властям некоего Леонардо Ористано, "сепаратиста, вора и убийцы с Сардинии", если таковой будет пойман на территории Французской республики. Бумажка была датирована февралем 1913 года, и содержала приметы этого самого Ористано. Картер внимательно изучил эти приметы, и снова обратился к "письму Кастроново"…

Обе приметы, содержащиеся в имеющейся у американца копии письма, как нельзя лучше подходили под описание интересующей его личности. Это были: маленький рост да глаза навыкате, больше выжать из письма Кастроново Картеру ничего не удалось, ему приходилось довольствоваться тем что есть и довериться исключительно собственному журналистскому чутью.

Глава 12. Леонардо Ористано

Биография этого Леонардо Ористано во многом типична для многих бандитов всех времен и народов, прикрывающих свою деятельность "борьбой за национальные интересы". В этой биографии имелось место эпизодам, когда часть награбленного безвозмездно раздавалась местной бедноте и порочим малоимущим, правда, в официальных документах подобные факты интерпретировались совсем иначе, но и так было понятно, о чем именно речь идет. После недолгой "стажировки" на родной Сардинии этот авантюрист предложил свои услуги бурскому правительству в Южной Африке, возглавив отряд так называемых "сардинских волонтёров", готовых к действию против английской армии, вторгшейся в пределы независимого Трансвааля. Однако вскоре буры поняли, что от этого "отряда" проку не будет никакого, даже совсем наоборот. Быстро отыскав общий язык с местными зулусами, которые не собирались терпеть на своих землях ни буров, ни британцев, Ористано принялся грабить зажиточных землевладельцев по обе стороны фронта. Зулусы, имевшие с этого "промысла" немалую долю, всячески содействовали "сардинским волонтёрам", предоставляя им базы и тайные тропы для отхода после успешно проведенных операций. Когда же репрессии английской армии обрушились и на туземцев, Ористано со своим отрядом эвакуируется из Африки через Виндхук, принадлежавший немцам, и долгое время о нем ничего не слышно.

Зато в 1903 году "сардинец Леонардо" высаживается с небольшим отрядом в устье Ориноко и примыкает к сепаратистам, поднявшим восстание в двух венесуэльских провинциях Гвайяна и Матурин с целью отделения их от страны. Однако наибольшие потери от отряда Ористано несут вовсе не правительственные войска, а окрестные плантаторы. Когда восстание было подавлено, Леонардо оказывается в каракасской тюрьме "Сан-Карлос", где ожидает вынесения смертного приговора. Но буквально накануне суда авантюристу удается бежать через экстренно прорытый его оставшимися на свободе сообщниками подземный ход.

В этом деле самым интересным аспектом было открытие того факта, что Ористано сидел в той же самой камере № 23 сектора Ф-2, что и спустя 63 года — Теодоро Мачадо, один из лидеров венесуэльской коммунистической партии. (Оставалось только выяснить, почему на повторный подкоп понадобилось целых три с лишним года, тогда как первый был проделан всего за три недели? За ответом далеко лезть не пришлось — в 1964 году Венесуэла и СССР подписали ряд выгодных торговых договоров, срок которых истек незадолго до побега бунтовщиков в январе 67-го. Совершенно очевидно, что ранее этого срока советские братья-коммунисты побег устроить никак не могли, чтобы не "нервировать" венесуэльского партнера).

Так или иначе, а Ористано через некоторое время очутился в Басконии, где намечался следующий разгар национально-освободительной борьбы". Однако вооруженное выступление сорвалось, и сардинскому бунтарю-экспроприатору побряцать оружием так и не пришлось. Если он и принимал участие в разбойных набегах "невостребованной армии" в 1913 году, то об этом в официальных кругах ничего не известно. Хотя итальянское правительство предвидело то, что Ористано несомненно всплывёт в Басконии, послав соответствующие запросы во Францию и Испанию. Но Ористано "на горячем" тогда явно не попался. Наверняка Ористано и был тем "итальянцем Леонардо", похитившим Кастроново и заставившим художника снять с "Джоконды" копию, и в пользу этого предположения говорит также тот факт, что в деле с Моной Лизой "засветился" человек, совершивший вместе с Ористано побег из тюрьмы "Сан-Карлос" — это был один из главарей венесуэльских мятежников, испанец баскского происхождения Маттен Барох. Вернувшись из Венесуэлы, этот самый Барох поселяется во Франции, и к 1913 году он становится добропорядочным помещиком, завязавший с бурным "революционным" прошлым и не чуждый всяких эстетических удовольствий. У него имеется небольшая, но хорошо "укомплектованная" картинная галерея, содержащая работы многих известных художников, и он поддерживает связи со многими торговцами живописью, в том числе и с известным нам Альфредо Джери из Флоренции, тем самым Альфредо Джери, который 13 декабря 1913 года получил от небезизвестного Винченцо "Леонарда" Перуджи письмо с пожеланием возвратить обществу утерянную "Джоконду"…

Глава 13. "Титаник"

А вот теперь настало время заняться и "Титаником". Вокруг этого суперлайнера и его трагической гибели в ледяных просторах океана уже девятое десятилетие ходит огромная масса всевозможных баек и россказней, и отличить легенду от всамделишней истории даже специалисту подчас так же трудно, как и тамбовскому крестьянину — фальшивую купюру работы знаменитого Чеслава Боярского от настоящей ассигнации. Для проверки только одной какой-нибудь истории с привлечением всех возможных документов и мемуаров оставшихся в живых участников трагедии понадобилось бы без малого целая жизнь. И потому гуляют по миру красочные подробности гибели "Титаника", на свет всплывают всякие детективные истории, якобы происшедшие на корабле в канун крушения, и проверить это все сегодня просто невозможно.

Но есть на свете эдакие историки-энтузиасты, ведущие своё собственное расследование. Архивы таких исследователей буквально переполнены материалами с описанием подобных историй. Эти люди проделывают колоссальную работу по воссозданию действительной обстановки на лайнере в ту трагическую ночь, но они совершенно далеки от того, чтобы на основе изучаемых материалов составлять личное мнение и отражать его в своих исследованиях — их труд, в отличие от труда писателя, например, подобен труду чистых статистиков, сухие цифры и голые факты для них важнее всего. Одним из таких историков-статистиков, с которым Картера соизволила свести судьба журналиста, являлся Бэзил Уиллер, историк из Лондона, дом которого самым натуральным образом забит документами, хоть в какой-то степени имеющими отношение к легендарному "Титанику". Достаточно сказать, что такие известные прозаики, как П.Л.Томпсон, Эд Боллер и Лоуренс Иннес, прежде чем взяться за свои нашумевшие на весь мир романы, посвященные трагедии "Титаника", неоднократно консультировались с самим Уиллером. Решил проконсультироваться с Уиллером и американец Картер. Вот как он описывает свою встречу с этим удивительным человеком.

"…Бэзил Уиллер, немолодой уже, но еще далеко не старый человек, никак не походил своим видом ни на "архивную крысу", как может показаться после ознакомления с его заслугами на ниве "архивоведения", ни даже на учёного, по крайней мере учёного кабинетного. Мне он смутно напомнил профессора Челленджера из романа А. Конан Дойла "Затерянный мир". Когда я впервые познакомился с этим человеком, я никак не мог поверить в то, что он способен почти наизусть процитировать любой документ, составляющий его многотонную коллекцию под очень ёмким и не лишенным определенного остроумия названием: "КОРОТКАЯ ЖИЗНЬ И ДОЛГАЯ СМЕРТЬ ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКОГО ЛАЙНЕРА "ТИТАНИК".

Уиллер-Челленджер, обладатель пудовых кулаков и замашек провинциального дон-жуана, был любителем выпить по всякому поводу и даже без повода, причем предпочитал только вина, только красные, и только крепкие. Мы с ним изрядно нахлестались, пока я излагал суть проблемы, приведшей меня к нему. На другой день, когда мы с Уиллером собрались совершить поход по некоторым наиболее прославленным питейным заведениям лондонского Паддингтона, он объявил, что имеет что мне рассказать. Взамен он потребовал от меня обещания помощи Института Кладов в его дальнейших расследованиях, естественно, при условии что сведения, которые он мне намеревался предоставить, помогут моему делу.

Естественно, я согласился. И причерпнул от англичанина относительно "Джоконды", сведения, которые очень сильно отразились на всей моей даль нейшей работе по этому вопросу…"

Итак, всем известно, что "Титаник" в 1912 году был самым крупным и мощным кораблем в мире, даже однотипный с ним "Олимпик", принадлежавший той же самой компании "Уорд Лайн" был меньше своего собрата на целых 1000 тонн. По водоизмещению этот монстр превосходил все существующие на тот момент корабли не только гражданские, но и военные, и его рекорд был побит только 29 лет спустя, когда японцы спустили на воду свой бронированный сверх всякой меры суперлинкор "Ямато" водоизмещением 72000 т.

Для своих времен "Титаник", несомненно, являлся весьма впечатляющим кораблем. Длина его составляла 269 метров, ширина — почти тридцать. Расстояние от ватерлинии до шлюпочной палубы — 18.5 метров, или 53 метра от киля до верхушек его огромных труб. Короче говоря, этот лайнер был высотой с хороший пятнадцатиэтажный дом, и длиной в четыре городских квартала.

Наиболее интересной конструктивной особенностью лайнера являлись его водонепроницаемые переборки — несомненная новинка в тогдашнем кораблестроении. Также "Титаник" имел двойное дно и был разделен на 16 водонепроницаемых отсеков, и непотопляемость корабля обеспечивалась при затоплении любых двух отсеков, а поскольку тогдашние конструкторы даже в самых кошмарных снах не могли себе вообразить несчастья хуже, чем пробоина в районе стыка двух отсеков, "Титаник" был объявлен НЕПОТОПЛЯЕМЫМ.

НЕПОТОПЛЯЕМЫЙ "Титаник" спустили на воду со стапеля белфастской верфи судостроительной фирмы "Харланд и Вульф" 31 мая 1911 года. Следующие десять месяцев корабль достраивался у заводской стенки. Ходовые испытания "Титаника" были завершены 1 апреля 1912 года, а 3 апреля этот лайнер прибыл в английский порт Саутгемптон. Неделей позже он отправился в свой первый рейс в Нью-Йорк с заходом в Шербур во Франции и Куинстаун в Ирландии.

Из Куинстауна "Титаник" отбывает 11 апреля в два часа пополудни. На его борту — 1316 пассажиров и 891 член экипажа и обслуживающего персонала. По судовому расписанию команда должна составлять 892 человека, но один член команды перед самым отходом дезертирует с "Титаника", предоставив, таким образом, падкой на сенсации, связанные с "предсказаниями" публике возможность со вкусом посмаковать этот факт впоследствии. Однако в этой истории с дезертиром удивительного и таинственного ничего нет — как потом выяснилось, под видом кочегара на лайнер затесался уголовник, намеревавшийся скрыться от британского правосудия в Америке, но его "раскусил" судовой сыщик Кричтон, и преступнику пришлось срочно "съехать" на берег. Имя этого человека известно, но оно в нашу историю ничего не добавляет.

Итак, красавец "Титаник" вышел в океан, и сразу же развив 24-узловой ход (примерно 45 км. час.), взял курс на запад. До Нью-Йорка — пункта назначения — было немногим менее 3500 миль (6000 км) и около шести суток ходу. Но благодаря попутному ветру скорость лайнера увеличилась, и за три дня он преодолел почти две трети всего пути. Вечером 14 апреля на правом траверзе парохода находился Ньюфаундленд, до него было всего 500 миль (900 километров). За двадцать минут до полуночи "Титаник" сталкивается с айсбергом в точке с координатами 41*46'северной широты и 50*14' западной долготы. В борту лайнера появляется длиннющая щель, простирающаяся через абсолютно все водонепроницаемые отсеки. Морская вода быстро затапливает их, и с этим невозможно ничего поделать — такие повреждения просто не были предусмотрены конструкторами, и лайнер обречён.

Что было потом, более-менее хорошо известно из множества документов, которым вполне можно доверять — "Титаник" затонул через 2 часа и 40 минут после столкновения, еще через два часа спасшихся на шлюпках людей стал подбирать пассажирский лайнер "Карпатия", первый из кораблей, прибывших к месту катастрофы. Всего было спасено 705 человек — треть из числа, погрузившегося на "Титаник" в трех портах Саутгемптоне, Шербуре и Куинстауне. Среди погибших числятся в основном пассажиры 3-го класса, так как в связи с тем, что на лайнере не нашлось достаточного количества спасательных шлюпок, заботиться о них никто и не думал — даже наоборот, как выяснило следствие. В первую очередь заботились о спасении миллионеров и других видных пассажиров. Однако, как это ни удивительно, спаслись не все миллионеры, не говоря уже о более "мелких" богачах. Причины этому разные, но необычных среди них не попадалось, и потому мы сейчас своё внимание на них заострять не будем.

Интересовавший Картера Джеральд У.Пуддинг фигурирует в показаниях многих спасшихся пассажиров и членов команды, которые имеются в собрании Бэзила Уиллера. Уиллер, уяснив себе мотивы, на которых основывался интерес американского журналиста к этой личности, сделал прекрасную выборку из доступного ему материала, или попросту — компиляцию. В итоге Картер узнал о времяпровождении Пуддинга на "Титанике" вот что.

Джеральд Пуддинг проявил себя весьма замкнутым пассажиром, незнакомым ни одному из обитателей 1-го класса, в котором он путешествовал через Атлантику. Он сел на "Титаник" в Куинстауне, и до самого конца не выходил из своей каюты, сославшись на весьма распространенную среди многих пассажиров морскую болезнь. Стюард Джон Комптон приносил ему еду прямо в "номер", и все это время Пуддинг валялся в постели, разглядывая журналы, принесенные по его требованию Комптоном из библиотеки. В основном это были каталоги различных музеев, но среди заказов попалось и немало спортивных изданий, посвященных в основном автомобилям, яхтам, и даже был один журнал воздухоплавательной тематики, это стюард запомнил хорошо. При общении с Комптоном Пуддинг пытался шутить, правда, у стюарда создалось устойчивое впечатление, что его подопечный чем-то озабочен, и это никак не было связано с состоянием его здоровья. Впрочем, пассажир особых подозрений у стюарда не вызывал — мало ли чудаков он перевидал на своей работе? Особенно среди богатеньких…

Ночью 14 апреля, когда стало ясно, что "Титаник" терпит бедствие и может пойти ко дну, стюард вошел в каюту Пуддинга, чтобы предупредить его о катастрофе, и с удивлением обнаружил, что его пассажир уже одет, и стоит посреди каюты, направив на Комптона пистолет. Впрочем, скоро удивление сменилось злостью, после того как Пуддинг не совсем обоснованно обругал стюарда за то, что тот без стука ворвался к нему в каюту.

— Я бы мог застрелить вас, болван вы этакий! — заорал Пуддинг на стюарда.

Комптон разозлился еще больше.

— Во-первых, на лайнере оружие позволено иметь только офицерам экипажа! — огрызнулся он. — Я доложу об этом капитану…

Пуддинг что-то недовольно буркнул себе под нос и спрятал револьвер в карман брюк.

— Ладно… — примирительно заговорил он. — Что вам надо? Что-то случилось?

— "Титаник" столкнулся с айсбергом и получил пробоину. — ответил стюард. — Возможно, скоро мы пойдём ко дну, Я пришел, чтобы пригласить вас на шлюпочную палубу.

Тут он заметил, как Пуддинг побледнел.

— Ко дну?! — снова заорал американец. — Но идиоты из вашей компании уверяли меня, что этот корабль пустить ко дну невозможно!

Стюард только пожал плечами.

— Я лично вам, конечно, ничего такого не обещал. — терпеливо пояснил он. — Моя работа состоит лишь в том, чтобы заботиться о доверенных мне пассажирах при любых обстоятельствах и в любых условиях. А всю остальную интересующую вас информацию вы можете получить у капитана или его помощников.

Пуддинг снова выругался, затем в растерянности оглядел каюту.

— Если вы ищите спасательный жилет, — сказал Комптон, — то он вот в этом шкафчике.

И он сделал шаг к стенке возле двери.

— Какой жилет?! — злобно прошипел Пуддинг. — Вы что, с ума сошли? На улице мороз в тридцать градусов!

— Вы можете случайно свалиться за борт при посадке в шлюпку — напомнил стюард.

— Ладно, ладно! — отшатнулся от него Пуддинг и подвел итог: — Я сам прекрасно разберусь в том, что мне надо, а что нет. Спасибо за предупреждение.

И он выпроводил Комптона из каюты. Стюард услышал, как в замке двери повернулся ключ: Пуддинг закрылся в своей каюте. Только теперь, впервые за несколько дней, у стюарда шевельнулось какое-то подозрение, но это подозрение сейчас уже не играло абсолютно никакой роли — на корабле поднялась такая суматоха, что Комптона сейчас вряд ли бы кто-то слушал…

Через час стюард увидел Пуддинга на открытой палубе класса "А" с правого борта. Тот стоял в тени за надстройкой и наблюдал за тем, как в одну из шлюпок садятся пассажиры. Однако Пуддинг не делал никакой попытки даже приблизиться к этой шлюпке, но скорее, может быть, потому, что мужчин, кроме нескольких матросов-гребцов, в нее не пускали. Первыми эвакуировались, как всегда, женщины и дети. Вскоре Вскоре Пуддинг исчез с палубы, и стюард его больше не видел.

Зато видели Джеральда Пуддинга некоторые другие. Интересны воспоминания Кларенса Уайднера, закупщика из универмага Ньюгента из Сент-Луиса, который рассказывал опрашивавшим его в Нью-Йорке репортерам, что когда незадолго до столкновения небольшая группа полуночников, в которую входил и он сам, находилась в курительном салоне и резалась в бридж, кто-то заметил что-то по поводу странного пассажира из каюты № 21 — имелся в виду именно Д.У.Пуддинг.

Один из игроков по имени Джек Болтон подтвердил: с того самого момента, как этот самый Пуддинг исчез за дверями своей каюты в Куинстауне, его больше никто не видел.

— Это очень странно. — резюмировал он.

— Но почему же, по вашему мнению, это так странно? — спросил Уайднер, тасуя колоду. — Может быть у человека морская болезнь?

Болтон не ответил, зато подал голос Гарри Виманн — молодой человек, сын известного американского издателя, возвращающийся домой в Филадельфию с модного швейцарского курорта в Давосе.

— А я видел как-то этого Пуддинга на приеме у князя Монако, и там был также этот самый… э-э…Бремертон…

— Нефтяной король? — удивился Болтон.

— Король — не король, — уклончиво ответил Виманн, — а мне показалось, что наш Пуддинг с Бремертоном на короткой ноге.

— Ну и что? — равнодушно заметил Уайднер.

— А то. — многозначительно произнес Виманн. — Бремертон остался в Европе, а Пуддинг несется сейчас на всех парах в Америку, занимая каюту именно бремертоновского калибра!

— Все ясно. — хихикнул Болтон. — Наверняка этот самый Пуддинг везёт какой-нибудь гостинец, прикупленный Бремертогом по дешёвке в Париже…

Уайднер не имел никакого представления о том, какие такие гостинцы могут возить подозрительныен пассажиры "Титаника" нефтяным королям типа Бремертона из Европы. Он хотел об этом спросить, но тут лайнер соприкоснулся с айсбергом и вздрогнул. Внимание сразу переключилось на другие вещи, и о Пуддинге в ту ночь больше никто не вспоминал.

Однако через два часа уже в шлюпке, которую нескольким матросам удалось стащить с крыши кают комсостава (это были складные парусиновые лодки) и с большими трудами спустить на воду, Уайднер спросил у стюарда Фишера, оказавшегося вместе с ним в шлюпке, что он знает про пассажира по имени Пуддинг?

Фишер оказался очень разговорчивым собеседником (даже слишком), и на него, по всей вероятности, не очень-то и угнетающе подействовали события последних часов, тем более что он был изрядно "на взводе", опустошив перед посадкой в шлюпку не одну бутылку спиртного из капитанских запасов. Фишер стал бойко рассказывать Уайднеру, что с Д.У.Пуддингом знаком — за два года до этого этот человек уже путешествовал через океан на кунардовском (судоходной компании "Кунард") лайнере "Карпатия", а Фишер, перед тем как его переманили в компанию "Уайт Стар Лайн", тоже работал на этом корабле. По словам Фишера, Пуддинг был нелюдимый человек, по крайней мере никакого удовольствия из путешествия на самом большом и самом роскошном лайнере на свете извлекать не желал, кроме того про его подозрительную замкнутость твердил и стюард, обслуживавший Пуддинга. А подозрительная замкнутость странного пассажира заключалась в том, что он ни на минуту не покидал каюты, и никого в нее не пускал, за исключением стюарда и какого-то полковника в штатском, имя которого он уже позабыл, так вот, они с этим самым полковником запирались в каюте, а что они там делали — одному черту известно… Полковник тот, правда, был не таким нелюдимым, как Пуддинг, и однажды, изрядно выпив на торжественном вечере, устроенном капитаном в честь своего дня рождения, перетанцевал абсолютно со всеми дамами, которые только были в зале — а было их навалом — не избежала этой участи даже молодая жена старого американского еврея-миллионера Флемминга, этот Флемминг — ревнивый, как бешеная собака, но он даже не пикнул, когда этот франт-полковник отнял у него даму: из этого следует, что полковник — шишка великая, по крайней мере можно было нисколько не сомневаться в том, что за ним стоял кто-то, с кем Флеммингу очень не хотелось ссориться, и т. п. и т. д….

(Впоследствии Картеру удалось все же выяснить, что еврею-миллионеру очень не хотелось ссориться именно с Бремертоном, потому что интересы этих магнатов пересекались в таких сферах, где ревность для промышленника является непозволительной роскошью. Из этого всего можно было вполне определенно заключить, что таинственный полковник, описанный стюардом Фишером, является ни кем иным, как самим "полковником Абрамсом"…)

Разговорчивый Фишер рассказывал всякие байки до того самого момента, как их шлюпку чуть не перевернул незаметно подплывший утопающий — он схватился за планширь борта с таким проворством, что шлюпка зачерпнула изрядное количество воды. И хоть места в этой шлюпке уже не было, нового пассажира втащили в неё и погребли прочь от места крушения, чтоб ее не перевернул какой-нибудь другой "утопленник". Фишера Уайднер больше не слушал, потому что начал замерзать — на нем было только лёгкое пальто, предназначенное для прогулок по весеннему Нью-Йорку, да летние туфли. Когда шлюпку подобрала подошедшая "Карпатия", Уайднеру тем более было не до Пуддинга — он проспал в тепле и уюте всю дорогу до Америки.

Глава 14. Рассказ матроса Хабберда

Но самое интересное Уиллер, как говорится, приготовил на закуску. Это был рассказ одного матроса по имени Хабберд, который не давал своих показаний, в отличие от многих других "утопленников", никому в мире, кроме своей жены. После смерти своего мужа в 1932 году миссис Хабберд рассказала всё дочери, а с дочерью в свое время "поработал" сам Уиллер. И вот что он записал.

Джекоб Хабберд числился на "Титанике" матросом палубной команды, и очень гордился тем, что попал служить на такой роскошный лайнер, потому что до этого судьба его не баловала такими "подарками": в молодости Хабберд провел пять лет в уголовной тюрьме за попытку ограбления магазина, и хотя с тех пор он раскаялся и старался вести праведный образ жизни, давняя судимость не позволяла ему рассчитывать на любой более-менее приличный корабль. Но, как часто случается только в сказках — ему дико повезло. За него замолвил словечко перед руководством компании "Уайт Стар Лайн" брат жены одного его случайного приятеля, которого он как-то выручил из беды в одной пьяной уличной потасовке, когда на него накинулись хулиганы с ножами. Сам приятель был простым почтовым клерком, зато его шурин уже полтора десятка лет служил на лайнерах компании офицером. Таким образом Хабберд и попал на "Титаник", и хотя он не имел никакого представления о том, чем именно обернется такое его "везение", до самой своей смерти, впрочем, об этом никогда не жалел. И вот почему.

В ту роковую ночь 14 апреля 1912 года, когда Хабберду полагалось спать в кубрике матросов, он вовсю предавался радужным мечтам о том, каким образом истратит своё королевское по сравнению с пароходами, на которых он прежде работал, жалованье, когда вернется после рейса домой. Но эти его мечты прервала суматоха, поднявшаяся в машинном отделении, и донесенная до кубриков "матросским телеграфом". Когда Хабберд увидел разрушения, нанесенные айсбергом "Титанику", он сразу же понял, что выжить ему вряд ли удастся, если только он не прорвется в какую-нибудь шлюпку, загружавшуюся женщинами и детьми. Однако вскоре все 16 шлюпок уже отплыли сот "Титаника", а Хабберд все еще находился на его борту. Оставалось разве что молиться за чудесное спасение.

Было уже начало третьего, и Хабберд потерял всякую надежду. Матрос ухватился за поручни, соображая, что делать, как вдруг возле него появился человек в легком пальто и явно не зимних туфлях. Незнакомец был без спасательного жилета, и как оказалось, именно это обстоятельство и побудило его обратиться к Хабберду. Он предложил матросу за его жилет тысячу долларов. Крен на нос в тот момент составлял уже порядка сорока или даже более градусов, и стоять на такой наклоненной палубе было никак невозможно. Пора было прыгать в воду и отплывать подальше от тонущего корабля, но Хабберд, заинтригованный пухлой пачкой денег, протянутых ему, не мог даже пошевелиться. Он долго соображал, успеет ли он, отдав незнакомцу свой жилет, подыскать себе какой-нибудь другой предмет, способный удержать его на поверхности воды, но "Титаник" быстро уходил под воду, и времени на раздумья больше не оставалось. Между тем таких денег Хабберд не то что никогда в руках не держал, но и не видел даже в одной пачке. У него мелькнула дикая мысль выхватить эти деньги и ударом кулака сбросить незнакомца в море…

Однако Хабберд не успел этого сделать. Корпус корабля вздрогнул, раздался страшный грохот рушащихся стальных труб, и тут незнакомец с безумным криком накинулся на матроса и принялся срывать с него нагрудник. Это было настолько неожиданно, что Хабберд поскользнулся, и два сцепившихся тела покатились вниз по отвесной палубе, натыкаясь на разные предметы, закрепленные на ней, пока с плеском не свалились в ледяную воду.

…А в воде творилось что-то невообразимое и кошмарное. Сотни людей барахтались возле стремительно уходящего вниз борта "Титаника". Они цеплялись за обломки крушения и за друг друга. От ледяной воды у Хаббарда захватило дух, но он быстро обнаружил, что остался и без нагрудника, и без денег. В ярости он стал метаться среди утопающих, пытаясь разыскать негодяя. Наконец он увидел его — "негодяй" отчаянно грёб, уплывая от тонущего корабля.

Хабберд плавал отлично, разгоряченный погоней, он не ощущал обжигающего холода, его обуревала сейчас единственно жажда мщения. Через несколько минут он догнал своего обидчика, который пытался выбраться на небольшой айсберг, плоская верхушка которого возвышалась над поверхностью воды не больше, чем на два метра. Благоразумно решив не устраивать потасовки в воде, матрос взобрался на льдину, а потом помог вылезти и незнакомцу, которому это сделать самостоятельно мешал именно этот спасательный нагрудник, который он таким наглым образом "увёл" у Хабберда.

Когда оба спасшихся оказались на льдине, Хабберд потребовал расчета. Однако его противник только зло рассмеялся, сорвал с себя нагрудник и бросил его под ноги матросу.

— Раньше нужно было деньги брать! — процедил он, и вытащив из кармана револьвер, нацелил его на матроса. — А сейчас нацепляй на себя эту штуковину и проваливай отсюда ко всем чертям!

Кровь ударила Хабберду в голову. Так бесцеремонно и грубо еще никто с ним не обходился. Сверкнув глазами, он наклонился за нагрудником, а затем применил классический прием, которому научил его один дружок — кинул нагрудник в незнакомца снизу и выбил у него из руки пистолет.

Как только пистолет отлетел в сторону, Хабберд бросился на обидчика. Завязалась драка, и матрос вышел из нее победителем — силой и ловкостью Бог его не обделил. Он заломал противника и стал бить его головой об лёд. Когда все закончилось, он обыскал незнакомца и выудил из его карманов несколько пачек денег на общую сумму около десяти тысяч долларов. Документы Хабберд брать не стал, но хорошо запомнил фамилию — Джеральд У.Пуддинг…

На теле этого самого Пуддинга при обыске матрос нащупал под рубашкой какой-то сверток. Он хотел было проверить, что в этом свертке находится, но тут Пуддинг стал подавать признаки жизни, и Хабберд решил, что с него хватит. Он быстро нацепил на себя спасательный нагрудник, прыгнул в воду и погнался за шлюпками со спасшимися с утонувшего "Титаника", которые быстро относило от места катастрофы. Ему повезло — в одной из шлюпок было много места, и его приняли на борт. Так он и спасся. Но об оставленном на льдине человеке Хабберд сообщать не стал, чем, впрочем, мучился потом всю свою жизнь, хотя отнятые им деньги здорово пригодились в хозяйстве. Конец истории.

Глава 15. Вопросы

…Таким образом перед вами прошел целый калейдоскоп событий, связанных с неизвестными моментами эпопеи, имеющей вполне выразительное название "Джоконда — путешественница". Это пока все, чем располагает Роберт Картер и другие исследователи на нынешнее время. Но, как вы сами прекрасно понимаете, все эти вещи — только верхушка айсберга в бескрайних просторах океана истории. До сих пор неясны три довольно важных момента — это:

1. Кто и как похитил "Джоконду" из Луврского музея?

2. Каким образом и с какой целью Мона Лиза пересекла Атлантику в обратном направлении, то есть попала из Америки в Европу?

3. Какое к этому всему отношение имел известный нам "фантазёр" Винченцо Перуджа?

Следы этого самого Перуджи теряются за воротами флорентийской тюрьмы — имеются сведения, что в том же самом 1914 году его выпустили, и он отправился на фронт добровольцем. Но как бы там ни было, а тому исследователю, который решит "попрактиковаться" на "деле Джоконды", придется объяснить еще один аспект этого дела, который имеет подоплеку скорее морального свойства, нежели криминального — каким таким образом в голову отъявленного "сепаратиста и головореза" Леонардо Ористано "залетела" мысль вернуть шедевр обществу, с которым он так настойчиво вёл борьбу, и у которого экспроприировал все те материальные ценности, которыми намеревался пользоваться сам? Ведь он преспокойно мог "загнать" Мону Лизу в Америке за любую сумму, какую бы пожелал, стоило ему только связаться с "закрытым кланом собственников", существование которого никакого секрета, по крайней мере для такого прожженного и информированного авантюриста, как Ористано, не составляло никакого. Загадка эта, что называется, из числа шокирующих, но и она, если уж разобраться до конца, не самое главное, что можно вынести из всего этого дела. А самое главное заключается в следующем.

Ознакомившись с этим моим трудом, вы имели прекраснейшую возможность убедиться в том, что на свете не может существовать никаких загадок, если только на самом деле этого захотеть. Фраза извилистая, но довольно точно отображающая существующую действительность. Любая, даже самая "закоренелая" загадка или тайна, что говорится, со временем "отмякает" и "разлагается", и стоит только очистить ее от чужеродных наслоений, скрывающих ее сущность, как она сама прямо-таки просится в руки к любому добросовестному исследователю с призывом: "РАСКРОЙ МЕНЯ!" Всё остальное — только лишь дело техники, а техника в умелых руках, как известно, способна творить самые настоящие чудеса.

Часть 2. По следам трагедии "Морро Касл"

…Как-то еще в самом начале 80-х в барнаульском журнале "Эврика" появился большой рассказ известного американского писателя-мариниста Гордона Прау под названием "Почему погиб "Морро Касл"?" Рассказ, хоть и художественный, но был основан на строго документальных фактах, о чем автор и предупреждал в предисловии. До этого я слышал что-то про этот самый "Морро Касл", и знал, что он сгорел в море неподалёку от гавани Нью-Йорка, и случилось это в 1934 году; мне было также известно, что пожар, погубивший лайнер, был связан с каким-то преступным замыслом. Прочитав произведение Прау, я обновил и углубил свои знания о пожарах на море, и история "Морро Касл" меня заинтересовала настолько, что я принялся выискивать дополнительные сведения о нем в прессе, и начал с нашей, отечественной.

Очень скоро я заполучил в свои руки зачитанную книжку ленинградского ученого-историка Ильи Страндановского из серии "Морские катастрофы", в которой помимо прочих историй помещалась документальная повесть "Тайна "Морро Касла". Я с жадностью накинулся на это произведение, рассчитывая обнаружить там факты, которые, возможно, упустил в своем исследовании Прау, и не ошибся. Новых фактов, которые оказались недоступны американцу, там было хоть отбавляй, но… в большинстве своем эти факты опровергали более половины того, о чем я прочитал в "Эврике". У Страндановского и Прау полностью совпадали только имена капитана и старшего радиста, а также сам факт пожара на "Морро Касл", да еще, пожалуй, дата этого печального события и кое-что из хронологии развития катастрофы. Обескураженный таким досадным открытием, я попытался связаться с Ильёй Моисеевичем, но выяснилось, что писателя давно нет в живых, а в издательстве, выпустившем эту книгу в свет, ничего более-менее определенного по поводу происхождения описанных Страндановским фактов мне сообщить не смогли. С Америкой в те годы было связаться гораздо труднее, чем сейчас, и потому я оставил попытки выяснить отношение с авторами, а ограничился самым примитивным сбором информации и сопоставлением добываемых фактов, чтобы потом когда-нибудь получить наиболее цельную картину той давней катастрофы.

Как выяснилось в результате проведенной мною работы, все зарубежные исследователи — популяристы в основном придерживались данных, приведенных в книге Прау, а советские историки — маринисты следовали в русле версии Страндановского. Оставалось только понять, кто именно "гонит туфту", но в 1990 году мне довелось просмотреть один английский документальный фильм, посвященный трагедии "Морро Касла", и тут я наконец сообразил, что правды мне не узнать ни за что, если я буду изучать продукцию, предназначенную для массового потребления. Тогда-то у меня и зародилась мысль во что бы то ни стало добраться до архивов, где хранятся подлинные документы, связанные с пожаром на "Морро Касл" в 1934 году. Я не собирался выяснять тогда, что именно двигало разными авторами, когда они принимались трактовать факты каждый на свой лад, хотя понимал, что в конце концов придется заниматься и этим. Для начала я почувствовал желание уяснить себе только самое главное — КАК ИМЕННО это произошло. Ни наши авторы, ни английские, ни американские мне лично об этом сказать ничего не могли.

До архивов, однако, дело не дошло, так как все интересующие меня сведения стали появляться в открытой прессе, в том числе и в специальных изданиях, которые уличить в недобросовестности изложения фактов было бы трудно. Мне оставалось только собирать эти сведения и сопоставлять эти факты, и вот что у меня получилось.

Глава 1. "Морро Касл"

Суперлайнер "Морро Касл" принадлежал американской судоходной компании "Уорд Лайн", которая в преддверии нарождающегося экономического кризиса решила наглядно продемонстрировать своим заокеанским конкурентам, что традиционная битва за "Голубую ленту Атлантики" готова перейти в совершенно иную стадию. И на самом деле, "Морро Касл" являлся самым последним криком американской моды, науки и техники. Он был оборудован, по словам многочисленных рекламных агентов фирмы, самыми совершенными средствами, обеспечивающими личную безопасность любого пассажира независимо от класса и положения во время морского путешествия — имелись в виду самые современные передающие и принимающие радиостанции, радиопеленгаторы, автоматические датчики сигналов тревоги, системы определения очагов пожара, новейшие химические средства автоматического тушения огня, гирокомпасы типа "Сперри", авторулевые и многие другие приборы, которые любой желающий мог увидеть собственными глазами. Несомненно, лайнер был самым безопасным кораблем своего класса, к тому же он был достаточно быстроходен — его турбоэлектрическая силовая установка обеспечивала только экономический ход в 25 узлов (45 км/ч.), а при форсировании всех машин лайнер мог развивать скорость, недоступную многим новейшим кораблям того времени, даже военным.

Кроме всего прочего, "Морро Касл" считался одним из самых роскошных лайнеров в мире и отвечал самым изысканным вкусам магнатов Уолл-Стрита, привыкшим путешествовать с невиданным другим смертным комфортом. Не зря в официальных документах лайнер назывался не иначе, как "плавучий палас-отель"… Просторный, быстроходный, комфортабельный и красивый лайнер был рассчитан на то, чтобы выжить любых конкурентов с любой линии, на которую только его вздумают выпустить хозяева…

В январе 1930 года "Морро Касл" сделал свой первый рейс на линии Нью-Йорк — Гавана, известной более под названием "пьяной линии". В те годы в Америке, как известно, вовсю свирепствовал так называемый "сухой закон", и желающих познать романтику знойной Кубы с ее почти бесплатным по американским меркам ромом и женщинами было несть числа. Янки по прибытии в Гавану толпами рвались в "Ла Тропикану" — знаменитое кубинское кабаре под пальмами, и в три тысячи баров, которые насчитывала тогда кубинская столица. Для многих американцев, даже самых богатых, "сухой закон" у себя на родине был более чем в тягость, и потому огни готовы были заплатить любые деньги, лишь бы на недельку окунуться в беспробудное пьянство, не преследуемое никаким законом…

За пять неполных лет своего существования лайнер совершил 173 сверхприбыльных для своих хозяев рейса на Кубу и обратно, и перевез за это время почти 250 тысяч пассажиров. Каждую субботу пополудни "Морро Касл", нагруженный толпой знатных "нелюбителей выпить", покидал нью-йоркскую гавань, брал курс на Гавану и ровно через три дня плавания и 36 часов стояния в кубинском порту снова возвращался к причалам Города Жёлтого Дьявола, как тогда прозвали Нью-Йорк, швартуясь к пирсу в следующую субботу рано утром. Такой график движения за 57 месяцев ни разу не был нарушен даже знаменитыми вест-индскими ураганами — истинным бичом мореплавания в Карибском море. Лайнером все эти годы командовал опытнейший капитан фирмы "Уорд Лайн" Роберт Уиллмотт, верой и правдой прослуживший ее владельцам без малого три десятка лет…

Глава 2. Пожар

7 сентября 1934 года, когда судовые часы показывали 21.00, до Нью-Йорка оставалось ровно сто миль, или, выражаясь другим языком — пять часов хода. Большинство пассажиров лайнера собралось на традиционный прощальный бал, устраиваемый в роскошном салоне в честь окончания веселого плавания. Все ожидали капитана Уиллмотта, который должен был торжественно открыть эту прощальную попойку, но никто еще не знал, что капитана они больше не увидят никогда. За Уиллмоттом пошел судовой врач Де Витт Ван Зейл. Он поднялся к капитанской каюте, открыл дверь и тотчас почуял неладное…

…Уиллмотт безвольно стоял на коленях у ванны, неестественно перегнувшись через ее край, судороги свели его посиневшее лицо, а глаза и рот были широко раскрыты. Опытный врач, Де Витт сразу же понял, что капитан мертв, причем смерть наступила совсем недавно в результате отравления каким-то весьма сильным и быстродействующим ядом…

Через минуту в каюту капитана заглянул проходивший мимо судовой механик Эббот. Сообразив, что именно произошло, Эббот не растерялся и посоветовал Витту срочно позвонить на мостик с тем, чтобы вызвать старшего помощника капитана Уильяма Уормса. Когда Уормс явился на вызов, ему тоже ничего растолковывать не пришлось. На этом импровизированном "экстренном совещании" было решено сохранить странную смерть капитана втайне до того самого момента, покуда на борту не появится нью-йоркская полиция. Старший помощник запер каюту, вышел в зал и объявил веселящимся пассажирам, что ввиду надвигающегося шторма капитан слишком занят на мостике, и потому участия в заключительной вечеринке принять никак не сможет.

Это несколько грустное сообщение было принято собравшимися на банкете с должным пониманием, тем более что "Морро Касл" и на самом деле начало раскачивать на поднявшейся волне. Вскоре веселье угасло само собой, так как многие пассажиры разбрелись по каютам и лежали пластом, терзаемые адскими приступами всепоглощающей морской болезни.

…Ровно в полночь буквально ворвавшийся на мостик матрос доложил старшему помощнику Уормсу (который после смерти Уилмотта автоматически стал капитаном), что из одного из вентиляторов по правому борту валит странный дым. Уормс приказал второму помощнику пойти и посмотреть, в чем там дело. Второй помощник Уэлч спустился на палубу туристского класса, на которую ему указал матрос, и стал обследовать ее.

Очень скоро второй помощник выяснил, что источник начинающегося пожара находится в библиотеке, расположенной в корме судна и занимавшей очень большую площадь. Встревоженный этим обстоятельством, он быстро взломал дверь, выбив замок ногой, и проник в помещение читального зала. Желтые удушливые клубы дыма вырывались из металлического шкафа, где хранились письменные принадлежности и бумага, и который располагался в хранилище — задней комнате. Уэлч прижал ко рту носовой платок и рванул на себя дверцу шкафа. Оттуда вдруг полыхнул язык ярко-голубого пламени и опалил второму помощнику брови. Уэлч отбежал, сорвал со стенки огнетушитель и направил струю пены прямо в шкаф, но это не помогло. Раздался короткий и мощный взрыв, и Уэлча отбросило к противоположной переборке, покрытой дубовыми панелями. От удара головой о фарфоровый канделябр настенной лампы он потерял сознание, но только на несколько секунд. В следующее мгновение он вскочил на ноги, и пытаясь остановить сочащуюся из разбитой головы кровь, выбежал в коридор.

— Пожар! — Закричал Уэлч, пробегая по длинному коридору и что есть мочи колотя в двери запертых кают. — ПОЖАР!

…Тем временем пожар в библиотеке набирал силу. Он жадно пожирал мягкую мебель, ковры, шторы, шёлковую обивку стен… Через вентиляционную шахту огонь распространился в холл, бары, рестораны… Но в этих помещениях в те минуты не было ни одного человека, и потому о пожаре никто даже не подозревал. Уэлч добрался до гидранта, раскатал пожарный шланг и открутил запорный вентиль, но давления в системе по какой-то необъяснимой причине не было, и потому ему срочно следовало звонить в машинное отделение, чтобы механики быстро подключили пожарные помпы. Второй помощник бросился к ближайшему телефону, но тут с ужасом обнаружил, что пламенем объят уже весь коридор. Он повернул к центральной лестнице и увидел, что огонь уже начал бушевать и на нижних палубах. Это противоречило здравому смыслу — ведь огонь всегда распространяется СНИЗУ ВВЕРХ, а здесь, на "Морро Касле" он почему-то устремился именно вниз, вглубь корабля!

Прошли минуты, Царившая на лайнере ночная тишина уже нарушилась пронзительными душераздирающими криками. По всем законам противопожарной безопасности уже давно должны были сработать автоматические датчики пожарной сигнализации, установленные во всех помещениях лайнера без исключения. Но они, как потом предположили эксперты из следственной комиссии, видимо не выдержали испытания ураганом (что весьма сомнительно, учитывая продолжительное время эксплуатации этих приборов не только на "Морро Касле") уже несколько часов сотрясавшим судно. Сигнал тревоги прозвучал лишь тогда, когда огонь быстро и неотвратимо начал распространяться по всему пароходу. Справиться с ним при помощи средств, имевшихся на "Морро Касл". Было уже просто немыслимо. Пожарную тревогу объявили слишком поздно — через целых пятьдесят минут после того, как Уэлч увидел пламя в шкафу библиотеки. А к тому времени библиотеки уже просто не существовало…

Сигнал тревоги вызвал самую настоящую панику. Все пассажиры лайнера проснулись и приготовились к эвакуации, однако большинство пассажирских коридоров были охвачены пламенем — выход из кают был отрезан огненной завесой. Для большинства пассажиров, которые не прожили на этом огромном корабле и недели, помещения лайнера с невероятным множеством дверей, проходов и трапов были сущим лабиринтом Минотавра. Так как огонь распространялся с кормы, большинство пассажиров оказались запертыми в салонах, окна и иллюминаторы которых выходили в носовую часть лайнера. Обезумевшие пассажиры разбивали стульями толстые стёкла, и ломая себе руки и ноги, прыгали вниз на твердую тиковую палубу. Таким образом все передние иллюминаторы были выбиты, и потому коридоры обоих бортов "Морро Касла", мчащегося двадцатиузловым ходом, вскоре стали походить на гигантскую аэродинамическую трубу.

…Через полчаса после объявления тревоги пламя гудело по всему кораблю, словно вырываясь из сопла паяльной лампы. На носовой палубе скопилось огромное количество искалеченных, обожженных и перепуганных людей. Обрушивавшиеся на палубу тяжелые штормовые волны смывали за борт слабых, сзади напирало пламя, и все это походило на самый настоящий ад…

На шлюпочных палубах творились еще более ужасные вещи. Охваченные смертельным страхом, толпы людей ринулись по еще нетронутым огнем коридорам и трапам наверх. Места в шлюпках брались с боем. Мужчины — кто в вечерних костюмах, а кто в одном нижнем белье — позабыв о женщинах и детях, прокладывали себе дорогу в толпе кулаками и забирались в шлюпки первыми. Отстаивая завоеванные места, пускали в ход весла, багры, деревянные рейки, а то и просто подошвы собственных ботинок и туфель. Женщины, вцепившись в края шлюпок, кричали, умоляли, рыдали, но никто не обращал на них внимания. Для команды, казалось, вообще не существовало приказов. Едва ли хотя бы один член экипажа находился на своем месте. Каждый думал только о собственном спасении. И это было ужаснее всего.

Сын знаменитого американского адвоката Стоктона, доктор Эдмунд Стоктон, чудом избежавший этого кошмара, позднее вспоминал:

"…Я плавал за кормой лайнера, держась за свисающий с борта канат. То и дело в темноте раздавались всплески от падающих в воду живых людей и мертвых тел. Потом неожиданно я увидел спасательную шлюпку. Она быстро удалялась от борта лайнера. Вокруг нее в темноте белели лица и протянутые руки, слышались мольбы о помощи. Но шлюпка буквально проплыла прямо по головам тонущих людей. В ней, рассчитанной более чем на 60 человек, было всего лишь около десятка матросов и один офицер с золотыми шевронами на рукавах…"

Как потом выяснилось, это была шлюпка, которую спустили на воду по приказу старшего механика Эббота, постыдно бросившего свой корабль на произвол судьбы. О "бравых" действиях экипажа можно судить хотя бы по потерям: на 195 человек погибших из числа пассажиров "Морро Касл" пришлось всего только… три матроса! Да и то, один из них был застрелен офицером прямо на борту за мародерство, один утонул в бурном море, пьяный до изнеможения, и только один храбрец погиб в пламени пожара, пытаясь спасти гибнущих людей…

К трем часам утра пожар на корабле достиг кульминации. "Морро Касл", по словам очевидцев, напоминал огромный нефтяной факел, он пылал с носа и до самой кормы, и тем не менее на его борту все еще оставалась горстка людей, пытавшихся спасти свое судно. Это был капитан Уормс, два радиста и несколько офицеров. Когда пламя начало стихать, они попытались отдать один из якорей, чтобы прекратить дрейф неуправляемого и безжизненного судна под ветер и не дать ему разбиться о скалы, которыми изобиловало нью-джерсийское побережье. Однако жвака-галс якорной цепи заклинило, и "Морро Касл" стало неотвратимо сносить к берегу.

Тем временем начинало светать, и на горизонте появилось спасательное судно ВМФ США "Тампа", вызванное к месту происшествия по радио. Капитан "Тампы" отдал приказ взять дымящийся лайнер на буксир, но через некоторое время буксирный трос лопнул и намотался на винт спасателя. К тому же шторм, несколько было утихший, возобновился с новой силой, и вскоре "Морро-Касл" выбросило на песчаный пляж в нескольких ста метров от небольшого приморского городка Эшбери-Парк…

Однако еще до того, как то, что осталось от некогда прекрасного лайнера, прибило к набережной этого города, вся Америка уже знала, что в море терпит бедствие "самый большой, самый современный и самый роскошный лайнер Соединенных Штатов за все время существования их флота…" Утренние газеты и экстренные радиовыпуски сообщали все новости, которые только могли раздобыть вездесущие репортеры. Над бушующим океаном утюжили небо аэропланы, нанятые газетными концернами. Находившиеся на них агенты первыми обнаружили догорающий лайнер. Кружа над ним, как коршуны над падалью, они старались как можно более крупным планом запечатлеть на фотопленку последние часы жизни парохода. А на обратном пути лихорадочно строчили заметки в номер, во всех подробностях описывая раскаленный докрасна корпус корабля и отчаянную борьбу спасателей за жизнь пассажиров.

Когда репортеры в Нью-Йорке сообщили, что корпус выгоревшего до основания "Морро Касла" к вечеру прибьёт штормом к берегу в районе Эшбери-Парка, расположенного всего в 75 милях к югу от Нью-Йорка, любители острых ощущений и богатые бездельники ринулись туда, чтобы посмотреть этот страшный спектакль до конца. Длинные караваны машин стягивались в маленький городок, как на большой народный праздник. В Эшбери-Парке царило такое оживление, какого не было даже в самый разгар курортного сезона. Улицы были забиты толпами приезжих зевак, гостиницы переполнены. Тысячи людей столпились на приморском бульваре. Не обращая никакого внимания на ураганный ветер и солёные брызги прибоя, они часами пялились на бушующее море в подзорные трубы и мощные бинокли, и каждый хотел стать очевидцем крупнейшей морской трагедии в истории американского флота…

Как показал самый приближенный подсчет, в тот день в Эшбери-Парке собралось не менее 350 тысяч американцев. Владельцы прибрежного парка учредили тариф в размере 10 долларов за право подняться на еще тлевший лайнер. Как только "Морро Касл" намертво застрял на мели в десяти метрах от широкой песчаной косы, на которой размещался парк, его оцепила полиция. Появился мэр города и с помощью своих подручных прикрепил к единственному трапу, связывавшему лайнер с берегом, большой, видный издалека щит с надписью:

"СУДНО ВЫБРОШЕНО ШТОРМОМ НА БЕРЕГ В РЕЗУЛЬТАТЕ КОРАБЛЕКРУШЕНИЯ. 8 СЕНТЯБРЯ 1934 ГОДА КОНФИСКОВАНО МЭРОМ КУРОРТА ЭШБЕРИ-ПАРК НА ПОЛЬЗУ И БЛАГО ГОРОДСКОЙ ОБЩИНЫ. ПОСЕЩЕНИЕ ВОЗМОЖНО ТОЛЬКО С ЛИЧНОГО РАЗРЕШЕНИЯ МЭРА".

Однако желающих подняться на раскаленный борт лайнера почти не нашлось. Только к вечеру на набережной появился неизвестный человек в асбестовом костюме и с аппаратом для дыхания за спиной. Он заплатил установленные за посещение десять долларов, взобрался на борт обгоревшего корабля и исчез в дыму. Около часа он пробыл на "Морро Касле", затем снова появился на трапе, и не узнанный, исчез в толпе…

Снимки неизвестного в противопожарном костюме на следующий день появились во всех американских газетах. "КТО ОН?" — вопрошали авторы заметок, посвященных этому загадочному человеку. Ответ на этот вопрос был надежно скрыт слоем асбеста и маской. Предполагали, что не узнанным смельчаком мог оказаться агент ФБР или страховой компании, либо особо изобретательный репортер, решивший во что бы то ни стало обскакать своих конкурентов. Однако точного ответа тогда на все эти вопросы не смог дать никто…

В результате уточнений масштабов катастрофы выяснилось, что в огне пожара погибло или утонуло в штормовых волнах 208 человек — из них 101 женщина, 68 детей, 27 мужчин из числа пассажиров, и только четыре человека из команды лайнера! Позорное поведение экипажа корабля возмутило мировую общественность настолько, что в дальнейшем мало кто из команды "Морро Касла", за исключением некоторых, о которых речь пойдёт ниже, смог подыскать себе работу не только во флоте, а и в Штатах вообще. 12 сентября 1934 года в Нью-Йорке по горячим следам открылось заседание морской комиссии, которой в конечном итоге предстояло решить, явилась ли катастрофа следствием непреодолимых стихийных сил или результатом преступной халатности. В зависимости от этого дело должно было быть либо закрыто, либо передано полицейским и судебным органам.

Больше всего комиссию волновала довольно странная и даже загадочная смерть капитана Уиллмотта. Из троих человек, видевших в ту жуткую ночь капитана мертвым, в живых осталось только двое — доктор Де Витт погиб смертью не менее загадочной, чем сам капитан. Свидетелем смерти доктора был второй радист "Морро Касла" Мориц Аланья, обнаруживший его бездыханное тело в коридоре недалеко от радиорубки. Аланья утверждал, что при беглом осмотре обнаружил на виске Де Витта пулевое отверстие. Однако трупа доктора, как и трупа капитана, отыскать так и не удалось — их останки, как можно было предположить, поглотило всепожирающее пламя, охватившее лайнер вскоре после этого…

Зато Уильям Уормс поведал следствию о том, что доктор Де Витт накануне пожара рассказал ему о двух бокалах, которые он обнаружил на столе в каюте капитана Уиллмотта, и в одном бокале якобы присутствовали следы…какого-то белого порошка! Однако это сенсационное заявление не произвело на слушателей должного впечатления — ведь этот факт был совершенно недоказуем, потому что третий свидетель — старший механик Эббот, в присутствии которого происходил разговор — его начисто отрицал. Впрочем, и Эбботу как свидетелю особой веры не было, учитывая его позорное поведение во время трагедии. Второй радист Аланья, обнаруживший, как он утверждал, труп Де Витта с простреленной головой, слыл первейшим на корабле гулякой, и по утверждению Уормса, в момент трагедии был пьян сверх всякой меры, и потому вполне мог напридумывать в своё оправдание все что угодно.

Как бы там ни было, а самого доктора среди спасшихся не оказалось, исчезли также все его следы и подчистую сгорели все его вещи. К тому же дело чрезвычайно запутывалось материалами экспертов, незадолго до этого обследовавших останки "Морро Касл", прибитые штормом к набережной Эшбери-Парка.

Глава 3. Расследование

11 сентября, то есть через три дня после трагедии, и за день до заседания комиссии, страховые агенты фирмы "Эдит" смогли наконец пробраться на борт остывающего лайнера и приступить к выполнению своего главнейшего задания — к розыскам бриллиантов одной из пассажирок "Морро Касла" в том злополучном рейсе, 73-летней американской миллионерши Кэтлин Моррисон. Драгоценности были застрахованы на два с половиной миллиона долларов, и наследники престарелой любительницы морских круизов, узнав о ее гибели, поспешили предъявить иск о возмещении ущерба.

С помощью автогена агентам удалось пробраться сквозь хаотичное переплетение искореженных и обгоревших судовых конструкций до апартаментов Кэтлин Моррисон. Внутри обеих кают, из которых состоял роскошный номер миллионерши, агенты обнаружили только голые закопченные переборки. Панели розового дерева, мебель с богатой обивкой, мягкие вещи — всё, что могло гореть, превратилось в золу. Гостиная была пуста, в спальне — та же картина: обгоревшие переборки, иллюминаторы без стёкол, зола на полу, металлические остатки мебели. Несколько ровных рядов полурасплавленных спиральных пружин в глубине спальни, окаймленных по периметру цепочкой пепла, говорили о том, что здесь находилась деревянная кровать.

Сейф, вмонтированный между иллюминаторами, казался нетронутым. Приготовившись вскрывать его гангстерским способом — с помощью автогена, агенты с удивлением обнаружили, что дверца не заперта и легко открывается простым поворотом ручки. Еще большее удивление вызвал тот факт, что сейф был… пуст. Внутри не было даже золы, не говоря уже о драгоценностях. Не требовалось особых криминалистических способностей, чтобы определить, что содержимое сейфа не погибло в огне, а кем-то взято. Причем этот "кто-то" воспользовался ключом, так как оба замка были отперты, а на самой дверце — ни малейших следов взлома.

Обескураженные агенты принялись за тщательное исследование спальни, и вскоре обнаружили страшную находку: между пружинами сгоревшей кровати, присыпанные пеплом, находились обугленные остатки человеческого скелета. Найденные здесь же металлические части зубного протеза позволили впоследствии точно установить: миллионерша Кэтлин Моррисон не утонула, в тщетной надежде спастись на шлюпке, а сгорела в своих роскошных апартаментах… Вернее, сгорел её ТРУП.

Полиция сразу сообразила, что будь пожилая леди жива, когда начался пожар, погибнуть в собственной кровати она могла бы лишь при очень большом желании. Во-первых, каждый номер на "Морро Касл" имел автоматическую противопожарную сигнализацию, которая хоть и сработала с большим опозданием, но все же сработала гораздо прежде, чем огонь добрался до каюты миллионерши. Во-вторых, было очевидно, что пожар далеко не сразу добрался до апартаментов Кэтлин Моррисон, оставив ей предостаточно времени для того, чтобы выбраться на палубу. Тем более, что от каюты до выхода — рукой подать… А может Кэтлин Моррисон убили ещё ДО пожара, чтобы завладеть драгоценностями?

Полицейский комиссар, расследовавший это дело, полагал, что вооруженный этой версией, он находится на единственно верном пути. Он был уверен в том, что мадам Моррисон застигла похитителя на месте преступления, и тому ничего не оставалось, как убить ее. За этой догадкой шло более смелое предположение — а не был ли пожар на "Морро Касл" средством скрыть ограбление и убийство? Может быть, преступник решил пожертвовать сотнями человеческих жизней, чтобы замести следы?

Параллельно со страховой компанией и местной полицией этим происшествием заинтересовалось и ФБР. Возглавивший следственную группу майор Коксон и три лучших агента-сыщика федеральных властей поднялись на "Морро Касл" сразу же после того, как оттуда ретировались агенты страховой компании. Они решили подвергнуть тщательному осмотру останки сгоревшего судна, и в первую очередь — попытаться отыскать труп капитана Уиллмотта. Ведь если верить показаниям Уормса и Эббота, он был заперт в своей каюте. Когда начался пожар, в панике никому так и не пришло в голову перенести тело Уиллмотта в более безопасное место. Значит, хотя бы какие-то остатки скелета, подобно мадам Моррисон, должны были сохраниться. Исследуя их современными методами, вполне можно установить, был ли капитан отравлен. Особое значение это приобретало в связи с тем, что единственный обладавший медицинскими познаниями свидетель, доктор Де Витт, был мертв.

…Жуткий, призрачный мир встретил агентов ФБР на судне, как незадолго до этого и страховых агентов: мертвая тишина, груды пепла, покрытые черной сажей переборки, оплавленные и искореженные обломки… Дверь капитанской каюты оказалась неповреждённой, а замок — запертым. Один из детективов, достав связку отмычек, в считанные секунды отпер его, Распахнутая дверь явила присутствующим совершенно неожиданную картину: огонь, не пощадивший практически ничего на судне, оставил почти нетронутой каюту капитана. Лишь пол обгорел, да ножки мебели обуглились. Даже стекла иллюминаторов уцелели — возможно, именно это обстоятельство и помешало распространению огня в каюте, затруднив доступ кислорода.

Однако что касалось самого главного — трупа капитана — детективов ждало страшное разочарование. Аккуратно застланная кровать была совершенно пуста. Ничего не обнаружилось и в ванной, Коксон тщательно обследовал все шкафы, но больше в каюте искать было нечего и негде. Детективы потратили на обшаривание судна не один час, однако труп Уиллмотта исчез бесследно.

Можно представить себе, под какими сенсационными заголовками вышли американские газеты на следующий день. Исчезнувшие драгоценности, пропавшие трупы… Тут ещё и загадочный посетитель Эшбери-Парка в асбестовом костюме… Все это послужило вполне законным поводом для самой фантасмогоричной смеси газетных сенсаций, что существенно затруднило проведение процесса в зале нью-йоркского морского суда 12 сентября. Однако комиссия, заседавшая почти неделю, пошла по самому кратчайшему пути. Хотя материалы расследования приводили к выводу, что трагедия на "Морро Касл" не явилась результатом ни случайного стечения обстоятельств, ни стихийного бедствия для ответа на поставленные прессой вопросы не хватало доказательств. Все члены комиссии были высокопоставленными чинами крупных судоходных компаний, двое из них входили в руководство компании, которой принадлежал сам "Морро Касл". Понятна заинтересованность компании в том, чтобы толстосумы всего мира и впредь пользовались роскошными лайнерами, не потеряли веру в их надёжность и безопасность, выучку экипажей. Раз уж невозможно сохранить в тайне происшествие на "Морро Касл", значит надо свалить катастрофу на злой рок, стихию. Ведь судовладельцы прекрасно понимали, что вряд ли кто захочет пользоваться судами, которыми командуют тайные убийцы, грабители и поджигатели…

Выводы комиссии не содержали даже намека на умышленный характер трагедии: "Следствие не выявило доказательств того, что катастрофа "Морро Касл" могла быть вызвана иными причинами кроме стихийных. Тем более нет оснований полагать, что офицеры и команда судна несут какую-либо ответственность за достойную сожаления гибель людей. Если отдельные члены экипажа и оказались не на высоте, то лишь по причине несовершенства человеческой природы. При этом следует учесть царивший на пароходе ад, вызванный разбушевавшейся стихией. Трагическое бедствие было ниспослано провидением, а против воли господней человек совершенно бессилен…"

Итак, всю вину свалили на бога, люди получили отпущение грехов, а саму трагедию судовладельцы постарались как можно скорее предать забвению. Капитан Уормс лишился судоводительского диплома и получил два года тюрьмы, из которых отсидел всего лишь две недели, у Эббота отобрали диплом механика и приговорили его к четырем годам заключения, но вышел на свободу этот тип вместе с Уормсом. Впервые в истории американского судоходства суд вынес приговор косвенному виновнику пожара, человеку, который не находился в момент трагедии на корабле. Им оказался вице-президент "Уорд Лайн" Генри Кабоди. Этот человек получил год условного заключения и выплатил штраф в размере пяти тысяч долларов. По искам пострадавших владельцы "Морро Касла" выплатили в разные сроки более полутора миллиона долларов.

Тем временем в голове у майора Коксона вовсю множились варианты злоумышления, приведшего "Морро Касл" к катастрофе. Его агентам удалось найти источник пожара в Библиотеке корабля — это были остатки медного цилиндра и следы какого-то химического вещества. Эксперты установили, что преступник, вероятнее всего, включил цилиндр с нагревательным элементом в сеть. Достаточно нагревшись, заяд воспламенился…

Определенные познания в технике и химии, необходимые для этого, заставили подозревать в первую очередь старшего механика Эббота. К тому же всем и каждому было известно, что он был в весьма натянутых отношениях с капитаном Уиллмоттом, собиравшимся списать механика с судна после рейса из-за халатного отношения к своим должностным обязанностям и чересчур многочисленных амурных похождений. Кроме того, согласно показаниям Уормса, старший механик знал о спрятанных доктором Де Виттом рюмках с возможными отпечатками пальцев отравителя. После того, по словам других свидетелей, опрошенных полицейскими, он куда-то в течение вечера неоднократно исчезал, и появился уже во время пожара — времени больше чем достаточно, чтобы убить судового врача и поджечь судно. Вполне мог Эббот и лишить жизни миллионершу Кэтлин Моррисон и похитить ее драгоценности.

Старший механик, в свою очередь, категорически отрицал свою вину. Он утверждал, что накануне трагедии напился на балу и лёг спать в своей каюте, а когда услышал тревогу, проснулся и, потеряв самообладание, удрал на моторной шлюпке. Трудно было поверить в эти россказни, но опровергнуть их не мог никто.

В круг подозреваемых попал и Уормс, которого гибель Уиллмотта сделала капитаном. Проверка личности Уормса показала, что он по уши в долгах, и что срок действия выписанного им векселя на 10 тысяч долларов истекал к моменту предполагаемого завершения рейса. Конечно, Уормс не мог не знать о богатых пассажирах на борту лайнера и о ихних драгоценностях. Может быть это именно он и пытался похитить драгоценности миллионерши, и был застигнут ею на месте преступления. Как и Эббот, Уормс присутствовал в каюте капитана, когда Де Витт обнаружил труп Уиллмотта, и тоже знал о спрятанных доктором рюмках с отпечатками пальцев. Еще больше усилило подозрения то, что Уормс, как выяснилось, имел специальность электрика. Правда, рулевой подтвердил, что во время пожара Уормс находился на мостике, но отлучался ли он куда-нибудь и насколько — этого матрос сказать не мог. Впрочем, как и в случае с Эбботом, ФБР с Уормса поиметь ничего не смогло. Более того, вынесенный морским судом приговор был отменен судом кассационной инстанции, который оправдал и Уормса, и Эббота за недостаточностью улик.

Глава 4. Герой и…преступник

Однако, как известно, в любом, даже самом запутанном или трагическом деле, всегда присутствуют свои герои. В случае с "Морро Касл" таким героем стал старший радист лайнера Джордж Роджерс. На следующий день после того, как выгоревший "Морро Касл" прибило к берегу, все центральные газеты Соединенных Штатов опубликовали радиограмму Роджерса, которую этот моряк, рискуя жизнью, дал из пылающей радиорубки, и благодаря которой была спасена большая часть пассажиров лайнера. Роджерс моментально стал национальным героем Америки. В его честь мэры штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси позже дали роскошные банкеты. Конгресс США наградил радиста золотой медалью "За храбрость". На родине героя, в небольшом восточном городке Бейонна состоялся по этому поводу парад гарнизона штата, полиции и пожарного подразделения. Роджерс получил 10 тысяч долларов единовременного гонорара только за то, что согласился провести серию дополнительно оплачиваемых выступлений в переполненном зале театра "Риальто" на Бродвее с ловко сработанными одним наиболее изобретательным газетчиком воспоминаниями о пожаре на лайнере, а затем с триумфом прокатился по многим штатам и крупным городам, где ему устраивали торжественные встречи с ликующей американской публикой. Во мгновение ока Роджерс снискал снискал себе славу "героя "Морро Касл", а в Голливуде приступили к съёмкам фильма по наспех состряпанному лучшими специалистами сценарию под названием "Я спасу вас, люди!" Таким образом радист Роджерс стал единственным человеком, который чисто по-американски извлёк из этой жуткой трагедии немалую для себя выгоду.

Однако, как говорится, и на солнце находят пятна. Дальнейшая биография Роджерса мало походила на его недавний триумф. По мере того, как название погибшего в огне американского парохода стало исчезать с газетных полос, стал таять и интерес к рассказам радиста-героя. Трагедия "Морро Касл" в конце концов была предана забвению. Документы пылились в архивах, а у агентов ФБР хватало более важных забот, чем розыск мифических убийц и поджигателей с "Морро Касл" — преступления гангстерских банд Аль-Капоне и Диллинджера затмили собой всё остальное. На долгих три с половиной года пресса забыла о трагедии "Морро Касл" — до 4 марта 1938 года. В тот день имя старшего радиста лайнера, набранное аршинными буквами, вновь запестрело на первых полосах газет. Но теперь речь шла не о его "героических подвигах", о которых вещал он когда-то с бродвейских и прочих подмостков. Заголовки кричали:

"РОДЖЕРС ПОДЖЁГ "МОРРО КАСЛ"!

"СТАРШИЙ РАДИСТ С "МОРРО КАСЛ" — УБИЙЦА!"

"МАНЬЯК НА БОРТУ ПАССАЖИРСКОГО ЛАЙНЕРА!"

Оказывается, что после того, как страсти вокруг "Морро Касл" поутихли, Роджерс поселился в своем родном городке и поступил на службу в полиции, где ему с радостью предоставили место на городской полицейской радиостанции. Там он повстречался со своим бывшим помощником — Морицем Аланьей, но только сейчас жизнь поменяла их местами: Аланья оказался начальником Роджерса.

Отношения двух бывших радистов с "Морро Касла" не складывались в лучшую сторону, дело все чаще и чаще доходило до ссор. После одной из таких ссор на Аланью было совершено покушение. Кто-то оставил для него в полицейском управлении пакет, а в пакете находились нагреватель для аквариума и записка: "Дорогой лейтенант! Мой обогреватель для аквариума сломался. Ведь вы разбираетесь в этом? Почините, пожалуйста…"

Аланья не удивился подобной просьбе (по другой версии он был в тот момент абсолютно пьян) — коллеги и просто знакомые частенько обращались к нему с подобными просьбами. Ничего не подозревая, он включил прибор в сеть, чтобы его проверить. В то же мгновение раздался взрыв, Аланья был отброшен взрывной волной к стенке и потерял сознание…

В тяжелом состоянии лейтенанта доставили в больницу и произвели операцию — к счастью, ранения оказались не смертельными, и вскоре Аланья опять нес прежнюю службу. Однако Роджерса тут же арестовали. Его дом тщательно обыскали — от подвала до стропил крыши. В маленькой мастерской были найдены нагревательные спирали, листовая медь — то, что было необходимо для изготовления аквариумных обогревателей. Их, объяснил Роджерс, отрицая всякую вину, он уже не один год делает на продажу, да и не он один. Любой из его покупателей мог отправить взрывное устройство в полицию. Более того, Роджерс утверждал, что преступник покушался вовсе не на Аланью, а именно на него — Роджерса, ведь окажись тогда на службе не Аланья, а он — непременно опробовал бы этот нагреватель…

Шефу полиции такое объяснение не показалось убедительным, и вскоре к расследованию снова подключилось ФБР, пытаясь протянуть ниточку от покушения на Аланью к трагедии "Морро Касл". В процессе повторного расследования всплыли новые подробности по "старинному" делу. Так, полиции стало известно, что за час до выхода из Гаваны 4 сентября 1934 года капитан Уиллмотт увидел подвыпившего начальника радиостанции, когда тот пытался пронести на борт "Морро Касла" две бутыли с какими-то химикатами. Капитан приказал Роджерсу выбросить эти склянки в море, и об этом поведал вахтенный матрос, который в прошлом расследовании к допросам не привлекался, так как очень долго находился в ожоговом центре. Роджерс, правда, всячески отрицал этот факт.

Оправившийся от ранений Аланья, однако, в свою очередь утверждал, что Роджерс не один раз за бутылкой виски, к которому, оказывается, имел пристрастие не меньшее, чем сам Аланья, говорил ему приблизительно такие слова: "В мире, кроме меня, никто не знает истинную причину гибели "Морро Касл".

Припомнился также и медный цилиндр со следами какого-то химического вещества, найденный в очаге возникновения пожара на лайнере: по своей конструкции он очень походил на обогреватели для аквариумов, которые были найдены при обыске полицией в доме Роджерса…

Виновность Роджерса не вызывала абсолютно никаких сомнений. Во время повторного разбора дела, проанализировав целый ряд обстоятельств, предшествовавших пожару, опросив свидетелей и очевидцев, эксперты воссоздали картину катастрофы "Морро Касл". Они высказали весьма веские, на их взгляд, доводы, что Роджерс поджег судно с помощью бомб замедленного действия в библиотеке и еще в двух или трех местах. Он якобы отключил автоматическую систему пожароопределения и пустил газолин из цистерны аварийного дизель-генератора с верхней палубы на нижние, Вот почему пламя распространялось сверху вниз, а не наоборот, как при подобных катастрофах. Он также учел место хранения сигнальных фальшфееров и ракет. Этим также можно было объяснить и быстрое распространение огня на шлюпочной палубе. Схема поджога была продумана, без всякого сомнения, профессионально, с явным знанием дела… Но Роджерс, однако, всячески отрицал свою вину. На все расспросы он твердил только одно:

— Если бы я и на самом деле захотел бы совершить преступление на "Морро Касл", то мне хватило бы драгоценностей миллионерши, а не пришлось бы тянуть лямку здесь, на вшивой полицейской радиостанции и за нищенскую зарплату!

Это, конечно, выглядело весьма логично. Тем не менее городской суд присяжных Бейонны приговорил Роджерса за покушение на жизнь Морица Аланьи к каторжным работам сроком от 12 до 20 лет (в судебной практике США встречаются приговоры с неоднозначным сроком наказания).

Впрочем, приговор весь был построен на косвенных уликах, к тому же дело приняло очень скандальный характер. Американцы не захотели позориться на весь мир, и вскоре, благодаря странному старанию неких влиятельных лиц из госдепартамента, дело замяли, а тюрьму Роджерсу заменили военной службой на торговом флоте — к тому времени, как суд вынес приговор, в Европе вовсю бушевала вторая мировая война. Роджерс опять стал судовым радистом, он попал на транспортное судно, возившее военные грузы из Америки и Канады в Великобританию.

После окончания войны Джордж Роджерс возвратился в Бейонну и открыл там небольшую мастерскую по ремонту радио- и электроприборов. Через некоторое время он женился, и тесть Роджерса одолжил своему зятю 7500 долларов — довольно крупную по тем временам сумму. Деньги пошли на расширение мастерской, и вскоре предприятие бывшего радиста процветало. Однако не прошло и пяти лет, как имя Роджерса вновь замелькало на страницах скандальной хроники.

20 июня 1959 года жена Роджерса и его тесть были найдены убитыми в гостиной его дома. Герой Америки в очередной раз попал в следственную камеру федеральной тюрьмы. Полиция и на этот раз нисколько не сомневается в вине Роджерса, полагая, что причиной убийства двух людей были эти самые злополучные семь с половиной тысяч долларов, которые были одолжены Роджерсу отцом его жены. Но опять-таки ему предъявили обвинение на основе косвенных улик, так как прямых доказательств найдено не было, а Роджерс упорно не хотел признавать себя виновным. Несмотря на это, Роджерса приговорили к пожизненному заключению в каторжной тюрьме за двойное убийство.

Однако наказание так и не настигло Роджерса: во время процесса он сошел с ума и оказался в тюремной больнице. Роджерса не раз посещали репортеры, лелея надежду из собственных уст помешанного услышать леденящие кровь признания в ужасном преступлении на "Морро Касл". Но бывший радист уже не соображал, что от него хотят. Перед самой своей смертью 10 января 1958 года Роджерс вдруг сделал весьма загадочное заявление. На прямой вопрос корреспондента "Нью-Йорк Таймс" об авторстве поджога на "Морро Касл" в 1934-м Роджерс ответил:

"А как насчет того, чтобы пересмотреть мое дело? Я даю вам слово: если мое дело будет пересмотрено и меня оправдают, то я РАССКАЖУ ВАМ ВСЁ!"

В тот же день Роджерс самым загадочным образом скончался: незадолго до полуночи его обнаружили в туалете, повесившимся на веревке, сделанной из разорванных тюремных штанов. Публике же была предоставлены иные версии — пироманьяк скончался от инфаркта миокарда, в других источниках фигурировал инсульт, в любом случае правда всплыла очень нескоро…

Глава 5. Кеннет Грапс

После смерти знаменитого и легендарного Джорджа Роджерса по всей Америке прокатилась новая волна вспышки интереса к давней катастрофе. Известный американский журналист и автор скандальных романов Ричард Брандис выпустил нашумевшую на весь свет книгу под интригующим заголовком: "Я ЛЮБЛЮ ПОЖАРЫ И ДРАГОЦЕННОСТИ", посвященную трагедии "Морро Касл". Брандис характеризует бывшего радиста, которого и в глаза-то не видел, как самого бесчеловечного преступника из всех, известных истории американской криминалистики. На пятистах страницах своего сочинения он подробно описал, как маньяк Роджерс убил капитана Уиллмотта, судового врача и миллионершу, а потом, заметая собственные следы, устроил на судне пожар. Однако на вопрос о том, где находятся драгоценности, Брандис так и не ответил, что и не удивительно, учитывая калибр его "исследования"[70].

…15 января 1959 года, ровно через год после смерти Роджерса, Венесуэле умер человек по имени Кеннет Грапс — американский гражданин, агент военной разведки США, на банковском счету которого после его смерти оказалась довольно внушительная сумма — 395 тысяч долларов. Накануне своей смерти Грапс передал на хранение в одну из венесуэльских нотариальных контор (совладельцем которой был американец) своё признание, в котором он приписывал все убийства и поджог "Морро Касл" исключительно себе. Четверть века назад Грапс, якобы по заданию спецслужб находился на борту лайнера в том трагически закончившемся рейсе. Обладая неотразимой внешностью, он легко познакомился с Кэтлин Морриссон, и ее брильянты показались ему более заслуживающими внимания, нежели полученное секретное задание. Грапс похитил драгоценности из сейфа престарелой любительницы круизов, но был замечен ею, когда покидал с награбленным каюту…

Миллионерша, однако, совсем не жаждала скандала. Сообщив о случившемся капитану, она потребовала, чтобы тот вызвал Грапса и заставил его вернуть драгоценности. "Я был уверен, что капитан все же донесет на меня полиции… — писал Грапс в своем признании, — поэтому, нисколько не сомневаясь в правильности своих действий, я решил устранить всех свидетелей преступления, благо мои профессиональные возможности позволяли мне блестяще справиться с этой неразрешимой для другого проблемой. Я без труда отравил Уиллмотта, застрелил Кэтлин Моррисон, а потом и судового врача, установившего, что капитан отравлен. Никаких отпечатков пальцев на обнаруженных Де Виттом бокалах быть не могло, но я был профессионалом, и чтобы убрать АБСОЛЮТНО все следы, я без каких бы то ни было колебаний устроил пожар на судне с помощью специального устройства, имевшегося в моем распоряжении для целей, связанных с выполнением служебного задания…"

Признание Грапса было немедленно опубликовано во всех американских газетах. Тотчас было установлено, что паспорт агента военной разведки был фальшивым, а сама военная разведка отрицала всякую связь с этим человеком (что, впрочем, еще ни о чем не говорило). Тем не менее материал вызвал самую настоящую сенсацию, так как в конце своего "послания с того света" Грапс прояснил роль "таинственного незнакомца", или "великого неизвестного в асбестовом костюме", как его еще окрестила пресса, который первым поднялся на пароход, уплатив установленные мэром Эшбери Парка 10 долларов вечером 8 сентября 1934 года. По словам Грапса, часть кают лайнера, в которых размещались пассажиры, казавшиеся по политическим или военным мотивам подозрительными, была оборудована подслушивающими устройствами. Не желая, чтобы они были обнаружены в ходе неминуемого расследования, спецслужбы и направили на сгоревший "Морро Касл" своего агента с заданием уничтожить компрометирующие следы. Однако сами спецслужбы эту версию, понятно, так никогда и не подтвердили.[71]

Восторгу желтой прессы по поводу этого "признания" лже-Грапса не было предела, она прямо-таки кувыркалась в экстазе, однако более серьезные газеты прежде всего задались элементарным вопросом: а можно ли верить словам этого человека? Какие факты их подтверждают? Или это просто мистификация, выходка душевнобольного или непомерно тщеславного человека? Все было бы гораздо проще, но умы публики смущали эти 395 тысяч долларов на счету Грапса. Такую сумму незамеченной "протащить" в банк трудно даже в Венесуэле, тем не менее происхождение этих денег так и осталось невыясненным и по сей день.

…Итак, слишком многое в деле Грапса-Роджерса так и не прояснилось. Кто покушался на Аланью в 1938-м году, кто на самом деле убил жену Роджерса и его тестя — сам Роджерс, или это дело рук военной разведки или иной какой-то секретной службы? А может случай свел в одну цепь преступления, которые между собой никоим образом не связаны? Изощренность преступления вызывает невольное желание приписать их скорее профессионалу, нежели неквалифицированному в этих делах судовому радисту. Кроме того, вряд ли спустя много лет кто-то без особой на то причины захотел бы вытаскивать на свет позабытую всеми историю "Морро Касл"…

Однако прошла еще целая треть века, пока наконец тайна пожара на "Морро Касл!" не начала, как говорится, "давать трещины"… Когда некоторые современные специалисты обратили свое внимание на эту проблему истории морских катастроф, то оказалось, что она прямо-таки зияет огромными дырами. Любому более-менее добросовестному исследователю, если бы он только этого захотел, не составило бы особого труда "схватить тайну за ноги". Однако в погоне за дешевыми сенсациями такие личности как Брандис, Продауэр, Страндановский игнорировали довольно вескую научную (и не только научную) истину, которая гласит: "Не все золото, что блестит, и не все дерьмо, что воняет". Преследуя сиюминутные выгоды, эти личности не сочли нужным для своего достоинства провести недельку-другую в библиотеках и архивах, чтобы, по меткому выражению великого отечественного историка-архивиста И.Р.Малыгина, "попытке заглянуть удаче под хвост"… Эту ошибку следует исправить и рассказать наконец о том, в каких случаях исследователю следует положиться на милость Фортуны, а в каких — на собственные мозги. И хоть за давностью лет само дело трагедии

"Морро Касл" никогда больше не потревожит судебные инстанции, но многие вещи, связанные с ним, несомненно заинтересуют современных специалистов-историков по причинам, которые будут изложены ниже.

Глава 6. Потомок Карибского пирата

Весной 1995 года в саратовском "Технозавре" появилась корреспонденция некоего Виктора Саковича, которого также, как и многих других в свое время, заинтересовала эта трагедия. Правда, Сакович подошел к этому делу прямо с противоположной стороны, превратив свой труд в разновидность популярных сочинений, но и в дерьме, как известно любому архивисту, зачастую можно найти золотую крупицу. Такая "крупица" отыскалась и в произведении Саковича. Вот что саратовский журналист написал:

"…О страшном и странном пожаре на суперлайнере "Морро Касл" в 1934 году, повлекшем гибель ужасающего количества пассажиров, написаны тома, тома и тома, однако последняя глава, видимо, еще далеко не закончена. Розыски документов, могущих пролить свет на эту трагедию, продолжаются. Все больше фактов свидетельствует о том, что этот пожар был явлением далеко не случайным, как попыталась убедить мировую общественность комиссия морского суда США. Еженедельник "Цайт" (Германия), недавно опубликовал большую статью, в которой рассказывалось о том, что радист Джордж Роджерс, ставший благодаря трагедии национальным героем Америки, на самом деле являлся самым настоящим убийцей, вором, аферистом и пироманьяком, и в его послужном списке числилось до этого и после этого не одно тяжелое преступление. Расследование, проведенное журналистами газеты, установило некоторые факты, ускользнувшие в свое время от внимания ФБР и полиции. Оказывается, Роджерс с детских лет читал научные книги и почти все научно-популярные журналы, издаваемые в Нью-Йорке и Филадельфии. Прекрасно зная химию, электричество и радиотехнику, он не раз экспериментировал с бомбами замедленного действия, всякого рода "адскими машинами", кислотами и газами. Известно, что этот человек часто заявлял своим друзьям, приятелям и знакомым: "Я ОБОЖАЮ ПОЖАРЫ!".

…С двенадцати лет Роджерс, оказывается, уже привлекался полицией за ложь и воровство, был судим за кражу радиоприемников в Окленде, но его взяла на поруки собственная бабушка. Окончив техническое училище в Сан-Франциско в 1917 году, Роджерс служил радистом в военно-морском флоте США. В 1923-м его уволили со службы за кражу радиоламп. По довольно странному стечению обстоятельств Роджерс неоднократно оказывался очевидцем крупных взрывов и пожаров, причины которых так и остались невыясненными до сих пор, например, взрыв на базе военно-морского флота США в Ньюпорте в 1920 году, большого пожара главного здания радиокомпании на Гринвич-стрит в Нью-Йорке в 1929 году, пожара на "Морро Касл" в 1934 году, а также взрыва и пожара в своей собственной мастерской в 1935-м (при этом Роджерс получил 4775 долларов страхового возмещения, позволивших существенно расширить доходное дело) и так далее"…

Так уж вышло, что все факты, перечисленные в статье Саковича, упоминались в западной прессе по большей своей части в связи с совершенно иным лицом, однофамильцем радиста Роджерса — Райаном Роджерсом, реально существовавшим американским пироманьяком.

Саковичу это, конечно, абсолютно не было известно, он попросту передрал статью из "Цайта", широкоизвестного скандального издания и "усовершенствовал" ее сведениями, взятыми из какого-то недоступного остальным источника. Однако Сакович, очевидно, не читал книгу малоизвестного у нас, но довольно популярного на Западе американского писателя Роберта Скотта, посвященную некоторым знаменитым преступникам Америки. В одной главе рассказывалось про этого самого Райана Роджерса, который устраивал пожары в самых разных местах в течении почти двадцати лет. Наделенный недюжинным умом, он слыл крупным аферистом и блестящим экспертом по подтасовке фактов для достижения своих преступных целей. Несмотря на длинный перечень преступлений, этот человек долгие годы оставался незапятнанным. Ему приписывались все преступления, которые перечислил "Цайт", однако с "Морро Каслом" он не был связан никак, хотя и на самом деле некоторое время служил на флоте радистом. Умер Райан Роджерс в Тюрьме Сан-Рохас в Портленде, куда он пожизненно был заключен в 1932 году после неудавшегося ему поджога плавучего арсенала. Смерть его не носила отпечатка таинственности или загадочности, как это было с его однофамильцем — Джорджем Роджерсом в 58-м. Он погиб во время пожара, который устроил в тюрьме с целью побега.

В биографии Райана Роджерса присутствует один незначительный, на первый взгляд факт — в 1929 году он посетил Ямайку, где подружился с главарем одной из шаек тамошних контрабандистов — Бубом Монтегю. Про этого самого Буба Монтегю стоит рассказать подробней, потому что судьба этого преступника напрямую связана с судьбами некоторых лиц, имевших непосредственное отношение к "Морро Каслу", и как потом оказалось, с самой катастрофой…

Буб Монтегю был прямым потомком знаменитого карибского пирата XVII века Бена Монтегю — одного из немногих чернокожих капитанов в истории всемирного флибустьерства. У Буба Монтегю имелись обширные земельные владения в окрестностях Кингстона и Фалмута (второго по величине города Ямайки), и занимался он в основном контрабандой ямайского рома во Флориду и Новую Англию. Не брезговал он, впрочем, и другими промыслами, так-то: представлял интересы некоторых высокопоставленных лиц, вознамерившихся потеснить конкурентов, а также тайно сотрудничал с кубинскими повстанцами, пытавшимися свергнуть ненавистного им диктатора Альфредо Мачадо. За помощь, которую Монтегю оказывал кубинцам, те предоставили в распоряжение контрабандиста многие свои базы в пещерах Матанзаса, Сьенфуэгоса, на Багамских островах и в других местах Карибского моря. В 1935 году, например, британская колониальная полиция накрыла одну из баз на Барбадосе и конфисковала большую часть товаров, предназначавшихся для отправки в Штаты. Среди бочек со спиртным и тюков с пивным солодом стражи порядка обнаружили несколько ящиков с винтовками и боеприпасами, а также коробку, целиком набитую… древнегреческими рукописями!

Впоследствии ни один из арестованных и подвергшихся дознанию контрабандистов не смог ответить на вопрос, каким таким образом на Антильских островах оказались древнегреческие свитки, причем в таком огромном для исторической науки количестве. Американский ученый Анри Мастар, которого срочно вызвали на место находки, быстро определил, что книги эти представляют собой небывалую научную ценность. Одной из них оказалась разыскиваемая более двух тысяч лет "География" греческого ученого III века до нашей эры Эратосфена, о которой известно было только по цитатам и выдержкам, содержащимся в работах ученых и писателей более позднего времени. В той же коробке оказались также пятнадцать трудов великого Аристарха Самосского, которые считались погибшими при пожаре знаменитой Александрийской библиотеки в 47 году до н. э. Научный мир был взбудоражен. Коробка с книгами была немедленно переправлена в Лондон, где изучением ее содержимого вплотную занялись специалисты, слетевшиеся в британскую столицу буквально со всех уголков земного шара… В том же 1935 году на Ямайку прибыла большая группа экспертов Скотленд-Ярда, чтобы "побеседовать" с Бубом Монтегю, которому приписывалось "авторство" открытой на Барбадосе "заначки". Однако Монтегю упорно отрицал свое участие в этом деле, и напрасно высокопоставленные полицейские чины уговаривали его открыть тайну "греческой коробки". В конце концов контрабандисту надоели эти приставания, и он на время скрылся где-то в Северной Америке…

Из дальнейшей биографии Буба Монтегю можно выяснить, что во время второй мировой войны он активно сотрудничал с британской и американской морской разведками, выслеживавшими нацистские субмарины у восточного побережья США, Канады и в Карибском море, за что местные власти закрывали глаза на многие его "проделки". Так, одна из его шхун в 1942 году принимала участие в потоплении подводной лодки U-392, после чего прибыла в Джексонвилл и без помех выгрузила контрабанду из Колумбии. История умалчивает о том, что это был за груз, но многие исследователи деятельности сего "промысловика" не без основания полагают, что уже в те далекие от совершенства времена Монтегю "слегка" приторговывал наркотиками, которые все настойчивее и настойчивее проникали в обиход некоторых слоев населения цивилизованных государств.

В 1949 году контрабандисту пришлось изменить дислокацию, потому что он оказался замешанным в деле о поставках оружия гондурасской "Армии независимости", которая подняла восстание в Белизе. Британские колониальные власти очень рассердились за это на Монтегю, позабыв про все прошлые его заслуги, и потому ему пришлось убраться от греха подальше с Ямайки и поселиться в Мексике. Монтегю обосновался в Веракрусе, самом крупном порту на побережье этой страны, однако в связи с усилением патрульной службы США в конце 40-х занятие контрабандой стало приносить доход совсем мизерный, и поэтому вместе с подданством авантюристу пришлось сменить и профессию.

С 1950 года Буб Монтегю — респектабельный торговец американскими автомобилями, у него появились официальные конторы в Панаме, Венесуэле и Бразилии. В 1958 году самолет, на котором Монтегю летел из Мексики на Кубу, упал в море, как полагают, из-за поломки двигателя. Многие поговаривали, что эта катастрофа — результат проделок конкурентов бывшего контрабандиста по наркобизнесу, но официально эта версия так никогда подтверждена не была.

Один из исследователей этого дела совершенно случайно установил связь между Монтегю и бывшим старшим механиком лайнера Эбботом. Уволенный после суда в 1934 году из компании "Уорд Лайн", Эббот долго не мог найти работу, стал пить еще больше, даже лечился в клинике от алкоголизма. Однако с началом второй мировой войны в 39-м ему снова удалось попасть на флот — англичанам позарез требовались опытные моряки со стажем, независимо от того, какие "заслуги" числились за ними в прошлом. Эббот стал механиком на пассажирском лайнере "Си Виззард", перевозившем войска из Канады, Австралии и Южной Африки в Европу. Со вступлением в войну Соединенных Штатов он вернулся на родину, и вплоть до самого конца сорок пятого принимал участие в атлантических конвоях.

Однако после войны положение вновь резко изменилось, военное ведомство существенно сократило свои кадры, а гражданские судоходные компании к подбору персонала относились весьма тщательно. Эббот снова остался без работы, но его вовремя заприметил Монтегю, только что заделавшийся гражданином Мексики и набиравший в свою "флотилию" людей с сомнительными, а то и просто бандитскими биографиями, и потому не слишком щепетильным в отношении характера своих новых обязанностей. Через несколько лет Эббот становится капитаном личной яхты Монтегю водоизмещением 3 тысячи тонн. Но 19 сентября он оказывается в том же самом самолете, что и его шеф, и навеки исчезает в пучине вод необъятного Мексиканского залива…

Таким вот неординарным образом история жизни злополучного Джорджа Ричардса вплотную подводит к разгадке трагедии "Морро Касла" так сказать, с изнанки всего дела. И хотя до финала этой истории еще несказанно далеко, тем не менее можно законно утверждать, что расследование на верном пути.

Глава 7. Рассказ Жана Лобре

…Американский журналист Джон Григан, дед которого погиб в Испании в 1937 году, сражаясь в добровольческом корпусе на стороне республиканцев, собирал всякие неизвестные сведения о тех давних событиях с целью раскрыть многие тайны и загадки, связанные с историей Гражданской войны в этой стране. В 1995 году он занимался загадочным исчезновением у берегов Испании в 1937 году советского танкера "Азовнефть". Танкер исчез вместе с грузом и экипажем в 150 милях от Барселоны, и с тех самых пор его больше никто не видел и о нем больше ничего не слышал. Советское правительство полагало, что танкер захватили или уничтожили франкисты, скорее последнее, потому что вездесущие шпионы коммунистов не зафиксировали появления исчезнувшего корабля ни в одном порту или военно-морской базе какого-либо государства во всем Средиземноморье. Поднявшаяся вокруг пропажи шумиха заставила франкистское руководство клясться и божиться, что оно тут не причем, более того, Франко в свою очередь заявил, что у советских "интернационалистов" самих "рыло в пуху" (имелся в виду инцидент в заливе Альбокассер, когда советские самолёты без всяких на то оснований бомбардировали "нейтральный" германский линкор "Дойчланд", причем погибло 43 немецких моряка). Долгие годы и десятилетия судьба "Азовнефти" волновала не только советское правительство. Но даже смерть генерала Франко в 75-м не прояснила ситуации. И вот наконец Григану удалось записать рассказ одного старого французского моряка, проливший некоторый свет на эту историю.

…"Информатора" Григана звали Жан Лобре, и родом он был из Марселя. Это был девяностолетний старик, отец владельца большого ресторана на берегу моря, бывший контрабандист, давно отошедший ото всяческих дел. Лобре был знаком с журналистом по его многочисленным публикацям в испанских и французских газетах, и летом 1995 года, когда тот был в Марселе, пригласил его на откровенную беседу. Сведения, которые француз предоставил американцу, проливали также некоторый свет и на трагедию, связанную и с "Морро Каслом". Впрочем, все по порядку.

…15 октября 1937 года моторно-парусная лодка Лобре (которую он весьма скромно называл яхтой), груженая ящиками с оружием, предназначенным для мятежников Франко, которые платили больше и вопросов задавали меньше, чем республиканцы, вышла из Марселя в Пальму. Незадолго перед рассветом с яхты заметили силуэт большого грузового судна, дрейфующего по волнам на юго-запад. Капитану это показалось странным, и ему очень хотелось понять, в чем тут именно дело, но учитывая важность собственной миссии, он решил свернуть в сторону. Однако через несколько минут со стороны брошенного или терпящего бедствие корабля раздался сильный взрыв, и французские моряки увидели, как его быстро охватило пламя пожара. Только теперь стало хорошо видно, что это танкер, но на его палубах не было видно абсолютно никакого движения.

Французский парусник на полных оборотах своего маломощного бензинового двигателя уходил с места катастрофы, и тут кто-то увидел с левого борта нырнувшую в глубину моря рубку подводной лодки. Капитан понял, что попал в серьёзную переделку, и приказал еще больше увеличить обороты и без того перенапряженного мотора. Но не прошло и десяти минут, как неизвестно откуда взявшаяся торпеда попала в тяжело груженую яхту и пустила ее на дно. При взрыве находящихся в трюме боеприпасов погибла почти вся команда, спасся только один Жан Лобре. Когда обломки его судна исчезли с поверхности моря, рядом всплыла подводная лодка и взяла его на борт.

Лодка оказалась итальянской, ее командир подверг француза допросу — ему хотелось узнать, что именно делала его яхта в этом квадрате моря. Когда Лобре рассказал правду, он в свою очередь потребовал разъяснить поведение итальянцев, торпедировавших его корабль. Но итальянский офицер не был расположен к откровениям такого рода, выудив у француза интересующую его информацию, он попросту распорядился выкинуть Лобре за борт. Сопровождавший француза на верхнюю палубу помощник капитана вытащил из кобуры пистолет, но тот, защищая свою жизнь, умудрился выбить пистолет у итальянца из рук и прыгнул в море.

…С борта подводной лодки по беглецу тотчас открылась бешеная стрельба, но внезапно на горизонте появился корабль, что и спасло французу жизнь. Субмарина быстро погрузилась, а Лобре подобрало судно, оказавшееся французским.

Опасаясь наказания за свой незаконный промысел, Лобре утаил абсолютно все, что видел, сообщив соотечественникам, что его яхта напоролась на сорванную с якоря донную мину — ведь шла война, и многие испанские порты, находившиеся в руках республиканцев и мятежников, были блокированы минными полями.

Однако на этом эпизоде вся история далеко не заканчивается. Через три года, когда началась вторая мировая война, и Франция капитулировала перед сокрушившим ее Гитлером, Лобре довелось побывать в Ментоне, оккупированной итальянцами. В живописной бухте недалеко от берега он увидел итальянскую подводную лодку, стоявшую на якоре, а на пристани вдруг повстречался с ее капитаном, тем самым, который когда-то приказал выкинуть его за борт. Итальянец, правда, не узнал свою бывшую жертву, но француз твердо решил с ним рассчитаться за прошлое. Он понимал, что месть — последнее дело, но спускать с рук зарвавшемуся итальянцу издевательства над собственной жизнью Лобре не собирался. Он проследил за капитаном, и когда тот по какой-то причине забрел в квартал, где не было итальянских солдат, напал на него и несколько раз ударил железным прутом по голове сзади. Итальянец упал, обливаясь кровью, а Лобре обыскал его, забрал все документы, оружие, и ретировался. Через несколько недель он продал документы партизанам. Пистолет он сначала оставил себе, но потом, трезво рассудив, отдал его тем же партизанам без всяких денег[72].

Почти два года Лобре провел в Тулоне, главной базе французского военно-морского флота, а когда в ноябре 42-го немцы оккупировали Южную Францию, он бежал в Алжир, который незадолго до этого заняли американцы. В Алжире он занялся тем же самым, чем занималось почти сто процентов населения этой страны: спекуляцией американскими припасами, которыми щедрые союзники отощавших за годы войны англичан завалили почти всю Северную Африку. Вскоре Лобре приобрел крепкую моторную шхуну и занялся контрабандой продовольствия в Испанию, которая стояла на грани самой настоящей экономической катастрофы. После капитуляции Италии в 43-м рынок сбыта существенно расширился — Лобре стал совершать регулярные рейсы на Сардинию и Сицилию.

В Палермо Лобре завязал тесные контакты с сицилийской мафией, которой в огромном количестве требовалось американское оружие. Неожиданно для себя он столкнулся еще с одним участником давней трагедии — старшим офицером, который намеревался его застрелить на борту своей подводной лодки в 37-м у берегов Испании. На этот раз француз был узнан, но итальянец и не подумал разделываться с Лобре, более того — он принес контрабандисту свои извинения, что было совершенно не к лицу итальянским мафиози, ведь за годы, прошедшие с момента того инцидента старший офицер распрощался с флотом и стал главарем местной бандитской группировки.

Однако француз никоим образом не собирался доверять своему бывшему палачу, он не верил вообще всем итальянцам, к тому же за последние годы он разучился забывать однажды нанесенные ему обиды. Лобре недолго колебался в выборе решения — воспользовавшись случаем, он заманил итальянца на свой корабль и разоружив его, бросил в трюм. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что с мафией в такие игры играть весьма опасно, он вышел в море и подверг итальянца допросу с пристрастием.

Лобре, помимо всего прочего, очень интересовало то давнее дело, свидетелем которого он стал, и которое послужило причиной его банкротства в 37-м — ведь в результате торпедирования его яхты он потерял не только жизни своих матросов-французов, которые такую смерть вряд ли заслуживали, тем более от рук каких-то задрипанных макаронников, а также свои средства и средства многих своих компаньонов, которые он вложил в контрабандное оружие. Итальянец, рассчитывая на помилование, рассказал, что в ту злополучную ночь их подлодка захватила советский танкер "Азовнефть", который не успел дать в эфир никаких сообщений. Капитан приказал уничтожить весь экипаж корабля, а затем торпедировать его. Внезапно на горизонте появилась яхта Лобре, и с ней предстояло разделаться тоже. Капитан опасалсяоставлять в живых хоть одного свидетеля, потому что его действия по всем международным нормам классифицировались как самый настоящий морской разбой, могущий повлечь за собой самые неприятные последствия для его страны. Между тем уничтожить советский танкер было крайне необходимо, так как он вез авиационный бензин для республиканских самолетов, сражавшихся в Испании с итальянским экспедиционным корпусом. Лобре просто подвернулся под руку в самый неподходящий момент…

Контрабандист разделался с бандитом тем же способом, каким тот намеревался разделаться с ним самим. Он застрелил его, а труп выкинул за борт на съедение акулам. По прибытии в Алжир он "залёг на дно", опасаясь мести итальянцев, а все свои дела поручил проверенным помощникам. Во время своего вынужденного "безделья" он совершил поездку в Сенегал, намереваясь разведать возможные рынки сбыта после окончания войны.

В Дакаре Лобре познакомился с американским офицером Робертом Данфилдом, который когда-то служил штурманом на "Морро Касл". От него Лобре и узнал кое-какие подробности, касающиеся того самого последнего рейса знаменитого лайнера. Как-то за бутылкой виски Данфилд сообщил французу, что пожар наверняка был связан с какой-то крупной контрабандой, перевозившейся "Морро Касл", и бриллианты старухи Морриссон не имели к нему никакого отношения. В преступлении якобы были замешаны капитан Уиллмотт, получивший от преступников "контракт", и старший механик Эббот, но в этом деле Данфилд участия не принимал, а знает о контрабанде лишь понаслышке.

Лобре в свое время был в курсе многих подробностей расследования причин пожара на "Морро Касл", обсуждавшихся всемирной прессой, и потому новая версия заинтересовала его, отчасти еще и потому, что он и сам был контрабандистом, а в жизни и деятельности любого контрабандиста всегда наступает момент, когда он намеревается приняться за более крупные дела. Хоть выпивший Данфилд и отрицал свое участие в этом деле, француз прекрасно понимад, что американец мог знать гораздо больше, чем хотел показать.

Сблизившись с новым знакомым на почве деловых интересов, Лобре неожиданно почувствовал, что американец пытается склонить его к сотрудничеству с американской разведкой, которую тот представлял в этом регионе. И он долго не раздумывал. Участие в делах щедрых американцев, помимо известного риска, к которому контрабандист давно привык, сулило и немалые выгоды. Дакар — крупнейший транспортный узел на всем западном побережье Африки, своеобразный "африканский Гибралтар", он контролировал все пути, ведущие из Северной Атлантики в Южную, и в те годы рассматривался американцами как важнейший стратегический объект, на который базировалась немалая часть сил, участвовавших в борьбе с фашистскими подводными лодками, терроризировавшими атлантические конвои союзников. Однако положение американцев в Западной Африке было весьма шатким. Сенегал так и кишел нацистскими шпионами, подстрекавшими местное население к борьбе с незваными оккупантами. Американские спецслужбы вели успешную борьбу с вражескими диверсантами в самом Дакаре, однако базы повстанцев в джунглях были для них недосягаемы. Ситуация усугублялась еще тем, что очень многие чиновники французской колониальной администрации остались верны правительству Виши, заключившему союз с Гитлером, и тоже вели тайную подрывную деятельность против американцев, англичан и подразделений "свободных французов", которые подчинялись генералу Де Голлю, выступившему против немцев.

Лобре предлагалось завязать знакомства в среде вишистов под предлогом продажи бунтарям американского снаряжения. Предложение было заманчивым. Французу предоставлялся свободный доступ на американские склады, а на складах тех в то время чего только не было!

Лобре рьяно принялся за работу, и через несколько недель в его кармане завелась приличная сумма. По негласному контракту, помимо собранной информации часть этих денег он должен был передать Данфилду, как компаньону по бизнесу. Но и после дележа сумма осталась порядочная, к тому же Лобре ожидал немалый гонорар за успешно выполненное задание. В самом начале 1944 года Данфилда отозвали в США, и ему на смену пришел другой офицер, с которым дела было вести не так-то просто. Американец этот был из богатой семьи, и его не волновали деньги, полученные от закулисных махинаций с военным имуществом — только карьера и ордена за успехи "в борьбе с фашизмом". Не в пример Данфилду, этот тип стал требовать от француза слишком многого, хотя тот и так сделал гораздо больше, чем любой другой: благодаря старанияим Лобре, в руках американцев имелся полный список германских и итальянских резидентов не только в Дакаре, а и в Лукшоре и Каблаке — наиболее крупных сенегальских городах. Зажатый с двух сторон, Лобре решил немедленно ретироваться, и с первым же французским судном отбыл на Мартинику — французский остров в Вест-Индии, который американцы превратили в свою военно-морскую базу.

На Мартинике, не в пример Сенегалу, Лобре мало чем смог поживиться из американских запасов, зато он свел знакомство с агентами Буба Монтегю, прощупывавшими французский рынок на предмет поставки спиртного из Центральной и Южной Америки, а также получающего широкое распространение "зелья" другого рода — наркотиков. Для Лобре это дело было новым, однако открывающиеся перспективы настраивали на оптимистический лад. К моменту капитуляции Германии лобре на собственной, специально для этого купленной и переделанной яхте, совершил несколько рейсов из Медины в Новый орлеан, трюмы ее были набиты отнюдь не сахарным тростником…

Когда Атлантика вновь была открыта для гражданского судоходства, Монтегю лично встретился с Лобре и предложил ему отправиться во Францию и подготовить почву для распространения американского "зелья", которое в тот момент было гораздо дешевле азиатского, и потому попытка вселяла надежды на успех. Однако француз решил подстраховаться, и рассказал Монтегю, что возвращение в Европу для него чревато неприятными последствиями, так как за два года до этого он "поссорился" с сицилийской мафией. Конечно, карибского контрабандиста не устраивало такое положение вещей, но ставить крест на таком ценном и перспективном сообщнике, как Лобре, он не намеревался. Для урегулирования "сицилийской проблемы" он привлек своего подручного, американского итальянца Дугласа Приччи, у которого с Сицилией имелись кое-какие родственные связи.

Дуглас Приччи в прошлом был американском моряком, и служил в компании "Уорд Лайн". Более того, он несколько лет, также как Эббот и Данфилд, плавал на лайнере "Морро Касл", и в последнем рейсе присутствовал на его борту в качестве старшего матроса. После разбирательств морской комиссии итальянец был уволен из компании за "непрофессиональное отношение к собственным обязанностям", но без работы надолго не остался. В 1935 году он "схлестнулся" с прибывшим в Америку Монтегю, и новая профессия пришлась ему по душе…

В 1941 году, после вступления США в мировую войну, Приччи командует одним из кораблей "ямайской флотилии" Монтегю. Он принимает участие в поисках немецких субмарин у берегов Кубы и Флориды, попутно доставляя контрабанду в американские порты. Через несколько лет он оседает в Штатах и налаживает связи между Монтегю и итальянской общиной на восточном побережье страны. Когда возникает проблема с итальянскими "друзьями" Лобре, он отправляется на Сицилию, чтобы прозондировать почву и выясняет, что бандиты и понятия не имеют, кто расправился с их шефом, в любом случае Лобре вне всяких подозрений, иначе они давно бы уже его разыскали. Это обстоятельство еще больше сблизило француза и Монтегю, потому что у последнего появилась отличная возможность для шантажа с целью усиления контроля за всей деятельностью лобре в Европе.

В 1947 году Лобре отправляется во Францию и оседает в Марселе — своем родном городе, где создает надежную перевалочную базу для грузов, которые поступают из Западного полушария от Монтегю. Подробности, касающиеся характера этих грузов, Лобре в своем рассказе опустил, мотивировав это тем обстоятельством, что его рассказ без них все равно ничего не потеряет, а людям "еще работать и работать…" Гораздо важнее в тот момент для меня было упоминание о том, что в один прекрасный день 1949 года из Веракруса в Марсель прибыл некий Карл Гершвин — доверенное лицо Монтегю. Гершвин является третьим "погорельцем" с "Морро Касла", поступившим на службу к Бубу Монтегю!

Карл Гершвин в 1934 году служил на "Морро Касл" палубным матросом и в ту роковую для лайнера ночь сбежал в одной шлюпке с Эбботом и Приччи. Также как и эти лица, после суда он был уволен за "непрофессиональное отношение…", но в отличие от своего коллеги Приччи, контрабандистом он стал далеко не сразу. До осени 1941 года этот прощелыга промышлял грабежом мелких закусочных и автозаправок в Техасе, два раза попадал в тюрьму на незначительные сроки, но когда его вдруг вознамерились по законам военного времени привлечь к службе на военно-морском флоте, он скрылся от властей на Ямайке, где и встретился со своим будущим шефом.

За несколько плодотворных лет, проведенных в "карибском флоте", Гершвин приблизился к Монтегю настолько, что стал его доверенным лицом. Спустя восемь лет по заданию шефа он заявился во Францию для участия в делах Лобре, что тому не очень-то и понравилось. Между Гершвином и Лобре стали возникать конфликты, потому что француз вел не совсем честную по отношению к "мексиканскому затворнику" игру, и американец требовал свою долю "левой" прибыли от его махинаций с капиталом Монтегю. В довершение ко всем бедам Гершвин откуда-то прознал про убитых Лобре во время войны итальянцах. Дальше терпеть не было сил, и Лобре решается на крайнюю меру — убрать зарвавшегося шантажиста с глаз долой.

Однако устранение американца автоматически означало крах всех дальнейших планов, и поэтому француз решил подстроить всё так, чтобы у "мексиканца" не возникло абсолютно никаких подозрений. Трудная задача ему предстояла, ведь Монтегю был не из тех простаков, которых так просто можно дернуть за нос. Гершвин был прислан специально для контроля за французскими делами, в первую очередь — за самим Лобре, и его смерть могла стать прямым вызовом хозяину.

Но Лобре не мудрствовал лукаво, а связался с сицилийцами и навел их на своего надсмотрщика, обьяснив заводным южанам, что именно Гершвин в свое время разделался с их бывшим предводителем. Невероятно, но провокация удалась, и никто ничего не заподозрил. Если бы Гершвин знал, в какое именно дерьмо он вляпался, он может быть и выкрутился, но американец с самого начала повел себя неправильно, и сицилийцы просто утопили его в море на американский манер — зацементировав по пояс в пустой винной бочке…

После гибели Гершвина Лобре отправился в Мексику к Монтегю и потребовал защитить его от мафии, "иначе во Франции он больше не покажется". Однако он просчитался — оказалось, что он и понятия не имел о состоянии делов Монтегю в Западном полушарии: в тот момент дела у "мексиканца" шли неважно, предстояла очередная смена специализации всей империи Монтегю, и возможности француза в этом начинании пока предусмотрены не были ни в каком варианте. Потому Монтегю послал Лобре ко всем чертям и прекратил все свои поставки в Европу. Лобре обанкротился в очередной раз.

"Опарафинившийся" француз хотел было снова остаться на Мартинике, но к тому времени американцы эвакуировались с острова, и от их "щедрот" не осталось и следа — все растащили полуголодные сограждане Лобре. Тогда Лобре решил передислоцироваться в Алжир, где к тому времени начала разворачиваться национально-освободительная война между арабами и французами, и поэтому повстанцам требовалось очень много оружия. И Алжир, и торговля военным снаряжением были прекрасно знакомы Лобре еще со времен войны, и потому он с полным правом мог рассчитывать на успех в этом весьма перспективном деле…

Вначале все и на самом деле шло гладко. Лобре заложил свой дом и ресторан, продал все американские акции, которые у него только имелись, и провернул операцию, которая с лихвой окупила все его расходы. Правда, винтовки, которые он закупил в бывшем немецком арсенале в Тулузе, были далеки от совершенства, но арабы были готовы платить тройную цену за любое дерьмо. Где они брали такие деньги, контрабандиста не интересовало, но вскоре выяснилось, что они расплатились с ним долларами, полученными в долг от итальянской мафии. Итальянцы, в свою очередь, взяли их у одного богатого американца, приехавшего по каким-то делам в Палермо, в качестве выкупа за жизнь его дочери, похищенной незадолго до этого известной американской журналистки, и вот теперь по следу этих денег шло ЦРУ…

Проклиная злосчастных вымогателей на чем свет стоит, Лобре поспешил укрыться в Египте, где незадолго до этого произошел прокоммунистический переворот, и куда западным спецслужбам путь был отныне закрыт. Новые египетские власти с пониманием отнеслись к контрабандисту-неудачнику, быстро получившему статус "борца за освобождение арабов от империалистического гнёта" и обещали ему свою защиту в обмен за помощь с поставками оружия пытающемуся удержаться на ногах диктаторскому режиму подполковника Насера. Это вполне устраивало отчаявшегося уже было француза, и он с радостью согласился. Но в начале 1953 года он подхватил лихорадку и на несколько месяцев вышел из строя.

На время своего вынужденного безделья Лобре поселился в Александрии на берегу Средиземного моря, славящейся своим животворным, в отличие от всего остального Египта, климатом. И каково же было его удивление и смятение, когда во время одной из своих прогулок по вечернему городу он повстречался с… американцем Робертом Данфилдом!

Сначала Лобре заподозрил, что американец — агент ЦРУ, и выслеживает именно его. Этому способствовал также тот факт, что на территории Египта у Данфилда были документы австралийского торговца, прибывшего якобы в Александрию с чисто коммерческими целями. Увидав Лобре, Данфилд перепугался не меньше, чем сам француз, но после выяснения отношений, происшедших в европейском ресторане на набережной, выяснилось, что визит американца в Египет в это не самое подходящее для граждан западных держав время отнюдь не связан с какими-то бы ни было интересами каких бы то не было спецслужб.

Американец рассказал французу, что уже давным-давно уволен из разведки, и на Востоке собирается уладить свои собственные дела. Австралийский паспорт был призван решить многие проблемы, сопровождающие подданных Англии и США в этой стране после переворота. Данфилд, нисколько не сомневаясь в своем бывшем сообщнике, сходу предложил французу поучаствовать в новом деле, и сделал это с той же непринужденностью, как и десять лет назад в Дакаре. Дело было в следующем.

Глава 8. В Александрийских катакомбах

Незадолго перед государственным переворотом, а точнее — за полтора месяца до него, военная полиция Порт-Саида, сплошь состоявшая из революционно настроенных офицеров, решила помешать своему зарвавшемуся королю Фаруку переправить за границу фамильные драгоценности, и с этой целью затеяла проверку багажа всех отбывающих в Европу иностранцев. Нельзя сказать, что и до этого содержимое багажа, покидающего страну, не подвергалось контролю, однако учитывая степень коррупции королевских таможенников, иллюзий по поводу соблюдения правил на досмотровых пунктах можно было не строить. Когда будущие "свободные офицеры" принялись за работу, они вдруг поразились тому, сколько из их страны уплывает за границу подлинных археологических ценностей, не зарегистрированных в таможенных декларациях по той простой причине, что вывоз их из Египта уже давно был запрещен соответствующим законом.

Но более всего египетских офицеров поразило количество мумий, переправляемых без документов через Порт-Саид. Консультации с некоторыми известными учеными показали, что такого количества мумий разнообразных фараонов и царедворцев в египетской земле попросту быть не может, а это говорит о том, что мумии эти — фальсифицированные.

Тщательно отработанные следы привели полицейских в Каир, к дому известного египетского врача — доктора Шюкри Банама. Произойди это все хотя бы год или даже полгода назад, для доктора все сошло бы благополучно. Но полицейские, почувствовав свежий ветер перемен в политической обстановке страны, были настроены решительно. Они потребовали от Банама тщательного обыска его дома, и неожиданно получили вооруженный отпор. Причем отпор решительный и с применением огнестрельного оружия.

В конце концов дом был взят штурмом, при котором не обошлось без жертв. Сам Банам в завязавшейся перестрелке был убит, серьёзно пострадало также несколько полицейских. Однако то, что открылось глазам изумленных победителей, превосходило всяческое воображение. Оказалось, что Банам целыми партиями скупал у грабителей могил тела умерших накануне людей, похищенные с городских кладбищ, и пользуясь технологией, описанной в древних египетских книгах, превращал их в… "древнеегипетские" мумии!

При дальнейшем расследовании выяснилось, что дело было поставлено с размахом, дом доктора представлял собой целую фабрику, на которой полученные трупы приводили в подобающее состояние, бальзамировали и укладывали готовые "мумии" в "подлинные" саркофаги, изготовленные здесь же. По предварительным прикидкам специалистов-криминалистов, за рубеж из дома Банама уплыло уже не менее 3000 "единиц" поддельного "товара". Однако готовый было разразиться скандал по этому поводу был поглощен последовавшей сразу же после этого события революцией, к тому же "революционерам" во главе с Насером было не с руки привлекать внимание общественности к этой афере — доктор Банам слыл недругом низвергнутого монарха, и потому дело лучше было обставить как политическое убийство. Однако Данфилд, сам незадолго до этого причастный к "проталкиванию" поддельных мумий на американский рынок и заработавший на этом немалые деньги, не желал так просто расставаться с золотой жилой. Как ему стало известно, главный "технолог" корпорации Банама — доктор Ад Хаши — в руки правосудия так и не попал, и даже не был заподозрен. Данфилд решил продолжить "дело Банама", перенеся его в Штаты или какую-либо другую подходящую для этого страну, но без Хаши, прекрасно знакомого со всеми секретами своего безвременно ушедшего шефа, у американца ничего бы не вышло. Данфилд предложил Лобре пай в будущей компании по возрождению производства пользующихся таким бешеным спросом во всем мире мумий и сообщил, что по его сведениям Хаши скрывается где-то в Александрии. В городе с более чем миллионным населением разыскать нужного человека было бы очень непросто, тем более если тот "залёг на дно". Однако обнажив прошлые связи египтянина, можно было рассчитывать на успех.

Поразмыслив, француз согласился на предложение Данфилда. В его нынешнем положении и на самом деле было проще разыскать нужное лицо, нежели нелегалу-американцу, и этому способствовал тот факт, что арабов он знал несомненно лучше. Так и вышло. Не прошло и трех недель, как знаменитый "мумификатор" предстал перед очами Данфилда. Как и предполагалось, он с радостью воспринял идею покинуть сотрясаемую "национальными преобразованиями" страну, однако предупредил, что вместе с ним должна уехать и небольшая библиотека древних книг, из которых он, собственно, и черпал всю информацию по мумифицированию трупов.

Поначалу это требование египтянина не вызвало у Данфилда никаких подозрений, но когда он увидел эти самые книги, то его охватило некоторое возбуждение. "Библиотека" Хаши состояла из двух десятков "фолиантов", представлявших из себя связки свернутых в трубки дряхлых листов папируса с нанесенными на них древнеегипетскими иероглифами. На удивленные расспросы о происхождении этих "книг" Хаши рассказал следующую историю.

…В самом конце 40-х годов, когда доктор Банам еще и не помышлял о подделке мумий, Ад Хаши был его ассистентом в Каирском центральном госпитале. Очень часто Банам выезжал в Александрию к морю на отдых, пытаясь отойти от столичной сутолоки и духоты. Как и многие египетские интеллектуалы той поры, доктор был большим поклонником античной культуры и состоял в александрийском "Греческом клубе", который занимался популяризацией идей сближения Египта с Западом, идей, вдохновлявших некогда и самого Александра Македонского. Как-то раз доктор Банам и еще несколько таких любителей древностей отправились на экскурсию в коптские пещеры, расположенные под Александрией, и во время этой прогулки Банам вдруг обнаружил, что некоторые помещения и коридоры третьего яруса катакомб, обычно затопленные морской водой, были осушены, и произошло это, скорее всего, благодаря некоторым особенностям александрийского отлива.

Этот факт и натолкнул будущего мошенника на некоторые мысли, впоследствии оформившиеся во вполне конкретную идею. Доктор Банам поделился этими мыслями с Хаши, также неравнодушным к проблемам всемирной науки и культуры, и в следующую поездку было решено обследовать осушающийся участок катакомб на предмет возможных археологических находок.

Летом 1948 года оба доктора отправились в Александрию и стали терпеливо дожидаться очередных капризов местного отлива. Всё свободное время они проводили в катакомбах, замеряя уровни воды в различных штреках и изучая планы подземелий. Попутно они открыли еще несколько ходов, неизвестных археологам, но не укрывшихся от внимания каких-то таинственных личностей, следы которых каирские исследователи обнаружили, проводя свои изыскания, в виде заржавевшей зажигалки американской фирмы "Бенсон Райерс" довоенного производства и обгоревшего куска фитиля керосиновой лампы. Эти находки не особо обрадовали новоиспеченных археологов, но сворачивать с намеченного пути они вовсе не собирались.

Наконец наступил день, когда вода ушла из западной части подземелья, примыкающей к пустыне, позволив начать обследование подземных штреков. Исследователи понимали, что в их распоряжении всего несколько коротких часов, и потому приходилось поторапливаться. Вооруженные мощными аккумуляторными фонарями, они быстро продвигались по сочившимся морской водой коридорам и галереям, заглядывая в каждую щель и выискивая что-нибудь достойное внимания. Они ужасно рисковали, ведь у них не было абсолютно никакого плана этого яруса, и в любой момент они могли заблудиться, хотя и приняли все меры предосторожности — они были вооружены самым верным, хоть и примитивным средством: мотком прочной рыбацкой снасти.

На исходе первого часа путешествия Банам сделал еще одну малообнадёживающую находку — перочинный нож со сломанным лезвием и затёртой надписью на рукоятке, сделанной по-английски: "PORT-ROYAL"… Было ясно, что в этой части катакомб уже кто-то побывал до египтян, причем уже в нынешнем веке, и даже может быть и в этом десятилетии. Разочарованный Хаши подал здравую мысль о возвращении, но его патрон и слышать об этом не хотел — казалось, он готов был погибнуть в этих катакомбах, но отыскать хоть что-нибудь, способное утолить его жажду открытий, которая увеличивалась прямо пропорционально опасности быть похороненными ворвавшимися в подземелье водами прилива. Когда путеводная бечева кончилась, сообщив исследователям, что они отмахали по подземному лабиринту почти целую милю, Банам наконец сдался.

Измотанные путешественники повернули назад, и тут обнаружили незамеченную ранее штольню. В запасе еще оставалось немного времени, и потому было решено ее обследовать хотя бы на десяток метров вглубь. Узкий ход привел Банама и Хаши в поразительно сухой штрек, и Банам предположил, что этот штрек находится выше уровня самого высокого прилива. Заканчивался этот ход небольшим помещением, в котором обнаружился пустой мраморный саркофаг, расписанный древними письменами. Банам кое-что смыслил в древних восточных письменах, и без труда определил, что саркофаг имеет греко-египетское происхождение, то есть был сделан в Александрии в пору расцвета эллинской культуры, то есть в III–I веках до нашей эры…

Тем временем Хаши стал разгребать кучи мусора, сваленные вдоль стен помещения, и внезапно обнаружил плоский деревянный ящик, в котором находилась тщательно упакованная в брезентовую ткань кипа папирусных и пергаментных свитков. Прихватив с собой этот сверток, исследователи поспешно ретировались, и вовремя: как только они выбрались на поверхность, катакомбы стало заливать.

Уже дома Банам попытался расшифровать тексты на свитках, и это в некоторой степени ему удалось. Папирус прекрасно сохранился, потому что был обработан каким-то консервирующим средством, неизвестном ныне. Тексты были написаны по древнеегипетски, на языке, ключ к которому был найден еще в прошлом веке бессмертным Шамполионом[73], и оказалось, что это своеобразные руководства по мумифицированию тел древних фараонов, написанные целыми сотнями поколений придворных мумификаторов, начиная еще со времен Древнего Царства, отстоящего от наших веков чуть ли не на шесть тысячелетий… Как только доктор понял, какое богатство попало в его руки, он решил использовать его со всем своеобразием, на какое только был способен его неординарный разум.

Конечно, папирусные свитки эти уже сами по себе стоили немало, однако это был сущий пустяк по сравнению с тем, ЧТО мог выжать предприимчивый египтянин из этих технологий древних. Учитывая огромный спрос европейцев, американцев, а впоследствии и японцев на египетские мумии, было решено наладить производство этих самых мумий из вполне доступного "сырья", которое можно было брать прямо с городских кладбищ, не привлекая к этому ненужного внимания. Предприятие процветало несколько лет, вплоть до того самого момента, когда "фабрику" не накрыла полиция. Ад Хаши не имел представления о том, что именно послужило причиной такого страшного провала, но ему несказанно повезло — "свободные офицеры" не добрались ни до него, ни до его книг, и поэтому столь прибыльное дело можно было успешно продолжить в любом конце света, там, где можно было беспрепятственно и в неограниченном количестве добывать свеженькие трупы…

Данфилда, однако, рассказанная Хаши история заинтересовала несколько больше, чем можно было бы предположить. Оставшись с Лобре наедине, он поведал ему о том, как в 1938 году британская полиция вышла на тайник контрабандистов на Мальте, в котором, кроме прочего барахла, был обнаружен и ящик с древними рукописями. Полиция, выслушав резюме ученых, пришла к выводу, что этот найденный ящик был не единственным, что подтверждала также находка аналогичного ящика на Барбадосе. Прослеживалась некая цепочка, соединявшая Барбадос и Мальту, и следы контрабанды явно вели в Египет, в Александрию, где два тысячелетия назад существовало единственно разумное для таких шедевров хранилище — это была знаменитая на весь свет Александрийская библиотека, сгоревшая во времена правления римского императора Аврелиана…

Полиции, однако, с этим делом справиться не удалось из-за начавшейся второй мировой войны, зато теперь, после рассказа Ад Хаши, стало совершенно ясно, что все три ящика с греческими и египетскими книгами — часть большой контрабандной партии, вывезенной до 1935 года из Александрии и (Данфилд был в этом уверен), исчезнувшей на необъятных просторах североамериканского континента…

Лобре, впрочем, эта история никак не вдохновила, хотя подвыпивший Данфилд как-то взболтнул что-то про участие в этом деле некоторых членов команды "Морро Касла"… Французу не было никакого дела до древних рукописей, тем более тех, на которые кто-то давным-давно наложил лапу и спрятал в частных коллекциях. Он торопил Данфилда с открытием нового дела, иначе, объяснял он, ему придется остаться на Ближнем Востоке и выполнять работу, заказанную египетским диктатором. В начале 1953 года вся троица покинула Египет и обосновалась в соседних Афинах, откуда было решено начать осуществлять первую часть наступления на любителей египетских древностей…

Поначалу дела шли неважно, так как Ад Хаши, невзирая на свою высокую квалификацию, не обладал опытом покойного Банама, да и "подручный материал" был невысокого качества — современные греки никак не хотели походить ни обликом, ни строением на египетских фараонов, живших несколько тысячелетий назад. Однако вскоре компаньоны все же справились с проблемой, "выписывая" покойников прямо из Каира и других крупных египетских городов, чему способствовали связи контрабандиста Лобре. Положение со сбытом продукции тоже пошло на лад после того, как в Греции появились американские военные базы[74]. Данфилд договорился с американскими лётчиками, и теперь "египетские фараоны" путешествовали к клиентам во все концы Европы и Америки на транспортных самолётах ВВС США. Это было гораздо дешевле и безопасней, чем использовать для доставки мумий в саркофагах традиционные контрабандные пути…

Через несколько лет плодотворной и успешной работы египтянин Ад Хаши, пораженный и напуганный чисто американским размахом предприятия, вышел из корпорации. Он заработал порядочно денег для того, чтобы открыть свое собственное дело где-нибудь во Флориде или Калифорнии, но в конце концов вернулся в Египет, где уже улеглись "перестроечные" страсти. Замена ему нашлась не скоро, но свято место, как известно, пусто не бывает, и Данфилд эту проблему все-таки решил, хотя все свои "медицинские книги" Хаши забрал с собой.

…Прошло еще некоторое время, и теперь тягу к перемене профессии почувствовал сам Лобре. Он также решил отправиться на родину и открыть какой-нибудь ресторан или что-то в этом роде. В марте 59-го он вернулся в Марсель и осел в нем навсегда. О Данфилде он больше ничего не слышал, никогда его больше не видел.

Зато Лобре снова услыхал о Бубо Монтегю. Он узнал, что самолет, в котором летел знаменитый "мексиканец", исчез над карибским морем, и вместе с ним исчез и интересовавший меня механик Эббот. И что к гибели этих двух людей был причастен не кто иной, как сам Дуглас Приччи.

Дело было так. В середине 60-х Приччи наведался к Лобре в Марсель и "порадовал" его известием о том, что после гибели своего шефа он потерял работу и изрядно поиздержался, а потому Лобре следует раскошелиться, чтобы сицилийцы ненароком не вздумали отомстить за своих соотечественников, которых француз пришил во время войны…

Лобре не мудрствовал лукаво, пытаясь выкрутиться из создавшегося положения, а поступил точно также, как в свое время и сам Александр Великий, когда рубал свой гордиев узел. Не успел итальянец закруглить свою мысль и довести ее до логического конца, как Лобре тут же угробил бывшего "разведчика", а труп закатал в бетонный "ковер" и ночью выкинул в бурное море подальше от берега. При этом он не испытал абсолютно никаких угрызений совести, тем более что это был уже третий итальянец на его счету, да к тому же такой же бандит, как и двое первых…

Но перед тем, как загнуться, Приччи похвастался, что гибель Монтегю — именно его рук дело, потому что "проклятый мексиканец" начал шантажировать его с целью заставить Приччи вкалывать "за двоих на одну зарплату". Орудием шантажа был якобы пожар на "Морро Касл" тридцатилетней давности. Лобре с удивлением узнал такие вещи, какие между преступниками, как правило, не обсуждаются, и потому справедливо заключил, что сразу же после выплаты итальянцу "отступного" его ожидала та же участь, что и самого Монтегю…

Перед тем, как начать его шантажировать, Приччи рассказал Лобре историю о том, как он по приказу капитана Уиллмотта в том далеком 34-м году поджег библиотеку на лайнере, чтобы уничтожить контрабанду, перевозившуюся в ней. По словам Приччи, "на хвост" контрабандистам тогда села тайная полиция, и потому лайнер ни в коем случае не должен был достичь Нью-Йорка, где корабль ожидал обыск, а капитана и его сообщников — арест. Больше Приччи ничего не успел рассказать, потому что без паузы сразу перешел "к делу", и Лобре решил поскорее положить этому "мучению" конец.

…Рассказ бывшего французского контрабандиста произвел на Григана впечатление поистине потрясающее. После краткого анализа информации, пусть даже такой сомнительной, как рассказ неизвестного человека, у американца не было уже абсолютно никаких сомнений в том, что услышанная им история представляет для раскрытия тайны пожара на "Морро Касл" в 1934 году огромное значение. Он поделился информацией с редактором американского журнала "Brizant Space", и тот опубликовал рассказ Лобре в сентябрьском выпуске под названием "Александрийская библиотека сгорела на "Морро Касле"?" Однако серьёзного интереса этот материал не вызвал, потому что всё выглядело слишком уж неправдоподобно. Статью посчитали газетной "уткой", хотя "Brizant Space" ранее в злоупотреблении доверием читателей замечен не был. Однако этим делом заинтересовался другой американский журналист — Маркус Сафферн.

Маркус Сафферн знаменит тем, что написал и издал в 1979 году книгу, в которой попытался доказать, что гибель "Титаника" являлась не случайной, и что за всем этим стояла британская разведка. Книга называлась "Титаник" оставляет грязный след", и была воспринята британской общественностью как недружественный акт со стороны США, потому книга достаточного распространения не получила, невзирая на то, что Сафферном были опубликованы некоторые не подлежащие сомнению документы. Впрочем, американец не сильно на своей версии и настаивал, понимая, что "откопать" дополнительные данные, свидетельствующие в его пользу, он вряд ли сможет, если не подвернется счастливый случай, и ему не удастся проникнуть в тайные британские архивы.

Сафферн пообщался с Григаном, уточнив дополнительные сведения, и решил провести свое собственное расследование. Для начала он принял версию о причастности к пожару на "Морро Касл" самого Буба Монтегю, действовавшего через своих подручных — капитана Уиллмотта и старшего матроса Дугласа Приччи. Все трое к этому моменту были давно мертвы, причем умерли они, если верить рассказам разных людей, смертью насильственной и весьма заслуженной. Кроме того, их объединяли еще некоторые вещи, более существенные и не вызывающие особых споров: тела всех троих никогда и ни при каких обстоятельствах не были найдены.

Конечно, это еще ни о чем таком не говорило, однако Сафферн не собирался пренебрегать в своей работе никакими сведениями, тем более что по свидетельству египтянина доктора Хаши (вышедшего, правда, из уст француза Лобре), на найденном им в александрийских катакомбах сломанном ноже имелся красноречивый автограф: это было слово "PORT- ROYAL". Конечно, это тоже еще ни о чем не говорило, но Маркус Сафферн по большому счету уже вошел во вкус. Он рассудил, что в любом случае ничего не потеряет, так как в его руках находились ключи к разгадкам не одной только тайны пожара на "Морро Касл". И все они вели в одну-единственную точку на всём земном шаре — это была Ямайка. И вот именно на Ямайке он и раздобыл сведения, которые позволили довести "Дело о пожаре на "Морро Касл", как ему кажется, до своего логического завершения.

Глава 9. "Греческие книги"

В 1949 году делами Монтегю, как уже упоминалось, заинтересовалась английская военная разведка, прослеживавшая пути, которыми в Британский Гондурас (Белиз) поступало оружие для "Армии независимости", поднявшей в этой крохотной латиноамериканской стране "большую бучу" с целью присоединения ее к Гватемале[75]. Если до этого знаменитому контрабандисту администрацией дозволялись многие "шалости", то содействие политическому перевороту во владениях британской короны могло кончиться для него весьма плачевно. И хотя на сделках с бунтовщиками Монтегю заработал очень большие деньги, но когда осознал свою стратегическую ошибку, то было уже поздно.

Опростоволосившемуся преступнику пришлось срочно эвакуироваться с Ямайки, и это было очень грустно — кости всех его предков вплоть до "сорокового колена" покоились в земле этого острова, здесь он сам родился, вырос и стал тем, кем он стал. Но рок, как говорится, неумолим. Правительственные ищейки плотно сели на хвост, Монтегю сообщили, что с ним "ищет встречи" сам губернатор, а это означало только одно — надо срочно менять подданство. Мексика контрабандисту никогда не нравилась, но это была единственная страна в Карибском бассейне, где до него не могли дотянуться острые когти королевской полиции. Прежде чем погрузиться в самолет, ожидавший его на секретной полосе в джунглях, Монтегю провел со своими помощниками совещание.

Джеку Коли тогда было всего 20 лет, он уже целых три года работал на Монтегю, и зарекомендовал себя толковым (по ямайским меркам) и расторопным помощником. Однако дальше своего острова он никогда и носа не высовывал, и потому главарь предполагал до поры до времени использовать таланты Коли в Кингстоне. Для начала он поручил ему приглядеть за домом, пока не найдётся более-менее приличный покупатель — преступник прекрасно понимал, что на Ямайку власти его уже не допустят никогда, а потому от местной недвижимости толку не было никакого: чего доброго конфискуют, и тогда вообще ничего не получишь. Монтегю отдал Коли последнее распоряжение, а потом словно спохватился:

— Да… там в подвале завалялся ящик с греческими книгами. Забери его к себе домой и сохрани — это все, что осталось у меня в память о "Морро Касле"…

Джек Коли всё сделал так, как приказал шеф. Недели через две все кингстонские и фалмутские владения Буба Монтегю были распроданы местными банкирами — агентами контрабандиста: чтобы избежать конфискации, Монтегю перед бегством выписал на свою недвижимость закладные. Как только новый хозяин подопечного Джеку Коли дома вступил в свои права, парень на время оказался не у дел. Монтегю словно позабыл о своем молодом помощнике, впрочем, как и о том ящике, который оставил на его попечение…

Прошло несколько лет, Джек нашел себе работу в шайке другого начинающего "торговца", и жил, благодаря хорошим заработкам, припеваючи. Однажды он решил заглянуть в ящик, оставленный бывшим шефом. Ящик оказался набит вовсе не книгами, как говорил Монтегю, а какими-то туго свернутыми свитками, от которых воняло болотом и еще чем-то неприятным. Коли попытался развернуть один свиток потолще, но он так плотно слежался, что вскоре в руках у парня остались одни клочки с намалеванными на них какими-то картинками и непонятными иероглифами. Коли испугался, что испортил собственность Монтегю, которую тот ему доверил, и закрыл ящик, а испорченный свиток выкинул в выгребную яму.

Когда до Коли дошло известие о гибели великого контрабандиста, он, конечно же, очень расстроился. Выждав еще некоторое время, он понял наверняка, что ящик с этими дурно пахнущими свитками достался ему в наследство. Но он абсолютно не знал, что с ними делать. Может быть эти свитки стоили больших денег — зачем же тогда Монтегю было возиться с этим барахлом? Хоть контрабандист никогда об этом никому не рассказывал, но было ясно и так, что ящик этот — часть контрабанды, которую Монтегю когда-то пытался провезти именно на сгоревшем "Морро Касле".

С другой стороны — Коли не имел совершенно никакого представления о том, что же с ними делать сейчас?

Порасспросив своих друзей-контрабандистов о некоторых моментах жизни и деятельности своего бывшего шефа, Джек Коли узнал об обнаруженном английской полицией в 1935 году на Барбадосе похожем ящике с похожими "книгами", причастность к которым Монтегю всячески отрицал. Теперь-то стало ясно, что оба ящика — из одной "коллекции". Еще больше встревожил парня тот факт, что барбадосская находка оказалась сущим кладом для ученых, и представляла огромную историческую и культурную, но что самое главное — финансовую ценность. С одной стороны это было прекрасно: у Коли в руках наконец очутилось настоящее богатство… Но с другой стороны Джек и понятия не имел о том, как и кому сбывать подобные вещи. Для того, чтобы заинтересовать своим товаром возможного покупателя, нужно было выдумать подходящую легенду его появления на Ямайке. Км тому же сбыт нужно было наладить втайне не только от многих своих "братьев по оружию", но и всех тех, кто когда-либо был связан с Бубом Монтегю, а эти люди, как справедливо подозревал Коли, разбросаны по всему белу свету. Как только хоть один свиток, хранящийся ныне в подвале Джека, "всплывет на поверхность" без "родословной", всем сразу же станет ясно, ОТКУДА именно он взялся. На хвост Коли сядут и полиция, и мафия, и в конце концов он не только ничего не получит от этой затеи, а еще и пострадает.

…В этих мучительных раздумьях прошло еще несколько лет. В 1962 году англичане убрались с Ямайки, и контрабандный промысел достиг невиданного прежде размаха. Джек Коли по делам своей шайки стал посещать соседние страны, и у него появилась прекрасная возможность побольше разузнать об этих самых "греческих книгах", которые "подсунул" ему Монтегю. Как-то раз он прихватил с собой один свиток, и когда был в Майями, заглянул в местный археологический музей. Профессор, которому Джек показал эту древность, страшно удивился, хотя и попытался это скрыть. В конце концов он поинтересовался у ямайца, где тот этот свиток нашел.

Коли, прежде чем посетить музей, очень долго думал над версией, и потому рассказал профессору более-менее убедительную, как ему казалось, историю о том, что его дедушка-де в молодости был археологом, и он нашел этот свиток где-то в Греции в каком-то очень древнем храме…

Пока Коли упражнялся в ораторском искусстве, профессор с помощью каких-то инструментов и химикатов стал разворачивать свернутые в трубку листы. Когда парень окончил свою речь, профессор начал смеяться, а потом ответил, что вряд ли эту вещь мифический дед-археолог мог откопать в Греции, тем более в храме, потому что эта книга хоть и на греческом языке, но в ней идет речь о таких вещах, которые карались всеми мыслимыми и немыслимыми древнегреческими законами. Книга, оказывается, называлась "Анатомия" но Джек Коли ничего не понимал в подобных вещах, впрочем, профессор это прекрасно видел. Он прочел необразованному контрабандисту целую лекцию о возможном происхождении свитка, и заключил, что этот весьма ценный свиток наверняка есть часть знаменитой Александрийской библиотеки, сгоревшей еще в те времена, когда еще и Иисуса Христа на свете не было…[76]

Затем профессор снова повторил свой вопрос о происхождении свитка, и у него был такой вид, словно он намеревался вызвать полицию. Джек здорово перетрусил, и прекрасно осознавая всю свою необразованность, понимал, что врать далее не имеет смысла, а то можно основательно запутаться до такой степени, что это будет выглядеть просто неприлично. Но что ему еще оставалось делать? Не рассказывать же этому незнакомцу всю правду?

Однако профессор резко сбавил обороты, словно сообразил, в каком затруднительном положении находится его визитер. Ведь у Коли не было совершенно никаких оснований сейчас находиться на территории США (контрабандисты, как правило, виз не оформляют), и вздумай профессор вызвать полицию, у ямайца могли бы быть крупные неприятности. Профессор снова принялся колдовать над свитком, а Коли, улучшив момент, прямо спросил американца, может ли он что-нибудь получить за эту вещь, но так, чтобы никто, кроме его и профессора, об этом не знал?

И тут профессор буквально ошеломил Джека.

— В 1935 году, — сказал он, неторопливо закуривая гаванскую сигару, — англичане обнаружили на Барбадосе ящик с древними свитками, предположительно — из Александрийской библиотеки, сгоревшей в 47 году до нашей эры… Затем такой же ящик был обнаружен в подземельях Мальты, которые служили местным контрабандистам перевалочной базой… Ты, приятель, парень не то что сообразительный, а очень даже умный, и потому не притарабанил мне третий ящик целиком. Может быть в этом и есть здравый смысл, но и отрицательные моменты игнорировать тоже не стоит.

И тут Джек сморозил, наверное, самую большую глупость в своей жизни.

— Да! — выпалил он, замирая от страха, — У меня есть ЦЕЛЫЙ ЯЩИК таких свитков. И я хочу продать его целиком!

Профессор, казалось, ничуть не удивился, хотя Коли чутьём контрабандиста чувствовал, что он потрясен этим заявлением. Но профессор только покачал головой и пробормотал:

— Целиком тебе этот ящик ни за что не удастся продать, не привлекая абсолютно никакого к этому внимания. Тебе придется всем и каждому объяснять, какими такими путями он к тебе попал, а он ведь попал к тебе совсем не просто, так? Избавляться же от его содержимого по частям — это дело долгое, хлопотное и даже опасное, к тому же сам понимаешь, без специальных знаний тебе ни за что не справиться. Я же помочь тебе тоже почти ничем не могу — в Америке насчет этого законы очень строгие. Поэтому я дам тебе один адрес, и ты привезешь свой ящик туда…

Он выдержал многозначительную паузу, а затем словно спохватившись, добавил:

— Если, конечно, хочешь получить хоть что-нибудь!

Он черкнул несколько строк на листке, вырванном из блокнота, сложил этот листок вчетверо и сунул его в нагрудный карман Джека.

— Прощай. — сказал он и протянул Коли руку. — И удачи тебе.

Свиток лежал на столе перед профессором, но Джек Коли не стал его забирать с собой. Он сбивчиво поблагодарил профессора за консультацию и "наводку", и пошел к выходу.

На улице контрабандист развернул листок, и прочел то, что было на нем написано. Теперь ему следовало отправиться по адресу: Каракас, Венесуэла. Его "товар" должен был заинтересовать некоего доктора Бетанкура из Исторического национального центра Венесуэлы. Джек содрогнулся: этот самый доктор Бетанкур был одним из самых главных клиентов Буба Монтегю, и по слухам, был главарем так называемой "секретной научной мафии", тайно вывозившей из страны исторические ценности…

Джек Коли вернулся домой с твердым намерением утопить этот злосчастный ящик, который невозможно продать, в море, но потом, поразмыслив, решил его просто подкинуть в какой-нибудь музей — зачем добру пропадать, тем более что это несчастное сокровище и так каким-то чудом избежало участи остальных древностей, сгоревших в Александрийской библиотеке черт знает в каком году. Не прошло и недели с момента возвращения из Штатов, как Джек спустился в подвал, откопал ящик, спрятанный среди прочего барахла и открыл его.

Из ящика снова потянуло болотом, Не обращая внимания на запах, Джек стал перелаживать свитки в брезентовый мешок. Между делом он пересчитал их — свитков было ровно 248 штук, если учесть отсутствие тех двух, один из которых достался американскому профессору, а другой сгинул в выгребной яме. Все свитки были разной толщины, разного веса, имели разный цвет и сделаны были из разного материала — одни из толстой, но мягкой бумаги, походившей на хорошо выделанные шкуры животных, другие из тонкого и ломкого папируса. Многие из них удалось без труда развернуть, и Джек увидел, что записи на них были прекрасного качества: краски (или тушь), которыми были нанесены непонятные письмена, нисколько не выцвели от времени, словно им не стукнули уже целые тысячелетия…

Больше всего Джека заинтересовали рисунки и схемы, которыми были украшены рукописи. Он часами сидел над ними и с любопытством разглядывал изображения диковинных зверей и очертания неведомых материков, человеческие внутренности, с поразительной точностью выписанные умелой рукой, и многочисленные карты звездного неба, на которых были нанесены созвездия, по большей части Коли неизвестные… Больше всего его заинтересовали чертежи каких-то непонятных машин и механизмов, но как парень не бился над расшифровкой этих чертежей, ничего разобрать не мог.

Эти "занятия" с древними рукописями настолько увлекли необразованного контрабандиста, что он начисто позабыл про свое намерение сдать эти сокровища в музей, и выкроив свободную минутку, нырял в подвал, чтобы насладиться разглядыванием этих "доисторических", как он сам их назвал, энциклопедий…

Так продолжалось еще некоторое время, пока в ордин прекрасный день Коли не подписал выгодный контракт, и ему пришлось совершить на "залётном корабле" сверхдальний рейс в Европу, а потом — на Дальний Восток. За домом присматривать он оставил одну из своих многочисленных подруг, на которой намеревался жениться после возвращения, и которой поэтому доверял больше остальных. Путешествие прошло прекрасно — Джек Коли вернулся домой с карманами, набитыми деньгами, посредством которых он намеревался обзавестись солидным счетом в кингстонском банке. Однако дома его ждали сплошные неприятности.

… От жилища разбогатевшего контрабандиста остались лишь обгоревшие стропила да несколько кирпичей от фундамента. Дом сгорел средь бела дня — это был результат небрежного отношения его пассии к кухонной плите. По крайней мере она так заявила полиции после того, как уехали поприсутствовавшие на пожаре пожарники. Счастье еще, что дом Джека Коли стоял на отшибе посреди сада — в противном случае могло выгореть пол-Кингстона: в тот год стояло невероятно сухое лето, и вся западная часть ямайской столицы в основном состоит из лёгких деревянных домиков с картонными стенами, наподобие тех, что так любят строить себе японцы…

Однако самое неприятное было впереди. Расчистив забитый золой и обгоревшими головешками подвал, Джек не обнаружил в нем абсолютно никаких следов когда-то спрятанного ящика, а следы эти, хоть тресни, должны были остаться: даже если сам ящик и сгорел в адском пламени пожара, охватившего дом, то никак не могли сгореть толстые и широкие металлические полосы, которыми он был обит…

Все это было очень странно, если не чересчур подозрительно. Подруга Джека этой странности объяснить никак не могла — она этого ящика не только в глаза никогда прежде не видела, но даже и представления не имела о его существовании… Джек, впрочем, ей не очень поверил, он еще больше укрепился во мнении, что с этим пожаром все не так просто, как кажется окружающим. Потеря самого ящика его не очень волновала — его более всего волновал тот факт, что кругом доверять никому нельзя, а рукописи, если они не сгорели — украдены, а если украдены, то значит будут проданы, в любом случае они попадут в ТЕ руки, для которых в конце концов и предназначены…

И ещё. Когда Коли, уже гораздо позже, попытался выяснить, какое отношение имеет доктор Бетанкур из Каракаса к ящику с "греческими рукописями", который Монтегю оставил на Ямайке после своего бегства в Мексику, он узнал, что тот был замешан в деле с контрабандой, когда в 1935 году на Барбадосе был "накрыт" первый ящик из Александрии. Англичане хотели тогда навешать на незадачливого учёного "всех собак". Но его спас от неприятностей брат, лидер крупнейшего профсоюза страны, ставший впоследствии президентом Венесуэлы. Дело не просто замяли, а самым натуральным образом ПРОВАЛИЛИ, наобещав англичанам известных льгот в делах эксплуатации нефтяных скважин в Венесуэльском заливе, и немалую роль в этом сыграл некий Кеннет Грапс, американец, женатый на дочери доктора Бетанкура. Впоследствии имя этого Грапса попало в американские газеты, как имя главного поджигателя лайнера "Морро Касл", однако ни в Венесуэле, ни на Ямайке это событие резонанса не имело, в связи с политическими событиями, сотрясавшими эти страны как раз в эти годы. Такая вот история.

Глава 10. Александрийская библиотека

Как Сафферн выяснил на Ямайке, где разными правдами и неправдами ему удалось "порыться" в архивах, оставленных англичанами после своей "эвакуации" в 1962 году и те "книги", которые обнаружили англичане в разные времена на Барбадосе и Мальте, тоже считались сгоревшими всё на тех же пожарах. Встречались, правда, и всякие скептики, которые сомневались в этом историческом факте: а был ли пожар вообще? Как бы там ни было, а до нас дошли неопровержимые сведения, что Александрийская библиотека горела не один раз, но каждый раз ее восстанавливали. Так что самый последний зафиксированный историей пожар так же не мог быть фатальным. Когда в 641 году нашей эры арабы захватили Александрию, библиотека еще существовала. Но куда, спрашивается, делись книги, некогда хранившиеся в ней?

Ответ на этот вопрос вполне мог находиться в Александрийских катакомбах, некоторые доныне неизвестные штольни которых обнаружили в свое время доктора Банам и Эд Хаши… Или на Мальте, где от переправлявшейся неизвестно куда контрабандной партии, скорее всего случайно (не будем вдаваться сейчас в тонкости природы этих "случайностей") "откололся один ящик… Или на Барбадосе, где "утерялся" другой. Может быть, на Ямайке, где Сафферн уже побывал, но сделать пока смог так мало? И уж наверняка на этот вопрос со всей требуемой полнотой может ответить доктор Энрико Бетанкур, директор исторического центра в Каракасе…

То, какую ценность представляют книги, составлявшие некогда основу библиотеки в Александрии для всего культурного человечества, насильно вдалбливать в голову никому не придется. Неприятно даже допущение о том, что такие шедевры античной научной мысли, как сочинения Герофила, Эратосфена, Пирея, Эвклида и многих других мыслителей древности, могли просто так сгинуть во всепожирающем пламени, в один миг охватившего "Морро Касл". И если бы судьба ничтожного негодяя Приччи, совершившего это, находилась в моей власти, я попросту поотбивал бы этому подонку руки, да так и оставил бы его на всю оставшуюся жизнь. Так что итальянец еще легко отделался.

Но для начала нужно было постараться уяснить себе, что именно представляла собой эта самая АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА. В те далекие времена подобное учреждение вряд ли могло возникнуть в какой-либо другой части света. Не следует забывать, что Александр Македонский, основатель Александрии, был учеником одного из самых авторитетных ученых древности — самого Аристотеля. Но Аристотель, в отличие от Александра, был греком, афинянином, тогда как его царственный ученик не переносил Афины, город, покоренный еще его отцом, что называется на дух. Хоть Афины и были сломлены силой оружия, но последнее слово, как ни крути, все равно оставалось за Афинами: македонянам, претендовавшим на владение всем миром, совершенно нечего было противопоставить философии, науке и искусству, а также высокому вкусу и античной элегантности "мирового города". У них просто не было своих мыслителей и учёных.

Между тем молодой Александр в полной мере испытал на себе влияние афинской цивилизации, он прямо-таки был пропитан ее идеями и принципами. И вот, когда он, один из самых честолюбивых деятелей древней истории, привел свою армию в Африку и Азию, и покорил египтян, персов и другие народы силой македонского оружия, то цивилизация, которую он насаждал на завоеванных территориях, была по существу греческой, афинской. И тут молодой царь ничего уже не мог поделать. Приоритет разума над силой и богатством был очевиден.

Тогда Александр Македонский решил, что Афины должны быть побеждены и в этой области. Нововозведенная Александрия станет новым центром цивилизации, средоточием искусств, науки и ремесел, источником новых культурных веяний в гигантской империи, простирающейся от Нила до Ганга… Интуитивно Александр стремился к синтезу культур и цивилизаций, и эта мечта вполне была реализована после смерти Александра. Город, носивший его имя, стал центром эллинистической культуры на несколько сотен лет.

Заложенная в 331 году до нашей эры, Александрия стала не только столицей нового Египетского царства. Заслуга ее перед мировой цивилизацией прежде всего состоит в том, что здесь впервые наука проявила себя как общий труд ученых. Это был качественно новый этап в развитии мировой цивилизации. В Александрии был создан так называемый Мусейон, прообраз будущих университетов. Сама мысль о создании учреждения для совместной работы ученых существовала еще со времен Пифагора, который основал некое "братство" — исследователи жили своего рода "коммуной" в специальном доме. Такие дома и назывались "мусейонами". Эта мысль была подхвачена Аристотелем, выступавшим горячим поборником совместной работы всех ученых в "храме науки"…

В александрийском Мусейоне жили ученые, находившиеся исключительно на содержании царского двора. Они занимались научной работой и изредка читали лекции желающим, делали сообщения о своих исследованиях. К концу II века до н. э. ученых было больше сотни, число же студентов колебалось в разные времена от нескольких сотен до нескольких тысяч. Руководил Мусейоном назначаемый царем верховный жрец Муз. Но наиболее значительной фигурой являлся БИБЛИОТЕКАРЬ, выбираемый Общим Советом из числа самых эрудированных в различных областях науки учёных.

Библиотека с самого начала была тем центром, вокруг которого и группировались труженики Мусейона. Она была не менее знаменита, чем сам храм науки. Библиотека в силу своего предназначения стремительно росла, ее фонды неуклонно пополнялись. Книги доставлялись в Александрию со всех концов античного мира. Их было так много, что пришлось построить новое здание для библиотеки вне стен Мусейона. К концу царствования Птолемея Филадельфа (середина III века до н. э.) в библиотеке было зарегистрировано более полумиллиона экземпляров. Многие исследователи считают, что к моменту завоевания Египта Юлием Цезарем их число возросло до одного миллиона…

В Александрийской библиотеке было собрано всё, что можно себе представить и всё, чего представить себе уже сегодня нельзя. Поэт Каллимах, самый видный представитель литературной школы Александрии, потратил всю свою жизнь на составление и обработку так называемого "Каталога писателей, во всех областях образованности, и трудов, которые они сочинили". Этот каталог занимает ни много ни мало… сто томов, и является самым полным списком книг библиотеки, который дошел до нас. "Каталог Каллимаха" охватывает все произведения греческой литературы, и научной, и художественной. Он свидетельствует о том, что в Библиотеке имелись и произведения "варваров" — книги халдейских, египетских и иудейских авторов. Прямо говоря — она была средоточием мысли не только всей той эпохи, но и предшествовавшей ей истории.

…Для того, чтобы в общих чертах уяснить себе ценность этого собрания, мало иметь только общее представление. Ведь ученые Мусейона — это прямые предшественники выдающихся мыслителей эпохи Возрождения. Здесь творили и делали свои открытия такие люди, как Эратосфен, знаменитый географ и хронологист. Именно он выработал знаменитый Юлианский календарь, введенный впоследствии в обиход по всей Римской империи. Аристарх Самосский, как уже говорилось, впервые в истории цивилизации выработал вполне современное представление о гелиоцентрической системе устройства мира, и его трудами пользовался сам Коперник. Александрийская школа медицины, к примеру, представленная самым крупным врачом-теоретиком древности Герофилом, совершила подлинный переворот в изучении "человеческой механики", чего бы ему никогда не удалось сделать в Афинах, где подобные учения преследовались всеми законами. И если уж говорить об эллинской математике, то стоит упомянуть еще об одном античном гении — известном каждому современному школьнику Эвклиде, который без сомнения предопределил развитие геометрии на две последующие тысячи лет… Об основных открытиях, сделанных всеми этими и другими не менее известными учеными, нам до сих пор известно только по цитатам и выдержкам, содержащимся в работах ученых более позднего времени…

Считается, что в первый раз Библиотека сгорела в 47 году до нашей эры, во время войны Цезаря против царя Египта Птолемея XIV, брата знаменитой Клеопатры. Эта версия проистекает из описаний историка Диона Кассия. Кассий упоминает, что тогда сгорели только "склады", или "кладовые книг"… Вполне вероятно, что в данном случае речь идет о существовавших тогда в Александрии книжных лавках или тюках книг, лежавших на пристани. Сам Юлий Цезарь написал о том, что пожар возник, когда он поджег египетский флот, и огонь благодаря сильному ветру, немедленно перебросился на набережную. Но сама Библиотека находилась далеко от берега, и потому вполне вероятно, что тогда сгорело лишь старое хранилище в Мусейоне, где содержался так называемый "подсобный фонд" основного хранилища.

О следующем пожаре нам известно от летописцев эпохи правления римского императора Аврелиана, который в 273 году уже новой эры вёл войну с царицей знаменитой Пальмиры — легендарной Зенобией. Но тогда библиотеку снова восстановили, и число книг, по некоторым источникам, в ней даже увеличилось. Таким образом она просуществовала еще триста лет, вплоть до вторжения арабов, однако арабы этих книг не уничтожали, иначе подобный акт насилия над исторической наукой и культурой всемирной цивилизации наверняка бы стал достоянием истории. Книги просто вывезли из здания Библиотеки, где была устроена мечеть, и дальнейшие следы этой уникальной во всех отношениях коллекции прочно, как кажется, теряются во тьме веков…

Между тем до наших дней дошло предание, что книги, выброшенные невежественными, но все же не лишенными признаков какого-то здравомыслия арабами, подобрали александрийские копты — арабские христиане египетского происхождения, которые, в отличие от византийских христиан или мусульман, прекрасно понимали историческое значение научного и культурного наследия исторических эпох. Эти самые копты собрали все книги и спрятали их в катакомбах, вырубленных в скальном массиве под Александрией, и которые на протяжении долгого времени служили им местом священных церемоний в честь бога Аписа — земного воплощения древнеегипетского Птаха, покровителя искусства и ремёсел. Однако версия эта всерьёз никогда и никем не рассматривалась, потому что в этих самых катакомбах до сих пор ничего не найдено.

История, рассказанная Лобре, проливает некоторый свет на эту проблему. То, чего не удалось сделать историкам, было совершено контрабандистами, иначе если эта вся история всего лишь плод чьего-то слишком уж богатого воображения, то откуда тогда, скажите, взялись "греческие книги", найденные на Мальте и Барбадосе, принадлежность которых к собранию Александрийской библиотеки доказана хотя бы тем, что все они за малым исключением присутствовали в "Каталоге Каллимаха"?

На эти вопросы никто из исследователей пока не имеет однозначного ответа. Если учесть, что "александрийский след" протянулся на многие тысячи миль от Египта и до самой Америки, то где гарантия того, что вдоль этого пути не отыщется еще некоторое количество столь желанных для науки ящиков? Ведь каким бы вместительным не был тайник на сгоревшем "Морро Касле", в нем не смогла бы поместиться и десятая часть сохраненных образованными коптами сокровищ.

Как бы там ни было, а история пожара на "Морро Касл" еще далеко не закончена. Сафферну, по его словам, еще предстоит, без сомнения, интересный разговор с бывшим доктором Ад Хаши — этот почтенный старик вовсе не выдумка Жана Лобре, как американец полагал ранее, он до сих пор живет и процветает в Каире, и с его помощью Сафферн надеется ознакомиться с теми секретами, которые в своё время помогли ему и доктору Банаму проникнуть в третий ярус Александрийских катакомб… Этой встречей журналист будет обязан своему другу, директору Каирского археологического музея Али Хассану. Также благодаря Хассану он узнал историю о тайных связях бывшего египетского короля Фарука с британскими контрабандистами от археологии, которым он до войны "сплавил" немалую часть сокровищ из разграбленных его подручными гробниц древних фараонов, и ныне представших перед нашедшими их археологами в совершенно плачевном виде. По словам Хассана, и следы остатков Александрийской библиотеки также ведут к этому самому титулованному мошеннику всех времен и народов.

Один из друзей Сафферна, профессор археологического центра в Сан-Диего Ньютон Бокс, занимаясь отбором материалов для своего собственного банка данных, однажды вдруг выяснил, что в Археологическом музее в Майями, где в настоящее время хранится труд Герофила под названием "Анатомия", несколько лет назад произошло довольно странное событие. 22 января 1992 года директора института Томаса Баллингсона посетил неизвестный и сообщил, что ему, якобы, известно местонахождение многих книг из Александрийской библиотеки. В подтверждение своих слов он предъявил директору фотокопии некоторых рукописей, и предложил музею "раскошелиться" на один миллион долларов — именно столько составляет ежегодный бюджет Археологического музея в Майями, выделяемый правительством. Изучив представленные фотодокументы, Баллингсон пришел к выводу, что все это — искусно сделанные фальшивки, о чем и уведомил полицию. Полицейские арестовали подозрительного незнакомца, который оказался… Робертом Данфилдом, тем самым американцем, про плодотворное и долгое сотрудничество с которым мне поведал накануне французский контрабандист Лобре…

Впрочем, полиция от Данфилда все равно ничего не добилась, и на его связи не вышла — авантюрист выдумал какую-то блестящую и абсолютно неопровержимую историю про розыгрыш, и его пришлось отпустить за неимением улик и доказательств. Зато Сафферн узнал координаты этого самого Данфилда, отправился в Саванну, где проживает девяностолетний мошенник, и провел с ним беседу. "Погоревший" уже один раз Данфилд не захотел откровенничать с журналистом, и Сафферну пришлось уехать ни с чем. Однако он не теряет надежды, ведь по большому счету дело только в деньгах, и если насчет книг из Александрийской библиотеки Данфилд не наврал, то дело не представляется таким уж и безнадёжным — главное, что "греческие книги" целы и невредимы.

Эпилог

Что еще можно добавить ко всему вышеизложенному? Расследование сущности одной проблемы, по большому счету, плавно перешло к изысканию истоков другой, поэтому можно вполне справедливо заключить, что в этой небольшой повести шел рассказ о двух важных делах одновременно, и дела эти связаны между собой, как знаменитые и неразделимые сиамские близнецы. Судьба Александрийской библиотеки занимает умы и сердца всех ученых в мире без исключения, но не только лишь эти люди желают сейчас напасть на след таинственных ящиков с греческими рукописями, хранившихся полтора тысячелетия в египетских пещерах. Есть на свете немало личностей, которым наплевать на интересы науки, и которыми движет только жажда единоличного обладания. Если в случае находки бесценная сокровищница древних знаний разлетится по многочисленным "личным коллекциям", то это будет означать, что Александрийская библиотека по-прежнему утеряна для всего остального человечества, и притом навсегда.

Однако основной целью моего рассказа была, конечно же, тайна печально известного пожара на лайнере "Морро Касл". Маркусу Сафферну пока еще не удалось поставить завершающую точку в своем расследовании, но можно смело полагать, что он это все же когда-нибудь сделает. Многие данные, полученные американским журналистом в результате этого расследования, еще нуждаются в доскональной проверке, но, по большому счету, тайны как таковой уже не существует. Действительной тайной является лишь то, что она до нынешнего времени еще не была разгадана.

КОНЕЦ ИСТОРИИ

Часть 3. Последний полет императорского сокола

Незарегистрированный рекорд дальности

…Эта история не типична для подобного рода исследований, вернее, НЕ СОВСЕМ типична. Почти все факты, на которых основана данная работа, причерпнуты из открытых публикаций, которые будучи рассмотрены каждая сама по себе, не смогут дать полной картины произошедшего в давние времена события. Исчезновение “Императорского сокола” загадкой, по сути, никогда ни для кого не являлось, и потому дело было закрыто еще в 1943-м году, но нашлись исследователи, которые, “препарируя” сохранившуюся информацию должным образом получили весьма интересную картину, несомненно достойную занять своё место во всемирной истории, в частности — истории если уж не Второй мировой войны, то в истории воздухоплавания — несомненно.

Глава 1. Находка археолога Поли

…Мишель Поли, сподвижник небезызвестного подводного археолога Робера Стеньюи из Бельгии, в 1969-м году предпринял экспедицию по поиску погибшего в 1739 году в устье Ла-Платы у берегов Уругвая испанского брига “Гильермо” с грузом золота на борту. Об этой экспедиции, продолжавшейся с перерывами более двух лет, исследователь написал книжку под названием “Сокровища капитана Пунтиса”. В июле 1967 года Поли, согласно его воспоминаниям, в сопровождении десяти членов экспедиции прибыл в Монтевидео, столицу Уругвая, и занялся сбором дополнительных данных, прибегнув, по обычаю, к услугам многочисленных местных архивов.

Первые пробные погружения у мыса Пунта-дель-Эста, где по преданию, погиб “Гильермо”, не дали никаких результатов. Аквалангисты обнаружили только старую немецкую подводную лодку времен второй мировой, но об ее обследовании не могло быть и речи — субмарина почти полностью ушла в песок, и на расчистку дна вокруг нее не было ни времени, ни средств[77]. В сентябре поиски переместились севернее, к Ла-Паломе, и тут Поли, кажется, подвернулась удача: среди донных скал на глубине 20 метров он обнаружил остатки какого-то деревянного парусника. Вот выдержки из книги, посвященные этому событию:

“…Наконец 25 сентября погода несколько улучшилась. Тони бросил якорь своей надувной шлюпки неподалёку от внешних рифов бухты Палома. Я спустился, немного покружил под водой — ничего. Определив по компасу азимут, взял курс на юго-восток к мысу Риачос. Напряженно вглядываюсь в морское дно, стараясь не замечать качающихся водорослей. Каждый раз, когда появляется расщелина в скале, я замедляю ход, отодвигаю парочку-другую камней, разгребаю песок. Но все впустую. Ветер и волнение свели видимость до двух-трех метров. Стрелка глубиномера колеблется где-то между 30 и 40 футами. Внезапно дорогу преграждает крутой выступ мыса Риачос… Я пробираюсь вдоль него в северном направлении до того места, где каменная платформа заканчивается огромной скалой. Моё внимание привлекает что-то светлое: свинцовая чушка!

…С трудом мне удалось перевернуть эту чушку: на верхней стороне стали заметны контуры пяти крестов — типичное испанское клеймо начала XVIII века! Я нашел-таки ее! Волна радости охватила меня, волна успокоения, почти облегчения. Первый раунд был за нами. Начнем же второй.

Я направился еще дальше, вниз по длинному и довольно узкому коридору, который вывел меня прямо к бронзовой пушке. Она лежала поперек прохода, наполовину засыпанная вездесущей галькой. В этом месте подводная платформа резко уходила вниз в направлении к мысу Риачос. Если корабль разбился здесь, то всё должно было скатиться на дно. Я двинулся дальше по склону и в конце его, в расщелине обнаружил вторую пушку. Я глядел на нее словно зачарованный, Бесформенные глыбы вросли в скалы, заполнили расщелины. Вокруг повсюду валялись покрытые ржавчиной ядра. Между камнями лежала золотая монета…

Для одного дня этого было вполне достаточно. Назавтра мы снова вышли в море. Пока Филипп фотографировал пушки, я поднял со дна круглый, серого цвета голыш. Повернул его и увидел, что это и не голыш вовсе, а почти неповрежденный манометр с алюминиевым корпусом и с нанесенными на шкале японскими иероглифами. Интересная находка, но — бесполезная. Я положил прибор на выступ скалы для последующей ориентировки.

В течение следующих дней Филипп обнаружил якорь, а я — еще несколько золотых монет. Однако те тонны золота и бриллиантов, что вез “Гильермо” в 1739-м, как в воду канули. Не было также никаких следов от корпуса. Пушки, что мы нашли, очевидно вывалились за борт еще до того, как бриг затонул.

— Что будем делать? — спросил Жак, когда мы собрались на совещание в конце дня.

Мы снова принялись рассуждать над тем, что вызвало такой разброс наших находок: пушек, ядер, монет и прочих обломков. И неожиданно мы поняли свою ошибку. Ну конечно же, “Гильермо”, спасаясь от свирепого шторма, попытался укрыться в подвернувшейся бухте и наскочил на уединенную скалу в юго-восточной ее части. Потом волны отбросили корабль назад, и во второй раз он налетел на скалы в северной части, где и развалился. Естественно, монеты из некоторых мешков должны были рассыпаться по всему дну. Они вывалились через разбитый корпус корабля, тем не менее основной груз затонул возле северных скал. По всей видимости, судно разломилось на две части, одну из них выбросило на камни, другую же волны протащили вдоль берега. Поиск следовало продолжать именно там.

Решение принято. Мы с Тони приступили к расчистке дна в огромном подводном гроте. И действительно, с первых же дней мы стали находить по две, четыре, а иногда и по восемь золотых монет. Серебряные монеты, пролежавшие в мешках почти три столетия, слиплись, морская вода сцементировала их, а штормы разбросали эти комы по бухте. Попутно нам попался титановый кислородный баллон, и тоже японского производства. Он лежал в расщелине скалы, словно притаившаяся и приготовившаяся х броску хищная рыба. Я взял его в руки. Иероглифы читать я не умел, но на донышке баллона я нашел выбитое в металле название фирмы, его изготовившей, написанное по-английски: “НАКАДЗИМА”. Я снова засунул его в расщелину и продолжил свои поиски.

10 октября мы снова наткнулись на предмет, который никак нельзя было отнести к вещам, вывалившимся из распоротого брюха погибшего испанского фрегата. Это была торчащая из песка дюралюминиевая лопасть винта с загнутым концом. Мне стало ясно, что передо мною — следы какой-то авиационной катастрофы, случившейся над этой бухтой. Я вспомнил про манометр и баллон, и подумал, что они имеют к новой находке отношение, может быть, самое непосредственное. Втроем мы отгребли песок и обнаружили, что это не одна лопасть, а целый трехлопастный винт диаметром около четырех метров. Концы у всех лопастей были загнуты, из чего было понятно, что самолёт не просто упал в море, а пытался совершить вынужденную посадку на воду. Следовательно, где-то должен быть и его корпус, и вряд ли он был погребен под слоем песка, также как и большинство наших находок с “Гильермо”, пролежавшие почти на поверхности дна более двух с половиной веков. Однако в тот день мы этого корпуса так и не нашли.

…Утром я посетил муниципалитет Ла-Паломы и выяснил, что никаких авиакатастроф в этом районе никогда зарегистрировано не было. Это было несколько странно. Филипп предположил, что мы наткнулись на следы какой-то загадки, или по крайней мере происшествия, оставшегося тайной для окружающих. Однако нашей целью в этой экспедиции не было раскрывать тайны, напрямую не связанные с поисками золота на “Гильермо”. В любом случае тратить на это деньги, отпущенные нашим спонсором, было неразумно. Я связался с дирекцией “Наутилуса”, финансировавшего наши поиски, и те запретили нам проводить самостоятельное расследование обстоятельств авиакатастрофы, потому что сезон подходил к концу, а главных сокровищ, невзирая на первые успехи, мы так и не обнаружили. В начале декабря экспедиция свернула свои работы до следующего года, и найденный пропеллер так и остался лежать на дне моря.

…В мае 1968-го мы вернулись в Палому и продолжили свои исследования. Винт по-прежнему лежал в песке, но мы почти не обращали на него внимания. Однако после того, как мы нашли двигатель от этого самолёта, кое-что стало проясняться…”

Француз отыскал те драгоценности, за которыми его посылали спонсоры из корпорации “Наутилус”, но что касается следов авиакатастрофы, то кроме покореженного винта и разбитого, насквозь проржавевшего двигателя под водой больше не нашел. На одной из лопастей, под слоем налипших на ней органических отложений, кладоискатели обнаружили еще одну надпись, сделанную на японском языке, подобные надписи они увидели и на неподверженных коррозии частях двигателя. Поли пошел дальше, по этим самым надписям, позже расшифрованным каким-то специалистом, он определил марку двигателя — ХА-115. В результате этого было сделано открытие, с названием которого вы можете ознакомиться в заголовке этого очерка.

Глава 2. Рождение рекордсмена

…Как известно, в послевоенной конституции Японии был пункт, запрещавший этой стране, “прославившей” себя на весь мир рядом разбойных нападений на соседние страны и владения западных империй, иметь не только собственную военную авиацию, но и заниматься какими бы то ни было разработками в этом направлении. Запрет налагался также и на разработки авиационных двигателей — отныне моторы для гражданских самолетов Япония вынуждена была импортировать из других развитых стран. Американцы после войны уничтожили абсолютно все самолеты и моторы к ним, произведенные японскими заводами, дело дошло до того, что даже для японских музеев осталась только техника, вывезенная некогда оккупантами в Штаты для изучения.

Двигатель ХА-115, обнаруженный Поли на морском дне у берегов Южной Америки, являлся чисто военной разработкой, он начал выпускаться в 1942 году фирмой “Накадзима хикоки К.К.” и предназначался только для армейских бомбардировщиков. Однако в том же году были разработаны более мощные двигатели, и в результате ХА-115 были оснащены только улучшенные модификации распространенного в войсках бомбардировщика-штурмовика “Кавасаки-99”. Естественно, очень трудно предположить, что какой-нибудь “Кавасаки-99” в каком бы то ни было году пытался сесть на воду в море у берегов Уругвая в десяти тысячах миль от Японии… К тому же ни на одном самолете этого типа не стояли воздушные винты такого гигантского размера, какой имел пропеллер, найденный Мишелем Поли. Однако изучив некоторые материалы, касающиеся развития японской авиации во время второй мировой войны, я выяснил, что характеристики покоящихся на дне бухты Палома двигателя и винта вполне соответствуют другому японскому самолёту тех лет: это был Тачикава Ки-77…

Этот выдающийся самолет, построенный японцами в количестве всего лишь двух экземпляров, вполне может заинтересовать любителей не только авиации, а и почитателей всяческих рекордов вообще, Ибо этот самолет в условиях страшнейшей войны побил рекорд, достижению которого были посвящены усилия всех авиационных держав мира в 30-е годы. Короче говоря, Ки-77 был САМЫМ ДАЛЬНИМ самолётом в мире, что и доказал на деле. Оба экземпляра были оснащены двигателями ХА-115, и один экземпляр этого рекордсмена находится сейчас в музее Токийского авиационного института, а другой затерялся где-то в бескрайних просторах океана, и до сих пор все, кто соприкасался с официальной историей, считали, что океан этот — Индийский.

История создания Ки-77 традиционна, и вместе с тем несколько необычна. Перед японскими конструкторами никогда не ставились задачи кардинального увеличения дальности полета создаваемых ими летательных аппаратов, как было в СССР при создании знаменитого АНТ-25, летавшего в Америку через Северный полюс, или английского Виккерс “Уэллесли”, открывшего сверхдальнюю трассу Лондон-Сидней в 1935-м году. Создание этих самолетов диктовалось практическими соображениями, которыми были озабочены армии этих государств, считавших друг друга потенциальными противниками в будущей войне. Вооруженным силам Японии, как ни странно этого говорить, такие проблемы были чужды. Вопросы стратегии были не их коньком. Идея разработки рекордного самолета родилась в голове сугубо штатского человека — редактора газеты “Асахи Симбун”, принадлежавшей одноименному телеграфному агентству — Кумото Синидзу.

Это было в 1939 году, а в следующем, 40-м, вся Япония готовилась к празднованию 2600-й годовщины правления императорской династии. Синидзу вместе с руководителем авиационного отдела концерна Куоми Каватихо, к которому обратился за консультациями в этом вопросе, предложил эту идею самому руководству, и это самое руководство решило, что в идее присутствует некое рациональное зерно. Для привлечения внимания мировой общественности к национальному юбилею и на самом деле следовало провести какую-нибудь широкомасштабную акцию мирового значения, хотя бы какой-нибудь беспосадочный полёт на дистанцию, недоступную ни одному самолету в мире.

Дело завертелось. Проблем, по крайней мере особенных, с постройкой самолета не предвиделось, и даже заранее был выбран маршрут намечающегося перелета. Однако из-за начавшейся мировой войны европейские города, как конечные пункты перелета, пришлось исключить, и перелет решено было совершить по маршруту Токио — Нью-Йорк длиной 15 тысяч километров.

Работа над проектом пошла полным ходом. “Асахи” финансировала программу и одновременно завязала тесное сотрудничество с исследовательским институтом аэронавтики при Токийском университете. Там занялись разработкой схемы и аэродинамическими расчетами рекордного самолета, получившего обозначение А-26 (А — “Асахи”, 26 — первые две цифры 2600 года, соответствующего в японском календаре 1940-му).

Однако техническая база института была все же недостаточно подготовленной для того, чтобы самостоятельно построить такой сложный и во многом революционный самолёт. Возникшие проблемы показали, что требовалась поддержка специализированной авиастроительной фирмы. Нельзя, конечно, сказать, что столь грандиозный проект мог остаться незамеченным в штабе ВВС армейской авиации. Руководителям японской военной верхушки понемногу становилось ясно, что как ни крути, а без стратегической авиации в будущей войне все-таки не обойтись. После недолгих прикидок военные взяли проект под свое крыло, и он попал на стол авиационных конструкторов одной из самых передовых японских фирм того времени — фирмы “Тачикава”. За ходом работы наблюдала специально созданная координационная комиссия во главе с ведущим японским теоретиком воздухоплавания — доктором Токийского университета Хэндо Кимура. Таким образом проект получил второе дыхание.

Согласно требованиям, А-26 должен был иметь максимальную дальность полета не менее 15000 километров — в то время путь такой протяженности без промежуточной посадки не мог преодолеть ни один самолет в мире. В будущей машине закладывались самые передовые достижения в области аэродинамики и технического исполнения. Для А-26 выбрали схему двухмоторного моноплана, ламинарный (утонченный) профиль крыла, существенно понижающий сопротивление воздуха на больших высотах, герметичную кабину самой совершенной конструкции. В качестве силовой установки были выбраны находившиеся еще в стадии проектирования новейшие двухрядные 14-цилиндровые “звёзды” (двигатели воздушного охлаждения) Накадзима ХА-115. Общий запас топлива должен был составлять около 12 тонн, а кроме этого был предусмотрен грузопассажирский салон на 6 человек, что заметно выделило А-26 среди других рекордных самолётов тех лет.

…Однако задача, поставленная перед японскими инженерами, оказалась настолько трудна, что самолет к сроку поспеть никак не мог. Празднование годовщины императорской династии провели без сверхдальнего перелета, однако от идеи никоим образом отказываться не собирались. С самого начала разработчики столкнулись со многими проблемами — во-первых пришлось отказаться от установки на двигатели высотных турбокомпрессоров, что снизило потолок полёта самолета с 13 до 9 тысяч метров. В связи со значительным удлинением крыла, вдвое превышавшим габариты фюзеляжа (30 метров против 15-ти) — его переделывали и усиливали более двадцати раз. Проблемы появлялись в самых неожиданных местах, в таком виде самолет пускать на испытания было нельзя. Больше года его продували в аэродинамической трубе, исправляя допущенные ошибки — и это было вполне закономерно, учитывая абсолютную новизну идеи.

Таким образом прошли предвоенные годы, а после нападения японского флота на американский Пирл-Харбор и вступления Империи Восходящего солнца во вторую мировую войну, идею задвинули на заднюю полку, так как вся авиапромышленность оказалась загруженной военными заказами чисто тактического назначения. Наступила весна 1942-го, а судьба А-26 так и не была определена…

Однако к лету всё коренным образом изменилось. После ужасного поражения флота адмирала Ямомото при Мидуэе 4-го июня 1942 года японские генералы решили перехватить инициативу из рук дискредитировавших себя адмиралов и потребовали у своего руководства создания стратегических бомбардировщиков для налётов на территорию США. Вся программа перешла под полную юрисдикцию военных, и работа пошла с удвоенной скоростью.

Но спешка отрицательно сказалась на доводке столь уникальной машины, и с многочисленными проблемами справились только лишь к 1943 году. В течение всей зимы самолёт, получивший к этому моменту армейское обозначение Ки.77, прошел все испытания, в ходе которых были устранены абсолютно все неполадки. Конструкторы ликовали — самолет получился идеальный. Первый пробный перелет на дальнюю дистанцию состоялся в феврале. Он продолжался целых 10 часов. Затем состоялся второй — 20 марта. В ходе этого перелёта машина перелетела в Сингапур, преодолев за 19 часов более шести тысяч километров. Летом было решено совершить первый перелёт по трассе Сингапур-Берлин. Сами японцы назвали эту трассу “Сэйко”, что переводится как “Успех”, а саму машину почетным именем: “Императорский сокол”.

30 июля, стартовав с аэродрома Фусси в Токио, машина снова улетела в Сингапур. Там “Императорского сокола” готовили к сверхдальнему перелёту целую неделю, и наконец 7 июля после последнего технического осмотра Ки.77 взял разбег по длинной бетонированной полосе сингапурского аэродрома, и тяжело взлетев, медленно растаял в безбрежной синеве горячего тропического неба…

Глава 3. Брат рекордсмена

Экипаж Ки.77 состоял из пяти человек, и его возглавил один из лучших асов армейской бомбардировочной авиации Японии подполковник Сендзу Нагимото. На борту в качестве пассажиров находились также три представителя штаба ВВС — генералы Йосида, Симидзу и Набудизе Касииди. Никто тогда из провожавших самолет в этот полет старались не думать об опасностях, подстерегавших его в пути. Однако до Германии “Императорский сокол” так и не долетел. По официальной версии, где-то над Индийским океаном он был перехвачен английским истребителем и сбит.

…Возвращаясь к судьбе всего проекта, следует добавить, что после провала операции по доставке официальных представителей армии в Берлин интерес штаба ВВС к нему резко охладел. Заказов на постройку других экземпляров больше не поступало, но в руках армии все еще оставался первый прототип, на котором опробовали двигатели и прочее оборудование. Генералам он не был нужен, и они передали его концерну “Асахи”, с которым и была связана идея появления этого самолета на свет.

Весной 1944 года руководства концерна приказало летчикам своего авиационного отдела начать серьёзную подготовку А-26 к перелёту — оно словно предчувствовало предстоящий закат японского авиастроения, и решило во что бы то ни стало воплотить в жизнь свою давнюю мечту об установлении мирового рекорда дальности. Однако военные действия, приближавшиеся к Японским островам, не позволяли выбрать подходящий безопасный маршрут. Решили остановиться на небольшом замкнутом, в Манчжурии, связывающем города Сингкинг, Пхеи-Чен-Ту и Харбин, общей протяженностью 865 километров.

…2 июля 1944 года в 9 часов 47 минут утра, разбежавшись по бетонке в Сингкинге, рекордсмен отправился в полёт. Моторы вели себя прекрасно. За пятьдесят семь часов беспосадочного полёта “Императорский сокол” сделал по трассе 19 замкнутых кругов — всего 16435 километров… К слову сказать, что после приземления в баках оставалось еще почти тонна топлива, и этого топлива хватило бы на целых две тысячи километров!

Долгое время об этом полете, побившем все мыслимые и немыслимые рекорды, никому в мире не было известно. И только после капитуляции Японии 15 августа 1945 года американские эксперты получили полную информацию по Ки.77. Однако его рекорд, несмотря на полученную документацию, не признала международная федерация всемирных авиационных рекордов ФАИ — ведь ею регистрировались только полёты по прямой… К тому же сама она во время войны бездействовала.

Уникальный самолет тем временем доставили в порт Йокосука, аккуратно демонтировали его и погрузили на корабль, отправлявшийся в США. Долгое время он проходил всесторонние летные исследования на американских полигонах, и только в середине 50-х возвратился на родину. Единственный винтовой самолет, который впоследствии побил рекорд Ки.77 был американский сверхлёгкий “Вояджер-2”, совершивший в 1986 году первый в истории кругосветный полёт.

Глава 4. Короткий бой над Цейлоном

…Итак, мы выяснили, что Тачикава Ки.77 (или А-26, кому как хочется) без преувеличения мог облететь почти пол земного шара без посадки, и вполне способен был без всяких усилий очутиться у берегов Южной Америки. За всю историю собственной авиации японцы построили только два экземпляра этого самолета, один из которых и поныне хранится в музее, а второй бесследно сгинул якобы где-то в бескрайних просторах Индийского океана. Но чем больше исследователи раздумывали над интригующей находкой кладоискателя Мишеля Поли, тем больше сомнений посещало их головы. В принципе, не так уж и важно на данном этапе, ЧТОИМЕННО понадобилось японцам в Южной Америке в далеком 1943 году, сейчас же нам интересен только один вопрос: так ли уж достоверны сведения англичан, заявлявших об уничтожении Ки.77 летом 43-го над Индийским океаном?

…Исходя из сведений, которые вполне свободно можно причерпнуть из специальной литературы, в которой печатались после войны документы, касающиеся того трагического перелета под многообещающим, но не оправдавшимся названием “Успех”, можно вполне резонно предположить, что “Императорский сокол” никак не мог появиться именно над Цейлоном. Согласно копии полетной карты подполковника Нагимото, сохранившейся в Японии, маршрут, разработанный в штабе ВВС в Токио, был проложен так, что он не соприкасался с границами ни одной зоны английских ПВО не только в Индийском океане, но и в любой другой точке. Значительная часть пути пролегала над открытым океаном и над пустынными районами Ирана и Турции. И тут вдруг откуда ни возьмись взялся этот самый английский истребитель! Чепуха какая-то, сказка для дошкольников.

Все источники, из которых по этому поводу черпают информацию любители военной истории, ограничиваются одним-единственным, но колоссально авторитетным утверждением: был сбит АНГЛИЙСКИМ ИСТРЕБИТЕЛЕМ, и всё тут! Некоторые, более осторожные, делают, правда, оговорку: по-видимому. А раз так, то кто может с полной уверенностью утверждать, что был сбит именно Ки.77, причем именно английским истребителем?

…Английский исследователь Ральф Тэлбот, который написал по истории авиации более трех десятков интересных книг, и отец которого сам воевал в свое время в Бирме и в Бенгальском заливе, ничего никогда не слышал об этом самом японском рекордном самолёте, который был сбит английским истребителем во время перелета из Сингапура в Германию 7 или 8 июля 1943 года. Он наводил по этому поводу многочисленные справки, и результаты его изысканий вошли в монографию “Британские ВВС в Бенгальском заливе, 1941-45”. Если перечитать те моменты, которые относились к интересующему нас периоду, то можно быстро обратить внимание на весьма занятное сообщение, которое поступило от пилота Томаса Харриса, и на котором, кстати, и основывается расхожее мнение по поводу перехвата Ки.77. Харрис служил в подразделении ПВО базы Тринкомали на Цейлоне, и датировал свое сообщение 7 июля 1943 года, а именно в этот день, как известно, Тачикава как раз должен был находиться над Индийским океаном где-то поблизости от этой точки. Рассказ Харриса следует привести тут целиком и без значительных сокращений. Вот он.

“…Мы с ребятами гоняли в футбол на лётном поле, когда из динамика аэродромного репродуктора раздался щелчок, и металлический голос диспетчера произнес:

— Дежурному звену капитана Нельсона немедленно прибыть в оперативный штаб на предполетный инструктаж. Готовность к вылету в 10.00.

Нельсон с раздражением зафутболил мяч в сторону диспетчерской.

— Пошли, ребята! — сказал он и махнул рукой. — Доиграем, если вернемся.

В штабе нам сообщили следующее: со стороны Суматры, оккупированной японцами, приближается вражеский высотный разведчик — об этом сообщили с подводной лодки, патрулирующей в Бенгальском заливе. По всей видимости, целью разведчика является вовсе не Цейлон, так как самолет держал курс гораздо южнее — к секретной базе нашего флота в Мале на Мальдивских островах. Однако этой ночью над Мале пронесся страшной силы ураган, который стёр с лица земли тамошний аэродром вместе с самолетами, и потому кроме наших “спитфайров” перехватить неприятельский самолет в этом районе было больше некому.

Мы забрались в свои “девятки”[78] и через десять минут стартовали. По всем расчетам, нам предстояло лететь над океаном около часа, но уже через десять минут у замыкающего начались перебои в работе мотора. Он отвалил, намереваясь возвращаться, и Нельсон приказал Боутингу сопровождать его. Таким образом нас осталось всего двое.

Испытывая легкую досаду, я повел свою машину за Нельсоном. Сколько раз мы совершали тренировочные полеты над океаном, все всегда было в порядке, и надо же такому было случиться, причем в самый ответственный момент! Я прекрасно понимал, что нас двоих с Нельсоном для перехвата разведчика будет маловато — японские самолеты этого типа отличались повышенной живучестью, высотой полета и скоростью. Но делать ничего больше не оставалось. База в Мале оставалась нашим единственным стратегическим козырем в этом регионе, и никоим образом нельзя было допустить к ней японскую разведку.

Тем временем вражеский самолет заметили еще с одного корабля, и по радио с него информировали, что будут нас на него наводить. Разведчик шёл на большой высоте, порядка восьми-девяти километров, он быстро приближался к Мале, но мы имели шанс его опередить. Мы запустили турбонагнетатели и увеличили угол подъёма. Я пристально вглядывался в голубизну неба, пока не услыхал в наушниках голос Нельсона:

— Вот он!

Я повертел головой и увидел слева белую нить конверсионного следа, разматывающуюся позади еле заметного блестящего пятнышка. Нельсон сообщил на базу, что цель захвачена.

— Давайте, парни! — сообщили нам снизу. — Цель — ваша, только забирайтесь повыше.

Я взглянул на высотомер. Стрелка показывала уже 25 тысяч футов (восемь километров). Мотор надрывался в разреженном воздухе, и его стенания не мог заглушить даже вой компрессора, автоматически переключившегося на вторую скорость. Начали мерзнуть ноги, обутые в теплые ботинки. Я снял ноги с педалей, и чтобы усилить кровообращение, потопал ими по полу кабины. На остеклении фонаря сверкнули кристаллы инея. Наконец мы достигли высоты, на которой шел японец, и разошлись в стороны, намереваясь захватить его в клещи.

Благодаря нашей разведке, я хорошо различал практически все типы японских самолетов, особенно разведывательных, но поглядев на этот, сразу понял, что сейчас перед моими глазами находится нечто кардинально новое. Это был приземистый двухмоторный моноплан[79] с крыльями такого размаха, что это казалось неправдоподобным. Никаких следов оборонительной пулеметной или пушечной установки, по крайней мере в задней полусфере, я не обнаружил, и это меня очень насторожило. Японец делал не более двухсот пятидесяти узлов (450 километров в час), к тому же он шел на гораздо меньшей высоте, чем обычно появлялись японские разведчики. На что он рассчитывал? Нельсон, вероятно, думал о том же, потому что он предупредил меня:

— Не высовывайся пока. Я начну первым.

Я сбавил обороты и немного отстал, но как только командир начал разворот для производства атаки, японец качнул крылом и сделал глубокий вираж в мою сторону. Я шарахнулся от него, и сразу же потерял метров сто высоты, за что получил от командира короткий нагоняй.

— Сядь ему на хвост, — успокоившись, приказал Нельсон. — И сделай пристрелку. Посмотрим, что он станет делать.

Пока я наверстывал упущенные метры, вражеский разведчик выровнялся, но курса не изменил. Обычно японские пилоты, когда понимали, что им собираются сесть на хвост, поворачивали назад, отстреливаясь из всех пулеметов и до предела увеличивая скорость. Наш же с Нельсоном “подопечный” избрал другую, совершенно непонятную тактику. Он увеличил скорость, правда не намного, и принялся набирать высоту. Однако по нам пока еще не было сделано ни единого выстрела, я упорно не видел ни одного пулемета, развернутого в мою сторону. Как только я попытался зайти японцу в хвост, он снова сделал резкий поворот в мою сторону, и я поразился его потрясающей маневренности — такой увертливостью не отличались даже японские двухмоторные истребители, не говоря уже о бомбардировщиках и скоростных разведчиках. Положение для нас усугублялось тем обстоятельством, что наши одномоторные “спитфайры” на такой большой высоте были крайне неустойчивы, и любой достаточно резкий маневр грозил свалить машину в штопор, что было совершенно нестрашно самолету, снабженному двумя симметрично расположенными моторами.

Нельсон кружил над нами и всё видел, но от реплики на этот раз воздержался. Японец снова пошел прежним курсом, оставив меня далеко позади. Я понял, что справиться с ним будет непросто. Нужно было менять тактику.

Но Нельсон был иного мнения.

— Попробуй еще раз. — приказал он.

— Так мы долетим до самого Мале. — огрызнулся я.

— ПОПРОБУЙ ЕЩЁ РАЗ. - повторил командир. — Иначе это придется сделать мне.

В его голосе я услышал плохо скрытые нотки раздражения — он не переваривал ослушания подчиненных даже в мелочах. Вместе с этим он тоже, видимо, понимал, что японский пилот может оказаться опытнее нас, и это задевало его самолюбие. Мне пришлось подчиниться, хотя я предвидел результаты этой попытки. Но тут в мою голову пришла идея поднырнуть под японский самолет и попытаться расстрелять его снизу. Я решил так и сделать, хотя предприятие было слишком рискованным — у японца на пузе вполне могла быть спрятана целая пушка, такие случаи бывали, и они стоили жизни самым лучшим нашим асам.

Однако иного выхода я не видел. Приходилось полагаться исключительно на удачу.

Я сделал обманный маневр, и когда японец снова развернулся, я сделал резкий крен вправо, и рискуя попасть в спутную струю его моторов, буквально прилип к его фюзеляжу снизу. Я прямо впился глазами в его серебристое днище, ожидая когда из замаскированной амбразуры в меня упрется смертоносное дуло пушки или пулемета. Японец, видимо, потерял меня из виду, он также резко выровнялся, и я почувствовал себя спокойнее.

Теперь начиналось самое главное. Мне следовало быстро, но крайне осторожно убрать газ, м как только между нами образуется метров десять или пятнадцать, резко задрать нос “спитфайра” и “замочить” по японцу из всех шести пулеметов. Этот маневр я произвел безукоризненно, но когда на вражеский самолет обрушился шквал огня, то я поразился произведенным эффектом, вернее, отсутствием такового. Я видел, как мои 12-миллиметровые зажигательные пули отскакивали от фюзеляжа разведчика, крыльев, гондол моторов, и с противным визгом уносились прочь в пустое небо. Когда он вышел наконец из прицела, то с виду оставался таким же невредимым, как и до начала атаки. Я понял, что машина бронирована выше всяких пределов, и это в какой-то мере объясняло столь относительно малую её скорость и небольшой по сравнению с другими стратегическими разведчиками потолок. Теперь стало ясно, для чего у этой машины столь длинные крылья — это помогало перегруженному бронёй самолёту подолгу держаться в воздухе и залетать на такие огромные расстояния.

Однако это все меня никак не могло утешить. Я разочарованно плелся за японцем, не зная, что еще предпринять, как вдруг услышал в наушниках возбужденный голос Нельсона:

— Отверни!

Я мигом сообразил, в чем дело, и когда начал разворачивать свой “спитфайр” с набором высоты, то краем глаза увидел, что истребитель Нельсона, как коршун, обрушился на японца сверху, и все его пулеметы изрыгали из своих жерл такой убийственный огонь, какой только что вел и я сам. Внезапно меня ослепила яркая вспышка, и я понял, что японец взорвался. Гигантские крылья сложились, словно картонные, разваливающийся фюзеляж, кувыркаясь, устремился в свой долгий полет к океану. Ни один член японского экипажа с парашютом не выбросился, из чего я заключил, что все погибли при взрыве. Я поискал глазами “спитфайр” командира и пристроился к нему. Мы делали над падающими обломками вражеского самолёта широкие круги, пока их не поглотила пучина океана, и только убедившись в том, что из экипажа никто не спасся, повернули домой.

Задание было выполнено”.

…Изучая этот кусок из книги Ральфа Тэлбота, где Стив Харрис так красочно описывает сбитие японского самолета, опытный специалист наверняка поймет, что в тот день прославленным английским пилотам повстречался явно НЕ ТОТ “Тачикава”. Например, оба пилота, участвовавших в перехвате, так и не смогли подробно описать самолет, сбитый ими над Индийским океаном. Тэлбот приводит эскиз, нарисованный Нельсоном, и этот рисунок мог изображать любой двухмоторный самолет той поры, имеющий однокилевое оперение и низкорасположенный центроплан[80]. Единственным аргументом в пользу версии относительно расправы именно с Ки.77 являлось только наличие у японца “огромной величины крыльев”. Да, аргумент этот весом, но далеко не так бесспорен, как кажется. Дело в том, что у японцев в разработке находилось несколько похожих самолетов с большим размахом крыльев, и одним из них был стратегический разведчик флота R3T1 “Сакуридан”, который к версии о непричастности к этому акту подходил более всего.

Первым в рассказе Харриса смущает тот факт, что у сбитого его командиром разведчика крылья “сложились как картонные”. Этот мелкий, на первый взгляд, факт, при умелом с ним обращении может иметь решающее значение. Изучив конструкцию Ки.77 (который, как известно, был построен только в двух экземплярах), можно выяснить, что крылья у этого самолёта не могли сложиться ни при каких обстоятельствах. Во-первых, Ки.77 — классический низкоплан, то есть самолет, крылья которого крепятся к нижней части корпуса. Это автоматически означает, что у такого самолета прочность центроплана по сравнению с другими конструкциями повышено минимум вдвое, так как низкорасположенный центроплан — конструкция неразъёмная, и простирается от одной консоли крыла до другой. Из этого следует, что крылья у этого самолёта никак не могли сломаться, тем более в районе центроплана (как явствует из рассказа Харриса и Нельсона) даже в результате прямого попадания крупнокалиберных авиационных снарядов, а такие снаряды, как впрочем и любые другие, на “спитфайрах” отсутствовали, были только относительно мелкокалиберные американские 12-мм зажигательные пули, которые (опять же по свидетельству Харриса) не смогли пробить даже относительно тонкую авиационную броню, не говоря уж о крепких многослойных ланжеронах[81] из закаленного металла…

Во-вторых, судя по описаниям англичан, в результате удачного попадания у японского самолёта взорвались топливные баки. Однако у Ки.77 топливные баки не располагались в фюзеляже, так как это был самолет не боевой, и все пространство в фюзеляже было занято кабиной лётчика, навигационным оборудованием и вместительным пассажирским салоном. Потому топливо, необходимое Ки.77 для полета, находилось ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО в крыльях, как у обычного гражданского или транспортного самолета тех лет. При отсутствии какой бы то ни было брони, о которой идёт речь в рассказе английских пилотов, эти баки, не имея самого примитивного протектирования, рванули бы так, что там просто нечему было бы складываться. Так что версия насчет сбитого англичанами возле Цейлона “Императорского сокола” не выдерживает, мягко выражаясь, абсолютно никакой критики.

R3T1 “Сакуридан”, также как и Ки.77, был построен только в двух экземплярах. История его появления на свет такова: когда в начале 40-го японские адмиралы прослышали о том, что их сухопутные коллеги курируют некий перспективный проект с целью заполучить в свои руки суперстратегический разведчик-бомбардировщик, они никоим образом не могли остаться от этого в стороне. Так как традиционный поставщик разведывательных самолетов для императорской армии и флота — фирма “Мицубиси” — была в тот момент загружена более срочными заказами, то было решено прибегнуть к услугам той же “Тачикавы”, которая всегда разрабатывала технику исключительно для армии. “Тачикава” никогда не занималась разработкой морских самолётов, но флотские адмиралы прислали на завод нескольких ведущих инженеров с “чисто морской” фирмы “Каваниси”, чтобы те помогли адаптировать сухопутный А-26 к требованиям морской войны. Изначально приняв за образец проект армейцев, эти специалисты разработали совершенно новую модель, которая походила на А-26 только внешне, да и то в незначительной степени.

К началу 1943 года был готов первый прототип “Сакуридана”, который прошел заводские испытания и был направлен на испытания фронтовые. Тем временем изготовили второй самолет этого типа, и с этого экземпляра планировали начать серию. Его также отправили на фронт, где оба самолета осуществляли дальнюю разведку акватории Бенгальского залива, выслеживая пути перемещения британского флота и авиации.

В мае прототип “Сакуридана” потерпел катастрофу при посадке на аэродроме в Сабанге и полностью сгорел, а сведений о предсерийном самолете не сохранилось. Американцам или англичанам он в руки не попал, остались только эскизы конструкторского бюро и некоторые документы по результатам испытаний на заводе. В конце концов флот решил отказаться от нового самолёта “ввиду неудовлетворительности результатов фронтовых испытаний”. Одним из недостатков, указывавшихся в отчёте, была явно не отвечавшая требованиям заказчика прочность лонжеронов крыла большого размаха, неспособного выдержать значительную броневую нагрузку, и с этой проблемой конструкторы так и не смогли справиться…

…Итак, мы прекрасно видим, что от “Сакуридана” остались одни лишь воспоминания. Первый экземпляр этого самолета “благополучно” был уничтожен, но вот куда именно подевался второй самолёт — этого никто сказать так никогда и не смог. Зато с полным основанием можно предположить, что это именно его “спустили с небес” на дно Индийского океана неподалеку от Цейлона два английских “спитфайра”, и случилось это именно 7 июля 1943 года.

Следы “Императорского сокола”, однако, теряются. Над Германией в конечном итоге он так и не появился, это не подлежит сомнению, иначе и не было бы всей этой истории. Не появился он также нигде больше, ни в одной точке земного шара. Как сказал некогда один не лишенный воображения умник по совершенно иному поводу, японский “рекордсмен” “…исчез также безвозвратно, как если бы улетел на Марс…”

Глава 5. Секретный маршрут

…Если считать факт обнаружения обломков Ки.77 у берегов Южной Америки установленным, то теперь возникает другой справедливый вопрос: что понадобилось японскому самолету, хоть и не совсем военному, но разработанному для вполне конкретных военных целей и “загруженному” весьма высокопоставленными офицерами Генерального штаба в самый разгар второй мировой войны у берегов далёкого (и нейтрального пока) континента? Сами понимаете, случайно залететь он туда не мог. От Сингапура до Ла-Платы по прямой почти 15 тысяч километров, но это вовсе не было абсолютным пределом для “императорского сокола”. С тем запасом топлива, что имелся у него на борту, самолет мог вполне спокойно долететь и до острова Пасхи, хотя для этого ему понадобилось бы преодолеть высокогорный массив южноамериканских Анд. Но, видимо, японского пилота не интересовал этот пустынный клочок суши. Принять такой тяжелый самолет могла только специально подготовленная бетонная полоса, а такая полоса, как я выяснил, и в наши времена имеется только в трех крупных городах, расположенных неподалеку от места крушения Ки.77 — это уругвайский Монтевидео и аргентинские Буэнос-Айрес и Ла-Плата. Конечно, можно было бы допустить, что японцы направлялись гораздо дальше, в Росарио, например, Кордову или чилийский Сант-Яго, но если выбирать объекты в порядке их наибольшей вероятности, то следует остановиться или на Монтевидео, или на Буэнос-Айресе.

Как известно, летом 1943 года и Аргентина, и Уругвай состояли с Японией в довольно прочном мире, и находились в этом состоянии вплоть до самого конца всей мировой войны, когда судьба держав Оси ни для кого секрета уже не представляла[82]. Объявить же войну Японии президентам этих стран пришлось не из-за нелюбви к японскому императору Хирохито, а по причинам сугубо экономического характера — любой стране, объявившей войну хотя бы за одни сутки до капитуляции противника по международным законам полагался весьма изрядный “кусок” привилегий в системе перераспределения международной торговли, а кроме того и аргентинцам, и уругвайцам до ужаса не хотелось отдавать Штатам многочисленные японские и немецкие торговые корабли, “застрявшие” в их портах с началом войны на Тихом океане. Так что, учитывая отношения воюющей против Америки Японии с этими двумя южноамериканскими странами, можно вполне обоснованно заключить, что японцы в течение всей войны имели и с Аргентиной, и с Уругваем вполне полноценные экономические и политические связи. А раз так, то ничего удивительного в посещении аэропортов этих стран японских самолетов быть не может. Весь вопрос заключался только в том, что авиация Японии просто не “доставала” до Монтевидео или Буэнос-Айреса…

Правда, оставались и морские пути для налаживания связей, однако об опасности этих путей в те годы говорить не приходится. Весь американский континент с “головы и до самого хвостика” патрулировался ВМС союзников, и в устье Ла-Платы незаметно проскочить могла разве что подводная лодка. У японцев, для того, чтобы обеспечить полноценную связь с южноамериканскими нейтралами, оставался только один океан — пятый, то есть небо.

Существует версия о том, что когда Гитлер узнал о провале воздушного моста между Токио и Берлином летом 1943 года, он приказал срочно модернизировать новейший четырехмоторный бомбардировщик Мессершмитт-264, который к тому времени имел официальное название “Америкабомбер”[83], в сверхдальний рекордный самолёт, чтобы совершить то, что не удалось сделать японцам. Для того времени это был также выдающийся проект, хотя он и уступал японскому Ки.77 по многим параметрам. Правда, он превосходил своего заокеанского “собрата” по максимальной скорости, но дальность полета составляла всего 15 тысяч километров (против 18 тысяч у японца). Невзирая на четыре мощных двигателя, работающих на смеси угольной пыли с бензином, его потолок был существенно ниже, да и управляемость была недостаточной.

Тем не менее именно на этом самолете Гитлер в 1944 году вознамерился посетить Токио, и хотя этому помешало неудавшееся печально знаменитое покушение, когда группа высокопоставленных мятежных офицеров вздумала подорвать своего фюрера бомбой, факт существования и готовности к применению этого самолета место имел. Расстояние от Берлина до Японии “Америкабомбер” мог покрыть максимум за тридцать часов, а при попутном ветре и того меньше — за сутки. Все зависело только лишь от опытности пилота и надёжности двигателей…

С японцами дело обстояло не хуже, и даже лучше. В отличие от своих германских коллег, японские пилоты имели колоссальный опыт полетов над океанскими просторами на дальние и даже сверхдальние расстояния, мотор ХА-115 хоть и не пошел в большую серию, но был гораздо надежнее многих немецких. Выбирая секретный путь в Южную Америку не через Тихий океан, где “Императорскому соколу” предстояло бы пробираться через зону многочисленных островов, перенасыщенных эффективными средствами американской ПВО, а через южную часть Индийского и Атлантического, начисто лишенных подобных” сюрпризов”, японские пилоты также значительно сокращали себе путь — ни много ни мало на 2 тысячи километров по сравнению с тихоокеанским, а это при крейсерской скорости немногим более 220-ти узлов (400 км. ч.) составляло целых 7 часов полётного времени! Понятно, аналогичный перелет в Берлин на виду у изумленных союзников по антигитлеровской коалиции высоко поднял бы акции Империи Восходящего Солнца в глазах неприсоединившихся нейтралов, продемонстрировав мощь техники блока Оси (что было бы совершенно нелишним в свете выхода как раз в те дни из блока “обанкротившейся” Италии…)

Тем не менее “Императорский сокол” очутился не в Берлине, а у берегов Южной Америки. Факт посещения японским самолётом Уругвая или Аргентины в мировой истории отражения тоже не имел, даже если бы для приема этого самого самолета была задействована взлётно-посадочная полоса какой-нибудь секретной авиабазы, что, правда, весьма и весьма сомнительно. Остается предположить только одно — Ки.77 просто-напросто не долетел до точки назначения. И причин этому могло быть несть числа. Погода, например. Или какая-нибудь досадная случайность, которые, бывает, вмешиваются в любое хорошо задуманное и тщательно спланированное дело в самый неподходящий для этого момент.

Глава 6. Аргентина-Япония

…Изучая японо-аргентинские и японо-уругвайские отношения во время второй мировой войны, можно запросто обнаружить, что наиболее тесную связь правительство Тодзио поддерживало не с Уругваем с его достаточно хорошо развитой банковско-финансовой системой (услугами которой Япония в условиях войны не могла воспользоваться с приемлемой для себя эффективностью), а с богатой на всякое промышленное сырьё и полезные ископаемые Аргентиной. Во время войны Аргентина вовсю импортировала сельскохозяйственные продукты и разнообразное ископаемое сырьё всем странам без исключения, которые могли платить за это золотом или качественными товарами.

Не являлись исключением, конечно, и страны Оси, причем для Гитлера и Муссолини продукцию закупал испанский диктатор Франко, а для Японии — Салазар. Причем португальские корабли, загруженные аргентинским импортом, брали курс прямиком на Японию, не опасаясь мощи военно-морского флота союзников, стоящего на этом нелегком пути. Дело в том, что у португальцев, подобно испанцам сохранивших гордую независимость от каких-либо воюющих сторон, в непосредственной близости от японских берегов находилась собственная колония в Китае — Макао[84], вот туда официально и предназначались все грузы. Естественно, и англичане, и американцы прекрасно понимали, к кому в руки эти грузы в конце концов попадают, однако они ничего не могли сделать. Португальские посредники получали от этих перевозок огромные барыши, в деле были замешаны также политики и промышленники многих стран (имеются документальные свидетельства, что в политической стороне этого дела был кровно заинтересован также хитрый и всемогущий Сталин), и потому японцы относительно спокойно получали из Аргентины абсолютно все, что им было нужно, что в некоторой степени и позволило подорванной экономике империи, полностью переведенной на военные рельсы, продержаться аж до 1945 года!

(…В числе прочего португальские и аргентинские пароходы везли в Японию и такой стратегический продукт, как танин, 90 % всего мирового производства которого в те годы находилось ТОЛЬКО в Аргентине. Танин — это экстракт из аргентинского “железного дерева” кебрачо, без которого не может обходиться ни одно кожевенное предприятие в мире. Смышленые японцы нашли этому дефицитному продукту еще одно применение — они пропитывали раствором танина с некоторыми другими химическими элементами все деревянные детали своих самолетов, тем самым значительно уменьшая губительное воздействие на них морской воды, предотвращая гниение а также повышая их прочность и огнеупорность. Но дело в конце концов не в самом танине, и даже не во всей той продукции, питавшей японские армии в Бирме, на Новой Гвинее и других театрах военных действий. Все дело во внутриполитической обстановке, царившей в Аргентине в 1943-м году.)

С самого начала второй мировой войны аргентинское правительство поняло, что у него имеется великолепный шанс самым кардинальным образом укрепить экономику своей страны, и потому ни о каком присоединении к какой-нибудь из воюющих сторон, как это сделали почти все зависимые от США центрально-американские государства (Гватемала, Сальвадор, Коста-Рика и прочие), и речи не было. Вспомним хотя бы тот факт, что именно в Аргентине за всю ее историю так и не были объявлены вне закона многочисленные фашистские, нацистские, прогермански и прояпонски настроенные группировки, громко именующие сами себя партиями.

“…Все военные годы в Аргентине и до сих пор вполне справедливо считают “аргентинским золотым веком”. - писал в своей замечательной книге “Аргентина и аргентинцы” известный аргентинский историк-публицист Виктор Сапала. — Мир за океаном, втянутый в кошмарную войну, голодал и протягивал руки, прося аргентинского мяса, пшеницы, кукурузы, кожи, льняного масла… “Боже милостливый, пусть война НИКОГДА не кончится!” — молились дельцы и прилагали все усилия к тому, чтобы правительство как можно дольше оставалось нейтральным. За несметные дары аргентинского солнца и плодородной пампы обе воюющие стороны платили такую цену, которая не снилась никому из промышленников за все годы существования аргентинской экономики. Достаточно привести только один такой факт: до войны импортеры аргентинского хлопка платили по 80 песо за тонну “белого золота”, и это считалось прекрасно. В 1941-м цена этой же тонны перевалила уже за 580 песо, причем ни о какой девальвации аргентинских денег речь не шла — за время войны песо укрепился настолько, что ему мог бы позавидовать и всеразрушающий североамериканский доллар…”

“…Эту игру — и вашим и нашим, — продолжает Сапала, — правительство президента Эдельмиро Фаррела смогло дотянуть до самого 27 марта 1945 года, когда под неимоверно усилившимся давлением Соединенных Штатов Америки оно наконец не объявило войну Японии и Германии. Никогда за всю историю Аргентины платёжный баланс страны не был в таком благополучном состоянии, как во время войны — в бюджете даже появилось активное сальдо, быстро увеличивающееся и составившее к концу войны почти три миллиарда долларов. Впервые в истории страны прекратились забастовки и всяческие бунты городской и сельской бедноты. Это не значило, конечно, что бедноты вообще не стало, но то, что каждый житель страны получил наконец свой кусок хлеба и мяса — это было бесспорным и очевидным любому скептику…”

Власть президента в стране за первый год войны здорово укрепилась, что позволило президенту объявить свою собственную войну (неофициальную, правда) английским компаниям, без всякого преувеличения оккупировавшим за более чем столетие независимости Аргентины всю аргентинскую промышленность и транспорт. В самый короткий срок были выкуплены практически все железные дороги, при этом правительство не постеснялось применить к завязшим в разорительной для себя второй мировой войне британцам самое натуральное “выкручивание рук” — мгновенно припомнились все обиды, принесенные аргентинцам за сто лет иностранного владычества. Англичане сдавали все свои позиции буквально без боя, и в этом аргентинскому президенту негласно помогали и сами американцы, надеявшиеся после окончания войны занять такое же положение в Аргентине, какое занимали их основательно ослабевшие ныне союзники с туманного Альбиона.

К сорок третьему году процесс национализации шёл полным ходом, что позволило аргентинцам считать себя независимыми от мирового сообщества сверх всякой меры. При всем при этом правительство благоразумно воздержалось от наращивания собственных вооружений, и в этом оно встретило полную поддержку тех же американцев. Однако, невзирая на взятый явно пацифистский курс, конструкторская мысль аргентинских инженеров и конструкторов не дремала. К концу 1943 года на полигонах аргентинской армии начали испытания новейшие аргентинские танки “Бичо” /”Тварь”/, которые по тактико-техническим данным не только ни в чем не уступали американским аналогам, но даже превосходили их. После войны выяснилось, что эти танки удивительно смахивают на японские танки “Чи-Ри-8”, но по этому поводу и аргентинцы, и японцы до сих пор хранят загадочное молчание…

Благодаря небывалому доселе количеству собственных денег экономика Аргентины стала развиваться быстрыми темпами. Как по мановению волшебной палочки в диких прежде районах стали появляться суперсовременные заводы и фабрики, все основные морские порты и транспортные узлы прошли срочную модернизацию и значительно расширили свои пропускные способности. Да, это на самом деле был поистине ЗОЛОТОЙ ВЕК, и прекрасно понимая, что с окончаниям войны все это может запросто кончиться, президент постарался как можно больше средств вложить в краткосрочные планы дальнейшего укрепления экономики.

Особое внимание президент Фаррел уделил развитию авиации (в свое время он сам прошел летное училище в Куарто), и особенно транспортной, здраво рассудив, что она займет доминирующее положение в послевоенной транспортной системе. Сбежавший в 1949-м году в Уругвай аргентинский председатель национально-хозяйственной комиссии Дуре Мирандо в своих мемуарах писал, что президент прямо-таки был одержим манией развития авиации, а так как японцы к тому времени были единственными, кто достиг в этой области потрясающих успехов и одновременно был заинтересован в аргентинском импорте (не считая, конечно, Германии), то тайное заигрывание с японцами превысило всякие пределы. По воспоминаниям Мирандо, окрыленный собственными успехами президент порою вел себя так, словно намеревался вступить в мировую войну на стороне Японии. В президентском дворце постоянно отирались какие-то японские генералы и адмиралы, а однажды на подводной лодке Буэнос-Айрес даже посетил ни кто иной, как сам… премьер-министр Тодзио!

Конечно, заявление это сенсационно, но никто его всерьёз так и не принял. Сам Тодзио по этому поводу на суде после войны не сказал ничего, да его никто и не спрашивал. Впрочем, в подобном визите, как вы сами понимаете, ничего противоестественного не было бы. Аргентина в те годы пользовалась полной экономической и политической независимостью, и не боялась, как говорится, ни бога ни черта. К тому же подобную независимость имел соседний Уругвай, благодаря своей развитой банковской системе получивший среди прочих государств хоть и крайне льстивый, но вполне справедливый статус “южноамериканской Швейцарии”; также свою собственную политику проводили еще некоторые южноамериканские государства, не объявившие еще пока войны странам Оси и использовавшие на полную катушку то положение, в котором волею Господа — в данном случае бога войны Марса, — очутились… Например, Чили нажилась на селитре, вывоз которой из страны по поистине императорским тарифам составил более 80 % от всего национального экспорта, и большая часть этой самой селитры попала ни куда-нибудь, а прямиком в Японию. Перу завалил японские заводы и фабрики медью и шерстью, используя для прикрытия все тех же португальцев, которые настолько осатанели от тяжести оседающих в их карманах комиссионных, что даже стали угрожать самому президенту Рузвельту в случае нежелательных санкций с его стороны тем, что намерены подстрекнуть ко вступлению в войну на стороне Германии не только Испанию, но и все испаноговорящие американские страны, которые еще не сделали своего выбора.

Как можно заключить из всего вышеизложенного, ничего неестественного в идеальных японо-аргентинских отношениях в самый разгар мировой войны не было. В своей “монографии” опальный аргентинский министр Мирандо поведал о том, что на праздновании очередного Нуэве-де-Хулио — ежегодного государственного праздника Независимости Аргентины, проводящегося 9 июля, по словам президента должны были присутствовать некоторые высокопоставленные чины из штаба японских ВВС, прибытие которых, якобы, ожидается со дня на день. Президент, правда, не сообщил ни имен, ни способа, каким гостей должны были доставить в Аргентину через океан, однако Мирандо обратил внимание на тот факт, что когда упомянутые лица на торжествах так и не появились, то состояние президента “оставляло желать лучшего”. На все расспросы Фаррел посоветовал своему председателю заткнуться и больше по этому поводу ему не надоедать.

Мирандо последовал президентскому совету, потому что в те времена излишнее любопытство “при дворе” не только не поощрялось, но и всячески каралось, свидетельством чему могли служить необъяснимые смерти и бесследные исчезновения многих активных членов правительства и армии, происшедших в период 1940-46 г.г., пока власть в стране не принял гораздо более демократический, чем его предшественники, бывший министр труда небезызвестный Хуан Перон… Если принять версию о том, что японские “парламентарии” готовились произвести высадку на берлинском аэродроме именно 8 июля, то можно запросто убедиться в том, что время для этой самой высадки они выбрали самое что ни на есть неподходящее. Во-первых, за несколько дней до этой даты на Восточном фронте началось самое крупное сражение второй мировой войны — Курская битва, и с самого начала было ясно, что события поворачиваются далеко не в пользу немцев. Так что ни самому Гитлеру, ни кому-либо из его помощников было совсем не до японцев, которых американцы только недавно вышибли с Алеутских островов — единственной территории Американского континента, оккупированной японской армией. Во-вторых в Голландии началось вооруженное восстание, и с трещавшего по всем швам фронта пришлось снимать боевые дивизии, для того, чтобы утихомирить взбунтовавшихся голландцев. В добавок ко всем этим неприятностям разведка донесла вконец измотавшемуся фюреру, что со дня на день на Сицилии может открыться так нервировавший немцев своим затянувшимся ожиданием “второй фронт”…

Теперь честно спросим себя — ЧЕМ ИМЕННО в этой ситуации могли немцам помочь находящиеся в не менее бедственном положении союзнички? Какими такими ценными советами могли засыпать руководство дружественного рейха трое бюрократов из штаба японских ВВС? В том, что и Йосида, и Симидзу, и Касииди являлись именно высокопоставленными БЮРОКРАТАМИ, сомневаться не приходится, потому что всем более-менее полезным специалистам работы было по горло и в самой Японии. Да и в Берлине бюрократам в те критические для нацистского государства дни абсолютно нечего было делать.

А вот в Буэнос-Айресе — было что. Потому что 9 июля по всей Аргентине должен был праздноваться День Независимости страны. И присутствие на проведении в столице праздничных торжеств свежих лиц из высших японских кругов было не просто желательным.

Оно было обязательным.

Глава 7. Провалившийся путч

…Итак, мы уяснили себе, что курс “Императорского сокола”, вопреки официальным утверждениям, вполне мог пролегать не через один океан, а через целых два. И тут в бой вступает информация, появившаяся в журнале, издающемся в Филадельфии и который называется вполне традиционно для журналов, принадлежащих к “желтой прессе” — “Журнал для отдыха”. Информация хоть эта и сомнительного качества, однако для нас представляет немалый интерес, особенно в свете фактов, которые будут изложены в свою очередь. Итак, в сентябрьском номере за 1997 год на страницах “Журнала для отдыха” увидела свет небольшая статья (”небольшая” по меркам журнала, потому что журнал до неприличия толст, а статья располагалась “всего” на пяти страницах формата нашего бывшего “Огонька”!), в которой рассказывалось об одном малоизвестном событии в аргентинской истории периода второй мировой войны — антиправительственном мятеже так называемой “Демократической хунты”, приуроченном как раз к годовщине Независимости.

Дело якобы было так. 8 июля 1943 года генерал от авиации Алфонзо Бандибейра, всерьёз напуганный угрозами своего скорого на расправу президента “навести порядок” в авиационных частях и подбиваемый радикально настроенными офицерами, поднял бунт на авиабазе Атабала, расположенной в двухстах километрах к востоку от Буэнос-Айреса, и призвал всех военных страны идти на столицу и свергнуть “зарвавшегося реформатора-узурпатора”.

Однако генерал не учел одного момента, а именно: ни в коей степени не являясь политиком, он попросту не мог представить себе того, что президент, так круто способный направлять политику своего государства против сильнейших держав мира, просто не имеет права не учитывать возможности беспорядков в армии. Прежде чем ошалелый Бандибейра успел подготовить свои бомбардировщики для удара по президентскому дворцу в Буэнос-Айресе, на аэродром был высажен десант, в который входили элитные части верной президенту дивизии “Парана” и устроили на авиабазе настоящую резню.

Однако мятежному генералу удалось ускользнуть из рук правосудия. Он взлетел на подготовленном к вылету истребителе и скрылся в направлении уругвайского берега залива Ла-Плата. Впрочем, до Уругвая незадачливый путчист не добрался, а сгинул где-то на полпути. В то утро над морем стоял густой туман, и Бандибейра мог запросто заблудиться.

Но история на этом не заканчивается. Через несколько дней в прессе появилось сообщение о том, что 8 мая над океаном у берегов Уругвая самым таинственным образом исчезли несколько пассажирских и транспортных самолетов, принадлежавших аргентинским, уругвайским и бразильским компаниям. Только с одного самолета на подлете его к Монтевидео по радио поступило короткое сообщение, что его обстрелял неизвестный истребитель. Аргентинским властям сразу стало ясно, что это за “неизвестный истребитель”, но они благоразумно предпочли умолчать о событиях, происшедших в Атабале 8 июля.

О провалившемся путче и побеге Бандибейры было известно только узкому кругу лиц, и потому дело вполне благополучно “сгинуло” в подвалах секретных архивов. Чтобы как-то объяснить многочисленные жертвы среди персонала авиабазы, общественности было объявлено о “катастрофе на складе бомб”. Генерал Бандибейра был “причислен к лику святых” и стал чуть ли не национальным героем, а его семья получила значительную пенсию от самого президента. Процветающей Аргентине вовсе незачем было “хвастаться” перед всем миром “бардаком”, царящем в ее вооруженных силах и тем самым давать повод высокоцивилизованным партнерам сравнивать ее с отсталым Парагваем, например, где государственные перевороты происходили чуть ли не ежемесячно, причем без всякого для внутренней или внешней политики страны не только результата, но и повода.

Однако полностью дело “замять” не удалось. Через некоторое время среди местных рыбаков стал циркулировать претендующий на правдоподобность рассказ некоего Хуареса Лосиньи, владельца промысловой моторной лодки, который утром все того же 8 июля, занимаясь ловом рыбы у уругвайских берегов, наблюдал, как маленький истребитель расправляется с большим, по-видимому транспортным самолетом. Оба мотора этого самолета горели, истребитель наскакивал на него со всех сторон, поливая из всех своих пулеметов, затем резко отвернул и исчез за горизонтом. Большой же самолет неровно стал снижаться, почти падать, пока не растворился в пелене тумана, скрывавшего неблизкий берег. На том рассказ и заканчивается.

Степень доверия к информации, преподнесенной “Журналом для отдыха” была невелика, однако некоторые, самые главные пункты этой истории подтверждаются другим источником, в компетенции которого сомневаться уже не приходится. Это архив бывшего консула США в Аргентине М.У.Молиссона, из которого взята справка об аргентинском генерале Бандибейре. Полученный документ почти полностью опровергал версию филадельфийского журнала о мифическом путче 8 июля, но подтверждал рассказ Хуареса Лосиньи. Оказывается, Бандибейра не был никаким мятежником, а был попросту… полоумным лётчиком-отставником!

В свое время Молиссону удалось получить подтвержденную из других, известных только ему источников информацию о том, что утром 8 июля 1943 года псих Бандибейра пробрался на территорию из рук вон плохо охранявшейся авиабазы Атабалы, и прикончив зазевавшегося часового, завладел полностью снаряженным для патрульного полета истребителем марки “Хок-75” и улетел на нем “…в Германию сражаться против нацистов”. Больше “антифашиста” Бандибейру никто не видел, за исключением, пожалуй, пилота и пассажиров одного уругвайского самолета, показания которых, впрочем, были напечатаны в уругвайской газете тех времен. Газета эта называлась “Табладас Монтевидео”, воскресный номер, 10 июля 1943 года.

После посадки в Монтевидео все, находившиеся на борту этого самолета, в один голос заявили, что в нескольких милях от побережья их внезапно атаковал истребитель с аргентинскими опознавательными знаками и открыл огонь из всех пулеметов. Уругвайцев спасло только мастерство их пилота, который, как только разобрался в обстановке, ловким маневром уклонился от нападавшего и увел самолёт в полосу подступившего тумана.

Однако подтвердить свой рассказ участники этого происшествия не смогли ничем — в фюзеляже не было обнаружено ни одной пулевой пробоины, только несколько глубоких царапин, происхождение которых могло быть вызвано совершенно разными причинами. На запросы озабоченных уругвайцев президент Аргентины выразил недоумение по поводу “всей этой шумихи”, и дабы подтвердить непричастность аргентинских ВВС к “сомнительному происшествию” и замести все следы, публично предложил допустить к расследованию уругвайские спецслужбы…

Одновременно с этим президент, чтобы запутать неизбежное расследование, сделал хитроумный, как ему казалось, ход, намекнув Монтевидео, что готов пойти на уступки в давно волнующем умы и сердца всех уругвайцев пограничном вопросе в районе Белья-Уньон. Как только президент Уругвая Солон Бенете услыхал об этом, он и думать позабыл о досадном происшествии с обстрелянным лайнером. И хотя в конечном итоге в Белья-Уньон уругвайцам мало что обломилось, до международного скандала тогда дело все же не дошло.

Однако американский источник не ограничился только констатацией факта помешательства Бандибейры и одиссеей его над океанскими водами, прилегающими к заливу Ла-Платы. Американским консулом записан также рассказ самого Хуареса Лосиньи, на глазах у которого 8 июля был подбит “большой самолёт”. И в этом рассказе фигурирует одна немаловажная для нашего расследования деталь. И деталь эта заключается в том, что у самолёта, виденного рыбаком, “…крылья были такого большого размаха, каких не бывает даже у альбатроса…” (в соотношении этого самого размаха к длине корпуса, разумеется). Опознавательных знаков уругваец не разглядел, но зато время происшествия засек точно. Все случилось ровно в 9 часов утра, а по всем расчетам “Императорский сокол”, взлетевший с “бетонки” аэродрома в Сингапуре в 6 часов утра 7 июля 1943 года, должен был появиться, если только он и на самом деле летел НЕ в Берлин, а именно в Буэнос-Айрес, именно в этом самом месте, и именно в это самое время…

Глава 8. Последний подвиг Сендзу Нагимото

…Совсем недавно, в конце 1999 года, в английском журнале “Военные истории”, появилась статья о том, как в один из последних месяцев войны на передовом американском аэродроме в Окинаве приземлился внезапно прорвавшийся к нему японский бомбардировщик. Двенадцать десантников, высадившихся с этого бомбардировщика, устроили на авиабазе форменный разгром. Прежде чем очухавшиеся американцы сумели их обезвредить, японцы уничтожили несколько десятков “суперкрепостей” Б-29, предназначавшихся для бомбардировки объектов на территории Японии, и взорвали склад горючего, на котором находились американские запасы бензина, рассчитанные на несколько недель вылетов, а также большое число заготовленного боезапаса и вооружения…

Об этой дерзкой операции японских смертников-коммандос слышали многие, но в английской статье наряду с именами остальных участников рейда промелькнула и фамилия пилота-виртуоза, сумевшего провести свой тяжело нагруженный самолет целым и невредимым через мощный заслон американских истребителей и зенитного огня. Этим пилотом был некий… полковник ВВС Японии Сендзу Нагимото!

Как известно, ТОТ Сендзу Нагимото, который пропал вместе со своим “Императорским соколом” в 1943 году, был подполковником. Не значит ли это, что при катастрофе у берегов Уругвая он каким-то чудом спасся и возвратившись на родину, продолжал свою нелегкую службу вплоть до свой на этот раз не вызывающей уже никакого сомнения гибели 24 мая 1945 года на американской базе в Окинаве? Если Сендзу Нагимото остался жив после катастрофы “Императорского сокола” у берегов Уругвая и донёс до своего руководства в ВВС подробности своего несомненно исторического трансконтинентального (или трансокеанского?) перелета два океана и соединив трассой три материка, то почему, спрашивается, это самое руководство так засекретило его итоги? Несомненно, на то были причины, причем причины очень веские.

Новая тайна? Вполне возможно. Но это уже тема для совсем иного труда.

Часть 4. Тайна "Мидуэйского чуда"

…4 июня 1942 года американский флот нанес первое сокрушительное поражение японской военной машине, подмявшей под себя огромные территории в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане, и это событие зафиксировано в истории как Мидуэйское сражение. Это произошло в тот момент, когда у американцев еще не было достаточно сил, чтобы противостоять мощной японской агрессии, и потому победа эта на фоне других исторических битв, выглядит несколько странно. По официальной версии, распространенной (и по-прежнему распространяемой) в мире, исход сражения зависел только от серии невероятных случайностей, которые можно объяснить только вмешательством "всемогущего рока". Попросту говоря, американцам тогда помогло множество совпадений, которые никак не учитывались планами противоборствующих сторон. Еще проще — американцам ПОВЕЗЛО, причем не просто повезло, а ПОВЕЗЛО ДИКО. Между тем любому более-менее разумному человеку известно, что ни один полководец в мире, если он только не находится в здравом уме, никогда не станет уповать на случайности. На везение — может быть, но тогда этот полководец должен учитывать реальное соотношение сил и уметь тщательно взвешивать имеющиеся у него возможности. Но какие возможности были у американцев в сорок втором году на Тихом океане? Какими средствами они готовились отразить нападение непобедимой японской армады, которая за первые полгода войны наглядно продемонстрировала всему миру свое полное превосходство над противостоящими сторонами?

Вот об этом и пойдет сейчас речь.

I. Совпадения и случайности

Глава 1. Сомнения

Сравнивая Мидуэйское сражение с ведущими битвами второй мировой войны, американские историки, да и исследователи многих других стран, нередко упоминают и Сталинградскую битву, и победу англичан в Северной Африке у Эль-Аламейна, и многие другие сражения, произошедшие в этот переломный для судеб всего мира год. Конечно, можно было бы согласиться с этими аналогиями, но только в той части, что касается морального аспекта данной победы. Насчет остального можно поспорить.

…Поражение под Мидуэем нисколько не ослабило японского флота, он потерял при этом четыре авианосца (что на других фронтах равносильно потере нескольких танковых дивизий), но у этого флота их все равно оставалось больше, чем у американцев. Версия о том, что японцы в этой кровопролитной битве лишились своих самых лучших моряков и пилотов, что сказалось на дальнейшем ходе войны, тоже не выдерживает критики — разве может потеря сотни или даже двух сотен специалистов решить ход ВСЕЙ войны? Сталин, к примеру, в предвоенные годы уничтожил гораздо больше своих полководцев, что не помешало ему, тем не менее, закончить войну победой в самом Берлине, а потом еще и сокрушить мощь миллионной Квантунской армии, в которой специалистов, подобных погибшим у Мидуэя, было столько, что плюнешь — и не промахнешься. Тем более что при Мидуэе самих американцев погибло никак не меньше. В результате поражения японцы всего лишь отказались от захвата самого Мидуэя, против чего, собственно говоря, и был с самого начала Морской генеральный штаб Японии, справедливо считая, что окончательная оккупация Филиппин[85], например, куда важнее присоединения к владениям империи клочка суши, время которого в планах японского командования еще явно не пришло. Так что ни о каком так широко разрекламированном "переломе в войне" тут и речи быть не может. Настоящий ПЕРЕЛОМ наступил гораздо позже — после окончания Гуадалканальской компании в 1943 году, когда Япония почти без сопротивления стала сдавать все свои ранее завоеванные позиции одну за другой… Но 4 июня 1942 года в центре Тихого океана произошло нечто совершенно иное.

Как известно, Япония вступила во вторую мировую войну 7 декабря 1941 года нападением на американскую военно-морскую базу Пирл-Харбор на Гавайских островах. Тогда самолеты, взлетевшие с шести самых лучших японских авианосцев, уничтожили или надолго вывели из строя восемь линейных кораблей — почти весь Тихоокеанский флот американцев. Этого было достаточно, чтобы приступить к незамедлительному захвату Филиппин, Малайи, Голландской Индии и прочих восточноазиатских территорий. Попутно японская авиация пустила ко дну еще два английских дредноута, попытавшихся помешать высадке японских десантов в Сиамском заливе. В течение нескольких месяцев воды юго-восточных морей были очищены флотом адмирала Ямомото от присутствия всех иностранных военных кораблей. Наступление разделилось на две приблизительно равные части — одна все сметающая на своем пути волна покатилась в сторону Индии, окружая и добивая разрозненные и обескровленные в жестоких боях британские колониальные армии, а вторая через Сингапур, Новую Гвинею и острова Меланезии нацелилась на Австралию и Новую Зеландию. С австралийским флотом проблем не предвиделось, как, впрочем, и с остатками американского. Американское руководство во главе с президентом Рузвельтом было слишком занято подготовкой к боевым действиям в Европе, чтобы всерьёз приняться за японцев на этом этапе войны. Оно выделило своим тихоокеанским адмиралам, пороху до этого даже не нюхавшим, только три авианосца да небольшой отряд тяжелых крейсеров с сопровождающими эсминцами. Это было все. Остальное вооружение, включая новые линкоры и дополнительные авианосцы, обещали "подкинуть" по мере производства их мобилизовывающейся в экстренном порядке промышленностью. А так как европейский ТВД требовал самолетов, танков и кораблей в первую очередь, то ожидание грозило затянуться на неопределенный срок.

Несколько позже, правда, у американцев на Тихом океане появились еще два заштатных авианосца, но они почти сразу же вышли из строя — один, поврежденный японской подводной лодкой, а другой был потоплен бомбами и авиационными торпедами позже в Коралловом море[86]. К июню 1942 года флот американского адмирала Честера Нимитца, кроме авианосцев, насчитывал всего шесть крейсеров и 14 эсминцев. Пополнения в ближайшее время не предвиделось, и это было скверно, потому что радиоразведка узнала о том, что японцами готовится атака на один из самых крайних островов в гряде Гавайских — атолл Мидуэй. Спору нет, американская разведка сработала четко, специалистам удалось "расколоть" японский сверхсекретный код и вникнуть во все детали намечающейся операции вплоть до несущественных мелочей. Но ЧТО могла поделать даже с этими исчерпывающими разведывательными сведениями "армада" Нимитца против японского флота, выделенного из общих сил империи для захвата крошечного Мидуэя?

Адмирал Исороку Ямомото

…Противник американского адмирала — адмирал Исороку Ямомото — был без сомнения гениальным флотоводцем, однако эта его гениальность основывалась не на пустом месте, а на всей мощи японских вооруженных сил. Адмирал двинул на Мидуэй четыре авианосца-ветерана, прославивших себя в предыдущих походах одиннадцать линкоров, в том числе и "Ямато" — линкор-монстр, самый большой и самый сильный корабль в мире. Крейсеров у Ямомото было целых двадцать три штуки, причем половина из них тяжёлые. И наконец эсминцев (тоже лучших в мире) в армаде Ямомото насчитывалось ровно в четыре раза больше, чем у американцев. Кроме того, в запасе у японца имелось еще четыре эскортных авианосца, а также целая армада подводных лодок, которую он заранее собирался развернуть в виде завесы между Пирл-Харбором и Мидуэем, чтобы они наблюдали за движением американского флота а также этому движению всячески противодействовали. Только в одной ударной авиагруппе под командованием прославленного боевого адмирала Нагумо числилось более 350 самых современных самолетов, не считая разведывательных, и экипажи на них были не абы какие, а состоявшие из ветеранов Пирл-Харбораи китайской кампании. Можно сказать, что это были лучшие летчики в мире, чего нельзя было даже подумать про подавляющее большинство людей Нимитца.

Линкор "Ямато" — самый мощный дредноут второй мировой войны.

Когда план операции Ямомото был раскрыт американцами, адмирал Нимитц крепко задумался. Пересчитав скудную коллекцию разнотипных кораблей и выяснив, ЧЕМ ему в данной ситуации ему еще сможет помочь министерство военно-морского флота и правительство, он понял, что попытаться оборонять атолл — затея далеко не разумная. По всем законам тактики, не говоря уж о стратегии, следовало отступить в Пирл-Харбор и начать окапываться на этом рубеже. Но в таком случае все Гавайи оказались бы в пределах досягаемости базовой авиации японцев, а это могло привести к нежелательным для Нимитца хлопотам. Получался своеобразный замкнутый круг: для того, чтобы оборонять Гавайи, нужно было защитить Мидуэй, но для защиты Мидуэя на Гавайях не имелось достаточных сил, потому что в Генеральном штабе придавали малое значение тому, что делалось на Тихом океане, вероятно полагаясь лишь на то, что Нимитц не дурак и сам выкрутится как-нибудь. Изучив сложившуюся обстановку, кабинетные адмиралы из Вашингтона сочли нужным придать ему еще несколько линкоров, сосредоточенных на базе Сан-Диего в Калифорнии, но как Нимитц мог использовать эти старые, построенные еще в начале века слабо бронированные и плохо вооруженные тихоходные посудины против новейших японских авианосцев, или даже одного суперлинкора "Ямато", которые не подпустили бы их к себе даже на расстояние полета разведывательного самолета?

Впрочем, Нимитц мог себя утешить хотя бы тем соображением, что Гавайские острова — это еще не вся Америка. К тому же было очевидно, что на данном этапе от него явно требовали невозможного, а самой Америки японцам не видать как своих ушей, даже если они и высадятся в конце концов в Гонолулу. К исходу 1942 года промышленность США обещала снабдить флот адмирала всем необходимым не только для того, чтобы вернуть завоеванное японцами, но и для триумфальной высадки американской морской пехоты на берегах самой Японии. Следовало только продержаться до этого самого момента. К тому же у адмирала имелся закадычный дружок-советчик, который уже имел прекрасный опыт в сдаче врагу стратегических военных объектов второстепенной важности — это был прославившийся впоследствии генерал Макартур, незадолго до этого сбежавший от своей окруженной на Филиппинах 80-тысячной армии и назначенный после этого командующим союзными силами в Юго-Западной части Тихого океана. В подчинении у Макартура находились остатки голландского военно-морского флота и все австралийские войска. С помощью австралийцев (и горького опыта, полученного на Филиппинах) он основательно укрепился на Новой Гвинее, и его тоже, как и вашингтонских планировщиков, абсолютно не "чесало" то, что именно японцы намеревались затевать в центре Тихого океана — лишь бы не совались в Австралию, обороняемую им. Оно тоже ожидал обещанных оборонной промышленностью подкреплений к концу года, и потому посоветовал своему дружку Нимитцу не рыпаться, а отступить подальше к востоку и спокойно наблюдать за тем, что японцы предпримут…

Однако Нимитц был далеко не Макартур. Он также был тщеславен, как "герой Батаана", но вместе с тем более упрям, и к тому же не лишен задатков кое-какого интеллекта, порой необходимого любому полководцу как воздух. Сообразив, что для его дальнейшей карьеры (как и в случае с Макартуром) хуже не будет, если все же в этой прямо-таки пронизывающей своим драматизмом ситуации попытаться разыграть из себя героя, он решил сделать ставку не на технику или ее количество с качеством, а на людей, подвластных ему. Он как нельзя лучше усвоил чужие уроки (например уроки, полученные его предшественником адмиралом Киммелем 7 декабря предыдущего года в Пирл-Харборе, а также уроки Макартура) и возложил всю ответственность за предстоящую авантюру на двух командующих его ударными силами — контр-адмиралов Спрюенса и Флетчера.

Адмирал Честер Нимитц

Контр-адмирал Раймонд Спрюенс

Контр-адмирал Джек Флетчер

Верховный командующий Союзными войсками на Тихом Океана Дуглас Макартур

…Рассматривая личности этих командиров в призме шести прошедших месяцев войны, их вполне можно назвать старыми боевыми морскими волками. Флетчер со своими авианосцами совершил немало хоть и незначительных, но вполне удачных рейдов против передовых японских баз в юго-западной части Тихого океана, к тому же он незадолго до этого — в самом начале мая — предотвратил прорыв японских транспортов к Порт-Морсби в Коралловом море, выступив против в четверо превосходящего противника, и хотя он потерял в сражении свой самый лучший авианосец, это сражение бесспорно можно назвать его победой, что без всяких оговорок впоследствии признавали даже сами японцы. Спрюенс же, сменивший на посту командующего вторым авианосным соединением внезапно заболевшего адмирала Хэллси, до этого был командующим группой крейсеров, на долю которых выпала основная часть "черной работы" всего американского флота.

Гибель американского авианосца "Лексингтон" 8 мая 1942 года во время сражения в Коралловом море

Кроме Флетчера и Спрюенса Нимитц выделил еще двоих человек — командующего базой ВМС на Мидуэе капитана 2-го ранга Симарда и подполковника морской пехоты Шаннона. Эти люди должны были отвечать за сухопутную оборону острова, для чего в их распоряжение было направлено 3600 человек и 118 самолетов, а также такие запасы оружия, горючего и снаряжения, какие только смог вместить этот крошечный атолл… После того, как данные командиры поклялись Нимитцу оборонять Мидуэй до последнего снаряда, самолета и человека, он вручил им новые погоны и приказы о повышении в званиях. Затем он отбыл в свою штаб-квартиру в Гонолулу и стал молиться богу войны Марсу, уповая на ту самую СЛУЧАЙНОСТЬ, которая помогла бы выкрутиться ему из ситуации, в которую он, вопреки здравому смыслу, загнал всех, и себя в первую очередь.

Впрочем, все эти факты взяты из официальной историографии. Если же ознакомиться со всевозможными отчетами и просто воспоминаниями многих оставшихся в живых участников той эпопеи, то можно запросто обнаружить, что все, АБСОЛЮТНО ВСЕ задним числом проклинают всю технику, предоставленную защитникам острова их командованием. Читая эти рассказы, поневоле начинаешь сочувствовать беднягам, утверждающим что из всех самолетов, присланных на Мидуэй, самыми (и единственно) ценными были только лишь разведчики "каталина", эксплуатировавшиеся на флоте аж… с 1935 года, а более новые, но уже успевшие морально устареть истребители Brewster F2A "Buffalo" морской пехоты являлись не иначе, как "летающими гробами". Впоследствии один американский летчик, став генералом, вспоминал:

"…Только столкнувшись с японскими истребителями мы поняли, ЧТО представляем собой, сидя в "буффало", этой винной бочке, которую "зеро" превосходил в скорости, скороподъёмности и во всем остальном, о чем написано в наставлении по ведению боя на истребителе. Японский "зеро" мог плести вокруг наших истребителей тончайшие кружева, и я считаю, что командиры, которые посылали летчиков в бой на этих машинах, вполне могли отдавать себе отчет в том, что их можно считать погибшими еще до того, как они поднимутся в воздух…"

Brewster F2A "Buffalo"

Не лучше дело обстояло и с пикирующими бомбардировщиками — основой всей обороны героических островитян. По мнению летчиков, летавших на них, тихоходные "виндикейторы" с трудом поднимались в воздух, и летчики назвали их "вибраторами", потому что с корпуса этих самолетов из-за тряски постоянно отслаивались куски обшивки. Устрашающие "летающие крепости" Б-17 — последний вопль американской конструкторской мысли, вообще ни на что не оказались годны. В ходе сражения Б-17, в отличие от других типов самолётов, не потеряли ни единой машины, но только лишь потому, что в целях собственной безопасности летали на такой высоте, откуда попасть бомбой в движущийся корабль также сложно, как и камнем в летающую муху: из сброшенных ими на японские корабли почти тысячи тонн бомб в цель не попала ни одна.

Но больше всего шума, конечно, было вокруг подготовки летного состава: почти все пилоты только-только закончили авиашколы, куда были взяты по экстренному призыву за несколько месяцев до сражения, а многие из них не то что не участвовали ни в едином бою, а вообще впервые видели вооруженный самолет. Учитывая то обстоятельство, что главную оборонительную мощь Мидуэя составляла авиация, можно только поражаться, пытаясь сообразить, на какую такую ПОБЕДУ рассчитывал Нимитц, набирая всю эту гвардию!

На авианосцах все было примерно также. Адмиралу было прекрасно известно, что его самолеты никоим образом не могут соревноваться с японскими по качеству. Потому разработанный им план был до примитивности прост: подпустить японцев к острову, а затем застать их врасплох, попытавшись нанести по ним удар до того, как они успеют поднять свои самолеты в воздух с палуб авианосцев. Единственный козырь, который был в руках у Нимитца, так это святая уверенность в том, что японцы и не догадываются о приготовлениях ко встрече, ведущихся на Мидуэе. Ну и конечно же — знаменитая интуиция американского адмирала, которую потом историографы всего мира превознесут до небес.

Глава 2. Чудо произошло

И вот чудо: с самого начала всё пошло именно так, как задумал Нимитц. Хотя японцы поняли, что обнаружены, находясь еще в семистах милях (почти 1300 км) от Мидуэя, когда на горизонте замелькали разведывательные "каталины" американцев, они и не подумали сделать из этого открытия никаких умных выводов, а только "расстроились", как писал потом в своем дневнике один японский моряк, тем фактом, что их армаду так рано засекли. К тому же подводные лодки, которые должны были наблюдать за американским флотом, вышедшим из Пирл-Харбора для противодействия японцам, прошляпили его! Конечно же, это тоже входило в планы Нимитца. А еще он был уверен в том, что воздушная разведка адмирала Ямомото не обнаружит той кучи самолетов, которая гнездилась на острове накануне боя. Но, если даже японцы и на самом деле не догадывались о присутствии в районе Мидуэя вражеских авианосцев, то о НАЗЕМНЫХ самолетах догадаться должны были наверняка — урок Уэйка, при захвате которого японский флот потерял от воздействия авиации боевые корабли, не мог не заставить их задуматься. Однако Ямомото почему-то этих самолетов не боялся. И правильно, вообще-то делал, если учесть их качество.

Когда передовое авианосное соединение под командованием адмирала Нагумо — ветерана Пирл-Харбора — подошло к Мидуэю на расстояние 200 миль, с палуб четырех ударных авианосцев взлетело 108 самолетов, чтобы уничтожить на острове все, что могло бы помешать высадке десанта. Почти одновременно с Мидуэя взлетело ровно столько же американских бомбардировщиков и направилось к японской эскадре со встречным визитом. Но, в то время, как японцы буквально стерли с лица земли оборону защитников острова, сами американцы не добились НИ ОДНОГО попадания в японские корабли. Более того — подавляющая часть их была сбита еще задолго до того, как они вообще приблизились к цели на расстояние прямой видимости. Малочисленное истребительное прикрытие, состоявшее из "летающих гробов", было уничтожено в первые же секунды боя, а остальные 80 торпедоносцев и бомбардировщиков были рассеяны японскими "зеро" по всему океану и добиты методическим огнем 20-миллиметровых авиационных пушек. Японские асы, которым не приходилось даже особо прицеливаться, поражались тому вопиющему дилетантству, с каким были произведены все американские атаки. Нападающие даже не пытались маневрировать, разнотипные самолеты мелкими группами и группками появлялись из-за горизонта с одного направления, и все они просто неслись на неприятельскую эскадру, не сворачивая, в какой-то страшной и крайне безумной надежде на то, что им удастся добраться хоть до одного японского корабля. Впрочем, один американский самолет все же прорвался через шквальный заградительный огонь, он сбросил торпеду и та, по японским данным, даже попала в крейсер "Нагара", но не взорвалась. Это было и всё. Остальные американцы таким снайперским мастерством не отличились…

Самое подозрительное во всей истории, так это то, что командир ударного авианосного соединения адмирал Нагумо до самого последнего момента, судя по рассказам его современников, даже и не подозревал о присутствии в пределах досягаемости его авиации американских авианосцев, хотя его многочисленные разведывательные самолеты шныряли везде, куда только могли долететь. Только после того, как первая японская ударная группа отбомбилась по Мидуэю и легла на обратный курс, с одного из разведчиков наконец поступило сообщение о том, что им обнаружен американский флот. Казалось бы — это должно было быть Нагумо откровенным предупреждением о том, что пора наконец заняться и американскими кораблями… Но этот человек, прославленный боевой адмирал, который за полгода войны не совершил ни единой ошибки, начинает вдруг раздумывать над тем, стоит ли ему отдать приказ на перевооружение имеющихся в его распоряжении самолетов торпедами и бронебойными бомбами, или лучше оставить на них фугаски, приготовленные против окопов Мидуэя. Он даже не придал особого значения возможности присутствия в районе вражеских авианосцев, хотя и потребовал от пилота-разведчика уточнить типы обнаруженных кораблей. Из этого можно заключить, что он НЕ БОЯЛСЯ удара и американских авианосцев, как не испугался налета береговой авиации.

А дальше неожиданно произошло досадное и непоправимое. Как только японские авианосцы приняли возвратившиеся бомбардировщики и отбили последнюю атаку неумелых американцев, на них с неба как коршуны свалились пикирующие бомбардировщики с "Энтерпрайза" и "Йорктауна". Финал боя был потрясающим: три ударных авианосца Нагумо в одну минуту были поражены бомбами и вспыхнули как бензиновые факелы. Четвертому авианосцу повезло немного больше — он находился не в пределах досягаемости американских самолетов, и потому спасся. Впрочем, счастье ему светило недолго. Не прошло и четверти суток, как он разделил участь своих собратьев.

После этого события ход сражения перешел в иную фазу. Ямомото, узнав о печальном конце эскадры Нагумо, прикинулся простаком и попытался сделать вид, что он тут не при чем, хотя и запретил критику в адрес погоревшего адмирала, и даже приказал начать оформлять на пораженца наградные листы якобы за проявленное"…перед лицом превосходящего противника мужество и отвагу!" Но ему прекрасно было уже понятно, что весь план с треском провалился, и настала пора сматывать удочки. Американцы, утопив в одном молниеносном броске все японские ударные авианосцы, вместо того, чтобы напустить на лишенную воздушного прикрытия японскую эскадру свои оставшиеся самолеты, тоже пустились наутёк в противоположном направлении, и минуя дымящиеся развалины Мидуэя вне пределов видимости, направились прямиком в Пирл-Харбор. Защитники атолла на свой страх и риск организовали из оставшихся у них самолетов воздушную разведку и выяснили, что вражеские линкоры повернули назад, к Японии. Это было для них удивительной новостью, но у них, в отличие от адмирала Флетчера, командующего удирающими авианосцами, не было больше ни одного самолета, способного на реальные действия: взять бомбы, догнать отступающего на большой скорости врага и потопить пару-тройку кораблей, не рискуя теперь нарваться на свирепых и беспощадных "зеро", которые к тому времени все уже покоились на дне океана. Правда, "летающие крепости", отделавшиеся в прошлом бою легким испугом, попытались разыскать японцев, но учитывая всю их предыдущую "работу", на успех надеяться не приходилось. Доблестные бомбардиры четырёхмоторных монстров только зря истратили все оставшиеся на острове бомбы, и "потопили" "крейсер противника", который на проверку оказался американской подводной лодкой "Грейлинг", срочно погрузившейся, чтобы не разделить участь японских авианосцев. Когда же 6 июля наконец стало ясно, что сражение ЗАКОНЧЕНО, а японские транспорты с десантом и на самом деле убрались с горизонта, в США была проведена невиданной мощи пропагандистская компания, направленная на восхваление мощи непобедимого американского оружия.

…С тех пор прошло почти 60 лет. За эти годы версия о причинах победы американского флота претерпела существенные изменения. Через некоторое время речь шла уже не о ПОБЕДЕ АМЕРИКАНЦЕВ, а о ПОРАЖЕНИИ ЯПОНЦЕВ. Сразу после войны, когда некоторые военные тайны потеряли свое значение и были обнародованы, все историки мира вдруг словно сообразили, что ни о каком превосходстве американского оружия в том бою не могло быть и речи, а что касается доблести и мужества, без всякого сомнения проявленных пилотами и моряками Нимитца, то они были потрачены абсолютно впустую. От "гениального" плана адмирала попахивало самой настоящей "трухой", а его хваленую интуицию, по словам многих скептиков, можно было бы засунуть подальше. Титулованные стратеги-теоретики не обнаружили в действиях Нимитца абсолютно ничего и отдаленно похожего на оригинальность. Для того, чтобы застать врага врасплох, подкравшись на большой высоте за облаками, приглушив моторы к вражеским кораблям, и стрелой спикировав на них, точно направить прямо в цель несколько бомб, никакого особого, нечеловеческого мужества или какой-то невероятной хитрости не требовалось — затем всех боевых пилотов, собственно, в авиашколах и готовят. Для этого требовалось только лишь УМЕНИЕ, но, как известно, большая часть людей Нимитца этого самого умения не проявила на всем протяжении боя, за что и поплатилась жизнями. Но не мог же в конце концов такой видный адмирал рассчитывать на умение пилотов только одной или двух эскадрилий, причем умение сомнительное, учитывая то, что даже в той атаке, приведшей к фатальному для японцев исходу, половина американских самолетов самым натуральным образом промазала, а некоторые из них якобы "по техническим причинам" потеряли свои бомбы еще задолго до подлёта к цели!

Изучая материалы, в той или иной степени касающиеся Мидуэя, многим исследователям так и не удалось до конца понять, в ЧЁМ ИМЕННО кроется тут загвоздка. Но не принимать же на самом деле на веру заявления "специалистов", что все произошло СЛУЧАЙНО!

Глава 3. Предсказания

Итак, самое главное на тот момент для американцев сражение было выиграно ими "случайно". Конечно, случайностей там и на самом деле хватало, причем случайностей поразительных, если не сказать — вопиющих. Можно не считать случайностью тот факт, что американцы раскрыли все планы мудрого Ямомото относительно захвата Мидуэя, но вот не случайно ли Ямомото всеми своими последующими действиями признал американцев за дураков, не способных учиться даже на собственных ошибках? Даже если он и на самом деле не подозревал о том, что все его планы раскрыты, он запросто мог догадаться, что даже от самых последних идиотов по ту сторону океана не укрылись бы приготовления японского флота к новой широкомасштабной операции. Тем более что против захвата Мидуэя с самого начала был японский Главный морской штаб, но Ямомото непременно захотелось разгромить остатки американского флота, и этот пустынный атолл, находившийся в стратегической близости от Пирл-Харбора, был, что называется, самым лучшим поводом к сражению. Но в таком случае, по разумению многих искренне сомневающихся, для того, чтобы выманить американцев с базы, не стоило так секретничать, как 7 декабря 1941 года, когда приготовления к операции и на самом деле нужно было скрыть от ничего не подозревающего врага…

Но не это, в конце концов, самое главное. Американцы сделали вид, что они и без посторонней помощи раскрыли сверхсекретные приготовления Ямомото, а Ямомото, в свою очередь, прикинулся, что об этом он и сам не имеет абсолютно никакого понятия. Он заставил своих подчиненных разработать безупречный план захвата острова и принялся приводить его в исполнение. Для начала он отправил далеко в океан подводные лодки, чтобы те выстроились в завесу между Мидуэем и Пирл-Харбором. Но все лодки, вопреки четкому и недвусмысленному приказу, почему-то пришли в район сосредоточения слишком поздно для того, чтобы выполнить свою задачу — американский флот уже ушел к Мидуэю, но японцы этого так и не узнали до самой кульминации всего сражения. Это загадка номер один, потому что от этого незначительного, как может показаться на первый взгляд, эпизода, зависело всё, и все это понимали — одни заранее, а другие эти осмыслили задним числом. Однако помимо подводных лодок у Ямомото были и прекрасные летающие лодки "каваниси", которые могли быстро долететь от Японии и до самого Пирл-Харбора, а с дозаправкой с подводной лодки — даже до Америки. Но адмирал почему-то и не подумал произвести разведку американской базы перед началом похода и вычислить наличие или отсутствие в ней флота противника — самой главной цели всей операции. Его не волновало даже возможное появление вражеских авианосцев в районе высадки десанта, да его, судя по производимым им накануне неизбежного сражения действиям, ВООБЩЕ ничего не интересовало, кроме соблюдения графиков отправки флота в поход. Когда напряжение окружающих Ямомото адмиралов достигло апогея, он собрал всех их в своей резиденции и запретил им волноваться, а брать пример именно с него самого. И это очень странно, особенно если припомнить его собственное заявление, которое Ямомото сделал в начале войны перед этими же адмиралами:

"…МЫ БУДЕМ ПОБЕЖДАТЬ ТОЛЬКО ПЕРВЫЕ ПОЛГОДА, НО У МЕНЯ НЕТ АБСОЛЮТНОЙ УВЕРЕННОСТИ В КОНЕЧНОМ ИСХОДЕ".

Нетрудно вычислить, что Пирл-Харбор и Мидуэй разделяют во времени как раз эти предсказанные адмиралом ПОЛГОДА. Но отпущенный им самим срок подошел к концу, а Ямомото спокоен, как египетская мумия. С чего бы это?

К слову сказать, спокоен также и Нимитц. Неизвестно, дошло ли до него в первое военное полугодие пророчество противника насчет неуверенности в конечном исходе войны, но никаких сомнений в победе у Мидуэя подчиненные у американского адмирала не наблюдают. Перед битвой он тоже сделал своего рода предсказание.

"МЫ НАНЕСЁМ УДАР ПО ЯПОНСКИМ АВИАНОСЦАМ В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ВСЕ ИХ САМОЛЕТЫ БУДУТ НА ВЗЛЁТНЫХ ПАЛУБАХ!"

Вот его короткая, но весьма яркая речь, произнесенная тогда перед собственными адмиралами, и каждое слово из нее спустя несколько дней материализовалось самым непосредственным образом. Нимитц нисколько (НИСКОЛЬКО!) не удивился, когда в конце сражения узнал о полной победе. Откуда такое предвидение? Можно подумать, что они с Ямомото накануне войны согласовали все свои будущие действия и поклялись друг другу не отступать от совместного плана ни на шаг. Прекрасно зная состояние своей материальной части и подготовку лётного состава на Мидуэе и авианосцах, американский адмирал тем не менее не сомневается в полном успехе. Он знает НАВЕРНЯКА, ВОПРЕКИ ВСЕМ ПРОГНОЗАМ, что до самого сражения ни одна подлодка противника не обнаружит местоположение его авианосцев, и ни один разведывательный самолет противника не отличит его авианосцы от консервных банок…

Вооруженный перехваченным стратегической радиоразведкой подробным планом действий адмирала Ямомото, Нимитц, сидя в Пирл-Харборе, не видит повода для каких бы там ни было волнений. Он спокоен. Зато неспокойны его адмиралы. Неоднократно рискуя своими жизнями под бомбами и торпедами японцев в предыдущих боях, они не привыкли доверять настроению и прогнозам даже своих самых непосредственных начальников. Они прекрасно знают, например, как неимоверно трудно прорваться пикирующему бомбардировщику или торпедоносцу к любому японскому кораблю, прикрываемому хотя бы одним-единственным истребителем "зеро", даже если американский пилот мужественен до неимоверности и полон решимости таранить цель, но не отступить. Они не могут поверить в то, что их маленькую эскадру в любой момент не засекут японские патрули — и тогда вся мощь японского соединения обрушится на их несчастные три авианосца, один из которых — "Йорктаун" — так и не оправился от тяжелых ран, полученных им в предыдущем бою в Коралловом море. Когда все самолеты, вылетевшие с Мидуэя бомбить японскую эскадру, погибли, в дело вступила американская палубная авиация. У Нимитца оставалось только 215 самолетов против 350 японских, но вскоре все его торпедоносцы и большая часть истребителей, достигших японской эскадры, погибли также бесславно, как и мидуэйские самолеты. Кроме того, пятьдесят пикирующих бомбардировщиков с "Хорнета" так и не обнаружили цели, и понапрасну израсходовав всё горючее, тоже погибли на обратном пути в океане. Спрюенс был в отчаянии: авиагруппа "Хорнета" полностью истощилась, а на "Энтерпрайзе" оставалось только 16 пикирующих бомбардировщиков, да несколько истребителей воздушного патруля. Пора было уносить ноги, но адмирал имел приказ Нимитца не отступать, покуда не погибнет последний самолет. Впрочем, сам Нимитц на все сто был уверен, что до этого не дойдет.

У Флетчера дела были не лучше. Японские самолеты, добравшиеся наконец до его единственного авианосца, понаделали в палубе "Йорктауна" кучу больших и малых дыр, и потому на время пришлось прекратить все взлетно-посадочные операции. Благодаря этому авиагруппа "Энтерпрайза" пополнилась восемнадцатью пикировщиками Флетчера, совершившими на него вынужденную посадку. Однако самолетов все равно не хватало на то, чтобы атаковать хотя бы один корабль врага. Многие возвратившиеся из предыдущего рейда самолеты пришлось сбросить за борт — так сильно они были повреждены, а остальные нуждались в неотложном ремонте. Надежда была только на пикирующие бомбардировщики "донтлесс", не участвовавшие до сих пор в бою. Их оставалось ровно 50 штук — это были ПОСЛЕДНИЕ самолеты Нимитца. Они взлетели с двух авианосцев и отправились на поиски эскадры Нагумо. Вот тут и произошло то главное ЧУДО, которое потом войдёт в заголовки большинства исторических книг, посвященных этому и на самом деле выдающемуся сражению…

Глава 3. ЗАЧЕМ и ПОЧЕМУ?

У разведчиков и криминальных следователей, в совершенстве освоивших все тонкости своей профессии, имеется одно железное правило, которое помогает им выкручиваться из самых неприятных ситуаций, и правило это гласит:

"В МИРЕ ИМЕЕТСЯ МЕСТО ЛЮБЫМ, ДАЖЕ САМЫМ НЕВЕРОЯТНЫМ СОВПАДЕНИЯМ, НО ЕСЛИ В ОДНОМ ДЕЛЕ ПРИСУТСТВУЕТ БОЛЕЕ ОДНОГО СОВПАДЕНИЯ, ТО ЭТО УЖЕ ВОВСЕ НЕ СОВПАДЕНИЯ!"

Всё "Мидуэйское дело" прямо-таки кишит бросающимися в глаза огромными и ужасными по своей природе совпадениями, но ни один из исследователей, посвятивших "невероятной победе" сотни и тысячи страниц своих научных трудов, не разглядел в этих совпадениях чего-то большего, чем просто мановение судьбы. Наоборот, все историки-специалисты единодушно твердят нам о "серии невероятных случайностей", которые можно объяснить "только вмешательством всемогущего рока". Некоторые даже поговаривают о некоей "мистической цепи событий", не пытаясь объяснить сущности этой "мистики". А ведь каждому более-менее образованному человеку должно быть ясно, что, что всякая МИСТИКА — это плод беспомощности исследователей, не способных разобраться в проблеме. Между тем проблема мидуэйской победы не представляет из себя ничего таинственного. Все наоборот, проблему представляет только та таинственность, которой некоторые круги прикрывают действительные причины поражения японского флота при Мидуэе. Пытаясь разобраться в природе всех тех "случайностей", которые "случились" в центре Тихого океана 4–6 июня 1942 года, можно запросто набрести на некоторые необъясненные до сих пор факты.

Итак, изучая некоторые давным-давно обнародованные документы, посвященные разработке адмиралом Ямомото планов вторжения на Мидуэй, можно с немалым для себя удивлением (причем ОЧЕНЬ немалым) обнаружить, что этими самыми планами было все же предусмотрено проведение разведки Пирл-Харбора с помощью гидросамолетов, базировавшихся на атолле Кваджелейн — базе японской авиации в центральной части Тихого океана. Для того, чтобы заправить эти самолеты на пути к Гавайям, в небольшую лагуну, расположенную в паре сотен миль от Мидуэя, были направлены три подводные лодки-заправщика. Однако, когда лодки прибыли в назначенный район 26 мая, то есть за неделю до начала сражения, оказалось, что лагуна уже занята американским авиатранспортом с эскортирующими его эсминцами. Операция провалилась, и об этом сразу же доложили Ямомото.

Вице-адмирал Императорского флота Тюити Нагумо

…Авианосное соединение Нагумо в это время на всех парах неслось прямиком к Мидуэю, значительно опережая всю остальную эскадру, и сам адмирал Нагумо был полон уверенности, что разведка Пирл-Харбора, как и обещал Ямомото, все же будет произведена, и что если разведывательные самолеты обнаружат на американской базе нечто достойное внимания, то ему-то уж сообщат об этом в первую очередь. Но у Ямомото совсем другие планы. Он скрыл от несчастного Нагумо важную информацию: ведь отсутствие результата — это уже результат, ибо если бы Нагумо знал, что об эскадре противника нет никаких сведений, то он приготовился бы к любой неожиданности.

Но этого мало. Ямомото доложили о том, что завеса из подводных лодок также запоздала в зону своего патрулирования, и потому наверняка прошляпила американский флот, а так как это запоздание исчислялось не часами, а сутками, то одному богу теперь может быть известно, где именно американские корабли будут поджидать ничего не подозревающего Нагумо. Вдобавок ко всему из радиоперехвата стало ясно, что операция японцев для американцев уже не составляет никакого секрета, более того, у японцев была прекрасная возможность сообразить, что авианосцы "Энтерпрайз" и "Хорнет", которые еще 15 мая были в районе Соломоновых островов далеко на юге, вполне могли быть в самый короткий срок перевооружены и переброшены к Мидуэю, и даже не МОГЛИ БЫТЬ, а НАВЕРНЯКА БЫЛИ… И вот эта очень важная информация также утаивается от Нагумо, который пребывает в святой уверенности, что американский флот все еще в Пирл-Харборе, американские адмиралы и не подозревают о скором нападении, и потому к бою абсолютно не готовы, и в любом случае у них под рукой нет ни одного авианосца, которые якобы "застряли" где-то возле Австралии. Многие "исследователи" возразили бы на это, что даже если бы адмирал Нагумо и был осведомлен о подозрительных перемещениях американского флота, то это никак бы его не остановило. Можно согласиться — не остановило бы, поздно останавливать несущийся на полном ходу экспресс, но, по крайней мере он не подставил бы так глупо свои авианосцы под внезапный удар невесть откуда взявшихся пикирующих бомбардировщиков, что и повлекло за собой провал всей операции!

Вот так. Выходит, что своего подчиненного, прославленного морского волка, подставил сам Ямомото. Именно ПОДСТАВИЛ, потому что никакое другое слово к этому не подходит. Но зачем? С какой целью? Что творилось в голове у Ямомото, когда он отдавал приказ не сообщать Нагумо столь важные для его миссии сведения? Об этом, кажется, никто никогда не задумывался.

Но задуматься об этом следовало бы серьёзно, и тогда ответ на многие непростые вопросы возник бы сам собой. Некоторое время спустя некоторые исследователи обнаружили сведения о том, что инициатива этой "подставы" исходила ни от кого иного, как от начальника оперативного отдела штаба флота капитана I-го ранга Камето Куросимы, того самого Куросимы, который и разработал с виду безупречный и просчитанный до мелочей план по захвату Мидуэя. Эти сведения тоже секрета ни для кого не представляли, но именитыми историками почему-то востребованы так и не были. По словам немногих очевидцев, Ямомото якобы был склонен предупредить Нагумо об изменениях в оперативной обстановке, но Куросима был категорически против нарушения радиомолчания. Он успокоил адмирала тем соображением, что сведения эти, переданные адмиралу Ямомото из Токио шифрограммой по радио, достигнут также и "Акаги" — флагманского корабля Нагумо, вот так Нагумо и узнает об истинном положении вещей…

Неизвестно, как Ямомото отреагировал на эту развесистую "клюкву", исходящую из уст своего подчиненного, в самый первый момент, однако в конце концов он полностью согласился с ним. Но ему ли было не знать, что на авианосце "Акаги", находящемся в 600 милях от флагмана Объединенного флота "Ямато", ни за что не принять сообщения из Токио (2000 миль) из-за своей слабой радиостанции? Можно предположить, это прекрасно знал также и сам Куросима, причем с большой степенью достоверности. Человек, занимающийся непосредственной разработкой планов операции для кораблей, которые будут претворять эти планы в действительность, просто обязан знать тактико-технические характеристики хотя бы самых главных из них. Но капитан I-го ранга Куросима пошел на откровенное надувательство, а Ямомото сделал вид, что поверил ему… Именно СДЕЛАЛ ВИД, потому что можно быть уверенным на все сто, что адмирал прекрасно знал, что его офицер просто пудрит ему мозги. Но опять-таки: зачем?

ЗАЧЕМ пудрит, и ПОЧЕМУ поверил?

Все эти "зачем" и "почему" с годами имеют свойства множиться со скоростью света. Если Ямомото и на самом деле был не дурак, каким он представляется в свете вышеизложенных фактов, то почему он пошел на поводу у своего подчиненного, выглядевшего в тот момент самым откровенным вредителем? А может у него были свои собственные соображения, и Куросима просто-напросто подыгрывал ему в присутствии свидетелей, готовых задать вполне справедливые вопросы? Прямых подтверждений своей догадки пока никто не находил, хотя в различных архивах скопилось достаточно свидетельств в пользу допущений о том, что прославленный адмирал Ямомото вел двойную, и даже ТРОЙНУЮ игру!

Глава 5. Если бы

…Тем временем по другую сторону от международного часового пояса велись свои приготовления. Адмирал Нимитц знал от своей разведки детали японского плана до мелочей, но вот об одном он знать никак не мог — это о том, что наличие в районе Мидуэя его авианосцев останется для командующего противостоящим ему соединением адмирала Нагумо тайной до самого конца. Американская радиостанция в Гонолулу, оснащенная самыми чувствительными в мире антеннами, смогла перехватить адресованное из Токио Ямомото сообщение о вероятном наличии в водах северо-западнее Мидуэя эскадры американских авианосцев, дешифровальщики это сообщение быстро расшифровали, и потому и Флетчер, и Спрюенс считали, что местоположение их раскрыто противником. Они на всякий случай отвели свои корабли подальше от атолла, но проблемы это не решало — японские разведывательные самолеты могли засечь их в любой момент, и было удивительно, как до сих пор еще не засекли. Нимитц полностью отключился от руководства операцией, приказав докладывать только о результатах боя, и за троих предстояло все решать Флетчеру, как командующему эскадрой. Но Флетчер тоже не знал, с чему именно ему лучше начать. Совершить упредительный удар по японцам, как предписывал Нимитц, он не решился, и теперь ему оставалось только ждать, наблюдая, как поведет себя враг.

Однако, к немалому удивлению американцев, японцы не бросились сразу же на поиски неприятельского флота. Еще до начала налета на Мидуэй американские моряки видели над своими головами пролетающие на большой высоте разведывательные самолеты японцев с кораблей, но, как мы знаем из официальной версии, ни один из них не доложил своему командованию об обнаруженных американских кораблях, и потому адмирал Нагумо и не подозревал о том, что его поджидает. Более того, когда разведчики наконец "увидели" американский флот, то они почему-то не могли определить типы обнаруженных кораблей. Пилот-наблюдатель японской "кометы", кружившей над американскими авианосцами на недосягаемой для зенитного огня и перехватчиков высоте, битый час докладывал по радио в штаб, что видит только крейсера да эсминцы, а когда он разглядел наконец среди них авианосцы, то было поздно — американские самолеты стартовали и отправились на поиски японской эскадры.

Более того, в течение всех этих часов Нагумо вообще сомневался в том, стоит ли посылать на уничтожение всех этих крейсеров и эсминцев специально приготовленные для этого самолеты, или лучше их перенацелить на Мидуэй. Как свидетельствовал в своих послевоенных записках ближайший соратник адмирала Нагумо и его главнейший советник, капитан 2-го ранга Минору Генда, "…и к самой идее проведения дополнительной воздушной разведки первоначально никто не отнесся с должной серьёзностью", даже более того — сам Генда и внушил адмиралу устойчивую мысль о том, что авианосцев противника в этом районе быть не должно, и потому вообще нерационально тратить на эту разведку столь драгоценные самолеты. Как мы видим, с разведкой у Нагумо были нелады с самого начала, и потому не приходится удивляться тому, как быстро пал его флот.

Но почему же так произошло?

Сам Генда после войны объясняет свое пренебрежение разведкой в тот момент тем фактом, что он якобы не верил в то, что к его авианосцам через мощный заслон истребителей "зеро" могут прорваться вообще какие бы то ни было самолеты. В конце концов он признаёт свою ужасную и трагическую для всей японской нации ошибку, и тем самым низводит себя в положение дурака, такого же самого, за какого хотел прослыть и Ямомото. Прикидывается дурачком и сам Нагумо. До конца войны он, правда, не дожил (в 1944 году после очередного неудачного сражения он сделал себе харакири), но кое-какие мысли его по поводу своего ужасного и необъяснимого поражения до нас все же дошли. Каждый пункт его размышлений начинается со слов "если бы". Этот авторитет сетует на то, что "…если бы гидросамолет с крейсера "Тоне", отправленный на восток, стартовал хотя бы на полчаса раньше…" Наверное, адмирал намекает нам на то, что он смог бы объяснить, почему не катапультный гидросамолет с крейсера, а палубная "комета", кружившая над американским флотом на высоте, недоступной для зенитного огня и истребителей-перехватчиков, но вполне доступной для визуального наблюдения (не опознать в бинокль с восьми тысяч метров авианосец не смог бы только или слепой, или саботажник), не выдала адмиралу ни крупицы ценной информации до того, как на японские авианосцы не обрушились коршунами взлетевшие с кораблей этого же самого флота пикировщики. Так что ли?

Следующее ЕСЛИ: "Если бы мы атаковали американские авианосцы сразу же после того, как это предложил адмирал Ямагучи…"

Это, по-видимому, очень интересный момент. Оказывается, у Нагумо в подчинении был еще какой-то адмирал, который ПРЕДЛАГАЛ атаковать американские АВИАНОСЦЫ еще ДО ТОГО, как о них узнал, судя по воспоминаниям, сам Нагумо!

Да, некий адмирал Ямагучи в соединении Нагумо имелся, и он был командиром второй дивизии авианосцев, состоявшей из "Сорю", "Хирю" и крейсеров прикрытия. Этот контр-адмирал, видимо, и знал, и понимал все лучше, чем сам Нагумо, и ему, по словам того же Генды, было непостижимо то, что Нагумо ничего не предпринял сразу же, как узнал о присутствии американского флота в опасной близости от своих авианосцев. "Лично я бы атаковал немедленно всеми наличными силами". - заявил Ямагучи Нагумо по радиосвязи. Невероятно, но если попытаться осмыслить сущность задокументированных событий, произошедших на мостике "Акаги" накануне разгрома, то можно прекрасно понять, что мы столкнулись отнюдь не с ярким проявлением твердолобого азиатского бюрократизма, свойственного исключительно штатским чиновникам. Нет, тут было что-то совсем другое, и потому события развивались дальше по совершенно непонятному для любого постороннего сценарию.

Ударная сила японского авианосного соединения адмирала Нагумо: палубный торпедоносец-бомбардировщик Nakajima B5N2 "Кейт" (вверху) и палубный пикирующий бомбардировщик Aichi D3A1 "Вэл" (внизу)

Пока разведывательный самолет выяснял, есть в составе неожиданно появившейся американской эскадры хоть один авианосец, или нет, на мостике флагманского корабля ударного японского ударного соединения завязался ожесточенный спор, в котором Нагумо, правда, особого участия, по свидетельству очевидцев, не принимал. Адмирал Кусака критиковал смелый план чересчур уж решительного Ямагучи, и советовал Нагумо не торопиться, а выждать, очистив палубы и посадив возвращающиеся с бомбардировки Мидуэя самолеты, а Генда упрямо настаивал на том, чтобы все наличные самолеты отправить в повторную атаку на Мидуэй. "Американские корабли от нас никуда не уйдут!" — самонадеянно заключил он, и не подозревая, насколько близок к истине. Собравшиеся на мостике "Акаги" еще не успели до конца выяснить отношения, как прилетели американские пикирующие бомбардировщики и положили конец всем этим спорам.

…После своего первого поражения Нагумо неоднократно пытался наложить на себя руки, применив излюбленный прием японских самураев. Когда его наконец образумили и привели его голову в относительный порядок, этот адмирал стал вовсю разбрасываться уже знакомыми нам "если бы…", тем самым строя из себя законченного идиота. Но он никогда ни словом не обмолвился о том, каково было ЛИЧНО ЕГО мнение по поводу того рокового спора. Ведь решающее слово, как ни крути, принадлежало именно ему, но ни одной разумной мысли от адмирала тогда никто так и не услышал. Может быть Ямомото ошибся, и вместо прославленного, но, судя по всему, чудаковатого Нагумо во главе ударного соединения ему надо было бы поставить более сообразительного и решительного Ямагучи? Может быть командующий Объединенным флотом и сделал бы это потом, но Ямагучи, на радость американцам, погиб во время катастрофы вместе со своим авианосцем. Однако Нагумо не списали как вещь, ни на что больше не годную, нет, даже наоборот — после разгрома у Мидуэя ему доверили соединение авианосцев, причем снова ударное и снова самое лучшее во всем японском флоте. И никто потом не лез потом к нему с расспросами, кто все — таки на его корабле в момент принятия важного решения является главным — он сам, или кто-то из его незваных советчиков?

Впрочем, аналогичных вопросов никто не задавал, как это не удивительно, и самому Ямомото. Правда, капитана I-го ранга Куросиму потом больше не привлекали к разработке каких бы то ни было планов последующих стратегических операций, хотя, по большому счету, он тут был не при чем. Злые языки на флоте поговаривали, что Ямомото якобы не простил капитану того дурацкого совета "соблюдать полное радиомолчание", но в качестве альтернативного решения можно склониться к совершенно противоположному мнению.

Кто, в конце концов, главный на корабле?

Глава 6. Загадка пикирующих бомбардировщиков

Как мы прекрасно видим, вовсе не совпадения привели слабенький во всех отношениях американский флот к победе на таким мощным врагом. И не бездарность японских адмиралов, которые в один прекрасный момент, словно сговорившись, вместо того, чтобы соображать собственными мозгами, начинают слушаться каких-то там советчиков… Ни Нагумо, ни Ямомото не были на самом деле простаками, какими хотели показаться после сражения, разводя руками в ответ на недоуменные вопросы императора и правительства на причины произошедшего фиаско. Этих людей можно заподозрить во всем чем угодно, хоть в измене родине, но только не в НЕКОМПЕТЕНТНОСТИ. В трусости или излишней самоуверенности их тоже не обвинишь. Можно долго раздумывать, с какой стороны следует подступиться к этой непростой загадке, но от попыток разгадывания самой главной загадки Мидуэя — загадки атаки пикирующих бомбардировщиков — нам не деться никуда.

Дело вкратце выглядело так. В самый разгар сражения, вернее ближе к его концу, когда у американцев из 360 самолетов осталась едва ли не седьмая их часть, и надежды не то чтобы на победу, но и на почетное поражение были невелики, с двух авианосцев с интервалом 60 минут взлетели две группы новейших пикирующих бомбардировщиков типа "донтлесс", еще не принимавших участия в налетах. Одна группа принадлежала авианосцу "Энтерпрайз" и насчитывала 33 машины, стартовавших между 7.45 и 7.55 утра. Ею командовал капитан 3-го ранга (майор) Уэйд Маклуски. Другая группа "донтлессов" под командованием Макса Лесли поднялась с "Йорктауна" час спустя, в 8.45 и насчитывала 17 самолетов. Маклуски с самого начала неправильно ориентировали на цель, и потому он очень долго блуждал над бескрайними просторами океана, потеряв при этом несколько самолетов, у которых из-за бездарно отрегулированных неопытными механиками моторов чересчур быстро кончилось горючее. Лесли прилетел в район сосредоточения японских авианосцев без проблем, хотя его пилоты и потеряли несколько драгоценных бомб из-за поломок в несовершенных электрических бомбосбрасывателях. Обе группы подлетали с противоположных направлений и на разных высотах, даже не подозревая о присутствии друг друга, и их случайно совпавшая по времени атака явилась для японцев полнейшей неожиданностью. Японские истребители, отражая нападения последней волны торпедоносцев, не смогли по тревоге быстро набрать высоту для предотвращения нового, гораздо более опасного удара, что и позволило пилотам Маклуски и Лесли без каких бы то ни было помех отбомбиться по беззащитным авианосцам, палубы которых, как и предсказывал мудрый Нимитц, и на самом деле оказались забиты готовыми к вылету самолетами. В 10.25, ровно через два часа сорок минут после того, как первая волна — Уэйда Маклуски — взлетела с "Энтерпрайза", три авианосца адмирала Нагумо ("Акаги", "Кага" и "Сорю") превратились в ярко пылающие факелы. Это был их конец, как и конец всей операции.

Однако не все тут было так просто, как кажется. Официальная историография неустанно нам твердит о том, что действия обеих групп американцев не были скоординированы, так как высылались на уничтожение двух совершенно разных целей. Дело в том, что незадолго перед вылетом Маклуски у адмирала Спрюенса появилась разведывательная информация, свидетельствующая о том, что в 155 милях юго-западнее его соединения обнаружены два авианосца эскадры Нагумо. Поисками других занялись разведчики Флетчера, однако они после вылета очень долго молчали. Тогда Флетчер, опасаясь упустить благоприятный, как ему показалось, момент, решил слепо довериться указанию Нимитца, по которому все авианосцы японцев НЕПРЕМЕННО будут действовать ВМЕСТЕ, и поэтому "пропавшие" два корабля следует искать там же, где были обнаружены два первых. Флетчер отдал наконец приказ на взлет своих последних бомбардировщиков, проводил в полет эскадрилью Лесли напутственной речью и стал терпеливо ждать результатов.

…Во всех послевоенных книгах написано, что пока Маклуски летел к японскому соединению, оно изменило первоначальный курс, уворачиваясь от атак мидуэйских торпедоносцев, и потому американцам пришлось изрядно "поколесить" в небе над океаном, прежде чем совершенно случайно они не увидели внизу одиночный японский эсминец, который тоже совершенно случайно проходил в этом районе, и командир американской эскадрильи решил (тоже, естественно, случайно), что эсминец наверняка может привести их прямиком к эскадре Нагумо. Полетев в том направлении, в каком двигался эсминец, Маклуски и на самом деле обнаружил искомые им корабли противника. Его группа мгновенно разделилась на две части, и каждая атаковала по одному авианосцу. И надо же такому было случиться, что группа Макса Лесли, вылетевшая на целый час позже Маклуски и подлетавшая к японской эскадре с другой совсем стороны, СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО оказалась над третьим авианосцем!

Жертвы бомбардировщиков Макса Лесли и Уэйда Маклуски 4 июня 1942 года — японские авианосцы "Кага" (систер-шип "Акаги" — вверху) и "Хирю" (систер-шип "Сорю" — внизу)

Японцы, когда сообразили, наконец, в чем дело, подумали, что американцы загнали их в хитроумно задуманную и искусно исполненную ловушку — настолько поразительно отличалась эта атака от всех предыдущих. Бомбы, сброшенные бомбардировщиками Маклуски и Лесли, попали в самое скопище собранных на палубах самолетов, снаряженных, заправленных и готовых к немедленному старту. Когда прогремели первые взрывы, все эти самолеты загорелись и тоже взорвались, причинив собственному кораблю более громадные повреждения, чем сами бомбы. Если сравнить эту атаку, и атаку японских самолетов на американский "Йорктаун", произведенную часом позже с уцелевшего "Хирю", то можно обнаружить, что в палубу американского авианосца попало больше бомб, чем в любой из японских авианосцев, но на его палубе в тот момент НЕ БЫЛО САМОЛЕТОВ, что и позволило его команде после кратковременного (35 минут) ремонта продолжить взлет и посадку своих самолетов.

Адмирал Нимитц и на самом деле был ясновидящим. Если бы американцы атаковали хотя бы на 10 минут раньше или на 10 минут позже, то катастрофы не произошло. Бомбы просто пробили бы палубу и взорвались в пустых ангарах, в худшем случае возник бы пожар, который скорее всего быстро удалось бы потушить, но картина боя в таком случае вовсе не походила бы на панораму извержения вулканов, какую наблюдали отходящие после атаки американские пилоты. К тому же взрывы такой массы полностью снаряженных самолетов убили и покалечили большую часть опытных летчиков и экипажей всех трех авианосцев, чего бы не произошло, если бы взорвались только попавшие в корабли бомбы. Так что эта СЛУЧАЙНОСТЬ даже на первый взгляд вовсе не кажется случайностью, каковой ее хотят представить нам многие современные исследователи. Слишком много других СЛУЧАЙНОСТЕЙ предшествовали тому роковому для японцев моменту. Американские адмиралы и сами не ожидали того, что у них вышло, по крайней мере так они об этом потом рассказывали… Рассказывали и удивлялись, скромно пожимая плечами. Закатывали глаза к небу и всем окружающим уши прожужжали о своем невероятном везении. Один только Нимитц почему-то совсем ничему не удивлялся.

Ну конечно же, Нимитц нисколько не сомневался в успехе, заседая в своем штабе в тот момент, когда японская мощь готова была размазать его хлипкий флот по причальным стенкам Пирл-Харбора, и хотя он впоследствии тоже не опровергал версию об удивительной СЛУЧАЙНОСТИ, но все же благоразумно помалкивал о причинах своей непонятной для других уверенности в неизбежной победе, которую он сам разрекламировал еще задолго до того, как японские штабисты закончили подчищать помарки на своем шикарном плане. Когда через несколько дней Нимитц, глядя на новые погоны отрапортовавшего ему Симарда произнес знаменитую фразу: "Честно говоря, я просто направил вам тогда цветы перед похоронами", он просто лукавил. Он наверняка знал, что нога японского солдата никогда не ступит на песок Мидуэя, но американцы всегда отличались пристрастием к красивым жестам — пример Мидуэя показал всем вокруг, что даже слепой случай может послужить вполне законным основанием для самого настоящего подвига…

Оценивая степень вероятности всех случайностей, предшествовавших фатальной атаке Маклуски и Лесли на японские авианосцы, можно все больше и больше убеждаться в том, что вероятность эта хоть и не равна нулю, но весьма и весьма близка к нему. И на самом деле, трудно поверить в то, что американские бомбардировщики совсем уж случайно оказались над японским соединением в самый неблагоприятный для него момент — это натурально противоречит всей концепции теории случайностей. Также трудно поверить и в то, что адмирал Нагумо, видя, что все его патрульные истребители, отбивая атаку американских торпедоносцев, стянулись к воде, не собирался ничего предпринимать для отражения следующей возможной атаки — даже если адмирал и не знал о наличии у защитников Мидуэя пикирующих бомбардировщиков, то хотя бы ПРЕДПОЛАГАТЬ это он был попросту обязан. Во время войны ни одна армия и ни один флот ни одного государства не обходились без этого специфического класса машин, тем более американцы. О чем именно размышлял Нагумо, обозревая чистое небо у себя над головой, представить себе довольно трудно. У некоторых более-менее компетентных исследователей, соприкоснувшихся с проблемой "тайны пикирующих бомбардировщиков", создавалось устойчивое впечатление, что адмирал специально расчистил это небо для того, чтобы позволить последнему американскому резерву беспрепятственно выйти в убийственную атаку. Он и так отложил взлет второй ударной волны на неимоверно долгий срок, и когда все-таки решился и отдал наконец приказ, тут-то как по мановению волшебной палочки и появились вражеские пикировщики, которые до этого словно только ждали, пока на палубах лежащих под ними авианосцев не скопится как можно больше самолетов, полностью заправленных и вооруженных 900-килограммовыми торпедами, каждая из которых имела заряд взрывчатки, достаточный для того, чтобы отправить на дно и линейный корабль. Ведь не две фугасные (!) бомбы, угодившие, например, в "Акаги", натворили на нем такое, от чего от мгновенно превратился в пылающую от носа до кормы бесформенную развалину! Адмирал Нимитц прекрасно знал, что остановить японцев одними бомбами и торпедами будет невозможно. Поэтому он и использовал единственное имевшееся у него под рукой в тот момент оружие — внезапность.

Однако можно прекрасно понять, что эта самая внезапность на дороге тоже не валяется. Эту внезапность нужно было тщательно подготовить к использованию, чего, судя по увидевшим свет после войны документам, Нимитц вопреки сложившейся обстановке сделать никак не мог. Ну о какой такой внезапности могла идти речь, если даже его адмиралы в самый ответственный момент не имели совершенно никакого понятия о местонахождении японских кораблей, и выпустили свои ударные самолеты, как они потом утверждали, буквально наобум, и об этом вполне откровенно свидетельствует хотя бы "одиссея" того же самого Уэйда Маклуски. Пока Маклуски летел, японская эскадра изменила курс, и его почему-то об этом никто не соизволил уведомить. Сам Лесли, нацеленный на один квадрат, набрел на врага совершенно случайно, даже и не заподозрив о том, что заблудился — и это в ясный-то день! Если бы над облаками, откуда начали свою вошедшую во все учебники истории атаку американские "донтлессы", оказалась хотя бы ПАРА патрульных "зеро", то ни о какой атаке на японские корабли ни Маклуски, ни Лесли не приходилось бы мечтать. Но "зеро" там почему-то так и не появились, и Нагумо, обозревающий пустынные до поры до времени небеса, даже не задал себе элементарного вопроса: а почему это, собственно, в небе над эскадрой нет моих самолетов, способных отразить нападение вражеских пикирующих бомбардировщиков, которое наверняка произойдет по той простой причине, что оно еще НЕ ПРОИЗОШЛО?

Неужели прославившийся в целой серии предыдущих сражений адмирал надеялся на то, что у американцев не имеется пикирующих бомбардировщиков, даже самых захудалых? Неужели он подозревал американцев в том, что у них на Мидуэе или на авианосцах не сыщется хотя бы одного летчика получше, чем те несчастные герои-неумехи, которые, попирая все мыслимые и немыслимые правила и законы воздушного боя, так настойчиво и глупо лезли на его неприступные корабли?

Если он так думал на самом деле, значит он был ДУРАК. Но тем не менее никаким дураком он быть не мог. Как-никак он был адмиралом, к тому же адмиралом боевым, воплотившим за прошедшие месяцы войны все планы, разработанные лучшими специалистами не последнего в мире морского штаба, и потому способным к хотя бы приблизительной оценке любой, даже самой неблагоприятной обстановки. Он участвовал во множестве сражений, и не мог не заметить, что в каждом бою неизменно присутствовали пикирующие бомбардировщики противника. Между тем сейчас было уже сбито поистине умопомрачительное количество атакующих самолетов, но среди них не было НИ ОДНОГО ПИКИРОВЩИКА![87].

И вот в тот самый момент, когда по всем законам не только войны, но и самой природы должны были наконец появиться эти самые опасные самолеты противника, блестящий адмирал проявляет курортную беспечность, сконцентрировав на палубах своих беззащитных монстров громадное количество бензина и динамита, заключенное в готовых к вылету, но томящихся в ожидании нужного приказа самолетах, и даже не задается самым примитивным вопросом: "все ли я сделал правильно? Все ли предусмотрел?" Более того, он занят в этот момент тем, что прислушивается (ПРИСЛУШИВАЕТСЯ!) к спорам своих подчиненных, которые разделывали под орех, возможно, самого трезвомыслящего человека во всей эскадре — контр-адмирала Томона Ямагучи. Сам Ямагучи, сообразив, видимо, что упрямство его вчера еще таких разумных начальников объяснить не в состоянии, и предвидя печальную участь кораблей, сумел увести один из своих авианосцев — "Хирю" — в сторону от всего соединения, что и позволило ему избежать последовавшего за этим удара с неба. И хоть в конце концов американцы разделались и с этим авианосцем тоже, но не будем забывать, что Ямагучи перед гибелью все же удалось привести свой план в действие: его самолеты самостоятельно разыскали американский авианосец (им оказался "Йорктаун") и двумя последовательными атаками пикировщиков (в 11.50), а затем торпедоносцев (в 14.40) нанести ему смертельные повреждения. Можно себе только представить, что произошло бы с американской эскадрой, если бы план Ямагучи был осуществлен хотя бы получасом раньше, и не двумя десятками самолетов, оставшимися у него после разгрома ядра японского соединения, а всей армадой, как он и предлагал. В принципе это может представить себе кто угодно, если он наделен самой элементарной фантазией и кое-какими зачатками воображения.

Глава 7. Основания

Итак, мы прекрасно видим, что у адмирала Нимитца не было совсем никаких оснований полагать, что он своими захудалыми силами не только защитит Мидуэй, но и разгромит ударное соединение адмирала Нагумо. И все же он знал это наверняка. Он учел массу случайностей, которые ни один военачальник просто не в состоянии учесть, он предсказал поведение японских флотоводцев до таких мелочей, перед которыми оказался бы бессилен даже всевидящий Ностардамус. Он прекрасно видел все те пути, которые обязательно должны были привести его к победе, и подробно проинструктировав своих адмиралов, устранился от ведения сражения. Можно только догадываться о том, что там на самом деле наговорил Нимитц своим подчиненным в приватной беседе перед самым сражением, но учитывая последующие события, эту речь можно смоделировать с более-менее достаточной точностью. Наверняка он убедил их в том, что для того, чтобы утопить японские авианосцы, совершенно необходимо пожертвовать всеми своими торпедоносцами и истребителями, экипажи которых слабо обучены и не имеют никакого боевого опыта, но зато они прекрасно способны выступить в роли "расходного материала", "пушечного мяса" — они просто ОБЯЗАНЫ самой своей смертью расчистить небо для пикирующих "донтлессов", которые придут сразу же за ними. Адмирал уверен, что престарелый японец Нагумо клюнет на приманку, тем более что у того имеются такие прекрасные советчики-вредители, как Минору Генда и контр-адмирал Кусака. Насчет поведения самого Ямомото у Нимитца нет никаких сомнений. Он знает, что грозный адмирал, как и он сам, не вмешается в нужный момент в ход операции, и даже более того — оглушит и ослепит Нагумо, запретив передавать ему всю важную и касающуюся именно его информацию, поступившую от разведки, и которая может повредить смелому плану американцев. У Ямомото также имеется свой советчик в лице начальника оперативного отдела штаба капитана Куросимы. Так что расстраиваться, по мнению адмирала, совершенно не зачем. Нужно только поусерднее "перемешивать кашу инерции", да почаще глядеть на часы…

Для начала следовало каким-то образом проверить, так уж искренни были командиры эскадрилий американских пикирующих бомбардировщиков Уэйд Маклуски и Макс Лесли, утверждая впоследствии, что они вышли на соединение Нагумо совершенно случайно, независимо друг от друга и вопреки всякой логике событий? К сожалению, ни Маклуски, ни Лесли, ни многих летчиков этих эскадрилий в живых нет уже давно, а мемуаров они не писали, хотя имели прекрасные шансы на этом заработать. На "записки" военачальников более высоких рангов, участвовавших в сражении, особой надежды нет. Если план сражения разрабатывал сам Нимитц, то американские военные архивы тоже мало чем могут помочь. Наверняка Нимитц собственноручно замел все следы, ведущие к открытию причины столь поразительного везения… Но даже если о его тайне прознали и сами американские правители, то в пентагоновских учреждениях посторонним нечего было делать и подавно. Так что за помощью в этом деле следует обращаться к совершенно иным источникам.

II. Солдаты и патриоты

Глава 1. Стрелок Бон Ричардс

…Летом 1995 года в Сан-Франциско приехал известный британский журналист Дэвис Стеннингтон, собиравший материал для своей новой книги о второй мировой войне. Его целью был розыск семьи Эрла Галлахера, который в то памятное не только для американцев утро 4 июня 1942 года, будучи еще простым лейтенантом, вел в бой 6-ю разведывательную эскадрилью пикирующих бомбардировщиков в составе бомбардировочного подразделения Маклуски, и чья 500-килограммовая бомба первой поразила ударный авианосец Нагумо "Кага". Во время поиска вражеского соединения "донтлесс" Галлахера находился практически рядом с самолетом самого Уэйда Маклуски, и потому Галлахеру, как никому другому лучше должно было быть известно о замыслах своего командира. К тому же к конце своей карьеры, закончившейся в 1965 году, бывший лейтенант дослужился до контр-адмирала, и потому Стеннингтон мог надеяться на то, что родственники ныне покойного ветерана любезно позволят ему ознакомиться хотя бы с частью бумаг из личного архива адмирала, в которых не могло просто не отыскаться хоть чего-нибудь интересного. Конечно, англичанин мог попытаться "порыться" в бумагах самого Маклуски, но родственники "мидуэйского героя" с самого начала были настроены против каких бы то ни было журналистских расследований, а к уговорам писатель расположен не был.

У Стеннингтона в Сан-Франциско имелись кое-какие знакомства, и одним из таких знакомых был Джон Паккард — директор Оклендского отделения Центра документальных подтверждений. Англичанин попросил Паккарда связаться с сыном Галлахера и изложить ему свою просьбу, подкрепив ее всеми возможными рекомендациями. Паккард, естественно, согласился помочь своему коллеге, но сразу же после этого сообщил, что он знаком с человеком, который участвовал в Мидуэйском сражении. Этот человек, по словам профессора, до сих пор жив и здоров, проживает в Сан-Франциско, потерей памяти не страдает, и даже имеет свое собственное мнение на события, в которых он принимал участие. Это был бывший стрелок-радист Бог Ричардс из экипажа Уильяма Хили, пилота "донтлесса" объединенной бомбардировочной эскадрильи Уэйда Маклуски. 4 июня 1942 года ровно в 10.25 утра по гавайскому времени Ричардс принимал участие в том знаменательном бомбометании с пикирования по японским авианосцам, и потому, по мнению профессора Паккарда, на данном этапе являлся для Стеннингтона более ценным свидетелем, нежели сомнительные бумаги покойного контр-адмирала Галлахера.

Паккард выразил желание немедленно отвезти коллегу к Ричардсу и всячески содействовать скорейшему нашему сближению. По дороге он рассказал мне краткую биографию этого человека. Стеннингтон узнал, что после Мидуэя Ричардс попал в госпиталь с осколочным ранением в спину, но уже к концу года, вылечившись, очутился на Гуадалканале в составе эскадрильи морской пехоты, базировавшейся на построенном японцами и захваченном у них морским десантом аэродроме Гендерсон-Филд[88] Затем он воевал на Новой Гвинее, принимал участие во вторжении американских войск на Филиппины, два раза с тяжелыми ранениями оказывался в госпиталях, но снова и снова возвращался в строй, желая званиями и наградами обеспечить себе более устойчивое материальное положение после войны. Однако на авианосцы Ричардс так больше не попал, впрочем, он сильно об этом и не жалел. Войну он закончил главстаршиной, на что совершенно не рассчитывал, но после демобилизации покинул вооруженные силы и устроился работать в одном из казино Лас-Вегаса крупье, получая при этом и немалую военную пенсию. Через несколько лет он переехал обратно в Сан-Франциско и открыл собственное дело. Это был небольшой ресторан, который по большей части посещали ветераны войны на Тихом океане, и этот ресторан процветал до 1972 года, пока экономический кризис не положил чересчур шикарной жизни Ричардса конец. После провала в бизнесе бывший главстаршина нигде не мог найти работы самостоятельно, как ни старался, но на выручку пришла теща. Она помогла Ричардсу устроиться начальником охраны в фирму ее третьего мужа, которая занималась переработкой рыбного сырья в консервы. Там Ричардс задержался надолго, и проработал до самого начала 90-х…

С Ричардсом профессор Паккард познакомился на рыбалке, которая для обоих была гораздо большим, чем просто хобби. Общность интересов, невзирая на разницу в рангах, помогла двум людям подружиться, к тому же Паккард тоже в свое время воевал, хотя и на совсем другой войне, но не менее жестокой, чем война с японцами — это был Вьетнам. Несколько лет подряд Паккард и Ричардс рыбачили вместе, и не только в заливах и бухтах Сакраменто, но и в открытом океане — на маленькой, но крепкой и хорошо оборудованной яхте Паккарда отважные рыбаки добирались порой и до островов Фаральон, отстоящих от залива Золотые Ворота на добрых тридцать миль. Однажды старый вояка рассказал профессору, что он — ветеран Мидуэя, но главное не это, а то, что он своими собственными глазами видел, как взорвалась бомба, сброшенная на японский авианосец его пилотом. Профессор удивился, что Ричардс так долго скрывал от него этот интересный факт, но летчик сослался на то, что всякие упоминания об участии его в Мидуэйском сражении после войны приносили ему одни неприятности. Что это были за неприятности, он умолчал, но Паккард знал, что Стеннингтона с некоторых пор очень интересует все, что связано с Мидуэем, и потому решил "сдать" ему своего друга, что называется, со всеми потрохами.

При участии Паккарда англичанин встретился с бывшим стрелком-радистом в один прекрасный июльский день и услыхал от него любопытную историю, которую записал на магнитофон. В отредактированном писателем варианте она выглядит так.

Глава 2. Сигнал

"С того самого момента, — рассказывал Ричардс, — как авианосцы наших обоих соединений — "Энтерпрайз" вместе с "Хорнетом" и наспех залатанным после страшного боя в Коралловом море, но все же изрядно "хромающим" "Йорктауном" выползли из Пирл-Харбора и взяли курс на запад, к Мидуэю, командование вовсю нас старалось убедить в том, что б мы не дрейфили: битва, мол, предстоит трудная, но победа, как ни крути, а все равно будет за нами. Но мы-то, летчики, прекрасно знали цену этим заверениям! Мне доводилось видеть, как "пикировали" наши допотопные "виндикейторы" в предыдущих боях прямиком в океан, и хотя к этому времени их заменили на новые "донтлессы", но торпедоносные эскадрильи так и не были перевооружены. Шесть новеньких с иголочки "эвенджеров" не успели попасть на авианосец к нашему отплытию, и их отправили по воздуху прямиком на Мидуэй для усиления сил тамошнего гарнизона. К тому же большинство эскадрилий были укомплектованы исключительно новичками, и даже их командиры всего месяц-два были призваны из резерва и не успели еще пройти даже предварительной подготовки, не говоря уже о боевой. На трех авианосцах было только две эскадрильи настоящих ветеранов, понюхавших пороху в Коралловом море, но это была капля в море.

Рано утром 4 июня, когда мы болтались где-то в океане между Мидуэем и Аляской, с мостика наконец-то поступила информация, что наш разведывательный самолет обнаружил два японских авианосца. Мы попрыгали в свои самолеты, но прошел еще целый час, прежде чем нам позволили взлететь. Я был стрелком у лейтенанта Уильяма Хили из 6-й бомбардировочной эскадрильи, и в бой нас должен был вести капитан 3-го ранга Уэйд Маклуски. Еще вечером было решено, что действовать мы будем вместе с эскадрильей торпедоносцев капитана Линдси, а прикрывать нас будут истребители Джима Грея. После взлета мы долго кружили над "Энтерпрайзам", ожидая, пока в воздух поднимутся наши сопровождающие, но так этого не дождались. Прошло минут сорок, как вдруг Маклуски подал визуальный сигнал следовать за ним в юго-западном направлении, мы развернулись прочь от авианосца, и вскоре наша эскадра, растянувшаяся по океану на несколько миль, растворилась в лучах восходящего солнца…

Мое дело, как простого матроса, было маленьким — держать в готовности пулеметы, осматриваться получше и внимательнее слушать эфир, пока Хили слушает работу мотора. Сначала мы шли на высоте 10 тысяч футов, но через полчаса поднялись до двадцати. Маклуски в целях маскировки запретил пользоваться радиопередатчиками до того самого момента, пока не будут сброшены бомбы, и все необходимые команды подавал знаками рукой или покачиванием крыльев своего самолета. Однако в то утро команд от него исходило совсем немного. Через час он зачем-то круто повернул на юг, затем полетел по дуге, плавно огибающей точку, в которой мы должны были появиться.

…Прошло уже два часа нашего полета, мы пролетели миль триста, не меньше, и горючего в баках убавилось больше чем наполовину, а противника мы все еще не видели. Это было странно. Я подумал, что Маклуски заблудился, но обернувшись в сторону его самолета, увидел, что он спокоен, как каменный истукан с острова Пасхи. Я навел на него свой бинокль. Стало прекрасно видно, что он вертит верньер настройки рации, которая в его самолете находилась в кабине пилота, и сосредоточенно прислушивался к тому, что делалось в его наушниках. Я тоже прислушался. С нами усиленно пытался связаться командир истребительной эскадрильи капитан Грей — ведь мы должны были встретиться с ним над местом боя! По обрывкам радиоразговоров я понял, что торпедоносцы Линдси, вылетевшие вслед за нами, уже погибли все до единого, но не добились попаданий в японские корабли. Я снова поглядел в сторону командира — тот же эффект.

Тут я увидел, что два самолета, летевшие позади нашей машины, один за другим вывалились из строя и стали планировать вниз на вынужденную. Я сразу понял, в чем дело — их моторы сильно дымили из-за неправильной регулировки и в любой момент могли заглохнуть. Не успел я проводить их взглядом, как заметил, что мотор шедшего рядом "донтлесса" лейтенанта Шнейдера тоже начал давать перебои. Это было плохо, но я надеялся на своего пилота — Хили был гораздо опытней, чем Шнейдер, к тому же наш мотор с самого начала полета вел себя прекрасно. Я связался с Хили по СПУ.

— Билл! — позвал я. — Наш командир, кажется, собрался вести нас через весь Тихий океан!

— Заткнись. — ответил пилот. — И гляди по сторонам.

Я заткнулся, но радости от этого мне было мало. Мы летели уже три часа, а горючего было всего на пять, так что сами понимаете, что нам грозило… Более тихоходные торпедоносцы, с которыми мы по плану должны были взаимодействовать при атаке на японское соединение, уже давно покоились на дне Тихого океана, я слышал по радио, как японские "зеро" расправлялись с ними, а также с остальными самолетами, взлетевшими после нас, а Маклуски, вопреки всему, даже не думал поворачивать на север, куда нам давно уже нужно было лететь. И тогда меня вдруг озарило!

Я вдруг неожиданно для себя понял, что наши непонятные "блуждания" — это наверняка часть какого-то дьявольски хитроумного плана, вот только самой сути этого плана я постичь пока, хоть убей, не мог. К тому же я, сколько не прислушивался, не смог уловить в эфире сведений об атаках других пикирующих бомбардировщиков, вылетевших с "Йорктауна" и "Хорнета"… Получалось так, что в бою до сих пор участвовали только торпедоносцы да истребители. Я еще раз попытался связаться с Хили, чтобы поделиться с ним своими соображениями, но тут увидел, как Шнейдер наконец тоже отвалил. Дымя неисправным мотором, он круто пошел на снижение, и скоро его "донтлесс" исчез в простирающихся под нами рваных облаках. Я высунулся из кабины, чтобы попытаться проследить за ним, как вдруг услышал в наушниках какой-то непонятный, и даже очень странный звук.

Сначала мне показалось, что со мной по СПУ хочет связаться Хили — в наушниках громко прозвучал громкий щелчок, но вслед за этим щелчком раздались два коротких сигнала, похожих на писк морзянки, затем еще два щелчка, а напоследок один долгий звук, словно кто-то в эфире полоскал горло. Я быстро включил селектор.

— Хили, ты слышал это?! — завопил я, вне себя от возбуждения.

— Что ЭТО? — недовольно пробурчал пилот.

— Сигнал!

Но Хили не ответил. Бомбардировщик вдруг резко лёг на крыло — все наше соединение вслед за вырвавшимся далеко вперед Маклуски повернуло круто на северо-восток. Все моторы перешли на полные обороты, начиная остервенело пожирать драгоценное горючее, и скоро мы занырнули в облака, преграждавшие нам путь к поверхности океана. Хили предупредил меня:

— Приготовься!

Я бешено закрутил головой в ожидании внезапной атаки японских истребителей, и тут увидел, что облака расступились, и мы летели прямо над японской эскадрой!

Я вовсю глядел вниз за борт. На гладкой поверхности моря среди других крупных и мелких кораблей четко выделялись три гигантских, прямо-таки чудовищно огромных авианосца с нарисованными на полётных палубах красными кругами величиной с хороший теннисный корт. На корме у каждого авианосца сгрудились приготовившихся к старту самолеты с работающими моторами. Я заметил также и четвертый авианосец, который виднелся на самом горизонте, но до него было очень далеко — с нашим запасом горючего до него дотянуться нечего было и рассчитывать.

Не успел я полюбоваться столь незабываемым зрелищем, как наш "донтлесс" сделал "горку" и его хвост начал быстро задираться к небу — я понял, что мы начали пикировать. Бомбардировщик падал так круто, что мои пулемёты, накренившись, чуть не соскочили со станины и не улетели к черту за борт. Я уперся в тяжеленную 100-килограммовую установку обеими ногами и в ужасе ждал развязки. Если на нас сейчас навалятся эти кошмарные "зеро", то ни о какой стрельбе в таком положении и речи быть не могло — я не мог пошевелить даже пальцем, не говоря уж об остальном. Мотор выл так остервенело, что мне показалось, что его сейчас разнесет к черту вдребезги и пополам, и мы на полной скорости, достигавшей сейчас, может быть, четырехсот узлов, врежемся прямо в море. Со своего места я прекрасно видел, как яростно вибрировали воздушные тормоза, расположенные на задней кромке крыла, и в любой момент готовые оторваться и улететь прочь. Я задрал глаза к покрытому рваными облаками небу, и дождался наконец окончания этой свистопляски — самолет сильно тряхнуло, и я понял, что Хили сбросил нашу полутонную бомбу. Меня вжало в сиденье так, что аж кишки полезли наружу. Я с трудом повернул голову и увидел взлетевшие к небу обломки и промелькнувшие сбоку вспышки ужаснейших взрывов. "ЕСТЬ! — возликовал я про себя. — Значит, не зря слетали…"

"Донтлесс" начал выравниваться, и я быстро перегруппировался, хватаясь за тяжелые пулеметы затекшими руками. Сейчас нас начнут атаковать японские истребители, и тут уж все будет зависеть не только от мастерства моего пилота, сколько от моей собственной расторопности и верного глаза. Мы уже летели почти над самой водой, задевая кончиками лопастей верхушки волн, когда я наконец увидел, ЧТО сделали с вражеским кораблем наши бомбы.

Да-да, нам было чем гордиться. Как я потом узнал, первые три пилота, в том числе и сам Маклуски, промазали, и честь первого попадания выпала моему Хили. Японский корабль пылал с носа и до самой кормы, бомбы попали прямо в снаряженные самолеты, сгрудившиеся на палубе. Такого грандиозного фейерверка я еще в жизни не видел. Огромные клубы оранжевого, черного и грязно-серого дыма поднимались высоко в небо и напоминали извержение диковинного вулкана.

— Ричардс! — вдруг завопил Хили по селектору. — Ты спишь там, или носом водишь?!

Перед нами с диким воем проскочил хищный силуэт японского "зеро", и на фюзеляже передо мной появились огромные рваные дыры. Другой "зеро", резко снижаясь, пристраивался к нам в хвост, и я судорожно развернул пулемёты в его сторону. Однако наш "донтлесс" так сильно трясло, что я не смог как следует прицелиться, и только впустую истратил целую обойму, чуть не прострелив наш собственный стабилизатор. Впрочем, истребитель вскоре отвалил, так и не сделав по нам ни единого выстрела. Может быть у него кончились патроны? Скорее всего. Как я потом узнал, большая часть самолетов японского воздушного патруля перед атакой пикировщиков провела в воздухе по нескольку часов, расстреливая самолеты, прилетавшие с Мидуэя, и вполне вероятно, что наш преследователь попросту исчерпал весь свой ресурс. Нам удалось уйти, но наш искалеченный бомбардировщик до "Энтерпрайза" все же не дотянул…

Мы летели и летели, ориентируясь на застывшее в небе солнце (компас и радио были разбиты), и сели на воду милях в пятидесяти от того места, где нас поджидали наши корабли, а потом проболтались на надувном плотике почти до следующего полдня, пока нас не обнаружила и не подобрала пролетавшая мимо "каталина". Хили отделался только царапинами, а мне осколок разорвавшегося 20-миллиметрового снаряда попал в спину и застрял там. Вот так и закончилось для меня участие в этом сражении. Можно даже сказать, что нам с Хили крупно повезло, потому что многих экипажей наши спасатели в море потом так и не нашли…

Сразу же после такого удачного спасения меня отправили на санитарном самолете прямиком в Гонолулу. Ранение хоть и было пустяковым по сути, но принесло мне много неприятностей при выздоровлении. Я очутился в одном из самых прекрасных военных госпиталей, развернутых с началом войны в вечнозеленых рощах Оаху, и тут с немалым для себя удивлением я обнаружил, что всех летчиков, участвовавших в той атаке на японские авианосцы, почему-то рассредоточили по разным заведениям, так что даже и поговорить толком было не с кем — меня окружали сплошные матросы с кораблей да пару стрелков с разведывательных "каталин", и потому все разговоры вокруг сражения и его результатов исчерпывались довольно примитивными фразами типа: "А здорово мы им врезали!" Только после окончательного выздоровления, когда меня отправили воевать на Гуадалканал, я стал что-то понимать, особенно когда стал свидетелем одного очень интересного случая, про который тоже стоит обязательно рассказать.

…Это произошло в декабре того же самого года, когда меня перевели в морскую пехоту. Хоть мои раны и затянулись наилучшим образом, но командование почему-то посчитало, что для службы на авианосцах я уже не пригоден. Об этом особенно твердил какой-то доктор-капитан, пытавшийся внушить мне, что у меня внутри якобы нарушены какие-то нервные или еще некие центры, не позволяющие моему организму больше переносить довольно грубые посадки палубного бомбардировщика на авианосец. Это было несколько смешно, потому что я не чувствовал совершенно никаких нарушений… но я не возражал, тем более я понял, что в морской пехоте, невзирая на полное фиаско ее авиации у Мидуэя, служить все же полегче. Просто скажу — мне осточертело воевать в открытом море, неделями не видеть суши и в один прекрасный момент быть сожранным вечно голодными акулами при вынужденной посадке на воду. Я хотел быть поближе к земле — вот меня и отправили на этот чёртов Гуадалканал. Я же не знал тогда, что там будет все еще похлеще, чем было при Мидуэе… Я даже не подозревал об этом!

Так вот, когда я попал на этот остров вместе со свежими частями морской пехоты, там уже несколько месяцев творилось такое, что простым человеческим языком и описать невозможно. Конечно, в тыл поступали только победные реляции, чтобы, как говорится, держать моральный дух нации на должной высоте, о потерях в этих реляциях по большей части не было ни слова, но когда я впервые увидел перепаханную японскими бомбами и снарядами взлетную полосу Гендерсон-Филд, то сразу смекнул, что попал совсем не по тому адресу. Каждая стычка между нами и японцами на суше превращалась в настоящую скотобойню, не уступающую по живописности лучшим произведениям Босха. До сих пор я предполагал, что настоящая мясорубка творится гораздо западней, на Новой Гвинее, например, но тут было все ужасней, словно и мы, и японцы защищали не населенные всяческими миазмами джунгли где-то на самом краю света, а землю своих предков. За несколько дней до моего появления на Гуадалканале японцы утопили на подходе к острову один наш авианосец, сразу урезав ударные силы Нимитца вдвое, они уничтожили почти три сотни самолетов и много других кораблей. Аэродром, расположенный, кстати, вблизи самой линии фронта, каждую Божию ночь обстреливали японские крейсера, наш флот попытался прекратить это "избиение младенцев", но силы опять-таки оказались неравны, и однажды после полуночи 30 ноября японские эсминцы в коротком ночном бою торпедами пустили на дно морское сразу четыре наших тяжелых крейсера — основу сопротивления защитников острова от убийственных набегов неприятельского флота, на том дело и закончилось. Подходы к Гуадалканалу оказались блокированы японскими линкорами, и помочь не могли даже героические усилия всей нашей авиации. Когда уцелевшие после непрекращающихся ночных обстрелов бомбардировщики взлетали утром на перехват врага, японских кораблей обычно и след простывал — они быстро отходили за пределы досягаемости нашей авиации. Так что несладко, одним словом, было нам на Гуадалканале, очень несладко.

…В один прекрасный день мы возвратились после неудачной попытки атаковать продвигающееся к острову японское соединение тяжелых крейсеров, причем чуть было не повторилась картина, аналогичная той, что произошла в свое время возле Мидуэя. Хоть пикировщики и повредили один вражеский корабль, заставив врага отказаться от проведения операции, но из боя не вернулась большая часть торпедоносцев — целых сорок экипажей. После возвращения пилот одного из немногих уцелевших "эвенджеров" выбрался из своего самолета и налетел с кулаками на моего командира — Мартина Эллсли. Он обвинил его в том, что тот якобы сорвал хорошо спланированную комбинированную атаку, и потому японцы увернулись от всех выпущенных торпед. Когда его оттаскивали от Эллсли, он орал что-то типа того, что"…мидуэйские штучки не пройдут", намекая, очевидно, на тот факт, что пикировщики, как и тогда, при Мидуэе, почему-то запоздали к месту боя. Конечно, я допускаю, что при желании аналогию можно было углядеть, но на самом деле мы ни в чем, как мне тогда казалось, не были виноваты. Дело в том, что к моменту атаки японская эскадра разделилась на две части, а наши разведывательные самолеты вовремя этот маневр не засекли. В результате наш командир решил атаковать, не дожидаясь подхода торпедоносцев, в то время, как японские "зеро" разделывали "под орех" эти самые торпедоносцы совсем в другом квадрате моря, а когда понял свою ошибку, то было поздно. Но пилот "эвенджера" не унимался, он обвинил нашего Эллсли то в сговоре с "хитрым и ленивым" адмиралом Нимитцем, то с "коварными и продажными" японцами, и я понял, что у малого просто "поехала крыша". Такого же мнения был и командир авиабазы, он отправил бедного торпедника с первой же оказией подальше от Гуадалканала, и с тех пор его больше никто не видел, и о нем больше ничего не слышал…

Однако его слова крепко запали мне в голову, и я вспомнил те странные, не вписывающиеся ни в какие схемы сигналы на частоте нашей эскадрильи, которые услышал над японской эскадрой памятным утром 4 июня. Я начал задумываться.

Конечно, не моё свинячье дело обсуждать приказы мудрых адмиралов, но мне вдруг начало казаться, что они и на самом деле ведут нечистую игру, подставляя наших ребят под японские пушки и пулеметы в угоду каким-то своим собственным махинациям. Я поделился своими невеселыми мыслями с Генри Фишером — моим приятелем, стрелком командира группы. Но Фишер только отмахнулся.

— Будешь много думать, — глубокомысленно изрек он, — попадешь к торпедникам. Для начала. Наше с тобой дело — стрелять, а не панику разводить!

…Вскоре после этого разговора меня вызвал к себе командир базы полковник Даллесон и подозрительно улыбаясь, поставил меня в известность о том, что морская пехота состоит не только из одной авиации, и в окопах на самом Гуадалканале каждый день появляется безразмерное множество свободных вакансий. Я все сразу понял, и проклиная длинный язык своего дружка Фишера, оказавшегося самым натуральным стукачом, честно признался полковнику, что, кажется, влез абсолютно не в свое дело. Даллесон похвалил меня за такую своевременную сообразительность, и один к одному повторил тезис подонка Фишера о том, что моё дело — стрелять, и стрелять поточнее, а выдвигать всякие нелепые гипотезы относительно методов ведения войны нашими адмиралами — последнее дело. Затем он зачем-то вкратце обрисовал "блестящее" положение нашей армии на фронтах и закончил свою тираду такими словами:

— Если вы, Ричардс, вдруг снова почувствуете себя адмиралом, то приходите сразу ко мне, а не распространяйте свои страдания по всей округе.

Я клятвенно пообещал командиру, что в будущем он останется мною доволен. На прощание Даллесон предупредил меня, что отныне он будет интересоваться всеми моими успехами по службе лично, и посоветовал на всякий случай пореже писать письма домой… Уходил я от него в расстроенных чувствах, ибо понимал, что теперь имею все шансы так и закончить войну простым матросом.

Однако я ошибся. Через месяц мне присвоили внеочередное (!) звание. А это означало, что пилот того "эвенджера" был в чем-то прав, но для меня эта правда оставалась тайной за семью печатями, и мне дали понять, чтобы я держался от нее подальше. Более я с разговорами насчет "мидуэйских штучек" не сталкивался, а после окончания гуадалканальской кампании, когда активность японцев на море и на суше заметно упала и наши адмиралы и генералы, перейдя из обороны к наступлению, кардинально изменили тактику ведения боёв, в том числе и воздушных, о тех трагических событиях если и вспоминали, то только в возвеличительной форме.

После войны в своих воспоминаниях я не раз возвращался к Мидуэю, но все равно старался не впутываться во всякие тайны, связанные с ним. В конце концов военные хорошо заплатили мне за то, чтобы я не навязывал свои мнения другим — не забывайте, что войну я закончил главстаршиной и получал шикарную пенсию от Пентагона, хоть и не имею никаких орденов за боевые заслуги… не считая Мидуэя, конечно. Однако я все же не удержался — как-то раз мне повстречался в Лас Вегасе Билл Томпсон, пилот 6-й разведывательной эскадрильи Эрла Галлахера, пикировавшего на "Кагу" десятым по счету после своего командира и положившего свою бомбу прямо у борта японского авианосца, и стал осторожно (как мне тогда казалось) расспрашивать его о том, какие у него были ощущения после такой подозрительно легкой победы. Но Томпсон на мои расспросы только пожимал плечами, а потом сказал: "Ну какая разница, Бон, случайно мы вышли на японцев, или специально кружили над ними в ожидании какого-то сигнала? Самое главное, что мы им все-таки врезали!"

Ответ Томпсона меня не убедил, я почувствовал, что он чего-то недоговаривает. А буквально через несколько дней после этого разговора у меня начались странные неприятности на работе, закончившиеся необоснованным, на мой взгляд, увольнением, и я, с опозданием, правда, но сообразил наконец, в чем именно тут было дело. Я опять нарушил табу, и был за это наказан. На мое счастье, у меня к тому времени была скоплена приличная сумма денег, на которые я без долгих раздумий приобрел забегаловку в Окленде, превратив ее в ресторан средней руки. Но вам я рассказываю это сейчас потому, что хранить молчание не имеет более смысла. Под конец жизни мне очень хотелось бы узнать, прав был тот летчик с торпедоносца, от которого я узнал о существовании некоей "мидуэйской тайны", или не прав. Ведь думать мне никто не запрещал, и я до сих пор уверен на все сто, что наш адмирал Нимитц вел во время войны двойную игру, и за все свои победы расплачивался жизнями многих наших парней, которые этого совершенно не заслуживали. Кабинетные вояки из Вашингтона развязали ему руки, предоставив на Тихом океане полную свободу действий и не вмешиваясь во все его дела. Конечно, они может быть и не предполагали того, что с теми небольшими средствами, которые ему были отпущены, он перейдет в наступление против японцев раньше, чем мы покончим в Европе с Гитлером. Не забывайте, что тихоокеанский театр военных действий в планах Верховного командования был ВТОРОСТЕПЕННЫЙ! Но Нимитц, к удивлению своего начальства, стал БИТЬ сильнейший японский флот еще задолго до того, как начал получать из Америки новые корабли, танки и самолеты! До самого конца 1942-го года в составе наших эскадр никогда не было больше двух авианосцев одновременно, тогда как японцы всегда оперировали не меньше, чем десятком! Я не говорю уж про линкоры и истребители — на Гуадалканале я своими глазами наблюдал, чем в большинстве случаев заканчивались воздушные поединки между нашими импотентными "уайлдкэтами" и японскими "зеро", или между нашими неправильно спроектированными крейсерами и маленькими, но хорошо вооруженными и быстроходными японскими эсминцами. До начала следующего года ни одна даже удачная морская битва не закончилась нашей окончательной победой, и все же японцы после этих битв вели себя так, словно битыми оказывались не мы, а они… Я видел все своими глазами, и до сих пор не могу поверить в то, что японцы при всем своем количественном, техническом и моральном превосходстве начали проигрывать сражения просто так, благодаря какому-то мифическому "героизму" наших солдат и офицеров… Весь наш флот и вся наша армия состояла из таких, как я, а я лично не собирался "под танки бросаться" во имя каких-то там патриотических идеалов, хотя от боевой работы никогда не отлынивал. У японцев было гораздо больше оснований для проявления этого самого героизма — ведь это были сущие фанатики, которым про обязанность умереть за своего косоглазого императора вдалбливали с пеленок, да к тому же вооруженные первоклассной техникой, о которой в том году мы по большей части могли только мечтать. На Гуадалканале, например, сразу же после высадки десанта, когда японцев на всем острове насчитывалось едва ли 1000 штыков, их не смогли победить 11 тысяч солдат отборнейшей (по нашим меркам) американской морской пехоты, поддержанных всей авиацией флота! Нас пытались убедить в том, что японцы — дураки, и воевать не умеют, и что самый главный дурак среди них всех — сам адмирал Ямомото, но я думаю совсем иначе. Ведь если бы японцы только ЗАХОТЕЛИ, они смогли бы нас запросто раздавить и вымести не только с Гуадалканала, но и со всего Тихого океана! Пример: за первые четыре месяца гуадалканальской кампании только японские подлодки и эсминцы только торпедными ударами уничтожили целый флот, который состоял из двух авианосцев, семи крейсеров и 16 эсминцев — можно себе только представить, что бы стало с нашими военно-морскими силами, если бы японцы взялись за них всерьёз и ввели в бой ВСЕ свои корабли!

…Тем не менее после Мидуэя японцы почему-то больше не желали делать то, что они проделали с нами в Пирл-Харборе и других местах за первые полгода войны. Большинство японских линкоров провели всю войну далеко в тылу, а авианосцы по большей части и носа не показывали из своих баз в Японии, пока их не потребовалось использовать в качестве ПРИМАНКИ в 1944 году у Филиппин, где они все и были успешно уничтожены нашими самолетами. Тоже казус, но возвращаясь к адмиралу Ямомото, можно подумать, что в 42-м он просто решил предоставить Нимитцу шанс почувствовать себя человеком после стольких поражений… Странное везение "преследовало" Нимитца в 42-м, очень странное. Это было видно даже невооруженным глазом, но ни один американец не решался себе в этом признаться, потому что героем в конце концов желает стать каждый…"

Глава 3. Тигр Пирл-Харбора

Учитывая рассказанную Ричардсом историю про странный сигнал, Стеннингтон вполне обоснованно предположил, что на японской эскадре действовал американский шпион. Он был готов также сделать довольно далеко идущие выводы о том, что шпион этот был, конечно же, НЕ американским подданным, а японским высокопоставленным чином, или просто — "лицом, приближенным к императору", но тогда все его расследование попросту превратилось бы в погоню за сомнительным результатом. Заподозрить в измене можно было любого офицера, даже самого адмирала Ямомото, не говоря уже о непосредственных исполнителях Мидуэйской операции — Нагумо, Кусаке, Генде. Наиболее сильные подозрения у Стеннингтона всегда вызывал этот последний, особенно учитывая некоторые факты его послевоенной биографии…

Минору Генда

Минору Генда родился в 1904 году в семье, очень богатой морскими традициями. После окончания военно-морского училища в Йокосуке, молодой человек стал летчиком-истребителем императорского флота, и к началу войны в Европе уже зарекомендовал себя очень способным и многообещающим военным теоретиком — будучи всего лишь тридцатилетним офицером, он разработал революционную для того времени тактику массированного применения авианосцев, которую впоследствии все военно-морские теоретики мира единодушно окрестят по имени ее родителя "гендизмом". Отряд летчиков, которыми командовал Генда во время войны в Китае, был известен во флоте как "фокусники Генды" — это были умелые и отчаянные бойцы-акробаты, настоящие специалисты своего дела, составившие к началу войны на Тихом океане костяк всей японской военно-морской авиации. Ко мнению молодого капитана прислушивались многие адмиралы, и особенно — начальник штаба воздушного флота контр-адмирал Такахиро Ониси, который впоследствии стал основателем отрядов небезызвестных "камикадзе" — летчиков-смертников (и многие впоследствии не без основания поговаривали о том, что эту мысль адмиралу внушил именно Генда — слишком уж явным был стиль).

Учитывая боевую и теоретическую подготовку перспективного офицера, руководство очень скоро назначило его на ответственный пост — вплоть до 1940 года Минору Генда служил военно-морским атташе Японии в Великобритании. Но, как только запахло порохом на Тихом океане, Генду отозвали назад на родину, и главнокомандующий всем японским флотом адмирал Исороку Ямомото поручил ему разработать план внезапного нападения японских сил на Пирл-Харбор…

Идея Ямомото в интерпретации Генды получила абсолютно новое дыхание. Капитан-теоретик настоял на том, чтобы в нападении на главную военно-морскую базу американцев участвовало не два-три авианосца, как было предусмотрено Ямомото и Генеральным штабом, а целое соединение. Нисколько не смущаясь своего низкого по сравнению с заслуженными адмиралами служебного положения, Генда нещадно раскритиковал узость взглядов Ямомото на перспективы атаки с воздуха, он взялся переделывать весь план НА СВОЙ лад. В конце концов он потребовал не ограничиваться ОДНИМ ударом по американской базе, а… захватить все Гавайи целиком! Однако озабоченный слишком уж фантастическими (как ему самому казалось) перспективами, Ямомото, и так позволивший молодому, хоть и прославленному офицеру, неслыханные вольности в обращении со своим детищем, решительно отказывается от реализации этого далеко идущего, но неизвестно куда приведущего проекта.

Всем хорошо известно, к каким результатам привел "выполненный" Гендой план. В течение следующих шести месяцев после разрушения Пирл-Харбора этот человек избороздил на "Акаги" (флагманском корабле японского флота) огромные пространства Тихого и Индийского океанов в качестве начальника оперативного штаба I-го ударного соединения под командованием адмирала Нагумо, однако злые языки называют это соединение не иначе, как "флотом Генды", потому что многие, с кем впоследствии разговаривали на эту тему падкие до сенсации журналисты, утверждали, что старый (или попросту — устаревший) адмирал Тюичи Нагумо мало соответствовал наступательным возможностям современного авианосного флота. По рассказам людей, окружавших этого человека в годы войны, Нагумо всегда был сторонником осторожных и осмотрительных действий, чему в немалой степени способствовали… его больные ноги, на которые он постоянно жаловался к месту и не к месту, и, невзирая на свой ответственный пост, с большим подозрением относился к боеспособности превосходных новых авианосцев, чувствуя себя вполне спокойно только в окружении таких милых ему линкоров. Многим до сих пор неясно, по каким причинам Ямомото терпел этого человека, поддерживая на флоте его авторитет, потому что ни для кого не было, как уже говорилось, секретом, что флотом фактически руководил капитан 2-го ранга Минору Генда. Целый ряд успешно проведенных операций укрепил Нагумо в непоколебимом мнении, что Генда — его счастливый талисман, и он сделал своего помощника фактическим адмиралом своего флота, и дело доходило даже до того, что тому было позволено вытворять на "Акаги" такие вещи, от которых воздерживался сам главнокомандующий. Однажды в походе ему вдруг вздумалось появиться на боевом мостике в… лазаретной пижаме и отдавать приказания, не обращая никакого внимания на присутствовавших там же, одетых по всей форме и подтянутых адмиралов…

Вот и в тот роковой для Нагумо день 4 июня 1942 года Генда шлялся по мостику "Акаги" в пижаме, отдавая приказы адмиралам и спорил с Кусакой и Ямагучи с таким видом, будто он не простой капитан, а сам император Хирохито. К чему привели все эти споры — хорошо известно, однако речь пока совсем не о том. После столь бесстыдного поражения адмирал Ямомото награждает Генду всеми мыслимыми и немыслимыми орденами и медалями, и войну этот капитан заканчивает в звании контр-адмирала, ничем, впрочем, себя уже не проявив, хотя он и занимал ответственные штабные посты. Удачно избежав суда над военными преступниками в 1948 году, Генда по протекции официального и фактического диктатора Японии американского генерала Дугласа Макартура становится полным генералом (к тому времени флота у Японии уже не существовало), и вскоре бывшие враги назначают его начальником японского Генерального штаба.

В новой своей роли Генда частенько наезжает в Штаты, которые когда-то мечтал обозревать с борта японского бомбардировщика, и среди его закадычных американских дружков, как это ни странно (впрочем, чего уж тут странного!) числится и прославленный адмирал Нимитц, который некогда так подозрительно легко пустил считавшийся несокрушимым "флот Генды" ко дну неподалеку от Мидуэя. Однако это никого не смущает. Многие поговаривали даже, и на взгляд многих скептиков — небезосновательно, что своим налетом на Пирл-Харбор в 1941 году Генда оказал Нимитцу громадную услугу, очистив место главнокомандующего Тихоокеанским флотом — в противном случае Киммель ни за что на свете не уступил бы Нимитцу свой "трон", и тот, скорее всего, прозябал бы на вторых и третьих ролях до самого конца своей жизни, ведь успешная карьера в вооруженных силах, по большей части — дело случая…

Итак, прошло совсем немного времени, и в 1955 году Минору Генда посещает штаб-квартиру авиастроительного концерна "Локхид" в Калифорнии, и как официальное лицо ведет с руководством этой могущественной фирмы переговоры по поводу приобретения японскими Силами Самообороны американских реактивных истребителей-бомбардировщиков F-104 "Старфайтер". Хоть "Старфайтер" и является новейшей разработкой "Локхида", однако мрачная слава о качестве этих самолетов уже волной прокатилась по всему миру. В Германии, например, где они состояли на вооружении с декабря 1954 года, за пять неполных месяцев эксплуатации разбилось по невыясненным до конца причинам более половины поставленных американцами самолетов. В Британии "Старфайтер" называют не иначе как "тухлятиной", а сами американские испытатели придумали для них более ёмкое название — "летающие гробы" (наверное, по аналогии с печально известными еще со времен войны брюстеровскими "буффало").

Однако отважного Генду репутация этого "урода" знаменитой фирмы нисколько не смущает — он садится за штурвал "Старфайтера", поднимает его в воздух, сажает обратно на землю и заявляет собравшимся на аэродроме газетчикам:

"Это ЛУЧШИЙ самолет, какой мне приходилось когда-либо видеть!"

Что за этим последовало, представить себе не просто трудно, а вовсе невозможно. Правительство США, флот которого этот самый Генда так варварски уничтожил за каких-то 14 лет до этого в Пирл-Харборе, награждает японского генерала-адмирала… ВЫСШИМ ОРДЕНОМ ВВС США. Официально — за "несомненные заслуги в улучшении отношений между Японией и Америкой". Оно и понятно — американский "Локхид" несомненно улучшил благодаря Генде если уж не свое отношение к Японии, то собственное финансовое состояние — несомненно. Японские союзники Америки, как незадолго до этого германские и британские, натурально спасли эту фирму от неминуемого банкротства. Они заплатили за разрекламированную своим национальным героем "тухлятину" бешеные деньги, однако, как известно, привезенные из США "Старфайтеры" японцами почти не эксплуатировались. Зато через несколько лет Генда ушел в почетную отставку, и закончил свои земные дни вполне обеспеченным и всеми уважаемым человеком. Такова официальная версия биографии этого полководца, и кроме этого никому долгое время ничего нового узнать не удавалось… Но, как говорится — "человек предполагает, а Господь располагает". В данном случае цели Дэвиса Стеннингтона и Господа Бога совпадали полностью, и под такой мощной "крышей" британскому исследователю удалось добраться до таких вещей, о каких простой смертный мог только мечтать.

Глава 4. Самурайский меч

Итак, для Стеннингтона уже не было тайной то, что Минору Генда, хоть и слыл ярым патриотом своей неординарной родины, но ничего земное, так сказать, ему чуждо не было. Он начинал подозревать Генду в том, что тот вполне мог пойти на поводу у американцев не только в мирное время — слишком уж много тайных нитей этот человек держал в руках практически во все времена своей красочной биографии. Если считать установленным факт странных сигналов, услышанных во время Мидуэйского сражения стрелком-радистом Ричардсом, то кто же еще, кроме фактического руководителя операции, мог санкционировать эту передачу, наверняка послужившую сигналом к немедленному действию для американской эскадрильи, кружившей над японскими кораблями? Конечно, для англичанина это было бы неприятным, и даже страшным открытием, и вряд ли тогда у Генды могли быть какие-либо корыстные интересы, как, наверняка, в случае с заказом на "Старфайтеры". Если да, то Генда являлся предателем чистой воды, во что даже скептически настроенному Стеннингтону верилось с огромным трудом. Но ведь есть в мире также предатели, которые выдают врагу секреты своей родины, совсем не рассчитывая на какие-либо материальные блага, а во имя какой-то идеи, пусть даже навязчивой и сумасбродной, но одинаково для них святой… Если учесть странное поведение всего военно-морского руководства Японии в 1942 и последующих годах, то вырисовывается совершенно фантастическая, но вместе с тем и вполне понятная картина.

…Копаясь в некоторых доступных ему американских архивах, Стеннингтон набрел на кое-какие документы, проливающие свет на некоторые обстоятельства странной смерти Говарда Бордли, человека, известного в узком кругу специалистов как "отца американской криптографии". Как раз в то самое время, когда японцу Минору Генде президент Америки — бывший герой второй мировой войны Дуайт Эйзенхауэр — вручал почетный орден "За заслуги", Бордли (незадолго до этого уволенный с поста руководителя службы дешифровки флота) устроил скандал, выпустив книгу под интригующим названием "Американский Черный Кабинет". Потеряв в результате ведомственных склок работу, Бордли бедствовал в начальные годы "холодной войны" и, чтобы прокормиться, и весьма вероятно — отомстить чиновникам, не оценившим его, быстро написал и передал одному из известных издательств книгу, в которой он занятно рассказал о том, как в довоенные и военные годы в этом самом "кабинете" перехватывались и дешифровывались сообщения не только противников США, но и нейтральных, и даже дружественных государств. В первую очередь это касалось Англии и СССР, однако немалая часть книги была посвящена Тихоокеанскому региону, в частности — "гению дешифровки" Джозефу Рочфорту, которому приписывается немалая доля участия в обеспечении победы американского флота у Мидуэя в том памятном для всех сражении…

Как известно, в самом начале 1942 года подразделению дешифровальщиков в Пирл-Харборе, которым командовал Рочфорт, удалось расшифровать суперсекретный японский код, благодаря чему адмирал Нимитц получил исчерпывающие сведения о всех деталях операций, разрабатываемых японскими стратегами в Токио. Считалось также, что Рочфорт расшифровал многие японские коды еще до начала войны, и даже смог бы предотвратить разгром Пирл-Харбора, если бы японцы вовремя не сменили нужный код. Так вот, Бордли в своей интересной книге напрямую утверждает, что Рочфорт вовсе никакой не гений, никаких шифров не "раскалывал", а просто покупал их на деньги администрации президента у перевербованных высокопоставленных японских шпионов в лице генерального консула Японии в Гонолулу и его сотрудников. Бордли работал тогда в Вашингтоне в штабе ВМС, и потому все доклады Рочфорта, направляемые с Гавайских островов в штаб, проходили через его руки. Он утверждал, что правительству США было прекрасно известно о готовящемся нападении японцев на Пирл-Харбор, и сказка насчет смены японцами своих главных кодов накануне войны была не более, чем отмазкой, призванной скрыть истинные цели политических планов самого президента Рузвельта. По словам Бордли, "Черный Кабинет" вел какие-то закулисные переговоры с японскими адмиралами, направленные на скорейшее возникновение войны, и получал из личного фонда президента, не контролируемого никакими инстанциями, огромные суммы денег на подкуп кое-каких японских политиков. И якобы именно "Черный Кабинет" способствовал тому, что в результате некоторых чрезвычайно запутанных политических и экономических махинаций к власти на смену относительно миролюбивому и крайне нерешительному в вопросах войны правительству принца Коноэ в Японии осенью 1941 года пришел достаточно агрессивный "ставленник президента Рузвельта" генерал Тодзио. Бордли утверждал, что Рузвельту "…не терпелось поскорее развязать войну с Японией, чтобы автоматически начать боевые действия против Германии и тем самым вмешаться в европейские дела, чего он никак не мог сделать без подходящего повода — как назло, сам Гитлер этого повода ему давать никак не хотел". Таким образом "Черный Кабинет" был ни чем иным, как "личным инструментом Рузвельта", посредством которого тот намеревался "взломать" запоры, ведущие к уничтожению многих так мучивших его проблем.

После выхода в свет книги Бордли поднялся неслыханный переполох. Военное министерство США в ответ на запросы журналистов и газетчиков лихо отрицало само существование "Черного Кабинета", государственный департамент повел активную компанию дискредитации Бордли. Тогда бывший дешифровальщик в ярости написал еще одну книгу, уже под более устрашающим названием: "Самурайский меч ковался в Белом доме!" В новой книге он грозился разоблачить всю политику США во время войны, а также деятельность "…продажных японских генералов и адмиралов, купивших послевоенное благополучие своей страны путём сговора с американской военной верхушкой в 1941 году".

Можно только догадываться, КАКИЕ именно секреты должны были раскрыться во второй книге Бордли, потому что когда он сдал рукопись в издательство, судебные исполнители в декабре 1955 года конфисковали ее. Тем дело вроде бы и закончилось в США, однако неугомонный Бордли заявил, что издаст книгу в Японии, и тем самым подписал себе смертный приговор. Через несколько дней его обнаружили повесившимся (или повешенным) на чердаке собственного дома. На другой день после этого печального события редактор издательства "Military Graffiti Book", успевший прочитать "Самурайский меч…", попал в автомобильную катастрофу и скончался по дороге в больницу от болевого шока.

После этого переполох, как ни странно, поднялся в самой Японии. Японские газетчики в своем преклонении перед Богом Сенсации нисколько не уступают своим заокеанским коллегам, и потому в нескольких газетах Токио, Нагасаки и других крупных городов бывшей Империи Восходящего Солнца, замелькали сенсационные сообщения о том, что американец Бордли захотел прищемить хвост некоторым известным японским политикам и промышленникам, тесно связанным в свое время с оккупационной администрацией генерала Макартура. Однако готовый разразиться скандал, вызванный намеками покойного "писателя" на причастность героев Великой Азиатской Войны — Минору Генды, Тюичи Нагумо и самого адмирала Ямомото к сговору с американцами во время боевых действий, был замят правительством. Минору Генду быстренько спровадили в почетную отставку, что б не мозолил глаза в сиянии возможного скандала, и большую часть жизни на пенсии этот "флотоводец" провел, разъезжая с многочисленной родней по модным курортам Европы и Америки. С разрешения американцев в конституцию Японии вводится поправка относительно увеличения Сил Самообороны, сменивших после войны разгромленные вооруженные силы, а авиастроительная фирма "Макдоннелл-Дуглас" не мешкая переправляет на Японские острова большую партию современных истребителей F-4 "Фантом". Закупленные незадолго перед этим "Старфайтеры" втихомолку перезагоняются Филиппинам, Таиланду, Индонезии и Тайваню, а Советам, что б не вздумали поднимать лишнего шума, на секретных переговорах был обещан отказ от притязаний на некоторые из захваченных ими в 45-м Курильских островов.

Глава 5. Япония готовит застолье

Как можно уяснить из полученной информации, между таинственными сигналами в 42-м, и отставкой Генды в 1956-м прослеживается слабенькая, еле заметная для постороннего взгляда, но тем не менее устойчивая связь. По крайней мере у Дэвиса Стеннингтона не вызывало никаких сомнений, что "копать" нужно именно вдоль этой цепочки от одного ее конца до другого — в любом направлении. Предвоенная политика США в отношении Японии была столь противоречива, невзирая на показную прямолинейность, что никто особо не удивился бы, если б даже откопал в архивах какие-нибудь сведения, напрямую указывающие на сговор японских адмиралов с американскими. К 17 октября 1941 года, то есть к моменту "воцарения на престоле" Хидеки Тодзио, вся Япония политически была поделена на три сферы влияния. Эти сферы влияния представляли правительство, армию и флот.

Армия, основная часть которой была размещена на континенте — в Корее, Манчжурии и Северном Китае — вела свою собственную политику, и её крайне агрессивное еще со времен Порт-Артура руководство ни в коей мере не собиралось подчиняться абсолютно никаким решениям своего правительства. Флот был более покладистой силой, и воинственные устремления японских адмиралов не простирались так далеко, как у их сухопутных коллег. Адмирал Ямомото, главнокомандующий Объединенным флотом (одним из самых современных в мире уже в 20-е годы) был не только азартным воякой (свою блестящую карьеру он начинал еще в Цусимском сражении, где был ранен в руку), но и трезвым и расчетливым политиком, по крайней мере покорение Америки в его планы никогда не входило. Остальная треть власти (фактически довольно мизерная) принадлежала собственно правительству Японии, которое, по словам современников, "могло договариваться с окружающими странами о чем угодно, но только договоры эти воплощать в действительность не имело никакой возможности ввиду своего полнейшего позорного бессилия". Короче говоря, политическая жизнь в Империи в межвоенный период походила на"…гонку во взбесившемся и потерявшем управление автомобиле". Достаточно вспомнить, что за 15 предшествовавших второй мировой войне лет в Токио сменилось 12 премьер-министров, большая часть из которых была зверски убита воинствующими фанатиками из числа молодых армейских офицеров, одержимых "самурайским духом". Войну в Китае развязала исключительно армия в исключительно собственных интересах, и стоило только очередному выбранному главе государства заикнуться хотя бы о том, что он "наконец покончит с разорительным и бессмысленным китайским конфликтом", как тут же натуральным образом "получал в морду", и хорошо еще, если ему удавалось унести ноги из правительственного дворца, избежав кровавой расправы за свои крамольные проекты и обещания.

…Последний "независимый" от армии и флота кабинет во главе с принцем Коноэ мудро старался не ввязываться в китайские дела своей неуправляемой армии, однако внешней политике страны преимуществ это не давало никаких. Армия поглощала громадное количество дефицитной нефти, покупаемой не где-нибудь, а в США, имевших в Китае свои интересы, и в конце концов наступил момент, когда Рузвельт потребовал от правительства Японии обуздать свою собственную армию и заставить ее уйти из Китая навсегда — проблемы японского кабинета его не волновали нисколько. Коноэ, которому и армия, и война, развязанная ей, уже давно сидели в печенках, понял, что с таким раскладом конфликта с американцами не избежать, потому что сами генералы никогда не согласятся остановиться — ведь в этом и заключался весь смысл их существования! Адмиралы, которые были поумнее армейцев, так как подавляющая их часть в свое время получила образование в цивилизованных Европах и Америках, выжидали. Они прекрасно понимали, что культивируемая генералами идея об Азии, "процветающей под японской крышей" — не более, чем бред воспаленных застарелым национализмом мозгов: было ясно, что ни Америка, ни Англия ни за что не подпустят японских самураев к азиатской "кормушке", да и сами народы завоеванных европейцами и американцами стран, если уж встанут перед выбором, из двух зол предпочтут наименьшее. Сдержанность флота в расширении своих собственных амбиций заключалась еще и в том, что ни у кого из его руководителей и мысли не было о том, чтобы разделаться с гражданским правительством и захватить всю власть в стране. На первый взгляд это может показаться самой натуральной глупостью — флот был сильнее армии, и он вполне был способен не допустить глупых генералов к абсолютной власти, но удержать эту власть он самостоятельно никогда бы не смог, потому что при любом раскладе армия продолжала бы существовать, и проблемы, связанные с ее существованием, неизбежно вели к кровопролитной гражданской войне. Для уничтожении этого "гордиевого узла" требовалось применение совсем других методов, и адмиралы эти методы в конце концов изыскали. Но — по порядку.

Как известно, главным правителем Японии является и всегда являлся император. Однако, также как и у британского короля, "заседающего" по другую сторону Евразии, его власть была чисто номинальной. Более реальной властью в Японии того периода обладал кабинет министров во главе с премьер-министром. Тоже, как в Англии, однако на этом аналогия и заканчивается. Подлинным хозяином страны в то безумно тяжёлое для Японии время являлся исключительно военный министр — профашистски настроенный генерал Хидеки Тодзио. Неотесанный "реалист" Тодзио патологически ненавидел утонченного аристократа-интеллектуала Коноэ, и когда в октябре 1941 года почувствовал, что тот больше не в состоянии противостоять наглым, по мнению генерала, притязаниям американцев на Китай, решил идти напролом. Началось все с того, что представители подвластного Тодзио генерального штаба в один прекрасный день без всяких обиняков уведомили политиков, что если правительство в самом скором времени не окажется полностью в руках армии, то"…возможны внутренние беспорядки".

Это была прямая угроза физической расправы над членами правительства, как периодически случалось в истории Японии предшествующих годов. Коноэ понял, что его песенка спета до конца, и срочно подал в отставку вместе со всем своим кабинетом, напоминавшем в тот момент стадо перепуганных овец. "Я умываю руки". — изрек он, собирая свои манатки, прежде чем ретироваться из правительственного дворца. Позже, в 1945 году, он покончил с собой, предварительно оставив пышно оформленную предсмертную записку, в которой возлагал вину за войну на Тихом океане и катастрофу своей страны на всех, исключая единственно себя. И конечно же, в чем-то он был совершенно прав. Ведь всем было ясно, что, по словам самого Коноэ, "…японское правительство долго было двуглавым драконом: премьер обещал всем одно, а другая голова — военные — приказывала другое…"

Военный министр Хидеки Тодзио

Итак, накануне ухода Коноэ генерал Тодзио и его сторонники, желая максимально ускорить процесс, усиленно нагнетали тревогу в стране. 14 октября Тодзио подписал приказ об аресте двух германских подданных — Рихарда Зорге и его компаньона Макса Клаузена. Попутно арестовали и секретаря самого принца Коноэ — японца Ходзуми Одзаки. Тодзио удалось доказать, что все вместе эти люди, а также еще некоторые, приближенные к тайнам правительства, составляют шпионскую организацию, которая в течение ряда лет работала на русских[89] — ведь он следил за этими шпионами и предателяими очень долго, и потому только ждал момента, чтобы использовать этот козырь против захудалого (и совершенно, по его мнению, современной Японии не нужного) гражданского правительства с максимальной для себя выгодой. Козырь был и на самом деле убийственный — он вымел весь правительственный дворец начисто, освободив место для новых хозяев. Срочно пришлось вызывать с вечеринки, производившейся у британского посла, загулявшего императора Хирохито, что б тот выдал нетерпеливому генералу скрепленный императорской печатью пакет с заготовленным заранее приказом к новому главе правительства начать формирование "свежего" кабинета. 18 октября было официально объявлено о создании "ПРАВИТЕЛЬСТВА ТОДЗИО" и о присвоении новоиспеченному диктатору ранга полного генерала. Тодзио, помимо всего прочего, сохранил за собой еще пост военного министра, а также прибрал к рукам портфель министра внутренних дел. Новая эра в японской политике началась.

Теперь власть в стране делили только две инстанции. Правда, позиции флота после разгрома остатков видимости японской демократии заметно ослабли, но командующий флотом Ямомото и не думал "суетиться". Он понял, что военные действия японского флота против Америки уже не за горами, и предотвратить неизбежное просто невозможно. С приходом к власти военных, вопреки ожиданиям, трения между лидерами армии и флота несколько сгладились — видимо, военные обоих ведомств прекрасно понимали, что отныне они в одной упряжке, ведь линкоры и авианосцы, как и танки, нуждаются не в одной только нефти, но и в безостановочном движении вперед… Однако, рассматривая конечные цели армии и флота по отдельности, все же трудно провести между ними полную параллель.

Как и Тодзио, Ямомото тоже был кадровым разведчиком. Если генерал прекрасно понимал всю бессмысленность нападения на СССР, хоть и сильно ослабленный гитлеровской агрессией, и обратил свои взоры на богатые освоенными источниками стратегического сырья территории в Юго-Восточной Азии, то Ямомото наверняка понимал опасность для Японии любой войны, затрагивающей интересы западных держав, включая затянувшуюся кампанию в Китае. Он слишком долго был разведчиком, чтобы уяснить себе, что, вопреки надеждам генералов, у Японии нет никакого военного будущего. Вообще никакого. А если и стоило его стране ввязываться во вторую мировую войну, то ТОЛЬКО на стороне Англии и Америки. Когда с Германией будет покончено — а адмирал был уверен в этом наверняка — то в мире останутся только две противостоящие друг другу силы: Америка и СССР. Коммунистов Ямомото боялся пуще огня, понимая, что коммунистический "империализм" во сто крат опасней американского, и прекрасно видел, что защитить от него Японию в конце концов сможет только "великий заокеанский сосед". Японский флот, как бы он ни был силен на океанах, все равно был беспомощен против бескрайних сибирских просторов, а армия была слишком одержимой "бесом разрушения" силой, чтобы считать ее по-настоящему боеспособной: доблестные императорские войска завязли в слаборазвитом Китае, так о каком в таком случае блицкриге против индустриальной России может идти речь? Когда Советская Россия сломает Гитлеру шею, размышлял Ямомото, то пути коммунистов с Америкой разойдутся навсегда, это уж точно. Вот тогда и покажет свои возможности мощь японского флота, объединенная с американской и европейской. Но размахивать средневековым самурайским мечом против единственных своих будущих союзников — сущая бессмыслица. И вот Ямомото перед неразрешимой, на первый взгляд, проблемой: он получил от своего правительства секретный приказ — СРОЧНО РАЗРАБОТАТЬ ОПЕРАЦИЮ ПРОТИВ США!

Что делать? По официальной версии, до сих пор распространяемой всезнающими специалистами, Ямомото был уверен в том, что разгромив в быстротечной компании американский флот на Тихом океане, он сможет добиться невозможного — это того, что президент США после первых же поражений примет требования кучки обезумевших генералов, заседающих в Токио, насчет присоединения к японской империи американских Филиппин, британской Малайи, Голландской Индии и французского Индокитая. Но лично себе этого Ямомото представить себе никак не мог.

Возникает вопрос: почему же тогда проницательный Ямомото с такой оперативностью кинулся выполнять столь авантюристическое распоряжение презираемого им генерала Тодзио? Да, Ямомото тоже был авантюристом, но ведь авантюрист авантюристу рознь. Есть авантюристы глупые, а есть авантюристы умные, если уж выражаться по простому. Следует напомнить всем, кто не знает, что глупого авантюриста Тодзио после войны поймали, судили и повесили, а умный авантюрист Ямомото заблаговременно покончил жизнь самоубийством. И пусть смерть Ямомото в 1943 году не выглядит на первый взгляд как самоубийство, но некоторые наиболее здравомыслящие историки иного названия этой смерти придумать так и не смогли.

Глава 6. Самоубийство генерала Ямамото

…Теперь припомним себе все обстоятельства гибели адмирала Ямомото, случившейся 18 апреля 1943 года в небе вблизи экватора. В тот день самолет, на котором Ямомото отправился в инспекционный полет по ряду военно-морских баз на Соломоновых островах, был сбит американскими истребителями дальнего радиуса действия над Бугенвиллем, островом в Коралловом море. Контр-адмирал Угаки, чудом спасшийся из взорвавшегося самолета, вывалившись при падении из него в воду на малой высоте, позднее рассказывал, что перед роковым вылетом Ямомото предупредили, что американцы каким-то образом узнали про предстоящий вояж адмирала, и работники штаба советовали ему изменить курс или даже время вылета, и в любом случае усилить эскорт бомбардировщика, состоявшего ВСЕГО из шести (!) истребителей "зеро". Командир авиабазы в Шортленде, куда направлялся адмирал, резонно предлагал выслать навстречу адмиральскому самолету полторы сотни истребителей — половину того, что имелось в его распоряжении! Однако Ямомото категорически запретил ему это делать, сославшись на нехватку топлива для проведения куда более важных операций, нежели защита одной важной персоны. Он также не захотел прислушаться и к остальным советам работников своего штаба, которые, помимо всего прочего, уговаривали его снять демаскирующую белую адмиральскую форму и переодеться в хаки. "Садясь в самолет, — вспоминает Угаки, — Ямомото попрощался с адмиралом Кога… Причем именно ПОПРОЩАЛСЯ, и отдал честь как равному с таким видом, будто наперед знал, что скоро тот сам станет командующим Объединенным флотом вместо него!"

Странное поведение для военачальника, никогда не пропускавшего мимо сведения НИ ОДНОГО совета, исходившего от окружающих его офицеров и даже матросов! И уж тем более уравнивать себя с подчиненным при "массовом скоплении народа"!.. Угаки это тоже подметил, как и многое другое. Дальше из-под его пера выходят такие строки.

"В последний момент адмирал разделил свою свиту на две части. Хотя в Рабауле находились более совершенные и комфортабельные летающие лодки "каваниси", почти неуязвимые для огня вражеских истребителей любого типа, Ямомото выбрал два базовых бомбардировщика "хамаки" ("зажигалка") мало предназначенных не только для боевых действий, но и для любых транспортных перевозок вообще, тем более над океаном. Они были маловместимы, неповоротливы, и что важнее всего — из-за очень слабой броневой защиты бензобаков они взрывались от первого же попадания в них американских крупнокалиберных пуль… В первом самолете летел я, затем начальник штаба, начальники медицинской и финансовой служб, а также бессменный ординарец адмирала лейтенант Хамада. Во втором летел сам адмирал и несколько штабных бюрократов, которых Ямомото терпеть не мог. К тому же я знал, что пилотом адмиральского самолета был новичок, налетавший над морем всего что-то около двухсот или трехсот часов — это было непостижимо, но адмирал приказал вести "хамаки" именно ему, и никто не смог его переубедить в этом. Нам же достался лучший пилот, привезенный адмиралом из Давао, и который участвовал почти во всех операциях морской авиации еще с самого начала войны в Китае. Именно благодаря его умению спаслись я и еще несколько офицеров из нашего самолета, а также он сам, несмотря на то, что смертоносный огонь американских истребителей разорвал наш самолет буквально в куски…"

Так вот где, оказывается, была собака зарыта! Значит, адмирал Ямомото, как пишется в душещипательных романах, "сам смерти своей искал"! Он даже позаботился о том, чтобы забрать с собой на тот свет "штабных бюрократов", которых "терпеть не мог", предоставляя остальной своей свите, опекаемой опытным пилотом, немалый шанс спастись при неминуемом нападении американских истребителей! Но самое интересное, в конечном итоге, заключалось в том, что вместе с Ямомото согласно разработанному в штабе плану в эту инспекционную поездку должен был отправиться также его заместитель — адмирал Кога. Однако в последний момент в сопровождении ему было отказано.

Следует напомнить, что адмирал Кога являлся ближайшим соратником и единомышленником Ямомото, вместе с ним неоднократно бывал в Америке перед войной, и хоть он был "отчаянным рубакой", но с самого начала также, как и Ямомото, был против вооруженного столкновения с западными державами. После гибели Ямомото его назначили главнокомандующим флотом, и с первого же дня своего пребывания на новом посту Кога круто начал менять всю политику японского императорского флота в войне…

Для начала новый главнокомандующий разработал и издал приказ о переходе японского флота от стратегического наступления к стратегической обороне. За неполный год "царствования" этого человека на флоте в операционной обстановке произошли довольно значительные и несвойственные до сих пор японской военной политике изменения. Кога перебазировал свой штаб из Рабаула в Давао на Филиппинах, то есть в глубокий тыл, а наиболее крупные и значительные корабли упрятал на внутренние базы в Сингапуре и на Формозе (Тайвань). Из списка значительно важных для империи территорий были исключены архипелаг Бисмарка, острова Гилберта и Маршалловы. Было решено начать выводить войска из Новой Гвинеи и эвакуировать гарнизоны с Соломоновых и Восточных Каролинских островов. Военно-морская база Трук потеряла свое передовое значение, так как все авианосцы из нее по приказу Кога были переведены в метрополию. Этими перестановками, по большому счету, и объясняются столь быстрые и легкие успехи Нимитца по захвату Кваджелейна, Таравы, Трука и других опорных пунктов японской армии. Флот же не принимал НИКАКОГО участия в обороне этих островов. Тем не менее он был силен как никогда. Два мощнейших японских линкора-близнеца "Ямато" и "Мусаси", укрытые в глубоком тылу, при умелом их использовании смогли бы сорвать все попытки американского флота, хоть и значительно усиленного новыми пополнениями, к наступлению. Новейшие японские авианосцы были укомплектованы самыми современными типами самолетов, да и опытных пилотов у японцев, вопреки распространившейся после войны версии, было еще порядочное количество. Однако японские силы отступали вглубь своей обороны практически без всякого нажима со стороны американцев. Вот это и было необъяснимо.

…Когда в начале 1944 года Кога погиб (его самолет попал в бурю и упал в море возле Филиппин), и на освободившееся место заступил другой "кореш" покойного Ямомото — адмирал Тойода, то странности, начатые при его предшественнике, только усилились. Если Кога просто сдавал позиции, избегая сражений, то Тойода решил стимулировать американцев на решительные действия более экзотическими методами. Яркий пример оригинальной стратегии Тойоды — совершенно бессмысленное на первый вгляд для японцев сражение в заливе Лейте, самое крупное морское побоище со времен Ютландской битвы.

…В октябре 1944 года американский флот после многомесячного зондирования обстановки осмелился наконец приблизиться к Филиппинам, и Тойода разработал великолепный план, способный не только сорвать намечающийся десант, но и уничтожить все принимавшие участие во вторжении американские корабли. В то время, как Северная группа японского флота, включавшая в себя все авианосцы, отвлекала на себя главные силы Нимитца, Центральная группа под командованием адмирала Куриты, насчитывавшая 15 (пятнадцать!) линкоров и тяжелых крейсеров, прокралась мелководным проливом Сан-Бернардино во внутреннее филиппинское море Сибуян, и неожиданно для всех объявилась в месте высадки ничего не подозревающего американского десанта. Флот Хэллси, клюнув на приманку, находился далеко на севере, эскадра адмирала Ольдендорфа, отражая нападение Южной японской группы кораблей в заливе Суригао, тоже не могла прийти на помощь своим кораблям. Флагманский "Ямато" вплотную подошел к американским транспортам, сделал несколько залпов из своих убийственно огромных орудий главного калибра, похожих скорее на пристрелочные, и… немедленно ретировался, увлекая за собой изготовившуюся к предстоящему бою (или скорее — избиению) остальную эскадру!

Линкор "Мусаси", погибший от ударов американской палубной авиации во время сражения в заливе Лейте

Адмирал Курита, посчитав свою миссию, вопреки здравому смыслу, выполненной (!), повернул свои корабли назад. Эскадра, словно спасаясь бегством от несуществующего преследователя, В ПОЛНОЙ ТЕМНОТЕ и НА ПОЛНОЙ СКОРОСТИ форсировала опасный и изобилующий коварными отмелями и рифами пролив (это к легендам о неумелости японских моряков) в обратном направлении, после чего, как ни в чем не бывало, удалилась на свою базу в Сингапуре. Но две другие отвлекающие группы, внезапно лишенные поддержки — и Северная, и Южная — были полностью разгромлены американцами. Японцы за "здорово живешь" потеряли все свои авианосцы и половину линкоров, включая и теоретически неуязвимый гигант "Мусаси" — собрат-близнец[90] предательски ускользнувшего "Ямато". Тем и закончилось "знаменитое" сражение, даже, по существу, для японцев не начавшись, и никто, кроме самого Куриты, так и не смог объяснить странное поведение последнего. Курита же после войны твердил что-то невнятное про какие-то инструкции, полученные им накануне операции от главнокомандующего, больше из него ни следователям, ни журналистам вытянуть ничего не удалось. Тойода не дожил до конца войны, и потому вопрос о несостоявшейся победе японского флота в Филиппинском море остался открытым, и как казалось, на веки вечные…

И только спустя более чем полвека после "феномена Лейте" в руки Дэвиса Стеннингтона попали кое-какие сведения, заставившие его взглянуть по новому не только на странное поведение адмирала Куриты во время "знаменитого" сражения, но и на многие другие вещи, истинное предназначение которых считалось совершенно определённым и не подлежащим никакому сомнению.

Глава 7. Конец "Последнего самурая"

Несколько месяцев спустя после американского "турне", во время которого Стеннингтон познакомился с Боном Ричардсом и услышал его рассказ, ему довелось побывать в Германии в гостях у известного немецкого историка Гейнца Отта. Гейнц Отт — внук того самого генерал-майора Ейгена Отта, военного атташе Гитлера в Токио накануне Тихоокеанской войны в 41-м, которого так ловко использовал в своих целях сталинский разведчик Рихард Зорге. С Оттом Стеннингтона познакомил его друг и коллега профессор Вольфганг, хотя тот и сам давным-давно искал достойного повода для встречи с английским писателем. Гейнц Отт тогда не знал еще, что Стеннингтона интересуют загадки, связанные с японскими адмиралами, но англичанин, собираясь на встречу с этим человеком, был решительно настроен на то, чтобы вовлечь его в круг своих нынешних интересов.

Конечно, Отт, как и его дед, не слыл сильным японистом, но, по слухам, в его личном архиве хранилось немало интересных документов, касающихся проблем внешней и внутренней политики Империи Восходящего Солнца в разные периоды ее очень богатой истории. Стеннингтон наверняка был уверен в том, что среди бумаг этой коллекции имеются весьма интересные и даже сенсационные экземпляры. Кому как не ему знать, что у настоящего ученого всегда припасено что-то на самый черный день, иначе это уже не ученый, а простой коллекционер. Перу Отта принадлежали две весьма интересные книги, содержание которых было связано с разоблачением закулисных махинаций бывших южнокорейских президентов-диктаторов Ли Сын Мана и Пак Чжон Хи. Материал для этих книг он собирал более двадцати лет, и когда они наконец были изданы (одна в 1986-м, а другая в 1987-м году), то произвели эффект разорвавшейся бомбы. В результате исследовательских "стараний" Отта в Южной Корее произошел очередной переворот, и преемник династии высокопоставленных мошенников, очередной президент Кореи Чон Ду Хван, просидевший на "царском троне" без малого восемь лет, подвергся судебному разбирательству и загремел в тюрьму для уголовных преступников почти на такой же срок.

Встретившись с Гейнцем Оттом и прозондировав почву вокруг его истинных интересов и настроений, Стеннингтон посвятил его в свои собственные "японские" проблемы, и тот с готовностью согласился ему помочь. Оказывается, Отт давно уже собирал материал для книги, посвященной современным японским милитаристам, упорно стремящимся возродить былой самурайский дух нации, или в простонародье — "гумбацу". Эти самые "гумбацу" намерены во что бы то ни стало отменить знаменитую Девятую статью японской конституции, которая на вечные времена запрещает Японии иметь свои сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы, если они не направлены на защиту страны от внешних врагов, а также участвовать в каких бы то ни было военных действиях за пределами своей территории. Однако, как выяснилось, правящие круги страны уже давным-давно нарушают собственную конституцию, заявляя, что она была навязана им американцами в лице генерала Макартура, возглавлявшего оккупационную администрацию Японии в первые послевоенные годы. И, к слову сказать, "гумбацу" добились в этом направлении определенных успехов. С молчаливого благословения тех же США японцы умудрились создать довольно внушительную армию. Если в первые годы своего существования она носила невинное название "национальных полицейских сил" и насчитывала всего 25 тысяч человек, то теперь так называемые "японские силы самообороны" превратились в одну из самых сильных армий в Азии.

Отт показал Стеннингтону некоторые документы, которые он добыл в свое время, используя свои собственные каналы, и приведенные в этих документах данные англичанина несказанно удивили, так как они весьма отличались от официально обнародованных. Численность японских "сил самообороны" уже давно перевалила за полмиллиона человек — это было значительно больше, чем имела та же Великобритания в метрополии и в колониях в самый разгар "холодной войны". Японские армии и флоты имеют в своем составе только по заниженным данным 19 дивизий, 5900 самолетов, 3 тысячи танков и 35 тысяч артиллерийских орудий и пусковых ракетных установок, а также свыше двухсот боевых кораблей рангом не ниже корвета, причем военные расходы Японии удваиваются каждые пять лет. Так, если программа вооружений на 1989–1994 годы составляла 8350 миллиардов йен, то расходы по следующему пятилетнему плану "усиления обороны" превысили все, что было когда-то затрачено на ремилитаризацию Японии почти на 20000 миллиардов йен! Окончание "холодной войны" не застало оборонных агитаторов врасплох и нисколько не сказалось на темпах вооружения японской армии, даже наоборот — "гумбацу" всерьез заговорили о новой, "исламской" угрозе, и призывали своих американских союзников помочь им скинуть наконец-то со страны "бремя" ими же когда-то навязанной, но давно осточертевшей обоим сторонам Девятой статьи конституции…

Но дело в конце концов не в этом, или не совсем в этом. Отт обратил внимание англичанина на некоторые события, связанные с наращиванием вооружений и произошедшие в Японии за 25 лет до их разговора — в ноябре 1970 года. 13 ноября того года в Токио была совершена попытка государственного переворота по сценарию тех, что периодически происходили в Японии в 30-х годах после нападения японской армии на раздираемый внутренними противоречиями Китай. Лидер путчистов, некий Юкио Мисима, был известен в Японии и за ее пределами как писатель, режиссер и актер в собственных фильмах. Но еще большую известность он получил как создатель и бессменный предводитель небезызвестного "Общества Щита" — самурайской военной организации, призванной, по словам самого Мисимы, "возродить в развращённой экономическим расцветом Японии национальный дух, истинный дух БУСИДО…"

Как известно, "БУСИДО" — это так называемый самурайский кодекс чести, согласно которому каждый уважающий себя японец должен взять в руки меч (или пулемёт) и косить налево и направо всех, кого ему прикажет начальство, не задумываясь о неприятных последствиях. Если же неприятных последствий не избежать, то смельчак обязан покончить жизнь самоубийством посредством харакири или какого-то другого по экзотически впечатляющего способа — в таком случае считается, что он сполна отдал долг своей родине и своим предкам, и на небесах его ожидает вечное процветание, что-то вроде Валгаллы у древних викингов, или попросту он попадает в Рай. Итак, этот самый писатель-самурай Мисима 13 ноября 1970 года вдруг решил, что "развращенный" японский народ уже давно ГОТОВ наложить на себя бремя разорительной гонки вооружений и провозгласил собственную персону не более не менее — предводителем нации. Для этого он воспользовался официальным (!) правом посещать штаб Восточного военного округа Войск Самообороны в Токио членами своей организации с оружием в руках (не с мечами и прочими бутафорскими палками, а пулеметами и автоматами!), захватил в заложники начальника этого штаба генерала Кэнри Маситу (своего, кстати, закадычного дружка). Нескольких офицеров штаба, попытавшихся помешать неожиданному вторжению, молодчики "Общества Щита" изрубили в капусту ритуальными саблями, после чего Мисимой было решено произнести речь перед солдатами гарнизона, склонить их на сторону мятежников, затем осадить расположенный неподалеку Парламент и под дулами автоматов заста вить депутатов в экстренном порядке проголосовать за пересмотр конституции.

"Конституция — наш враг! — орет экзальтированный Мисима собравшимся на плацу солдатам и офицерам с гранитного парапета балкона кабинета начальника штаба, — и нет более почетного долга, чем ИЗМЕНИТЬ эту конституцию, что б она не мешала нам создать мощную армию, единственно достойную Великой Японии!"

Однако желающих совершить вместе с Мисимой переворот среди солдат и офицеров не находится никого. Тогда Мисима делает себе харакири прямо в кабинете Маситы, и его примеру следует всё руководство "Общества"…

"ПОСТУПОК ПСИХИЧЕСКИ НЕНОРМАЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА!"

"СПЕКТАКЛЬ, РАЗЫГРАННЫЙ СУМАСШЕДШИМ!"

Именно так оценили японские газеты событие, которое произошло в штабе Восточного военного округа Войск Самообороны 13 ноября 1970 года. Политики и военные пошли еще дальше — они обозвали "великого патриота" Мисиму" "японским Мопассаном", а его организацию — "частной армией, напоминающей труппу женского варьете Такарадзука", словно совсем недавно не прочили этого человека в лауреаты Нобелевской премии и не ратовали за присуждение ему высших наград за успехи в области международной кинематографии… "Подвиг" "последнего самурая" в Японии был благополучно забыт, этому "инциденту" в японской истории отводилось место незначительного эпизода, вызванного "издержками демократизации японского общества", "рецидивами мелкошовинистических настроений", и т. д. и т. п. Однако, изучая этот момент, Гейнц Отт наткнулся на некоторые события в прошлом Мисимы, на которые прежде всего мало кто обращал внимание.

Во-первых, всю свою жизнь Мисима всячески скрывал от посторонних тот факт, что он являлся участником похода японского флота против американской базы в Пирл-Харборе 7 декабря 1941 года в качестве помощника оператора Тагио Миямото, которому было поручено подготовить документальный материал для японской кинохроники. Самым странным был тот факт, что во время войны Мисима был офицером не флота, а армии, он участвовал почти во всех кампаниях японской армии генерала Хомма в Малайе, Голландской Индии и на Филиппинах, и не скрывал этого, но каким ветром его накануне войны занесло на палубу военного корабля — этого он объяснять не собирался, да у него никто и не спрашивал. Армейский офицер в кабине морского бомбардировщика, выполняющего сугубо морское задание — для Японии тех дней это было натуральным нонсенсом. Ведь известно, что во время войны сухопутные генералы в пику своим морским коллегам построили СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ МОРСКОЙ ФЛОТ, который включал в себя торпедные катера, подводные лодки и даже… авианосцы!

Но самое главное в конце концов заключалось тоже вовсе не в этом. Перед своей нелепой смертью Мисима заявил, что позор капитуляции Японии во второй мировой целиком и полностью ложится на головы неких предателей-адмиралов, которые вошли в сговор с американцами и привели свой флот к поражению в борьбе с более слабым по духу американским противником. Лидер "Общества Щита" особенно обращал внимание на тот факт, что японская армия терпела поражения только тогда, когда ей приходилось полагаться на поддержку флота, а в самостоятельных кампаниях ей не было равных среди всех армий мира. В качестве примеров он приводил героическое сопротивление императорских армий на Новой Гвинее, в Бирме, на Суматре, которое враг не смог сломить вплоть до момента капитуляции самого правительства. В своих заявлениях, правда, Мисима не указывал никаких имен, и не приводил никаких прямых фактов измены, однако с одним американским газетчиком, которому по каким-то причинам доверял более остальных, он был предельно откровенен, сообщив, что почти закончил книгу на эту тему, и эта книга по сенсационности приведенного в ней материала затмит все написанное и поставленное Мисимой ранее вместе взятое. Настырный газетчик, руководствуясь полученной информацией, пошел дальше и разнюхал, что выпуск разрекламированной "последним самураем" книги должен быть приурочен к некоему "дню Д", значение которого ему разгадать так и не удалось. Зато после смерти Мисимы выяснилось, что "день Д" — это именно 13 октября, дата, на которую был назначен антиконституционный путч…

Однако выяснить, что стало с новой книгой Мисимы так никто и не смог. Американец, поднявший было этот вопрос в прессе, внезапно заболел и умер от инфаркта в японском военном госпитале, и после него не осталось никаких бумаг, которые могли бы пролить хоть какой-то свет га этот вопрос. Куда же они, черт подери, подевались? Коллеги американца вспомнили, что газетчик возил с собой целые чемоданы всевозможных документов. Но в конце концов на след ни одного из них выйти никому так и не удалось. Что, впрочем, не помешало Гейнцу Отту через 30 лет попытаться все же решить эту проблему, и на его взгляд это ему удалось.

Как известно, после провала путча 13 октября с собой покончило всё руководство "Общества Щита", а также многие рядовые его члены. Однако, как ни странно, в живых остался личный адъютант Юкио Мисимы — Мори Тачикава. Этот человек в самый ответственный для всего самурайского движения момент не решился проявить свой самурайский дух, совершив харакири вместе со всеми, и очутился за решеткой, где ему предстояло отсидеть без малого 30 лет. Однако не прошло после суда и тридцати месяцев, как он оказался на свободе, и о возрождении оказавшегося столь непопулярным в современной Японии самурайского духа от него никто больше не слышал. В 1990 году Отт посетил Японию и решил попытаться выведать у Тачикавы кое-какие подробности, касавшиеся источников вдохновения его бывшего предводителя.

Мори Тачикава к тому времени имел солидный стаж работы в фирме "Кюдзей суого", торгующей стиральными машинами и прочими бытовыми агрегатами, и занимал пост генерального директора филиала этой фирмы в Нагое. Отт добился аудиенции с этой по прежнему высокопоставленной, несмотря на смену занятий, личностью, и напрямую спросил его, что именно Тачикаве известно о последней книге Мисимы, так и не увидевшей свет, но содержавшей в себе, по некоторым сведениям, довольно любопытные вещи?

Тачикава очень внимательно выслушал Отта, а затем с типично японской вежливостью, никак не выдававшей в нем бывшего ярого самурая, ответил, что ему об этой книге известно только то, что известно и всем остальным. Однако он подтвердил, что книга БЫЛА НА САМОМ ДЕЛЕ, Тачикава своими глазами видел верстанную рукопись, и Мисима не врал — она должна была выйти сразу же после "дня Д", но только не в Японии, а в… Америке! Издательство Тачикаве известно не было, тем не менее он заявил, что все же видит возможность помочь ученому, направив его поиски в нужное русло. Взамен японец требовал самую малость — не упоминать его имени в связи с этим делом нигде и никогда вплоть до его смерти (наступившей, кстати, в прошлом году, так что запрет на разглашение снят). Слово немецкого ученого оказалось достаточной гарантией, и тогда Тачикава назвал Отту имя человека, единственно через которого тот и мог распутать узел тайны утерянного "манускрипта" Мисимы. Никаких рекомендаций, понятно, Тачикава дать не смог, и потому Отту пришлось действовать на свой страх и риск, полагаясь на свой собственный авторитет, и еще на удачу. Короче, человеком, которого "сдал" торговец стиральными машинками, был не кто иной, как… сын уже известного нам Минору Генды, "тигра Пирл-Харбора" и "жертвы Мидуэя", ныне покойного. Имя нашего следующего героя — Матоме.

По словам Тачикавы, Мисима неоднократно встречался с Матоме Гендой в 60-х, и даже совместно с ним написал сценарий к знаменитому фильму "Меч самурая", в котором сыграл роль главного героя — офицера императорской армии, пережившего и кошмарную войну, и позорную капитуляцию только лишь для того, чтобы бесславно погибнуть в нелепой стычке с пьяными американскими солдатами оккупационной армии буквально через месяц после возвращения с фронта.

Отт немедленно отправился к Генде и попытался с ним встретиться, но не тут-то было. Сын знаменитого отца в те дни вовсю наслаждался жизнью обеспеченной отцовскими миллионами, и находился где-то на курортах Восточной Африки. Отт хоть и был человеком не особо бедным, однако не мог себе позволить мотаться за порхающим по белу свету богачом, и потому ему ничего не оставалось иного, как поджидать Генду в Японии — благо работы и так было предостаточно. И вот, копаясь как-то в архивах токийского полицейского управления, немец наткнулся на интересный материал, касающийся взаимоотношений Матоме Генды с самураем Мисимой.

Оказывается, генеральский сынок в молодости далеко не был таким благополучным юнцом, каким его можно было бы представить сейчас. В 60-х годах у Матоме Генды было несколько приводов в полицию за употребление и торговлю сильными наркотиками, а в Японии это преступление и поныне квалифицируется даже тяжелее, нежели убийство человека. Папашино имя и деньги погасили готовый разразиться скандал, но отпрыск "разрушителя Пирл-Харбора" и не думал униматься.

В 1965 году после очередного задержания на помощь молодому Генде пришел Юкио Мисима — инициатор "возрождения самурайского духа". Генда-папаша без лишних раздумий заставил Генду-сына подчиниться железной воле "спасителя душ", хотя тот не был летчиком, как он сам, и даже моряком. Но следует помнить, что оба офицера участвовали в 1941 году в налете на Пирл-Харбор, и находились на одном корабле — флагманском авианосце "Акаги", символе мощи нации до вступления в строй суперлинкора "Ямато". В полете флагман Генда и помощник оператора Мисима разместились, правда, в разных самолетах, но их глазам над разгромленной американской базой представилась одна и та же картина. Мисима с готовностью взял непослушного юнца под свое крыло, и вскоре вышиб из его зеленых мозгов всю молодую дурь. Послушного самурая из Генды, правда, ему сделать не удалось, зато полиция Токио вздохнула с облегчением — полицейским совсем не с руки было ссориться с национальным героем Японии из-за каких-то там "недоразумений"…

Когда подошло время и старик Генда окочурился от старости, раскатывая по заграничным курортам, его неистребимую тягу к путешествиям перенял Матоме. Во время неудавшегося путча Мисимы в 1970 году Матоме находился с женой и детьми в Великобритании, знакомясь с достопримечательностями королевских резиденций, но узнав о трагической гибели Мисимы, он немедленно примчался в Токио, чтобы принять участие в пышных похоронах своего “спасителя”. После окончания похоронной церемонии и погребения, находившийся в состоянии непонятной эйфории Генда на вопрос одного из журналистов насчет того, что он думает о смерти предводителя “Общества Щита”, произнес довольно странную фразу:

“…НЕ ИНАЧЕ КАК ДУХ МАЙОРА ФРЕДЕРИКА ПРИЗВАЛ К ОТМЩЕНИЮ…”

Отт долго ломал голову над тем, что же это такой за “майор Фредерик”, дух которого может заставить убежденного самурая наложить на себя руки…Он все же надеялся на то, что если не на все, то хотя бы на некоторые вопросы ему ответит сам Матоме Генда, однако через несколько недель, когда тот все же объявился в Японии и согласился на встречу с сыном "знаменитого дипломата", немцу выяснить практически ничего не удалось. Генда прикинулся простаком.

На просьбу прояснить ситуацию японец стал горячо заверять Отта, что не владеет абсолютно никакими секретами, прямо или косвенно связанными с вещами, интересующими ученого. Но на прямой вопрос относительно того, ЧТО ИМЕННО он имел в виду, когда на похоронах Мисимы за 20 лет до этого упомянул имя некоего Фредерика, Генда, как показалось немцу, насторожился. Однако японец быстро справился с собой и пояснил, что "майор Фредерик" — это собирательное имя, и так покойный Мисима называл всех англичан и американцев, которых он лишил жизни за время второй мировой войны. А так как, согласно своему самурайскому положению и воинскому званию, убивал он только офицеров, отсюда, естественно, и "майор". Объяснение на первый взгляд выглядело логично, особенно учитывая повышенную эксцентричность японца, однако Отт был далеко не простак, и он вернулся в Германию в твердом убеждении, что слова Генды не иначе как ложь, и за этой ложью скрывается какая-то важная, и даже трагическая тайна. С тех пор прошло несколько лет, а на следы загадочного "майора Фредерика" ученый набрести так и не смог, как ни старался…

Между тем лично для Дэвиса Стеннингтона личность "майора Фредерика" не представляла никакого секрета. Отта запутал тот факт, что ФРЕДЕРИК — это не фамилия, а имя, причем имя даже не первое, а второе (отчество — по нашему) заинтересовавшего его человека, которое являлось также и агентурной кличкой британского шпиона Джеймса Фредерика Ратленда, история которого Стеннингтону была известна с тех пор, как он расследовал дело о таинственном пожаре на верфи в Сасебо (Япония) в декабре 1927 года. Сам Ратленд в конце концов оказался непричастен к этому делу, однако изучив полученные архивные материалы, Стеннингтон имел непосредственную возможность досконально ознакомиться с очень интересной, и тем не менее очень трагической биографии этого несомненно выдающегося человека.

Глава 8. Шпион-идеалист

Джеймс Ратленд более двадцати лет являлся сотрудником "Сикрет Интеллидженс Сервис", и его биография была совсем нетипична для представителей этой профессии. Начинал свою карьеру на флоте Ратленд простым матросом, и к 1914 году он дослужился до чина лейтенанта морской авиации — совершенно нового в то время вида вооруженных сил, так что, по сути, Ратленд являлся одним из энтузиастов-пионеров в этом деле. В 1916 году Ратленд как личность сыграл немаловажную роль в знаменитом Ютландском сражении — в шторм, на допотопном самолете он сумел разыскать в открытом море германскую эскадру и сообщил о ее приближении британскому командованию… Вскоре грудь летчика украсил орден "За отличную службу", за которым последовали и другие награды. И вдруг в 20-е годы этот офицер, будучи уже командиром эскадрильи первого в мире авианосца "Фьюриес", бросает военную службу, а вместе с нею и открывающуюся впереди блистательную карьеру. Вместо этого он отправляется в Японию, где довольствуется скромным постом технического консультанта при компании "Мицубиси", выполнявшей заказы для японского флота.

Решающую роль в судьбе Ратленда сыграли прежде всего два фактора. Во-первых то, что в этот период своей жизни он был уникальным специалистом, в равной мере знал и флот, и только что нарождавшуюся морскую авиацию, в то время как британское адмиралтейство было весьма озабочено дальневосточными проблемами — выполнит ли министерство военно-морского флота заключенное незадолго до этого Вашингтонское соглашение в отношении авианосцев… Во-вторых, что сам Ратленд, по словам его коллег, был идеалистом что называется до мозга костей. Согласно распространенной в определенных кругах версии, "Интеллидженс Сервис" не составило особого труда воспользоваться этой "слабостью" будущего шпиона. Одураченный мифом о беззаветном служении родине, бывший летчик не только беспрекословно отправился буквально на край света, но и провел там в труднейших даже для опытного профессионала-разведчика условиях постоянной полицейской слежки целых пять с половиной лет, наблюдая по заданию английской разведки за созданием японской морской авиации…

Возвращение в Англию в конце 20-х не принесло Ратленду ни почестей, ни славы… Разведчика-идеалиста, хоть и успешно выполнившего порученную работу, по словам современников, "за ненадобностью просто-напросто сдали в архив". Целых десять лет Ратленда применяли на вторых и третьих ролях, что не мешало ему, однако, вести весьма вольную и обеспеченную жизнь в купленном сразу же по возвращении из Японии поместье на острове Уайт, что в Ла-Манше у побережья Южной Англии. И лишь в 1937 году, когда японский милитаризм, открыто начавший развертывать широкую агрессию в Китае, превратился в реальную угрозу колониальным владениям Великобритании на Дальнем Востоке, бывшего летчика-аса вновь привлекают к сотрудничеству с "ударным соединением" "Интеллидженс Сервис" — МИ-6.

На сей раз Ратленду предстоит действовать в США. На тихоокеанском побережье этой державы проживало очень много "сынов солнца", среди которых насчитывалось и немало тайных агентов японской разведки. Именно на последних и должен был выйти Ратленд. Причем не просто выявить их, а завязать с ними контакты, добиться абсолютного доверия, проникнуть в их самые сокровенные планы… От Ратленда ждали ответов на такие важные вопросы, как, например, прогнозы наиболее вероятных действий японского императорского флота на Тихом океане в случае войны или характер возможного использования японской авиации на этом театре военных действий.

…В Лондоне прекрасно понимали, что столь наивным было бы ожидать того, что японцы раскроют свои военные тайны пусть даже сверхсекретному и супернадёжному агенту. Но в конторе на Даунинг-стрит [91] сидели отнюдь не те пустые головы, каких изобразил в своем нашумевшем шпионско-сатирическом романе "Наш человек в Гаване" знаменитый английский прозаик Грэм Грин. Опытные разведчики-теоретики специально для Ратленда разработали сложную и хитроумную операцию, по плану которой Ратленду отводилась роль английского авиационного эксперта, работающего над секретными проектами для американского флота, которого денежные затруднения якобы заставили предложить свои услуги японцам. Чтобы отвести любые подозрения с их стороны, он должен был передавать подлинную информацию, причерпнутую из американских технических журналов, соответствующим образом препарируя ее и преподнося как военные секреты. Затем Ратленду следовало "стать" тайным агентом морской разведки США, уведомить о своей "вербовке" японцев и слёзно умолять помочь специально сфабрикованными материалами, которыми он якобы будет кормить "простаков янки"…

Руководство "Интеллидженс Сервис" законно считало такую комбинацию вполне правдоподобной. Ведь жажда денег плюс моральная нечистоплотность, по мнению японцев, настолько характерны для западных шпионов, что превращение бывшего английского летчика в агента-двойника не могло быть расценено японцами как нечто из ряда вон выходящее. Разведывательные данные, к которым Ратленд таким путём получал доступ, представляли огромную ценность для Лондона, ибо анализ даже заведомо сфабрикованных вероятным противником сведений позволял приподнять завесу над его ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМИ секретами. С другой стороны, информация о целях японского шпионажа в США могла оказаться своего рода ключом к разгадке стратегической ориентации японского командования. Ратленду же, помимо всего прочего, было поручено создать и собственную агентурную сеть из числа моряков и дельцов, часто посещавших Японию. На худой конец он всегда мог сослаться на задание американцев. Короче говоря, британская секретная служба по своему обыкновению попросту приняла все меры предосторожности, чтобы надежно гарантировать себя от любых последствий в случае возможного провала своего агента…

Ратленд обосновался в Лос-Анджелесе в начале января 1938 года, и ему довольно быстро удалось завязать целую кучу нужных знакомств в местных прояпонских кругах, а затем и среди самих японцев. Впрочем, здесь не было ничего удивительного: человек, который в прошлом столько лет провел в Японии, вполне понятно мог сохранить к ней свои симпатии, и ктому же хотел обновить знание полюбившегося ему языка. Среди нового окружения нашлись и интересовавшие Ратленда лица. Что же касается шпионской легенды, то есть "денежных затруднений", то их причины были налицо: отдельный особняк с экзотическим садом и огромным бассейном, который англичанин приобрел в одном из самых фешенебельных районов Лос-Анджелеса — Беверли-Хиллз; целая коллекция самых современных легковых автомобилей и собственный спортивный самолет; дети, учившиеся в лучших закрытых пансионах; наконец — нередкие кутежи в дорогих ресторанах, и прочее, и прочее, и прочее…

К моменту создания в США так называемого Британского центра координации безопасности (БЦКБ — цикл мероприятий по координации усилий английской и американской разведывательных служб во время II МВ) Ратленд развил бурную деятельность в качестве агента-двойника японской и американской разведок. Причем через некоего д-ра Динсея посланец "Интеллидженс Сервис" поддерживал контакт непосредственно с крупным американским разведчиком капитаном I-го ранга (подполковником) Захариасом, занимавшим в то время пост начальника военно-морского округа Сан-Диего, скрывая, конечно, от него свою подлинную миссию в Соединенных Штатах, но всячески выпячивая эту связь перед японцами. Одновременно он исправно поставлял Лондону ценнейшие сведения о японских замыслах и планах на всем Тихом океане.

В марте 1940 года в США прибыл начальник новообразованного БЦКБ — Уильям Стефенсон, и Ратленд был передан в его полное оперативное подчинение. Связь эта была так тщательно законспирирована, а разведчик вел свою неимоверно трудную игру настолько умело, что даже собственные агенты БЦКБ в Лос-Анджелесе, осуществлявшие контрразведывательные функции, с тревогой доносили своему руководству о "подозрительном англичанине, который поддерживает сомнительные знакомства и живет явно не по средствам"…

По официальной версии, распространенной после войны, "сомнительный англичанин" в течение двух лет до нападения на Пирл-Харбор настойчиво предупреждал британскую разведку о неминуемом нападении японцев на английские военно-морские базы на Дальнем Востоке. В своих донесениях он беспрестанно подчеркивал, что японцы будут прежде всего стремиться вывести из строя линкоры и крейсеры с помощью массированных ударов морской авиации. Он обращал внимание руководства на возросшую роль палубной (авианосной) авиации в будущих войнах, и всячески предостерегал правительство своей страны от посылки на Дальний Восток тяжелых кораблей без мощного авиационного прикрытия. Более того, Ратленд заполучил в свои руки весьма исчерпывающие данные о поразительных успехах японских конструкторов, создавших лучшие в мире морские самолеты — истребитель А6М2 "Zero" и летающую лодку-бомбардировщик "Каваниси" Н8К. Однако британское военное ведомство накануне войны вопреки ожиданиям Ратленда поступило совершенно иначе: оно направило в Сингапур два линейных корабля — "Принс оф Уэлс" и "Рипалс", не озаботвшись перебросить туда же хоть сколько-нибудь современных самолетов. В результате после начала боевых действий оба корабля были очень быстро потоплены японской морской авиацией, как и предсказывал Ратленд, а сингапурские военно-воздушные силы, укомплектованные несколькими сотнями морально устаревших истребителей американского производства Брюстер "Буффало" ("летающие гробы"), были уничтожены в нескольких скоротечных сражениях и не представляли для японцев никакой угрозы до самого конца войны…

Японская летающая лодка-бомбардировщик "Каваниси" Н8К

Известие о предсказанной им гибели двух британских линкоров в Южно-Китайском море Ратленд встретил в Лондоне, куда он отправился на свой страх и риск, чтобы добиться аудиенции на высшем уровне и предупредить руководство страны и империи о надвигающейся опасности. 2 декабря, то есть за пять дней до бомбардировки Пирл-Харбора, Ратленда принимают высокопоставленные дица "Интеллидженс Сервис", но успеха майору это не приносит никакого. Начальство ведет себя очень странно, и даже подозрительно — оно пренебрежительно заявляет ему приблизительно так: "Вы не можете сообщить нам ничего нового, чего бы мы не знали. Не суйте нос не в свое дело, и всего хорошего". Обескураженный таким приемом разведчик ретируется, но ровно через неделю после неудавшейся аудиенции бывшего стратегического агента, майора авиации, кавалера нескольких высших орденов, арестовывает военная полиция на основании статьи 18-В постановлений военного времени по подозрению в шпионаже в пользу… японцев!

Сразу после ареста Ратленда отправили в лагерь для "подозрительных лиц" на острове Мэн, куда в тот период стараниями МИ-5 (британской контрразведки) было уже заключено несколько тысяч человек, и где наш герой провел без малого два года. Однако в конце сентября 1943-го его внезапно освободили, и Ратленд уехал на купленную им сразу же после освобождения тихую ферму в Карнарвоншире. Его семья осталась в Штатах, впрочем, жена и дети не стремились с ним соединиться даже после войны, в самой Англии находился только лишь старший его сын — молодой врач, практиковавший в Лондоне. Чем именно занимался Ратленд все эти годы после своего освобождения — было неясно, однако загадочная смерть шпиона в 1949 году до сих пор окутана мраком тайны.

…В тот день, 29 января 1949 года старший сын Ратленда, Томас, получил от отца письмо, в котором тот просил его срочно приехать к нему на ферму. Ратленд даже подробно описал в этом послании по какой именно тропинке лучше дойти на ферму от ближайшей деревни. Но этой встрече так и не суждено было состояться: в ночь на 30 января Джеймс Фредерик Ратленд, как было зафиксировано в полицейском протоколе, "…покончил жизнь самоубийством", отравившись газом в номере третьеразрядной гостиницы в… Лондоне! Причем явно действуя по указанию сверху, полиция не сочла нужным хотя бы формально доискиваться до причин загадочного "самоубийства" бывшего негласного сотрудника "Интеллидженс Сервис".

Глава 9. Японская армия в небе Пирл-Харбора

Как уже упоминалось, трагическая судьба Ратленда совсем нетипична для представителя не только "Интеллидженс Сервис", но и для разведки вообще, даже если сделать скидку на его излишнюю "идеализированность". И вот это самое обстоятельство и навело Дэвиса Стеннингтона на кое-какие размышления насчет некоторых странных связей, фигурирующих во всей этой истории. Исследователь нисколько не сомневался в том, что агент Ратленд и "майор Фредерик", которого упомянул по пьянке в одной из своих поминальных речей неудачливый хитрец Матоме Генда — одно и то же лицо. Таинственный конец Ратленда вполне мог быть связан с реваншистом Юкио Мисимой, если учитывать, в каких "сферах" вращался Ратленд накануне войны. Британский шпион, правда, по большей части специализировался в разгадке планов именно японского флота, но ведь и Мисима, хоть и был офицером армии, отделенной от морских дел непробиваемой стеной неприязни между двумя родами вооруженных сил, был посвящен в некоторые флотские тайны. Ни Отту, ни Стеннингтону не удалось обнаружить к этому времени ни одного документа, прямо свидетельствующего о том, что Мисима хоть в какой-то степени был причастен к японской разведке, но это еще ни о чем не говорило. Учитывая маниакальную приверженность японцев ко всякого рода секретности, можно было вполне резонно предположить, что Мисима, имея армейский чин, участвовал в делах именно флота…

Это предположение не лишено оснований, особенно если учесть, что в планах японских генералов по разгрому американских сил — главного противника в Тихоокеанском регионе — самой армии отводилась второстепенная роль, а главные удары должен был наносить именно флот. Когда Минору Генда разрабатывал придуманный адмиралом Ямомото план разгрома Пирл-Харбора, он не без оснований предлагал командующему захватить Гавайи целиком с помощью армии, которая к тому моменту насчитывала в своих рядах более 5 миллионов человек, включая силы миллионной Квантунской армии, развернутой в Манчжурии против СССР. Однако Ямомото не пошел на это, заявив, что у армии совсем иные цели — на континенте, а наличные десантные силы флота настолько невелики, что попросту не смогут справиться с дополнительной задачей. Его поддержал начальник штаба Ониси, посоветовав Генде не отвлекаться и не лезть не в свои дела.

Генда подозрительно легко согласился со своим начальством, хотя у него была прекрасная возможность вынести дискуссию на эту тему на самое широкое обсуждение. Армия так и не оккупировала Гавайские острова, хотя имела все шансы это сделать, однако она все же присутствовала в небе Пирл-Харбора в лице Юкио Мисимы. Что связывало армейского офицера Мисиму и сугубо флотского летчика Генду? Как было известно Отту, планы Генды никогда больше не пересекались с планами армии, и хоть после войны он сменил адмиральские погоны на погоны генерала, но того требовала вся послевоенная обстановка в стране. Флота у Японии больше не было, и потому, занимая в 50-х годах высокий пост командующего всей авиацией Японии, бывшему моряку пришлось "перекраситься" — продолжая носить флотскую форму, он мог рассчитывать разве что на должность какого-нибудь адьютантишки при каком-нибудь второсортном командующем третьеразрядного пограничного округа…

Итак, Стеннингтон был наверняка уверен в том, что запутанный клубок, который ему предстояло распутать, напрямую может привести его не только к разгадке "тайны Мидуэя", но и к тайне всей политики японского флота, потому что и непосвященному было ясно, что в этой войне все зависело не от фанатичных и необразованных генералов, а от трезвых и сообразительных адмиралов, и в первую очередь от самого Ямомото. Прорисовывалась новая цепочка: Ямомото — Генда — Мисима — Ратленд. По разумению Стеннингтона, одним из концов этой цепочки была таинственная смерть британского агента, вот с нее-то по большей части ему и нужно было начинать…

III. Планы и неожиданности

Глава 1. Тайна второй папки

Как Стеннингтон прекрасно знал, британские архивы в своем большинстве были закрыты на вечные времена абсолютно для всех любителей покопаться в грязном белье английской внешней политики. С японскими архивами дело обстояло не лучше, если только не хуже — почти все документы, связанные с тайнами войны, были тщательно уничтожены японскими спецслужбами накануне капитуляции, и в этом ему мало чем мог помочь даже Отт. Однако могли быть и счастливые исключения.

Случилось так, что Стеннингтон прекрасно был знаком с некоторыми моментами истории раскрытия причин убийства в 1928 году китайского генерала Чжан Цзолиня, которое в конечном итоге привело к созданию на территории Северного Китая марионеточного прояпонского государства Манчжоу-Го. Один из самых важных секретов японской политики, заключенный в папку с устрашающим грифом "СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО" благополучно пережил гибель своих собратьев и совершенно внезапно для ожидающих суда японских преступников, всплыл в 1946 году на обозрение мировой общественности благодаря мелкому японскому чиновнику, который обнаружил затерявшуюся среди мусора в бывшем помещении секретного архива военного министерства папку, и после недолгих раздумий передал ее американцам. Последовавшая за этим сенсация захлестнула полосы практически всех газет мира. Вопреки официальной японской версии, утверждавшей, что генерала Чжан Цзолиня убили китайские "предатели" из армии Чан Кай Ши, которая была принята на протяжении почти 20 лет, ока залось, что решившего поменять политическую ориентацию ранее прояпонски настроенного главаря так называемой "Фынтянской клики милитаристов" убрали сами же японские спецслужбы во главе с опытным контрразведчиком Доихара Кендзи, опасаясь сближения относительно независимых маньчжурских провинций, возглавляемых генералом Чжан Цзолинем, с США…

Но дело не в этом. В свое время английский исследователь изучал этот вопрос довольно тщательно, и у него имелись сведения, что в замусоренном архиве японским чиновником была найдена не одна папка, а целых ДВЕ. Вскоре после передачи сенсационных документов американцам чиновника постигло трагическое несчастье — он попал под поезд на Токийском вокзале, когда ехал с работы домой. Учитывая тот факт, что у этого японца была прекрасная возможность ознакомиться с содержанием своей находки гораздо раньше американцев, а также слухи о второй папке с ДРУГИМ СЕКРЕТОМ военного ведомства Империи Восходящего Солнца, у Стеннингтона были все основания не верить в несчастный случай. Но проверить свою гипотезу ему не удавалось вплоть до того самого времени, как он занялся разгадкой тайны "мидуэйского чуда". Тайна второй папки из японского военного архива была напрямую связана с тайной второй книги упомянутого уже американского криптографа Говарда Бордли, так как незадолго перед смертью Бордли в числе прочего упомянул также и о ней. Достаточно вспомнить, что имя Бордли неоднократно упоминал и сам Юкио Мисима, правда, в несколько ином контексте.

В одной из бесед с советским корреспондентом Юрием Мачальниковым, проведенной в 1968 году, Мисима заявил, что погибший за 13 лет до этого Бордли — отъявленный лжец, и если в его книге "Американский Чёрный Кабинет" и присутствует хоть какая-то истина, то эта истина совершенно искажена, потому что американцу, как и любому другому представителю белой расы, абсолютно неведома природа настоящего самурайского духа, и потому, не в состоянии постигнуть психологию японского патриота, он способен (даже оперируя установленными фактами) вполне целенаправленно нагородить такой чепухи, которая сведет на нет всю ценность сделанных им в книге признаний. Истинный смысл утверждения "последнего самурая" тогда ускользнул от понимания советского журналиста, который, может быть, и читал первую книгу Говарда Бордли, но который наверняка не был знаком с некоторыми моментами деятельности британского шпиона — майора Фредерика Ратленда.

…Пока Стеннингтон находился в Германии, общаясь с Оттом, профессор Паккард провел поиск в некоторых американских архивах, недоступных журналисту, и совершил то, чего ни за что не удалось бы добиться англичанину с его иностранной визой. В пыльных кладовых одного далласского издательства, специализировавшегося на военной истории, и потому находившегося под негласной опекой американской контрразведки, профессор обнаружил копию неопубликованной по какой-то причине рукописи книги японского летчика, сподвижника (можно сказать) знакомого уже нам Минору Генды, с некоторыми планами и мыслями которого он был в достаточной степени знаком. Этого летчика звали Мицуо Итагаки, он был пилотом пикирующего бомбардировщика, участвовал в разгроме Пирл-Харбора в 41-м, в Мидуэйском сражении, воевал на Гуадалканале, был тяжело ранен в бою у острова Лейте, а после войны перебрался в США, поближе к своему брату, который к тому времени занимал довольно ответственный пост в концерне "Локхид" — он был секретарем-переводчиком в отделе заказов. В 1959 году, начитавшись, видимо, книжек про войну и разнообразных мемуаров всяких полководцев и просто героев войны, и ознакомившись благодаря им со всем спектром мнений и суждений совершенно разных личностей, этот человек, безусловно наделенный даром литератора, тоже решил подзаработать на модной теме, и написал свою собственную книгу, посвященную в основном пережитым им событиям. Впоследствии Стеннингтон узнал, что Мицуо Итагаки также пал жертвой "несчастного случая", но копия рукописи каким-то чудом сохранилась. Паккард, поговорив с кем надо, получил ее в свою собственность (еще одна загадка) и англичанин в итоге имел прекрасную возможность с ней ознакомиться.

В основных пунктах своего повествования Итагаки, конечно, опирался на версии и изречения японских полководцев и политиков, но то, что касалось его собственных (личных) наблюдений, представляло гораздо больший интерес. Впрочем, даже порядком избитые истины, рассмотренные под иным углом, могут существенно повлиять на мнение любого, не связанного традиционными представлениями исследователя.

"Внезапное нападение на Пирл-Харбор, — писал Итагаки, например, — было не "стратегической необходимостью", о чем японцы толковали и во время войны, и после нее, и даже не ВСПОМОГАТЕЛЬНОЙ ОПЕРАЦИЕЙ, создавшей якобы великолепные условия для успешного выполнения основного плана войны — продвижения и захватов на Юге… Налет на американскую базу был самым настоящим стратегическим слабоумием: во всей истории войны нет другой операции, которая оказалась бы столь фатальной для самого агрессора. Тактически — при ударе по Пирл-Харбору наши силы ошибочно сосредоточились на кораблях, а не на портовых сооружениях и нефтехранилищах. Стратегически же — этот удар был полнейшим идиотизмом. На высшем политическом уровне — катастрофой. Решение на эту операцию для человека с таким мощным интеллектом, как у адмирала Ямомото, представляется весьма странным, ибо оно отражало не только неверную, а просто катастрофическую стратегию… Учитывая стратегическую и особенно тактическую слабость американского флота в Пирл-Харборе (о чем адмирал — да и не только он — прекрасно знал) и длительный период времени, который потребовался бы для подхода его в филиппинские воды для отражения японской агрессии, совершенно непонятно, ПОЧЕМУ Ямомото считал необходимым уничтожить флот противника в самом начале войны. Не воспользовавшись шоком, замешательством, смятением на Оаху, не использовав полностью преимущества свирепого нападения на корабли адмирала Киммеля, не превратив в пыль б а з у Пирл-Харбор, не уничтожив громадные запасы топлива в нефтехранилищах, не разыскав, на худой конец, и не пустив на дно американские авианосцы, не высадив в конце концов на острова десант, Япония совершила первую и самую большую стратегическую ошибку во всей войне на Тихом океане, ведь это признал в конце 1942 года и сам Ямомото, заявив своим адмиралам на очередном совещании: "События показали, что отказ от нанесения второго удара по Пирл-Харбору или его оккупации был грубой ошибкой".

Побежденный в коротком и внезапном бою адмиралом Ямомото американский адмирал Хэсбанд Киммель оценил результаты японского удара аналогично. Объединенной комиссии Конгресса в 1946 году он доложил следующее:

"Если бы они (японцы) уничтожили тогда н е к о р а б л и, а только з а п а с ы н е ф т и, хранившиеся в наземных хранилищах, и потому абсолютно незащищенных с воздуха… это бы заставило наш флот немедленно отойти к тихоокеанскому побережью США, ибо на Гавайях не было бы больше нефти для обеспечения любых операций флота".

Мой бывший шеф Минору Генда, под руководством которого я прошел почти всю войну, в интервью журналистам в декабре 1952 года так и заявил:

"…Если бы меня послушали, мы бы ВТОРГЛИСЬ на Гавайи! После удара по Пирл-Харбору и другим стратегическим объектам на Оаху мы без большого труда овладели бы Гонолулу. Тем самым мы лишили бы американский флот самой лучшей и единственно пригодной для завоевания военного господства в регионе базы на Тихом океане. В результате мы перерезали бы жизненную артерию Австралии, и этот континент упал бы к нам в руки как перезревшая слива!"

Стенингтон ознакомился с этими откровениями Итагаки, выраженными, правда, словами совсем других людей, с немалым для себя удовлетворением, однако в конце этого отрывка он не обнаружил самого главного, логически завершающего эту тираду ответа на вопрос: так почему же все-таки не поплыли в декабре 1941-го к Гавайям под прикрытием I-го воздушного флота транспорты с императорскими войсками, как это сделали они полгода спустя в случае с Мидуэем? Впрочем, исследователь отдавал себе отчет в том, что целью книги бывшего японского летчика вовсе не было разоблачение тайных целей своих адмиралов, хотя подводит он своего читателя к этому вплотную, и один кусок, ради которого, собственно, Паккард и приобрел для него эту рукопись, вполне оправдал все надежды.

"…Планы мидуэйской компании, — вспоминал далее японец, — были абсолютно понятны рядовому составу эскадры, однако у меня сложилось устойчивое впечатление, что наше руководство было в страшной растерянности. Адмирал Нагумо, которого я имел возможность наблюдать на мостике каждый день перехода, по-видимому полностью устранился от руководства операцией, если только не считать этим руководством единственно функцию отдачи приказаний, которые вряд ли рождались именно в его голове. Фактически корабли ударного соединения вел Генда, который из-за посетившей его болезни в виде сильнейшей простуды не имел возможности надеть офицерский мундир и появлялся на мостике в лазаретной пижаме. Нагумо же постоянно жаловался то на свои больные ноги, то на разыгравшуюся мигрень, и, как бы оправдывая свою недееспособность, как-то без тени всякой улыбки заявил собравшимся на мостике командирам, что у него, мол, что-то не в порядке с головой, и потому честь окончательного разгрома американского флота он предоставляет "тигру Пирл-Харбора" Генде, хотя тот был всего лишь в чине кавторанга, и в любом случае имел бы разрешение командовать разве что эскортным авианосцем или гидроавиатранспортом…

Конечно, я далек от мысли, что наш флот потерпел катастрофу у Мидуэя исключительно по вине моего командира Минору Генды. Как-то раз, когда наше соединение не прошло еще и половины своего пути от Японии к американскому атоллу, мой давний приятель по морскому училищу в Йокосуке, пилот торпедоносца Ясудзи Амагаи, отвел меня в сторонку и с глазу на глаз сообщил, что ему стало известно о том, что в штабе флота завелся предатель, и этот предатель передает по радио американцам всякие секретные сведения. Я поинтересовался у Ясудзи, о т к у д а у него такие данные. И Амагаи ответил, что незадолго до начала похода ему совершенно случайно довелось подслушать разговор двух штабных офицеров, которые рассуждали о том, что руководству флота давно пора сменить совершенно устаревший военно-морской код, потому что американцы его наверняка расшифровали, о чем красноречиво свидетельствует хотя бы тот факт, что американцы совершенно внезапно помешали высадиться нашему десанту в Порт-Морсби на Новой Гвинее в начале мая, что было бы совершенно исключено, если бы они не получили об этом сведения из расшифрованных радиограмм штаба в Токио. На это второй офицер заметил, что дело тут вовсе не в кодах, а в американском шпионе, проникшем в штаб флота, и на выявление которого брошены лучшие силы контрразведки. Амагаи особенно подчеркнул то обстоятельство, что разговор о шпионе происходил уже ПОСЛЕ ТОГО, как Мидуэйский план был утвержден Ямомото и другими инстанциями, и посему, если в штабе и на самом деле засел предатель, то об этой операции американцам уже давно все известно.

Конечно, это было не совсем приятное известие, но я принялся успокаивать пилота, горячо убеждая его в том, что в нашем штабе сидят отнюдь не оловянные головы, и посему они не стали бы посылать такую большую эскадру на заведомо провальное предприятие. Мои слова, однако, Амагаи не успокоили. Как мне стало известно, своими подозрениями мой приятель поделился также и с Минору Гендой. Чем закончился этот разговор, мне неизвестно, больше с Амагаи я не общался, хотя при мимолетных встречах с ним я видел, что он подавлен еще больше, чем после разговора со мной. Видимо, это его состояние и послужило причиной его скорой и нелепой смерти. Когда наше соединение подошло к Мидуэю и стало поднимать в воздух боевые самолёты, его В5N, стартовавший в авиагруппе "Акаги" третьим по счету, при взлете с палубы вдруг потерял скорость и рухнул в море. Все члены экипажа торпедоносца погибли, включая Амагаи, и причин аварии установить так и не удалось, потому что обломки самолета, раздавленного мощным форштевнем авианосца, мгновенно пошли ко дну…"

Стеннингтон изучал каждую букву "манускрипта" Итагаки в этом месте чуть ли не с лупой в руках, потому что был твердо убежден в том, что расследование причин гибели Ясудзи Амагаи никак не входило в планы капитана второго ранга Минору Генды, и сам Мицуо Итагаки каким-то шестым чувством понимал это тоже, потому что не стал приставать с опасными расспросами к своему командиру сразу же после катастрофы со своим приятелем-пилотом. Однако, как стало видно дальше, англичанин несколько ошибался. Итагаки в конце концов оказался не столь проницательным, как в его положении следовало. То, что Стеннингтон прочитал дальше, прямиком выводило Минору Генду в разряд самых ловких шпионов мира, и будь у Стеннингтона чуть больше оснований доверять этой книжке, другие документы совсем не потребовались бы — в конце концов смерть самого Итагаки абсолютно ничем не отличалась от смерти Амагаи, хоть со стороны и выглядело все совершенно по разному.

"…Первая бомба упала рядом у борта "Акаги", — продолжает Итагаки несколько страниц спустя, — и гигантский столб воды окатил мостик. Вторая попала в задний срез центрального лифта и взорвалась в ангаре внизу. Там она смела все — самолеты, цистерны с бензином, бомбы, торпеды, людей… Попадание третьей бомбы застало меня лежащим ничком на палубе, так как из-за сильного сотрясения корабля, вызванного предыдущим взрывом, нас всех сбило с ног. Очередная бомба прошила корабль насквозь и взорвалась, видимо, в воде под днищем, потому что звука взрыва почти не было слышно. Наконец вой авиационных моторов стих, и я мог оглядеться. На мгновение наступила странная тишина, но это мгновение показалось мне целой вечностью. В обычных условиях попаданий двух бомб было совершенно недостаточно для того, чтобы вывести из строя такой гигантский корабль. Но "Акаги" был застигнут врагами в тот несчастный для любого авианосца момент, когда егополетная палуба была заполнена вооруженными и заправленными под завязку горючим самолетами, а другие самолеты в том же состоянии находились ниже. К тому же у нас не было времени вернуть крупные 800-килограммовые бомбы обратно в погреба, и они лежали в ангарах и на палубах рядом с самолетами… Вызванные огнем и детонацией взрывы боеприпасов и бензина, а также вспыхивающие один за другим самолеты, стоявшие крылом к крылу на открытой палубе, вскоре превратили наш "Акаги" в сущий ад…

Я поднял голову и огляделся. За кормой горели также пораженные американскими бомбами "Кага" и "Сорю". Рядом со мной оказался Минору Генда. Он посмотрел на ближайший к нам "Сорю", окутанный огромным облаком черно-белого дыма, затем повернулся ко мне и лаконично сказал: "Мы проиграли…"

Я несказанно удивился ледяному спокойствию своего командира в данный момент — рядом с нами, глядя на пылающие обломки своих самолетов, рыдали немногие оставшиеся в живых пилоты. Но Генда, казалось, и не думал расстраиваться. Сначала я поразился величию его самурайского духа, но только много позже понял истинный смысл произнесенных им слов. Когда он сказал мне это ужасное "МЫ ПРОИГРАЛИ", то имел в виду нечто бесконечно большее, чем поражение в одном только лишь сражении. Он имел в виду то, о чем никто из нас в тот момент не мог догадываться…

…В результате попаданий бомб "Акаги" получил смертельные повреждения. На нем бушевал сильнейший пожар, потушить который мы своими собственными силами были не в состоянии. В пробоины, проделанные взрывом третьей американской бомбы, с ревом врывалась вода, и авианосец стал крениться на правый борт. Вокруг корабля плавали сброшенные взрывами боезапаса в море люди, кругом валялись убитые, и обожженным и искалеченным было несть числа. Один из таких несчастных, когда я приблизился к нему, капитан 3-го ранга Хисао Агава, бормотал в бреду что-то бессвязное. Одежда на нем почти полностью сгорела, и обе ноги у него были перебиты осколками. Я понял, что помочь ему уже совершенно ничем не смогу, и собирался ретироваться, как капитан внезапно выкрикнул мое имя и подозвал меня к себе.

— Скажи адмиралу… — страшным голосом прохрипел он, — что Сигунда — предатель. Я слышал, как он передавал по радио…

Закончить Агаве не удалось — смертельные судороги сотрясли его обожженное тело, и он затих. Я быстро помолился за его душу, но страшные слова, произнесенные капитаном, наполнили меня ужасом. Муичи Сигунда — командир дивизиона связи на "Акаги". ЧТО имел в виду Агава, заявив, что Сигунда — предатель? Я поглядел в сторону радиорубки, но не увидел ее — она была полностью снесена за борт взрывом торпеды стоявшего рядом с ней самолета. Вместе с радиорубкой наверняка погиб и командир дивизиона, потому что его тела так никогда никто и не отыскал…

Много позже, когда немногих уцелевших пилотов и офицеров переправили с тонущего авианосца на эсминец "Новаки", и вся эскадра взяла курс обратно на Японию, я поделился с капитаном Гендой странным сообщением погибшего Агавы. Генда спокойно выслушал меня, а затем ответил:

— Это хорошо, что ты передал мне эту информацию. Однако я хочу, чтобы ты запомнил раз и навсегда — на японском императорском флоте не может быть предателей, и тем более — американских шпионов. Так что к этому делу нужно подходить очень осторожно, в любом случае — это компетенция контрразведки, которая проведет расследование гораздо более профессионально, нежели мы с тобой. Я приказываю тебе молчать об этом, а также пресекать подобные разговоры, подрывающие боевой дух наших воинов, от кого бы они не исходили.

И он, безусловно, был прав. Ничего хорошего распространение подобных слухов никому бы не принесло. Сигунда, который до своей гибели имел репутацию храброго воина и блестящего специалиста, посмертно получил орден "Букосё" I-й степени. Мои подозрения по поводу порядочности лейтенанта были необоснованными, навеянными предсмертным бредом умирающего Агавы, и больше мы ни с Гендой, ни с кем иным к этому вопросу не возвращались…"

Глава 2. Слуга двух господ и грязные шантажисты

Прочитав этот эпизод, Стеннингтон понял, что получил одно из недостающих звеньев цепи в деле "странных сигналов", начатом с рассказа Бона Ричардса, стрелка-радиста 6-й бомбардировочной эскадрильи Уэйда Маклуски. Был на самом деле у умирающего Агавы предсмертный бред, или не был, однако тщательно замаскированные сомнения Итагаки насчет воинской порядочности лейтенанта Муичи Сигунды все-таки были вполне обоснованны, хотя он об этом и не догадывался наверняка. Изучив "дело Ратленда" настолько хорошо, насколько это позволила сделать Стеннингтону полученная информация, он узнал, что лейтенант Сигунда до войны был кадровым разведчиком, и последние два года перед Пирл-Харбором провел в Лос-Анджелесе, выполняя секретную миссию в интересах Генерального штаба флота Японии. Он имел непосредственную связь с Ратлендом, и по официальной версии, получал от него "самые новейшие англо-американские военные секреты".

Однако Стеннингтон также очень хорошо знал и то, что непосредственный шеф Ратленда, начальник БЦКБ Уильям Стефенсон, в распоряжение которого тот перешел в марте 1940 года, вел вовсе не фиктивное сотрудничество с военно-морской разведкой США (как ему было предписано начальником английской разведывательной службы полковником Стюартом Мензисом), а состоял на службе лично президента США Франклина Делано Рузвельта. С Рузвельтом в свое время разведчика познакомил сам Черчилль, дружный с аристократической семьёй Стефенсонов, но Черчиллю так никогда не было суждено узнать, какую "змею" он пригрел на своей груди. Уильям Стефенсон хоть и родился в Канаде (официальном владении британской короны) в семье крупного землевладельца, но в душе он всегда был АМЕРИКАНЦЕМ, и ни кем иным. Британские "старообрядческие" порядки и чопорные, закостенелые традиции ему были не по нутру с самого детства. Рузвельт, довольно быстро разгадав истинную натуру Стефенсона, одновременно с этим увидел в британском разведчике опытного и толкового специалиста, по-американски "зубатого и рукатого", то есть ПАРНЯ ЧТО НАДО, и при очередной встрече прямо предложил Стефенсону работать на Америку, попутно заверив его, что интересы Британии от этого нисколько не пострадают, а напротив — только выиграют. Стефенсон был не дурак, и он с готовностью согласился на эту своеобразную роль, КАК БЫ полагая, что не совершает по отношению к своей родине особого предательства. Рузвельту было вдвойне выгодно иметь при себе для ответственных поручений преданного ему британского подданного — в случае провала все шишки посыпятся только на английскую разведку.

Стефенсон это тоже прекрасно понимал, и его это вполне устраивало. До сорокового года он выполнял поручения Рузвельта в Британии, а после прибытия в США в качестве начальника БЦКБ вплотную занялся "японским вопросом". Агент Ратленд стал правой рукой Стефенсона, он свел своего шефа с офицером японской разведки Муичи Сигундой, являвшимся доверенным лицом адмирала Ямомото (который как раз незадолго до этого получил высокий пост командующего Объединенным флотом Японии и по существу являлся третьим по значимости лицом в империи после императора Хирохито и военного министра Тодзио). В своей книге "Американский Чёрный Кабинет" небезызвестный Бордли прямо и недвусмысленно указывает на Стефенсона как на непосредственного посредника при закулисных переговорах Рузвельта и Ямомото накануне войны, однако саму суть этих переговоров "отец американской криптографии" разумно замалчивает. Вероятно, он прежде всего надеялся на то, что сумеет подчинить государственный департамент и военное ведомство с помощью этого своеобразного шантажа, и государство, побоясь более страшных разоблачений, по его убеждению, обеспечит ему роскошную жизнь и безбедную старость. Однако быстро сообразив, что в своих светлых намерениях он самым натуральным образом обмишурился, Бордли решил написать вторую книгу. Но и на этот раз государство оказалось сильнее шантажиста-одиночки. Оно не только предотвратило утечку секретной и опасной информации, запретив "Самурайский меч" к изданию, а также позаботилось о том, чтобы пресечь даже сплетни на эту тему. Вместе с Бордли за свой нездоровый интерес к государственным тайнам высшего порядка поплатился также и его издатель. Любые упоминания о второй книге обиженного шифровальщика исчезли из американской печати, осталось одно только название — сущая пыль в сравнении с теми потоками грязи, которые мо гли бы политься на правительство в целом и Пентагон в частности, если бы Бордли все же добился своего.

Однако проходит всего 15 лет, и по другую сторону Тихого океана грозится возникнуть новый скандал. "Последний самурай" Мисима, убедившись в бесплодности своих попыток восстановить в Японии "истинную самурайскую справедливость", решил уйти, громко хлопнув дверью на прощание. Опытный интриган, он тем не менее совершает ту же самую банальную ошибку, которая стоила жизни его высококвалифицированному "коллеге" Бордли — заявляет о своих планах гораздо раньше намеченного срока. Книга Мисимы, способная подорвать доверие двух великих народов к собственным правительствам, также исчезает в "черной дыре" истории, умело "подставленной" японскими спецслужбами. С традиционным антагонизмом армии и флота, свойственным отсталой феодальной эпохе, в Японии покончено раз и навсегда еще в далеком 1945 году, и поэтому "катить бочку" на национального героя Ямомото нынешним правителям не к лицу, тем более что их теперешние интересы полностью совпадают с интересами могущественных заокеанских союзников. Им не нужны грязные шантажисты типа Бордли и Мисимы, какими бы заслугами перед собственными нациями те не отличились в прошлом…

Теперь самое время перейти к таинственной смерти британского шпиона-идеалиста майора Джеймса Ратленда. В самом начале своего пути по этому извилистому следу Стеннингтон подозревал, что англичанин натурально оказался "в одной упряжке" с американцем Бордли и японцем Мисимой, то есть попросту поплатился за то, что много знал, но не пожелал держать язык за зубами. Так оно и оказалось.

Вооруженный дополнительными сведениями, Стеннингтон разыскал в Лондоне престарелого сына агента "Интеллидженс сервис" и попытался выяснить у него, что ему известно о своем отце такого, что в свое время по разным причинам не стало достоянием всемирной истории. И ему несказанно повезло. Как ни странно это говорить, но в успехе своего предприятия был "повинен" исключительно преклонный возраст Томаса Ратленда — бывшего врача-хирурга, одного из известнейших специалистов своего дела не только в Лондоне, но и во всей Южной Англии. Ратленд-младший заявил журналисту, что ему известно по делу о смерти отца много чего такого важного, но он всю жизнь молчал из опасения разделить его судьбу. Скажем просто — он боялся расправы секретных служб, которые в целях сохранения своих секретов смогут стереть в порошок кого угодно, хоть английскую королеву, хоть президента США, и при этом не помогут никакие меры защиты.

Но теперь 90-летнему старику некого и нечего было бояться, и он только ждал удобного случая, чтобы сделать достоянием гласности многие давние государственные секреты, и тем самым реабилитировать своего незаслуженно обвиненного в предательстве отца. Стеннингтон записал рассказ Томаса Ратленда на видеопленку. Некоторые интересные моменты рассказа бывшего врача не подкреплены пока, к сожалению, соответствующими документами, но благодаря полученным сведениям, Стеннингтон теперь хоть знал где и что искать. "Может быть эти поиски займут много лет, — писал журналист в своей статье "Тихоокеанский гамбит", — зато в САМОМ ГЛАВНОМ я теперь уверен полностью. Проигрывает партию не только тот, кто слабее к ней подготовлен, но и тот, кто не имеет представления, как распорядиться своей победой. Джеймс Ратленд был одним из лучших разведчиков в своем классе, и был способен выиграть любую партию, но он потерпел сокрушительное поражение только потому, что сражался с ветряными мельницами".

Впрочем, теперь нам самое время наконец-то узнать, в чем же таком в свое время "шептался" Джеймс Ратленд со своим сыном, и что тот скрывал потом на протяжении целой половины столетия!

Глава 3. Америка приступает к трапезе

Итак, незадолго до своей загадочной во всех отношениях смерти Ратленд встретился с сыном и рассказал ему все, что накопилось у него на душе за все годы незаслуженного, по его мнению, остракизма со стороны любимой "Интеллидженс Сервис". Выслушав отца, сын пришел в неописуемый ужас, сначала он не поверил ни единому его слову, но после того, как тот проиллюстрировал свой рассказ некоторыми документами, Ратленд-младший испугался еще больше. Ведь речь шла ни о чем ином, как о колоссальном сговоре японских адмиралов накануне войны с целью как можно быстрее развязать войну с потенциально сильнейшим противником и также быстро привести Японию к поражению для того, чтобы таким чисто по-японски экзотическим способом покончить с ужасным хаосом, царившим в стране на протяжении десятилетий после того, как армия почувствовала свою силу.

Но этого мало. Ратленд узнал, что адмиралы сговорились не только между собой, но и с самими американцами, причем на самом высоком уровне. Они прекрасно понимали, что президент Рузвельт — первейший ставленник военно-промышленного комплекса, а производители оружия в любой стране всегда рады даже самой завалящей войне. Тем более что японцы прекрасно разбирались в мировой политической расстановке сил тех лет и вовремя сообразили, что Рузвельту, стремившемуся во что бы то ни стало ввязаться в европейскую войну, чтобы ограничить, наконец, мировое господство своего главнейшего конкурента — Британской империи — позарез нужен достойный предлог. Но на данном этапе Америка в войну вступить не могла. "Демократическая до абсурда, — писал в своей вступительной статье к книге Г.Л.Хеннеси "США вступают в войну" известный американский публицист Карел Баррон, — Америка обязана была считаться с мнением своего народа, и в вопросах войны и мира президент этому народу по большому счету не был указом. В тот момент американцы практически все были против какого-либо вмешательства Соединенных Штатов в европейские и азиатские дела. "Пусть эти дураки разбираются там сами!" — орут и демократы, и республиканцы в Конгрессе, выражая общественное мнение страны, они яростно отстаивают политику изоляционизма, срывая все робкие программы правительства и президента Рузвельта и стоящего за ним военно-промышленного комплекса, жаждущего поскорее приступить к перераспределению богатств, которые находятся под контролем традиционных промышленных структур. Даже закон о знаменитом "ленд-лизе" прошел через Конгресс только тогда, когда Рузвельт, потеряв всякое терпение, патетически воскликнул на всю Америку: "Когда горит дом соседа… а у вас есть садовый шланг, то дайте его этому соседу, пока не загорелся и ВАШ дом!"

Прошел закон… Все же прошел, но с большим, ох каким большим трудом!

И в этот самый момент группа японских адмиралов решает нанести по Америке внезапный удар.

"ЗАЧЕМ? — в ужасе спрашивают их подчиненные и начальники. — Зачем это надо? Ведь обстановка такова, что Америка НИКОГДА не вмешается ни в какие действия Японии в Юго-Восточной Азии и будет продолжать бомбардировать нас нотами протеста и "ужесточать" торговые санкции… Наплевать мы хотели на эти санкции! Мы все получим из богатейших захваченных территорий английских, голландских и французских колоний. Зачем же тогда нападать на эту самую Америку? И невооруженным глазом видно, что она не в состоянии вмешаться в ЛЮБУЮ войну, которую мы только развяжем… Объявление войны никогда не пройдет через Конгресс, а другого способа у американцев вступить в нее просто не существует…"

Но эти доводы не помогли. Безумие, как известно, заразительно, и охваченным дурной идеей адмиралам удалось навязать свою точку зрения всем остальным, включая императора Хирохито. Впоследствии никто из уцелевших в мясорубке войны японских адмиралов не смог толком объяснить мотивы этого решения, остались лишь туманные ссылки на то, что это была идея одного человека, адмирала Ямомото — главнокомандующего японским флотом. Обратите внимание — не императора, не премьер-министра — достаточно агрессивного генерала Тодзио, и даже не морского министра, а всего лишь "командующего одним из видов вооруженных сил"! Сам Ямомото не пережил войны, чтобы толком объяснить, КТО ЖЕ в конце концов внушил ЕМУ САМОМУ эту безумную идею…

Но рок, как говорится, неумолим. 7 декабря 1941 года японские бомбы, упавшие на американскую базу в Пирл-Харборе, вывели наконец Соединенные Штаты из состояния праздной летаргии. На другой день, 8 декабря, это была уже совсем другая страна. И эта страна сплотилась в неукротимом желании дать сокрушительный отпор этому "предательскому и неспровоцированному" нападению. Впервые за 10 лет изоляционисты встретили аплодисментами в Конгрессе цветущего от счастья президента Рузвельта[92], приехавшего "просить" высший законодательный орган страны объявить войну коварной и ненавистной самурайской Японии…"

"…Вступление Америки во вторую мировую войну сделало положение стран Оси абсолютно безнадежным. Их поражение было всего лишь вопросом времени. Более того: всего через полгода мощный японский флот был разгромлен американцами в скоротечном сражении у атолла Мидуэй.

Это было невероятно: у американцев было во много раз меньше сил. Им удалось собрать для решительного боя ту горстку кораблей, что уцелела после удара по Пирл-Харбору. Они совершенно не имели боевого опыта и боевого мастерства, которыми в избытке обладали японцы, ведущие бесконечные войны против ближайших своих соседей, они не имели той боевой злости и нечеловеческой доблести, которыми отличались их враги, но… разгромили их! "Неумолимый рок" или "цепь не поддающихся анализу случайностей" привели японский флот к небывалому в его истории разгрому, а американцев — к невероятной победе. После этого Япония, навсегда потеряв инициативу в войне, катилась от поражения к поражению до самой своей капитуляции. Атомные грибы, вставшие над Хиросимой и Нагасаки, в корне изменили дух нации, сбросив страну с рельс бесшабашного милитаризма и поставив на путь демократизации и процветания. Для этого и нужно было вступление в войну именно Соединенных Штатов, чтобы показать, что либеральные идеи построения демократического человеческого общества начинают окончательно побеждать теряющий казалось бы прочные позиции оголтелый тоталитаризм".

Такова официальная версия возникновения войны на Тихом океане и поражения в ней Японии, но никто из историков, пытаясь анализировать причины нападения Японии на Америку, так никогда и не удосужился задаться одним-единственным простым вопросом: если войну начал ДУРАК Ямомото, так почему же УМНИК Тодзио не попытался закончить ее после его гибели еще в 1943-м?

Глава 4. Запоздалое предупреждение

Из рассказа Ратленда Стеннингтон узнал, что адмирал Ямомото еще в 1940 году вступил в переговоры с личным представителем Ркзвельта — Уильямом Стефенсоном через своих агентов, одним из которых являлся Муичи Сигунда. Сигунда, как и положено одному из самых образованных офицеров флота, был в курсе многих политических проблем и пристрастий как своего адмирала, так и президента Америки. В отличие от Стефенсона, который без излишних колебаний принял проамериканскую ориентацию, Ратленд был убежденным патриотом своей родины. Однако, принимая участие в переговорах американцев с японцами, он до самого конца был уверен в том, что эти самые переговоры — лишь часть задуманного союзниками-американцами хитроумного плана, призванного одурачить японцев по-крупному. Ему и в голову не приходило, что важные переговоры отнюдь не игра, а жестокая реальность. Сами британцы, какими бы хитрецами и пронырами они не слыли, ни за что не додумались бы такими радикальными мерами, как провоцирование войны в самый неблагоприятный для себя момент, пытаться направлять политику сразу нескольких крупных держав нужное для себя русло. А когда он понял, сообразил наконец, что к чему, то было поздно.

О предстоящем нападении на Пирл-Харбор Ратленд узнал от Стефенсона, который, являясь шпионом до мозга костей, и не подозревал о том, что эфемерные идеалы для Ратленда и на самом деле значат гораздо больше, чем все те деньги, которыми он так щедро осыпал своего лучшего агента. 22 ноября 1941 года, то есть за полторы недели до начала войны, Ратленд, стараясь выпутаться из осиного гнезда, в которое угодил благодаря продажности шефа, решается на крайнюю меру. Он сбегает из Лос-Анджелеса из-под "опеки" Стефенсона и направляется прямиком в Монреаль, где всеми правдами и неправдами устраивается на перегоняемый в Англию бомбардировщик. Однако телеграмма, посланная руководителю "Интеллидженс Сервис" полковнику Стюарту Мензису, опережает его. Стефенсону совместно с директором ФБР Эдгаром Гувером, которому Рузвельт, невзирая на показные трения, полностью доверял, удалось сфабриковать документы, компрометирующие "предателя" Ратленда, наивного дурака, который ради каких-то там идиотских идеалов готов провалить такой смелый военно-политический план… Попутно была совершена попытка уничтожить агента на пути к Лондону, но она успехом не увенчалась. Однако традиционная подозрительность британских чиновников, уже вошедшая в поговорку, сделала свое дело как нельзя лучше. Для репутации, да и для всей дальнейшей судьбы майора это сыграло поистине роковую роль.

Через несколько дней после аудиенции с высоким руководством, предупрежденном в, мягко выражаясь, "некомпетентности" своего лучшего агента, Ратленд был арестован и заключен в концлагерь. Но Ратленда не судили, и даже не думали этого делать. Вместо этого ему постарались внушить, что "рыпаться" бесполезно, и не помогут никакие идеалы, тем более что в Штатах осталась почти вся семья шпиона-неудачника. Наконец убедившись в том, что за два года "изоляции" Ратленд, хоть и с горем пополам, но все же усвоил привитые ему "уроки", его выпускают на волю, осыпают деньгами, словно ничего не случилось, но заставляют уединиться 60-летнего старика на отдаленной ферме.

Целых пять лет после этого бывший морской офицер терзался сомнениями насчет того, что же ему все-таки следует предпринять. В конце концов он приезжает к своему сыну в Лондон и выкладывает ему все, что накопилось на душе. А на душе у британского агента скопилось очень много — как в хорошем секретном архиве. Эта встреча никак не зафиксирована в доступных исторических документах, однако наверняка "опекунам" Ратленда стало о ней известно. Через месяц Ратленд вновь хочет увидеться со своим сыном, и для этого пишет ему письмо. Сын, рассчитывая на новую серию "шпионских рассказов", начинает собираться в Карнарвон, однако его опережает известие о непредвиденной смерти отца. Сначала Ратленд-сын не сомневается в официальной версии насчет самоубийства, но когда однажды вечером к нему в дом врываются неизвестные лица, размахивающие удостоверениями "Интеллидженс Сервис" и начинают выпытывать о том, что такого интересного перед смертью поведал отец-шпион сыну-доктору, всякие сомнения насчет насильственной смерти отца улетучиваются. Однако быстро сообразив что к чему, Томас Ратленд начисто отрицает свою осведомленность в отцовских делах. "Интеллидженс Сервис" терроризирует врача еще несколько лет, вызывая на бесконечные допросы. В 1952 году его наконец-то оставляют в покое, предварительно строго-настрого предупредив о том, что б меньше болтал, если даже ему что-то и известно, иначе… Смысл этого самого ИНАЧЕ был вполне доступен пониманию молодого врача, который уже достаточно вкусил шпионской романтики, но не имел никакой охоты осложнять свою жизнь всяческими тайнами.

Таким образом сын майора Ратленда стал обладателем информации, которую тщательно скрывало не только американское ФБР, но и английская разведка. Оказывается, накануне войны Ратленду удалось связаться с личным представителем командующего японской Квантунской армией генерала Есиоки — полковником Кацуоми Танабэ. Танабэ явился в резиденцию к британскому шпиону с рекомендацией одного из своих японских агентов, и после небольшой вступительной речи объявил Ратленду, что авиационные заводы Японии резко увеличили выпуск боевых самолетов, и эти самолеты предназначены отнюдь не для китайского фронта. На это Ратленд уклончиво заметил, что без соответствующей мотивации эта информация абсолютно бесполезна, и его американские боссы не клюнут на эту приманку.

Тогда Танабэ продолжил, и рассказал заинтересованному Ратленду, что дело тут вовсе не в приманке, и что японский флот во главе с адмиралом Ямомото и на самом деле готовит беспрецедентную провокацию с целью поставить под удар собственное правительство во главе с генералом Тодзио. Вопреки стремлению армии напасть на СССР, адмиралы готовят широкомасштабную агрессию против заморских владений США и Великобритании, заранее зная, что эти планы обречены на провал. Более того, инициатива развязывания войны исходит вовсе не из Токио, а из самого Вашингтона. Задумка президента Рузвельта очень проста — уничтожить британское господство на Дальнем Востоке руками японцев, а затем в роли освободителя утвердиться в этом регионе самому. Японским адмиралам была обещана почетная капитуляция с сохранением всей власти императора Хирохито, помощь в разрешении всех внутриполитических и внешнеэкономических проблем империи с помощью неограниченных американских кредитов, предоставление японской промышленности американских, а затем и европейских рынков сбыта своей продукции, и что самое главное — надежная защита от набирающей силу коммунистической угрозы, исходящей от Советского Союза…

Однако Ратленд, полагая, что принимает участие в беспрецедентных масштабов шпионской игре, возразил, что, в принципе, открывающиеся для Японии перспективы не так уж и плохи. Танабэ только засмеялся. Он вновь попытался убедить англичанина в том, что сам генерал Есиоки так не считает. По его мнению, с коммунистами можно покончить раз и навсегда, только напав на Россию в самый неподходящий для нее момент — и такой момент как раз стоит на улице и стучится в широкие ворота мировой истории в виде германской армии под Москвой — и американские кредиты будут абсолютно не нужны, если в руках японцев окажется весь русский Дальний Восток с Сибирью в придачу. Это также позволит Японии избежать унизительной капитуляции, а агрессивность японских генералов по отношению к западным "союзникам" растворится в бескрайних сибирских просторах, и все внешнеполитические проблемы решатся сами собой.

Ратленд, играя, как нам известно, непростую роль "двойного агента", пообещал донести предостережения японца до своего руководства, и тут Танабэ ошеломил шпиона, заявив ему, что командующему Квантунской армией прекрасно известно об истинной роли англичанина и предупредил его, что Стефенсону доверять нельзя ни в коем случае, потому что он давно уже продался американцам вместе с потрохами, и на британские интересы ему глубоко начхать со всеми вытекающими из этого последствиями. Сначала Ратленд не хотел верить в то, что услышал от японца, но тот поведал ему ТАКИЕ подробности, что вскоре сомнений в искренности Танабэ неосталось никаких.

В течение нескольких сумасшедших дней после аудиенции с японским полковником Ратленд осмысливал и всеми доступными способами перепроверял полученную информацию, и в конце концов пришел к выводу, что ему придется действовать на свой страх и риск. Было вполне очевидно, что американцы не остановятся ни перед чем, чтобы затянуть на шее дряхлеющего британского льва смертельную удавку, и случай для этого президенту Рузвельту представился великолепный. Амбиции японских генералов не представляли для американцев абсолютно никакой угрозы, более того, без них у Рузвельта ничего бы и не вышло! Образованные японские адмиралы тонко почувствовали обстановку, и, несомненно являясь, в отличие от иуды-Стефенсона и подобно бессребренику Ратленду, истинными патриотами своей несчастной родины, решили извлечь из англо-американских противоречий свою собственную выгоду.

Исороку Ямамоту, 1934 год

Конечно, они пошли на рискованный, и даже безумный шаг, но в данной ситуации он был единственно верным. "Большой Игрок", как прозвали в Белом Доме Рузвельта, являлся для "реформиста" Ямомото идеальным партнером. Политический дуэт Ямомото-Рузвельт был безупречен иеще и по той немаловажной причине, что командующий Объедненным японским флотом сам был завзятым игроком-интеллектуалом. Во-первых, он являлся абсолютным чемпионом императорского флота (своего собственного государства, как он сам нередко выражался) игры в ГО (японские шахматы), а это — звание повыше, чем те, которые имеют нынешние "герои интеллектуального труда" Карпов с Каспаровым вместе взятые. Во-вторых, Ямомото был заядлым любителем игры в бридж и покер, и вполне серьёзно утверждал, что с человеком, не умеющим играть в эти карточные игры, не стоит даже разговаривать. В третьих, не будем забывать, что Ямомото был кадровым разведчиком, о чем американцы узнали только после окончания второй мировой войны.

Тут следует уточнить — остальные американцы, но не сам президент Рузвельт. В 1936-39 годах, когда Ямомото находился в США в качестве военно-морского атташе, он неоднократно встречался с президентом Рузвельтом, и "Большой Игрок Белого Дома" впоследствии характеризовал Ямомото как "исключительно способного, энергичного и сообразительного человека, который в случае крупного конфликта на Дальнем Востоке попортит американским адмиралам немало крови, и потому такого лучше иметь не в противниках, а в союзниках"…

Конечно, Рузвельт, будучи крупным политиком, многое преувеличивал, многое преуменьшал, многое попросту скрывал… Однако не ВРАЛ он никогда, особенно когда дело касалось высказывания собственных суждений относительно интересующих его людей. Больше всего президента занимала оказанная как-то при одной встрече фраза Ямомото: "Наука и умение всегда превзойдут удачу и суеверие", из чего он заключил, что японец хоть и"…почитатель фанатичного самурайского духа своих предков, но он никогда не пойдет на поводу этой средневековой чепухи в ответственный для принятия важного решения момент".

Глава 5. Крах идеалов

Итак, в конце концов Ратленд понял, что во всей Америке ему опереться больше совершенно не на кого. Единственный канал связи с Мензисом находился в руках у Стефенсона, но тут, как часто случается в шпионских романах, разведчику подвернулся счастливый случай. Как раз в эти дни в США "с гастролями" приехал югослав русского происхождения Даниил (Данко) Попов, завербованный за некоторое время до этого германским абвером. В Берлине он считался отличным агентом, на деле же Попов работал на английскую разведку и значился у англичан под кличкой "Трайскл". Среди поручений абвера, составлявших "багаж" Попова, был также вопросник, разработанный, несомненно, японцами, и касавшийся выяснения характеристик оборонительных сооружений в Пирл-Харборе. Попову, помимо всего прочего, поручалось выехать на Гавайи и убедиться во всем собственными глазами. Очевидно, что в данном случае германская разведка вполне серьезно бралась помочь своим японским коллегам.

По приезде в США английская разведка связала Попова с ФБР, так дело касалось в первую очередь самих американцев. Попов явился к тогдашнему директору ФБР Эдгару Гуверу и должным образом пояснил ему, что японские моряки (по мнению немцев) твердо убеждены — они могут в случае крайней необходимости вывести из строя большую часть американского Тихоокеанского флота, используя тактику англичан при налете на Таранто в ноябре 1940 года, когда в результате атаки торпедоносцев, взлетевших с авианосца, итальянцы потеряли почти все свои линкоры. Проблему представляли только торпеды, которые предстояло приспособить для небольших глубин, доминирующих в гавани Пирл-Харбора, но принципиального значения эта проблема не представляла. Упор делался даже не на внезапность, а на МАССИРОВАННОСТЬ удара, для чего предполагалось задействовать лучшие силы, которые только имелись в японском флоте.

Попов передал Гуверу и сам вопросник, однако вопреки ожиданиям англичан, личность Трайскла вдруг несказанно возмутила Гувера, убежденного гомосексуалиста. Так живописуют нам все официальные версии, но на самом же деле начался самый настоящий фарс, которым хитрый директор ФБР попытался прикрыть настоящие причины своего пренебрежения информацией, предоставленной Поповым.

"Американцы прозвали Попова "трехколесным велосипедом", — писал впоследствии один из самых известных наших "американистов" Яков Фердыщенко, — и эта кличка вдруг послужила шефу ФБР поводом для вполне законного оскорбления. "Кличку избрали из-за его сексуального атлетизма, — возмущался Гувер в своих мемуарах по этому поводу, — он предпочитал находиться в постели С ДВУМЯ ЖЕНЩИНАМИ ОДНОВРЕМЕННО!" Контакты Трайскла в высших сферах, экзотические вкусы и экстравагантный стиль жизни, по мнению Гувера, служили отличной маскировкой, способной провести англичан. ФБР якобы с отвращением взирало на это, игнорируя мнение английских защитников Трайскла, указывавших на выполненные им с блеском опасные поручения. Гувера НЕ ЗАИНТЕРЕСОВАЛ вопросник о Пирл-Харборе! Более того, шеф ФБР лично приказал, чтобы Попову строжайше запретили выехать в Пирл-Харбор хотя бы для своего прикрытия перед немцами и японцами, ссылаясь на то, что в таком случае якобы можно было бы точно выяснить коварные мотивы держав "оси", и даже угрожал арестовать Попова по "закону Манна", предусматривавшему уголовное преследование лиц, перевозящих… женщин через границы штатов в аморальных целях!.."

Теперь-то ясно, что со стороны Гувера это была просто уловка, имеющая своей целью скрыть (или объяснить) свою непонятную позицию по отношению к компетентному английскому разведчику. Но тогда сами англичане еще ни о чем и не подозревали, и потому, обескураженные (не был обескуражен, разумеется, один только Стефенсон) поспешили укрыть своего агента в Канаде. Но перед тем, как пересечь американо-канадскую границу, Попов успел побывать в Лос-Анджелесе и пообщаться с Ратлендом. Ратленд и открыл ему глаза на истинное положение вещей, и передал Попову информацию, предназначенную для "Интеллидженс Сервис", то есть лично для полковника Мензиса, заседающего в Лондоне. По странному стечению обстоятельств самолет, в котором Трайскл летел из Ванкувера в Монреаль, исчез над Скалистыми горами, и обломков его не удалось найти ло сих пор. Узнав о гибели своего "связника", Ратленд в свою очередь тоже покидает Лос-Анджелес и совершает беспримерную одиссею через Атлантику, стремясь все же предупредить английское руководство о планирующемся предательстве со стороны своих самых близких союзников…

Участие в этом деле полковника Стюарта Мензиса крайне противоречиво. Ратленд поведал сыну о том, что когда он явился к своему начальнику и сообщил о том, что ему удалось узнать от японского агента, Мензис просто-напросто не поверил ему, требуя доказательств. Тогда Ратленд сказал, что может наладить связь между "Интеллидженс Сервис" и квантунским генералом Есиоки, но это не поможет, так как до нападения остались считанные дни, а может даже и часы. У британского правительства было время только для того, чтобы подготовиться к неминуемому удару и перебросить в Малайю побольше самолетов новых типов, потому что то, что там уже имеется, угрозы для японской авиации не может представлять ни в коем случае. Учитывая слаборазвитую транспортную сеть всего восточноазиатского региона, упор японцами будет делаться исключительно на воздушную войну, и на морских коммуникациях будут господствовать только авианосцы, но никак не линкоры, на которые так самоуверенно надеется Англия.

Однако Мензис, выслушав эти стратегические излияния своего агента, только пожал плечами. Он получил предостережение Стефенсона, "игравшего" в противоположном направлении, и поэтомуему предстоял нелегкий выбор. С одной стороны — идеалисту Ратленду верилось больше, но с другой — Стефенсон был личным другом самого Черчилля. И потому Мензис принял поистине соломоново решение — он посоветовал мвоему агенту обратиться к военному министру лорду Маклахену. Когда же встреча с Маклахеном закончилась поражением Ратленда, для Мензиса это оказалось самым натуральным сигналом к действию… Идеалист Ратленд и глазом не успел моргнуть, как очутился за колючей проволокой.

В концлагере Ратленд пытается переосмыслить всю свою жизнь и все те ценности, за которые боролся. В конце концов он приходит к неизбежному выводу, что рок неумолим, тем более что вскоре подтверждается абсолютно все, о чем он хотел предупредить руководство своей страны и о чем хотели предупредить его сами японцы. Идеалист-одиночка не может противостоять силе тех тенденций, которые буквально на глазах меняют современный мир. Ратленд понял, что он просто-напросто УСТАРЕЛ, и вместе с ним пришли в негодность и его взгляды, основанные на узконационалистическом патриотизме. Уединившись после освобождения хоть и на богатой, но все же глухой ферме в Карнарвоншире, он пытается отыскать новый смысл жизни, но в конце концов ему это не удается. Наблюдая за послевоенным развалом Британской империи, пожираемой по частям коварным "дядей Сэмом", он испытывает острое чувство ностальгии по былым временам, полным вполне зримых и осязаемых идеалов, и решается выложить свои переживания единственному близкому человеку — старшему сыну, который к тому же живет и работает неподалеку, в Лондоне. Он приезжает к нему и изливает всю свою душу…

Томас Ратленд, правда, очень далек от всей этой шпионско-политической экзотики, и в конце концов заявляет своему несчастному отцу, что унего и в мыслях никогда не было считать его предателем (ведь обвинение с Ратленда так никогда снято и не было!), и потому терзания его на этот счет совершенно беспочвенны. В конце концов старик уезжает в свою "золотую клетку", но через месяц снова ищет встречи со своим сыном… Остальное нам известно.

В заключение своего рассказа Ратленд-младший поведал об одном эпизоде, несомненно связанном, как он полагает, со всей этой историей самым непосредственным образом. В тот же самый день, когда он получил известие о трагической гибели Ратленда-старшего, ему на улице повстречался японец, который, как показалось врачу, выслеживал именно его. Он с каким-то странным интересом глядел на спешащего на работу Ратленда с другой стороны улицы. Сначала Томас не обратил на это особого внимания, но когда он через некоторое время обернулся, подзывая такси, то обнаружил, что японец следует за ним. Это был довольно моложавый человек (впрочем, как и большинство японцев), по одному виду которого ни за что точно не определишь его истинного возраста. Он был прилично, но не вызывающе одет, его руки были глубоко засунуты в карманы бесцветного плаща, глаза были полускрыты козырьком армейской фуражки без кокарды. Вероятно, только благодаря этой фуражке врач обратил внимание на явно армейскую выправку своего странного преследователя. Японец, натолкнувшись на настороженный взгляд Ратленда, поспешил свернуть в переулок, и больше тот его в Лондоне никогда не встречал. Узнав вскоре о странной смерти своего отца, он хотел сообщить об этом японце полиции, но что-то заставило его передумать. Гораздо позже, когда в печати и на телевидении промелькнуло сообщение о неудавшемся путче в Токио, Ратленд с удивлением узнал в "последнем самурае" своего давнего провожатого. Впрочем, он мог и ошибаться, но своей интуиции все же склонен доверять.

Последняя часть рассказа Томаса Ратленда побудила Стеннингтона навести дополнительные справки о некоем полковнике Коцуоми Танабэ, личном представителе командующего Квантунской армии генерала Есиоки. Оказалось, что офицера с таким именем в 1941 году не оказалось не только в Квантунской армии, но и в японских вооруженных силах вообще. Зато журналист достоверно узнал, что Юкио Мисима накануне войны выполнял некоторые секретные поручения этого самого Есиоки, связанные с установлением негласных контактов между офицерами армии и флота, а также несколько раз под видом работника торгового представительства посещал Штаты, и Лос-Анджелес в частности. Также Стеннингтону удалось выяснить, что как раз в начале 1949 года Юкио Мисима находился в Англии. Конечно, далеко идущие выводы, основанные только лишь на этих данных, делать еще рано, однако временами журналист начинал понимать, ЧТО именно имел в виду сынок "пирл-харборского тигра" Матоме Генда, когда на похоронах своего кумира и приятеля изрёк ту волнующую и загадочную фразу насчет "отмщения духа": если Ратленда убил Мисима, то это означало только одно — Ратленд был самым достойным, по убеждению японца, противником во всей его биографии, это был истинный "британский самурай", дух которого не теряет своей силы даже после смерти земного тела.

"Последний самурай", оказывается, был до ужаса сентиментален!

Глава 6. Доклад Моргентау

И еще. В распоряжении Стеннингтона имеется документ, подлинность которого была в свое время установлена Объединенной комиссией Конгресса США, расследовавшей катастрофу в Пирл-Харборе. Комиссия приступила к работе 15 ноября 1945 года, и по своей сути являлась трибуной, с которой адмирал Киммель, являвшийся, как известно, командующим Тихоокеанским флотом США в начале декабря 1941 года, решил начать наступление на правительство, обвиняя его в том, что оно намеренно скрыло от него важную информацию, касавшуюся предстоящего нападения японцев на Пирл-Харбор. Сенсационные показания дал бывший глава военно-морской разведки вице-адмирал Теодор Г. Шульц. Этот Шульц предоставил собравшимся оригинал 24-страничного доклада офицера связи Уильяма Моргентау, датированного 23 ноября 1941 года, в котором указывалось, что японский правительственный (так называемый "розовый") код"… может быть сменен японцами в самое ближайшее время… но на возможности разведки флота это никак не повлияет, так как у адмирала Киммеля имеется свой личный источник разведывательной информации, который в силу н е к о т о р ы х причин стратегической обстановки в регионе можно считать абсолютно надёжным…"

…ЧТО подразумевалось под определением "надежный источник", тем более АБСОЛЮТНЫЙ, и что это за "причины стратегической обстановки в регионе", никто из присутствующих в тот день не смог объяснить — капитан 3-го ранга Моргентау погиб в 1942 году на подводной лодке "Баллао", а сам Киммель категорически отверг свою причастность к пользованию информацией из указанного источника по той простой причине, что он был ему абсолютно неведом. Тогда Шульц заявил, что адмирал Нимитц, которому Киммель сдал дела после разгрома Пирл-Харбора, якобы "довольно быстро навел порядок на флоте, подчинив его суровым требованиям военного времени, что совершенно не делалось при Киммеле и в более благоприятные мирные времена (хотя тот неоднократно получал угрожающие предостережения), и это было возможным только потому, что Нимитцу в "наследство" от своего предшественника достались все те секретные источники ещё более секретной информации, которыми владел опальный адмирал". (Не будем забывать, что после смещения "оскандалившегося" Киммеля так никогда не судили, невзирая на серьёзность предъявленных обвинений, и даже положили ему весьма приличную даже для ЗАСЛУЖЕННО ушедших в отставку адмиралов и генералов пенсию…)

Более того, заявлял далее Шульц, в штабе Киммеля в Гонолулу постоянно околачивались какие-то подозрительные лица, выдававшие себя за сотрудников контрразведки, принадлежность которых к таковой, по мнению вице-адмирала, являлась весьма и весьма сомнительной, поскольку большинство из них были…японцами. Киммель ядовито высмеял Шульца, и заявил в свою очередь, что разведчик сам страдает манией преследования. С "докладом Моргентау" на данном этапе ничего поделать было нельзя, потому что в нем не фигурировало никаких интересующих следствие имен. Было решено перенести заседание комиссии на другой срок, чтобы провести повторное расследование.

Однако до этого повторного заседания Шульц не дожил: 17 ноября, ровно через двое суток после своего вступления в комиссии он погиб. Управляемый им автомобиль свалился с парома за борт в Чесапикском заливе. Жена вице-адмирала спаслась, но он сам из машины так и не выбрался. "Пошли слухи, что Шульц попросту покончил с собой. - писал впоследствии шеф Управления Стратегических Служб (УСС) У. Донован, который был дружен с Шульцем, — ибо он бросил вызов военной иерархии во время показаний в комиссии. Он настаивал на том, что Киммель, вопреки его утверждениям, был прекрасно осведомлен о планах президента Рузвельта, и нападение японцев (на Гавайи — А. Б.) не являлось для него неожиданностью, наоборот, он сделал всё, чтобы разрушения были как можно большими, однако не фатальными. Но Шульц был единственным порядочным человеком в разведке, и потому поняв, что не в силах доказать того, что сам не вполне понимает, решил уйти…"

"Доклад Моргентау" после смерти Шульца затерялся в бесконечных лабиринтах вашингтонской бюрократии, и на следующих заседаниях Конгресса этот вопрос больше не поднимался. Киммель процесс не выиграл, но помимо этого он, как говорится, больше ничего и не потерял. Получив от государства "по заслугам" (выглядело это как "за заслуги"), он еще несколько раз выступал в прессе, пытаясь смыть с себя вину за позор Пирл-Харбора, однако в этих выступлениях не шло речи ни о каких разоблачениях нынешних политиков, все шишки достались исключительно помощникам покойного президента Рузвельта, да и то речь шла не о заговоре, а о банальном, давно уже всем набившем оскомину "пренебрежении важной информацией"…

И вот теперь, спустя много лет после того первого заседания Объединенной комиссии Конгресса этот документ оказался в руках английского журналиста. Имеющиеся у него сведения о всех, или почти всех предполагаемых участниках закулисных переговоров президента Рузвельта с японцами как нельзя лучше вписываются между строк этого злополучного доклада. Стеннингтон пока намеренно не приводит эти имена в нынешних своих статьях, потому что расследование еще далеко не закончено, но он рассчитывает на помощь многих своих коллег. Неизбежные трудности его не пугают нисколько.

Эпилог

Подводя итог всему вышеизложенному, хочется обратить внимание читателя на одну такую немаловажную деталь: все размышления на данную тему не носят характера некоей академической истины, в большинстве своем они основаны на фактах, и без того широко известных мировой общественности, и как бы идеально эти факты в конце концов между собой не стыковались, всегда отыщется сотня-другая "правдолюбцев", которые в ответ приведут неограниченное количество всевозможных документов — отчетов, справок, докладов и прочей канцелярской шелухи, призванной не допустить дискредитации высших правительственных кругов, ибо, как любил некогда выражаться "друг всех народов" И.В.Сталин — "лес рубят — щепки летят". Многие процветающие ныне американские фирмы, концерны, монополии, а также политические партии и всевозможные популярные в широких массах общественные организации пустили свои корни как раз в те самые "смутные" времена и обязаны своим существованием только лишь махинациям тогдашних правителей. Если рассуждать по большому счету, то можно заметить, что если американский ВПК (военно-промышленный комплекс) расцвел только в годы "холодной войны", то УТВЕРДИЛСЯ он именно благодаря вступлению Соединенных Штатов Америки во вторую мировую войну! Ведь, как известно, до момента принятия Конгрессом США закона "О передаче взаймы или в аренду вооружений" (ленд-лиз) в самом начале 1941 года, фирмы-производители вооружений в Америке влачили существование довольно жалкое, они "обеспечивали" вооруженные силы своей страны исключительно устаревшими образцами военной техники, на разработку же новых от Конгресса попросту не поступало денег. Вспомним, что даже военно-морской флот — наиболее прогрессивный вид вооружений любой страны — в США состоял из старых, хоть и модернизированных, но построенных еще во время I-й мировой войны кораблей. И только благодаря ВОЙНЕ, развязанной в Европе Гитлером, а потом (и в гораздо большей степени) нападению японцев, ВПК смог развернуться во всю мощь потенциальных возможностей алчных в своей наживе собственных хозяев. Обвинять в незаконных махинациях президента Рузвельта — это значит обвинять в том же и все эти концерны и фирмы, основное большинство которых существует и по сей день. То же самое можно сказать и о современных политиках — все нынешние партии и прочие политические образования зарабатывали свои стартовые капиталы именно на войне. Так что не так уж и важно в конце концов, покончил ли с собой вице-адмирал Теодор Шульц, или его самым натуральным образом убрали, что б не баламутил честной народ и не дискредитировал родное правительство — его смерть вполне закономерна. Адмирал Нимитц, например, самый главный, по мнению многих, виновник всей этой "заварухи", дожил до весьма почтенного возраста и почил в бозе, в почестях и славе. Во время войны его никто не спрашивал о том, какими это таким способами он умудрился бить мощнейший и руководимый умелыми и фанатичными адмиралами японский флот, а после победы о подобных расспросах и вообще речи не было.

Военный министр Хидеки Тодзио под судом Международного Трибунала, Токио, 1946 г.

Японские же адмиралы — оставшиеся в живых, разумеется — после собственного поражения затаили угрюмое (или точнее — стыдливое) молчание, но расстроенными они не выглядят никак. Каждый из них тоже получил "по заслугам", и "заслуги" эти наверняка были не менее значительными, чем у адмиралов американских. Всем и каждому известно, что на Международном Трибунале над военными преступниками Тихоокеанского Региона, проведенного в 1946 году в Токио наподобие Нюрнбергского, к ответственности не был привлечен НИ ОДИН ЯПОНСКИЙ ВОЕННЫЙ МОРЯК! Поплатились только генералы во главе со злополучным Тодзио, американцы казнили почти всех командующих японскими армиями, захвативших Восточную Азию, приписав им все мыслимые и немыслимые "злодеяния против человечности и человечества", но адмиралов в конце концов награждают… американскими орденами — вспомним хотя бы Минору Генду, "палача (тигра) Пирл-Харбора"!.. Можно думать, что и самого адмирала Ямомото, доживи он до позорной капитуляции, не сильно и ругали бы. Но адмирала, очевидно, совсем не устраивала судьба, которую в конце концов избрал капитан 2-го ранга Генда. Являясь ИСТИННЫМ патриотом своей родины, Ямомото сделал все, что было в его силах, и убедившись наконец в том, что он все сделал как надо, и дальнейшее от него уже не зависит, тщательно замаскировал свое "харакири", чтобы непонятливые потомки не посмели обвинить его как минимум в трусости…

Таким же образом поступили после выполнения своих задач и ближайшие сторонники прославленного адмирала — Кога и Тойода (у некоторых компетентных исследователей имеются свидетельства, что их смерти вовсе не являются следствием несчастных случаев, как нам об этом твердит официальная историография). Так вот и выбирайте во что верить — в безумие японских адмиралов, или в их близорукость. Лично я предпочитаю верить в безумие — в гениальное безумие, выведшее в конце концов Японию на второе место среди всех процветающих держав мира без применения гигантских вооружений, на которые рассчитывали истинные безумцы и дураки наподобие генерала Тодзио и его приспешников.

Книга 4. Великая тайна уфологии

Предисловие

"…На поиски истины по волнам собственного воображения…"

Даниель Де Фо.

Эта книга — плод деятельности и размышлений многих людей, коллективный труд, так сказать. Но это несколько необычный коллективный труд. Некоторые из авторов участвовали в создании книги непосредственным образом, а некоторые об этом даже не подозревали. Нельзя сказать, что все участники проделанной работы — единомышленники, у каждого из них на рассматриваемую проблему свое собственное мнение, зачастую противоположное всем остальным мнениям вместе взятым, но тем не менее все они нашли свое отражение на страницах данной книги, оживляя и дополняя друг друга. Кому-то из читателей в конце чтения может показаться, что он так и не узнал ответа на главный вопрос — существуют НЛО на свете, или не существуют. Но не в том, собственно говоря, дело. Для кого-то эти "летающие тарелки" существуют, а для кого-то нет, обе эти теории сейчас так же трудно доказать, как и теории существования или отсутствия Бога. Каждый верит в то, во что хочет верить. Все авторы этой книги по большей части не верят ни в инопланетное происхождение НЛО, ни в оккультное, но практически все они полагают, что психологический аспект реального существующего феномена нельзя рассматривать не в связи с самым главным достижением человеческой цивилизации — политической борьбой, борьбой за власть, борьбой за финансовое благополучие, которое эта власть может обеспечить, и только эта борьба в состоянии породить таких монстров, о которых нам по большому счету не смогут рассказать правду даже всезнающие уфологи.

Вступление: "Чёрная метка"

Любая история с чего-то начинается. Эта история началась с анонимного письма. Нельзя сказать, что изучение анонимных писем было коньком Майкла Гаррисона, частного детектива из Бостона, но он по опыту знал, что иногда в таких письмах обнаруживается нечто совершенно интересное. На сей раз он также не разочаровался в своих предположениях. Неведомый автор предлагал сыщику ни больше ни меньше, как окончательно и бесповоротно разобраться с проблемой… "летающих тарелок"! Представляете — ОКОНЧАТЕЛЬНО и БЕСПОВОРОТНО! Сначала Гаррисон долго про себя улыбался и понимающе качал головой, рассеянно соображая, к какому такому событию своей личной жизни можно было бы отнести это странное послание, но потом, полнее осмыслив проблему, задумался более основательно.

Кроме письма в полученном Гаррисоном пакете обнаружилась также не проявленная 35-мм фотопленка. Когда он проявил эту пленку, то оказалось, что на ней отсняты 20 страниц особо секретных документов времен президентства Гарри Трумэна[93]. В этих доку-ментах коротко, но вполне исчерпывающе (как могло показаться на первый взгляд) рассказывалось о одном из известнейших в истории уфологии событий — о падении в июле 1947 года в районе Розуэлла в американском штате Нью-Мексико инопланетного корабля, о находке поблизости от него четырех маленьких инопланетян, погибших в результате катастрофы, сопровождавшей это падение, а также о создании в связи с этим событием некоей суперсекретной группы высокопоставленных государственных чиновников под названием "OUTER WORLD", призванной разобраться в природе НЛО и выяснить, что с этого может поиметь само американское правительство…

Когда Гаррисон обработал полученную информацию, то понял, что дело переходит в несколько иную плоскость, нежели можно заключить из всей этой истории при беглом с ней ознакомлении. Частному детективу, дружившему с некоторыми наиболее информированными журналистами, было хорошо известно, что подобные материалы в свое время получили еще не-которые люди, в частности голливудский режиссер Дж. Шандера в 1984 году, затем шведский уфолог Кристиан Свярд в 1985-м, и наконец немецкий бизнесмен Карл Зеебек в 1993-м… Только название этой самой сверхсекретной организации изменялось от адресата к адресату, и список входящих в нее членов каждый раз увеличивался на пару-тройку человек. Идея существования этого самого "Внешнего Мира" ("Маджестик-12" в первом случае, "Главная интрагентская группа" во втором и "Контактёрский Комитет" в третьем) хотя и чересчур привлекательна для некоторых не особо разборчивых специалистов-уфологов, но для других абсолютно недоказуема. Фотокопии якобы суперсекретных документов, выкраденных из правительственных учреждений неизвестными поборниками свободы информации не внушали никакого доверия, как, впрочем, и вся эта гипотеза, но на Гаррисона несказанно угнетающе подействовал сам ФАКТ существования пакета, предназначенного конкретно ЕМУ. Дело в том, что адресаты неведомых "доброжелателей" не прожили слишком долго. Так, Джеймс Шандера покончил жизнь самоубийством три года спустя после получения "сенсационных материалов", Свярда застрелили через несколько месяцев прямо на улице, а Зеебек сошел с ума и окончил свои дни в специализированной клинике для состоятельных клиентов в Дюссельдорфе под Касселем за два месяца до посылки Гаррисона. Так что можно понять, что появление этой своеобразной чёрной метки в почте детектива никак не окрыляло…

Поразмыслив некоторое время над тем, что имеет, Гаррисон наконец начал соображать достаточно ясно для того, чтобы понять окончательно — отвертеться от "приглашения" ему вряд ли удастся. Было ясно, что за всем этим стоят какие-то силы, в круг интересов которых его скромная персона попала не просто так, и поэтому природа этих сил весьма далека от мифической концепции "теории случайностей". Однако АНТУРАЖ, с которым все это дело было обставлено, совершенно не свидетельствовал в пользу того предположения, что детектив своей деятельностью стал кому-то там мешать — если бы это было так на самом деле, то с ним давно бы уже разделались, причем не привлекая к этому излишнего внимания. Скорее всего ему предложили какую-то игру с неведомыми пока правилами, цели этой акции также были скрыты от него далёким горизонтом, но ставкой, несомненно, являлась если уж не его жизнь, то профессиональная репутация — несомненно. Ни Шандера, ни Свярд, ни Зеебек с предложенной задачей, по всей видимости, не справились, за что и поплатились. Теперь настал черед проверить и эрудицию заштатного частного сыщика, но Гаррисон был сказочно далек от мысли, что все это ограничивалось лишь ними четырьмя… Вполне возможно, что подобные "документы" получили в разные времена десятки, а может быть сотни и тысячи людей, но мало кто из них это афишировал, не в пример достаточно известным предшественникам Гаррисона. Не исключено было также, что среди всех претендентов, оставшихся неизвестными истории, нашлись и такие, кто выиграл… Но что было делать в этой ситуации именно Гаррисону, который в основном занимался слежкой за неверными супругами и недобросовестными должниками? Куда идти ему, как говорится, куда податься?

Вариантов было хоть отбавляй, но ни на одном не было ярлыка, извещающего о том, что он — тот самый, единственный… Впрочем, заниматься гаданием детективу также было противопоказано. Требовалось еще раз осмыслить полученную по "дипломатическим каналам" информацию и более-менее точно определить её место на шкале типов и категорий, к которым Гаррисон примерял обычно все свои расследования. Он подобрал специальную литературу по уфологии и принялся тщательно ее изучать.

Ситуация, в которую попал американский сыщик, может нас заинтересовать как яркий пример того, какими путями порой уфологам всех мастей приходится добывать "факты" и "доказательства " для свой теории "инопланетного присутствия" на Земле. Гаррисон в конце концов не справился с задачей и передал предоставленные ему материалы знакомому журналисту — эта головоломка оказалась не по зубам специалисту, привыкшему всякими тайнами зарабатывать себе на жизнь, проблема же НЛО не сулила ему совсем никакой прибыли. Журналист же наоборот, воспринял переданную ему детективом информацию как настоящий Дар Судьбы, и этот Дар грозил вывести его в ряд одних из самых удачливых специалистов своего дела. Звали этого журналиста Десмонд Майлз, и он работал в самой скандальной газете всего Восточного побережья США — "Cryptic Dissect News", (в переводе на русский это звучит приблизительно так: "Новости о раскрытых тайнах"). Майлз предпринял свое собственное расследование, и открыл для себя вещи, заставившие его сильно усомниться во многих истинах, которые стараниями добросовестных учителей он усвоил еще в средней школе. Многие пункты этого открытия несколько противоречат друг другу, по многим нет однозначного объяснения, но в целом работа, проделанная американским журналистом, заслуживает того, чтобы попытаться ее хоть как-то осветить ее на страницах данного труда среди прочих материалов.

Часть 1. Розуэлл

"Кризис мировоззрения назрел. Бесполезно спорить о том, существовал в свое время Иисус Христос реально, или не существовал, и хотя наличие Господа Бога всё же можно поставить под сомнение, но игнорировать влияние веры в него на развитие мировой цивилизации глупо. По той же самой формуле отныне будут развиваться и отношения Человека с Космосом — Розуэлл обозначил поворотный пункт, НЛО стимулирует воображение современных невежд, уставших от безрадостного существования, дело осталось за малым — спровоцировать появление мучеников от уфологии, и тогда никакие тотальные "раскрытия архивов" не смогут воспрепятствовать всесокрушающему вторжению глобальной религии во все сферы нашей жизни".

Джордж Кроу,

американский психоаналитик, автор книги

"Дискуссии о концепции реальности", 1978 г.

Глава 1. Мы знакомимся с проблемой

…Легенда о "Маджестик-12", невзирая на свою относительную молодость, завоевала среди уфологов всего мира такую популярность, что по живучести может сравниться с любым фактом, изложенным в христианской книге книг — Библии. В случаях попыток разоблачения достоверности обнародованных в 1984 году документов, свидетельствующих о существовании МJ-12, уфологи чаще всего действуют по принципу "что написано пером, того не вырубить топором" — имеется в виду то, что информация по сверхсекретной группе настолько всеобъемлюща, что попросту не может быть кем-то сфабрикованной фальшивкой. Последующее появление "близнецов" МJ-12 в виде "Интрагентской группы" и "Контактёрского комитета" рассматривалось уфологами как не вполне удачные попытки дискредитировать все уфологическое движение. Из документов, обнаруженных на проявленной в 1984 году в Голливуде пленке явствовало, что в первый состав группы-хамелеона вошло 12 высокопоставленных государственных чиновников и ученых, облеченных высочайшим доверием американского правительства. Более половины этих специалистов были военными самых высоких рангов, в том числе и тогдашний министр обороны адмирал Форрестолл и начальник штаба ВВС генерал Ванденберг. Возглавил эту группу первый директор Совета национальной безопасности США контр-адмирал Р.Хилленкоттер, а наблюдателем от правительства был назначен Гленн Тагуэлл — давний приятель президента Трумэна еще со времен I-й мировой войны, позже смененный на этом посту своим племянником Гордоном Грэем[94]. Весь проект носил весьма громкое название — "Majestic-12" (12 — по числу участников).

Группа "МJ-12" была якобы создана в сентябре 1947 года указом самого президента, и в ее задачи входило тщательное изучение так называемого "феномена НЛО" — появления неопознанных летающих объектов над территорией США, а также создание вокруг этого изучения непроницаемой для посторонних завесы секретности во избежание утечки информации и передачи ее в руки врагов, в частности — сталинских агентов, как это произошло в свою очередь с атомной бомбой, например. Таким образом Трумэн якобы собирался воспользоваться подвернувшейся возможностью заполучить оружие пострашней этой самой атомной бомбы (которая должна была вскоре появиться и у русских, сведя тем самым на нет все усилия по ее изобретению) — это были ИНОПЛАНЕТНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ.

Впрочем, все это всплыло на свет божий много лет спустя, в тот самый момент, когда Шандере подкинули фотопленку. На фотопленке были засняты 8 листов сверхсекретных документов, подготовленных 18 ноября 1952 года адмиралом Хилленкоттером по приказу Трумэна для новоизбранного президента Дуайта Эйзенхауэра с целью ознакомления последнего с результатами деятельности сверхсекретной правительственной группы по изучению НЛО. Легенда гласит о том, что режиссер, снимавший очередной фильм про "летающие тарелки", здорово был озадачен и напуган такой странной и даже страшной "посылкой", и по совету консультанта фильма, довольно известного в своих кругах уфолога Чарльза Фестинга[95], скрыл ее от всех, кого это могло бы заинтересовать. Однако прошел год, другой, и Шандера якобы стал тяготиться тайной, которой владел (по другой, также заслуживающей внимания версии, он просто разругался с Фестингом и в припадке ярости решил сделать ему назло). В мае 1987 года он передал все полученные материалы знаменитому английскому уфологу Тимоти Гуду, и тот использовал их в своей новой книге "Above Top Secret" ("Более чем секретно"). Все это походило на сюжет фильма из серии "Секретные материалы", тем более что через полгода после выхода в свет книги Гуда Шандера внезапно умер — перепил на вечеринке по поводу празднования юбилея кинокомпании "Уорнер Бразерс" и отправился в морг прямо из застолья. Однако в уфологических кругах ходит версия о самоубийстве, в любом случае правды сейчас не добиться даже от полицейских, расследовавших эту смерть — все и на самом деле выглядело чересчур странно, таинственно, и даже подозрительно.

Но далее — более. Через четыре года после того, как Шандера получил фотопленку, точно такой же материал пришел по почте шведскому уфологу Кристиану Свярду — племяннику известного шведского авиаконструктора Улофа Свярда. Документы, полученные этим ученым, в принципе были идентичны полученным в свое время Шандерой, только название группы было изменено на "Senior Interagency Group" ("Главная Интерагентская Группа"), к двенадцати членам её добавились новые, и среди них ко всеобщему изумлению фигурировал шеф ФБР — Эдгар Гувер, а также еще двое американских ученых. Свярд не стал мудрствовать лукаво, а тут же обнародовал полученные сведения на 16-м симпозиуме КУФОС (Центр исследования НЛО), который прошел в Иниде, штат Теннесси, США, 13 апреля 1989 года. На этом симпозиуме присутствовал другой известный уфолог — американец Леонард Зейц, он подверг критике заявление Свярда, мотивировав свое негативное отношение к предоставленной на рассмотрение специалистов информации тем соображением, что "Senior Intragency Group" — жалкая попытка подорвать доверие к возможности существования каких бы то ни было сверхсекретных групп, обладавших всей полнотой информации по НЛО еще в те времена, когда всё это только начиналось.

Свярд не стал втягиваться в затяжные споры с Зейцем, а быстро состряпал книжку под угрожающим названием "Зловещая тень S.I.G.", в которой принялся вокруг информации, полученной из документа, плести густую сеть всяческих политических разоблачений. Не успела книга поступить на прилавки магазинов, как уфолог получил пулю прямо в лоб и прямо на улице Стокгольма, а убийцу не отыскали и до сих пор[96]. Случилось это 29 февраля 1990 года на той же самой улице, на которой ровно за четыре года до этого точно такую же пулю получил премьер-министр страны Улоф Пальме. Естественно, это событие не получило такого резонанса, как убийство главы правительства, но уфологический мир оно тогда переполошило здорово.

…Немецкий бизнесмен Зеебек, в отличие от Свярда, но подобно Шандере, не был профессионалом в уфологии. Этот человек являлся, если так можно выразиться, простым любителем, и увлечение УФО-навтикой было для него скорее хобби, чем занятием, но хобби это со временем получало все более и более крепкую основу — с годами Зеебек создал в своем фамильном замке (его предки были какими-то древними немецкими баронами) довольно обширную картотеку, посвященную фактам наблюдения НЛО во всех концах земного шара. В 1993 году к нему по почте пришел аналогичный полученным Шандерой и Свярдом пакетс фотопленкой якобы секретных материалов, и на этот раз название было снова изменено — теперь группа называлась "Контактерский комитет". К списку добавились имена Вернера фон Брауна — бывшего конструктора ракет гитлеровской Германии, вывезенного американцами в 1945 году в США, где он принялся за разработку и постройку аэрокосмической техники для "дяди Сэма"; потом видного американского аэродинамика Чарльза Циммермана (о нем речь еще впереди), а также государственного секретаря администрации президента Трумэна — Джеймса Бирнса…

В отличие от Шандеры и Свярда, Зеебек был прекрасно наслышан уже и о "Маджестик-12", и об "Интерагентской Группе" — сведения об этой мифическом подразделении уже давно были обнародованы и обсуждены всем уфологическим миром до мельчайших подробностей. Проигнорировав судьбу своих предшественников, немец решает "блеснуть" своим "открытием" на внеочередной международной конференции МУФОН[97] в Чикаго. Сообщение немца не привело к результатам, на которые он рассчитывал — уфологи все без малого исключения признали материалы Зеебека фальсифицированными, а ценность заложенной в них информации — смехотворной, и тогда он основал свой собственный Центр уфологических исследований (КУФОС-II, или Уфологический Конгресс) со штаб-квартирой в Гамбурге. К нему тотчас примкнула масса "непризнанных" уфологов, и Зеебек, дорвавшись наконец "до власти", развил бурную деятельность по сбору информации, попутно обливая потоками грязи своих американских коллег, которые, как он заявил, "узурпировали всю власть во всемирном УФО-движении и насаждают свои собственные правила игры, по-американски грубые, бесцеремонные и бесконечно вызывающие…" Однако в отличие от американцев, немецкий делец-уфолог сосредоточил все свои усилия на изучении сообщений, поступающих исключительно из районов, расположенных в Восточном полушарии, и даже всерьёз подумывал о том, чтобы поделить сферы влияния между "американским" КУФОСОМ и своим учреждением, или, как он его еще называл в приватных беседах — "Академией Уфологических Наук"…

Однако американцы во главе с известным уфологом из Иллинойса Алленом Блэнером высокомерно проигнорировали это довольно "щедрое" предложение. Сподвижник Блэнера, профессор астрономии Кливлендского университета Эдгар Поуп в своей новой книге "Катастрофы НЛО: отчет №VIII" пишет по этому поводу следующее:

"Зеебек — профан от любой науки на свете, и если ему и следовало бы что-то совершить для бессмертия собственного имени, так это не соваться в Уфологию со своими методами, годными разве что для выколачивания процентов с чересчур зарвавшихся должников".

Зеебек, правда, не сильно расстроился таким пренебрежительным к себе отношением со стороны братьев-уфологов. Не пребывая в раздумьях ни минуты, он опубликовал план исследований своего КУФОСА-II, и всем сразу стало ясно, что эксцентричность немца — качество отнюдь не напускное, и на уме у него такие вещи, которые более-менее нормальному человеку в голову никогда не придут. Помимо прочего Зеебек во всеуслышание заявил, что у него имеются все материалы по наблюдению НЛО в СССР, охватывающие самый интересный, по мнению ученых, период с 1945 по 1964 год, и переданные ему якобы одним русским генералом, который работал на немцев еще с довоенных времен. Материалы были похищены этим генералом из секретных архивов КГБ, для чего была подкуплена вся лубянская охрана. Всё бы ничего, но Зеебек вместе с заявлением опубликовал также список чекистов, причастных к похищению документов, и фамилия генерала, естественно, стояла в этом списке первой. Русские быстро провели расследование, после чего объявили Зеебека или провокатором, или сумасшедшим. Акции Зеебека, правда, от этого нисколько не пострадали, в глазах своих сторонниках он неуклонно превращался в фигуру вселенского масштаба.

Однако пророчество обидевшихся русских стало сбываться с катастрофической быстротой. Через две недели Зеебека отвезли в сумасшедший дом с диагнозом: шизофрения. Состояние здоровья этого человека ни у кого не вызывало никаких сомнений, потому что уфолог вдруг возомнил себя "летающей тарелкой" и несколько раз пытался вылететь из окна небоскреба, в котором находился офис его Центра. Все дела неудавшегося уфолога принял его сын Вальтер, к уфологии не тяготеющий. Молодой человек разогнал отцовский Конгресс, спрятал все архивы в тайник и предупредил заинтересованных в раздувании скандала, что если кто-то будет лезть к нему с расспросами по поводу этого архива, то он бросит все бумаги отца в паровозную топку. На осторожные расспросы относительно наличия в "коллекции" русских документов Вальтер Зеебек сообщил, что таковых там не имеется, и вообще всё это — бред.

Как уже упоминалось, Карл Зеебек прожил после этого еще целых пять лет, но по их прошествии он умер, вернее погиб при "попытке к бегству", так как всё же вылетел в окно лечебницы, и в результате этого "полёта" сломал себе шею. Смерть наступила мгновенно и причины ее сомнению не подлежали.

Глава 2. С чего начинается Уфология

"…Самой первой моей попыткой познакомиться с "тайнами летающих тарелок" было участие в Таллинской конференции Астросовета СССР, посвященной проблеме НЛО. Это была одна из первых конференций такого рода, она проходила в 1981 год при ещё живом Брежневе, который, желая показать злобным западным критиканам социалистической действительности, что и у нас "всё как у людей", кинул крупную кость своим уфологам".

Эти слова взяты из книги отечественного историка и публициста В.Л.Каневского, немало сделавшего для разгадывания "тайн НЛО", и методы которого, основанные на сопоставлении причин и следствий различных политических событий, причастных к появлению НЛО в разных местах и в разные времена, вызывают у уфологов яростное возмущение. Каневский, например, первым среди своих коллег выразил сомнение по поводу достоверности многих фактов, приведенных в нашумевшей в свое время книге калининградского уфолога С.Соломина "НЛО над Петрозаводском", и которые впоследствии были признаны фальсифицированными даже самими уфологами. С некоторыми методами этого ученого-исследователя в этой книге доведется познакомиться и нам, но для начала мы вместе с Каневским должны уяснить себе, с чего именно вся эта уфология начинается.

"…Главным докладчиком на Таллинской конференции должен был быть тогдашний доцент МАИ Феликс Зигель. — продолжает учёный. — Зигель тогда еще не так сильно "дискредитировал" себя перед консервативной частью советской учёной братии тесным знакомством с "уфээшниками" — так тогда в простонародье называли инопланетян? — однако власти в последний момент что-то пронюхали, и Зигель так и не выступил под разными надуманными предлогами. Однако я имел возможность познакомиться с некоторыми западными учёными, приехавшими на конференцию, и среди них был небезызвестный Яков Холл, американский уфолог, перу которого принадлежит несомненный уфологический шедевр под названием "За грифом "Совершенно секретно", моментально ставший бестселлером и за десять лет выдержавший пять переизданий только на английском языке, и только в США. Я представился Холлу сотрудником издательства "Наука" (что, впрочем, было не так уж и далеко от истины, поскольку я в то время выполнял для этого издательства очень важный заказ), и сообщил ему, что намерен разобраться с теорией инопланетного присутствия на Земле, чтобы всячески популяризировать идею НЛО в СССР отдельно от Зигеля, которому советские власти начинают вставлять палки в колёса. Конечно, это была всего лишь уловка, но мною несомненно двигал законный интерес. Выяснив, что мои познания в этом вопросе не отличаются ни разнообразием, ни углубленностью, но прочитав в моих глазах неподдельную жажду знаний, Холл перед отбытием на родину передал мне папку с некоторыми документами, которые, по его словам, должны были помочь мне продвинуться в деле изучения НЛО до стадии осмысленного понимания сути всей проблемы.

Впрочем, папку у меня через несколько дней отобрали всезнающие сотрудники сами можете догадаться какой организации, но я, прекрасно предвидя такой оборот дела, успел снять с некоторых наиболее интересных бумаг копии.

Я тщательно изучил полученные документы и много чего из них узнал интересного. Конечно, все эти данные (или почти все) были хорошо известны некоторым ведущим советским уфологам, в том числе и самому Зигелю, но сами понимаете — я тогда этого не знал, и считал, что даже самая захудалая информация, полученная "оттуда", все же гораздо лучше самых казалось исчерпывающих сведений, предоставленных "нашими". И конечно же, будучи всего лишь любителем, я нисколько не разочаровался, даже более того — я возомнил себя самым настоящим уфологом, подобно Зеебеку, например…

Для начала я все-таки наконец уяснил себе, откуда именно пошла вся эта УФО-мания. Хотя непонятные летающие предметы встречались землянам на всем протяжении их богатой истории, но поводом для централизованного обобщения накопленного материала явился так называемый "РОЗУЭЛЛЬСКИЙ ИНЦИДЕНТ", когда американские военные якобы "умыкнули" от общественности разбившуюся в пустыне штата Нью-Мексико в 1947 году "летающую тарелку" с несколькими инопланетянами на борту…"

Глава 3. Розуэлльский инцидент

Эта история имеется в архиве каждого более-менее уважающего себя уфолога, однако имеется множество вариантов, касающихся, впрочем, малозначительных мелочей. Наиболее правдоподобный был обнародован в свое время "патриархом" американской (и всемирной) уфологии Алленом Хайнеком, вот его-то следует принять на вооружение прежде всего.

…Всё началось утром 3 июля 1947 года, как раз в канун Дня Независимости, который почитается американцами чуть ли не как день сотворения мира. Местный фермер Уильям Брейзел, которому принадлежало ранчо в окрестностях городка Розуэлл, "вышел в поле" поискать овец, разбежавшихся по пустыне после ночной грозы, не принесшей, впрочем, долгожданного дождя. В семи милях от пастбища фермер набрел на пустырь, буквально усеянный какими-то посторонними предметами на площади в несколько сот ярдов. Поначалу он решил, что на его землю упал метеорологический военный зонд, потому что такие зонды очень часто заносило с секретных полигонов, которыми буквально битком была набита вся окрестная пустыня. Однако поближе ознакомившись с этими обломками, Брейзел понял, что тут что-то не так. Некоторые из найденных вещей, по словам фермера, обладали странными физическими свойствами. Так, тонкий кусок обшивки из серебристой алюминиевой фольги, лёгкий как воздух, не рвался, не ломался, не резался ножом, его можно было мять и гнуть как угодно, но он неизменно принимал первоначальную форму. Брейзел среди прочего подобрал похожий на пергаментный лист, испещренный изящными разноцветными значками, имеющими некоторое сходство с китайскими иероглифами или индейскими письменами; блестящие стеклянные шары размером с бильярдные и с заключенными внутри их фигурками людей, от которых шло странное сияние; затем фермером было найдено множество металлических по виду брусков, но весом не превышавших веса пера… Много чего еще обнаружил фермер Брейзел на этой удивительной "свалке", невесть откуда взявшейся на его земле, и все более-менее интересное он загрузил в кузов своего старень-кого пикапа и отправился к соседям похвастаться своими находками.

Соседи Брейзела, Флойд и Лоретта Прокторы, оглядели странные предметы и тут же, не вдаваясь в анализ увиденного, попросту посоветовали фермеру отвезти все это в Розуэлл и сдать от греха подальше окружному шерифу. Подумав немного, тот так и сделал — за возвращенные обломки своей техники военные выплачивали довольно приличное вознаграждение.

5 июля, то есть через два дня после находки, Брейзел навестил наконец-то городского шерифа Уилкокса. Уилкокс, рассмотрев привезённое и сообразив, что именно от него требуется, позвонил на ближайшую авиабазу и сообщил дежурному, что у него "в гостях" находится местный фермер, который привез с собой из пустыни обломки какого-то летательного аппарата, упавшего в его владениях с неба милях в тридцати от Розуэлла.

Когда сообщение дошло до командира авиабазы, тот распорядился отправить на встречу с фермером своего начальника разведки, чтобы тот выяснил, чем именно фермер может "порадовать" военных. Майор Джез Марселл, как только взглянул на привезенные обломки, сразу же смекнул, что это не просто интересно, а чрезвычайно важно. Во-первых, обломки не походили ни на один из типов воздушных зондов, запускавшихся не только с местной авиабазы, а вообще использовавшихся в Америке — уж в этом-то разведчик разбирался хорошо. Во-вторых, перед ним были обломки аппарата, предназначение которого вообще было невозможно идентифицировать. А в-третьих, многие привезенные фермером вещи обладали таким свойствами, про которые майор читал только в научно-фантастических книжках. Полковник Уильям Бланшар, которому Марселл вскоре показал изъятые у Брейзела предметы, проанализировал обстановку еще глубже и тотчас отрядил разведчика с охраной прямиком на место происшествия.

На другой день абсолютно все собранные ротой солдат обломки до самого последнего осколочка были отправлены самолетом из Розуэлла в Огайо, на центральную базу воздушной армии Райт-Паттерсон. Тем временем полковник Бланшар поручил своему пресс-атташе (агенту по связи с прессой) передать в местные газеты коммюнике о том, что в распоряжение ВВС поступили остатки потерпевшего катастрофу в пустыне непонятного "летающего диска". Это известие появилось 8 июля на первой полосе местной "Розуэлл дейли рекорд", а уже на следующий день, 9 июля, эта же газета внезапно выступила с опровержением предыдущей информации. Как потом выяснилось, командующий округа ВВС, к которому принадлежала авиабаза в Розуэлле, генерал Роджер Мейсон Рейми приказал аннулировать предыдущее сообщение, данное Бланшаром, так как наконец-то якобы выяснилось происхождение найденных Брейзелом предметов — оказывается, это были остатки военного метеорологического зонда с радарным отражателем новейшей конструкции, в большом количестве за-пускавшихся с окрестным полигонов…

Конечно же, в прессе тотчас поднялся невероятный шум, потому что первоначальное сообщение успели перепечатать уже 50 самых разных американских газет. Однако генерал Райм и не подумал играть в прятки, как можно было бы предположить, он пригласил на территорию авиабазы некоторых наиболее ретивых газетчиков и предъявил им абсолютно все привезённые Брейзелом обломки, даже более того — разрешил их пощупать и даже сфотографировать! Ничего неестественного в этих предметах не наблюдалось, но газетчики, почуяв подвох (заметим — они пока еще абсолютно ничего не знали ни о Брейзеле, ни тем более слышали его рассказов, и потому сравнивать им просто было не с чем) тут же помчались в Розуэлл, чтобы получить объяснение у самого полковника Бланшара — как его люди могли перепутать банальный, хоть и секретный метеозонд с "летающим диском"? Но жаждущим объяснения его получить так и не удалось — на воротах розуэлльской авиабазы им было конкретно объявлено, что командир ушел в отпуск, а заместитель обсуждать подобные вещи с посторонними попросту не уполномочен.

…Однако именно в это самое время виновник всей этой шумихи фермер Брейзел, каким-то чудом ускользнувший от военных, сидел в местной радиостанции, принадлежавшей некоему Фреду Уитмору, и давал ему подобное интервью о сделанной им в пустыне интересной находке. Как только Брейзел получил за свой рассказ, записанный на магнитофон, приличное вознаграждение и удалился, Уитмор тут же стал передавать интервью по сети местных радиостанций. Но через некоторое время канал по какой-то причине перестал работать, и тогда Уитмор переключился на канал собственной станции.

Когда была закончена пространная, но откровенно многозначительная вводная часть, где комментатор подготавливал публику к скорому сенсационному сообщению, в студии раздался междугородний телефонный звонок. Оказалось, из Вашингтона звонил сам ответственный секретарь Федеральной комиссии по радиосвязи Кен Макдональд. В довольно решительных тонах Макдональд предложил Уитмору немедленно "сыграть отбой", то есть прервать начавшуюся передачу по соображениям национальной безопасности — в противном случае он грозил лишить владельца радиостанции лицензии на радиовещание. Однако Уитмор, почувствовав колоссальную поживу, послал секретаря ко всем чертям и передачу не прекратил. Тем не менее через некоторое время из Вашингтона позвонили снова, и на этот раз это был сам сенатор Харрис, представлявший на Капитолии штат Нью-Мексико. Теперь Уитмору вполне определенно грозили тюрьмой, и основание для этой угрозы было нешуточным — подписанный 21 марта этого же года самим президентом Трумэном так называемй "ДЕКРЕТ О ЛОЯЛЬНОСТИ", который имел к штату Нью-Мексико, насыщенному и перенасыщенному сверхсекретными атомными и прочими полигонами, объектами и закрытыми научными и военными городками гораздо большее отношение, чем любой другой штат в Америке. Уитмору ничего не оставалось иного, как только подчиниться.

Однако информация, содержащаяся в водной части передачи Уитмора, была подхвачена многими другими радиостанциями, которые, впрочем, очень скоро также замолкли по аналогичной с Уитмором причине, но "ветер" поднялся, вскоре он превратился в "бурю", и эта буря пересекла океан. Буквально на другой же день многие газеты почти всех ведущих стран мира содержали в себе заметки с содержанием, подобным этому:

"…В окрестностях Розуэлла, штат Нью-Мексико, Юго-Запад США, был обнаружен летающий диск неизвестного происхождения. В виду отсутствия в пустыне надёжной телефонной связи лишь по происшествии нескольких дней местный фермер, первым обнаруживший диск, смог известить шерифа, а тот, в свою очередь, уведомил о происшествии начальника разведывательного отдела ближайшей авиабазы в Розуэлле. Незамедлительно были приняты меры, диск с ранчо доставлен на авиабазу Райт-Паттерсон, где подвергся предварительному осмотру. Предполагается, что найденный диск имеет внеземное происхождение…"

Не прошло и нескольких часов после начала передачи Уитмора, как Брейзел был изловлен военными и без лишнего шума препровождён на базу в Розуэлле, где по его собственным словам (сказанным гораздо позже), он подвергался психологической обработке. 8 июля он, подготовленный и натасканный "специалистами" соответствующих служб, он был явлен журналистам. Под присмотром тех же специалистов и высокопоставленных военных, слетевшихся в Нью-Мексико из Вашингтона, Сиэттла и Лос-Анджелеса, фермер, тщательно подбирая слова, рассказал прессе о том, как он обнаружил на своем пастбище обломки метеорологического зонда — ни о каких вызвавших его первоначальное удивление предметах в речи Брейзела не было и намёка.

После окончания пресс-конференции Брейзела похвалили и отпустили на все четыре стороны, предупредив, что б не вздумал болтать лишнего, иначе будет плохо. Примерно в таком же ключе были предупреждены все, кто имел с ним контакт до водворения в пенаты военной базы. На долгие годы все источники информации о Розуэлле были, казалось, наглухо перекрыты. Репортеры прекрасно понимали, что их попросту обвели вокруг пальца, однако поделать с этим они ничего уже не могли — их деятельность также подпадала под действие всё того же "ДЕКРЕТА О ЛОЯЛЬНОСТИ". Казалось, очередная тайна ускользнула из когтей всезнающей прессы…

Глава 4. Бой над Лос-Анжелосом

…Но тут вдруг какая-то светлая голова вспомнила о том, что "Розуэлльский инцидент", оказывается, совсем не первый случай, когда в качестве "главных героев" фигурируют эти самые "летающие диски". Оказывается, еще в 1942 году, в самый разгар второй мировой войны массированное появление НЛО наблюдали над одним из самых главных городов Америки — Лос-Анджелесом. Но тогда все как-то забылось — необычайное происшествие списали на превратности войны и после победы в этом не копались. Время, однако, все расставило на свои места, и в уфологической литературе так называемый "Бой над Лос-Анджелесом" занимает одно из самых почетных мест. Дело вкратце выглядело так.

Ранним утром, то есть фактически ночью (в 3.12 по местному времени) 25 февраля над восточной окраиной Лос-Анджелеса появилась, как утверждается, группа неопознанных летающих объектов, которые вполне законно были приняты за самолеты японцев. Полагая, что этот неожиданный налет производится по типу печально известного налета, совершенного японской авиацией за три месяца до этого в Пирл-Харборе, немедленно была объявлена боевая воздушная тревога и в действие вступила ПВО города. Десятки прожекторов мгновенно осветили темное зимнее небо и сотни зениток открыли беспорядочный заградительный огонь.

Однако через час все стихло также внезапно, как и началось. Как впоследствии выяснилось, с загадочных самолетов во время "налёта" не было сброшено ни одной бомбы, а также в результате ураганного огня ни один из них не упал на землю, зато от взрывов нескольких зенитных снарядов, не самоликвидировавшихся в воздухе и упавших на город, было разрушено пять городских зданий и погибло три человека. Еще трое скончались от сердечных приступов, не в силах вынести необычное зрелище и интенсивный зенитный огонь.

Как показало проведенное расследование, во время странного боя в небо было выпущено около полутора тысяч зенитных снарядов без всяко-го видимого эффекта. Военные власти объявили этот крупномасштабный инцидент ложной тревогой, но буквально на следующий же день американские газеты запестрели сенсационными сообщениями о налете на Лос-Анджелес каких-то непонятных НЛО. По утверждению одного из очевидцев, некий большой предмет эллипсоидной формы буквально завис над южной окраиной города на высоте примерно 500–700 метров, и снаряды попадали прямо в его центр, но никакого ущерба ему не принесли. Через пять минут этот предмет тронулся с места, проследовал на малой скорости к побережью и вскоре скрылся над океаном. Другие наблюдатели заявляли, что определенно видели еще некоторые летательные аппараты, с большой скоростью перемещавшиеся в небе выше "большой тарелки" и удачно избегавшие попаданий зенитных снарядов.

Буквально на следующий день начальник штаба при президенте Рузвельте — Джордж Маршалл — составил меморандум, в который вошли соображения по поводу необходимости строжайшей цензуры, пресекающей любые попытки дискуссий по поводу шумихи вокруг появления неопознанных летающих объектов[98]. Газета "Лонг Бич Индепендент", вознамерившаяся было попытаться разобраться глубже в этом инциденте, была предупреждена военными властями, а когда выяснилось, что ее корреспонденты все же продолжают "копаться в деле", закрытом по "соображениям обороны", на нее был наложен крупный штраф… Через месяц, как бы закрепляя одержанную "информационную победу", правительство распространило по всем средствам массовой информации заявление секретаря ВМФ США Джона Нокса сообщение о том, что нечто, пролетевшее над Южной Калифорнией ночью 25 февраля, вовсе не было неопознанными самолетами, а артиллерийская пальба по ним не увенчалась успехом исключительно потому, что была учебной, а зенитные снаряды — холостыми, и потому показания всех очевидцев, якобы видевших "попадания" в НЛО необходимо считать ложными. Пресс-корпус в Вашингтоне, предупрежденный лично президентом Рузвельтом, принял это разъяснение не только как официальное, но и как единственно верное, и в дальнейшие расспросы не вдавался [99].

Однако страсти закипели. 20 марта 1942 года в редакции далласской газеты "Тексас Стайл" появился один техасский фермер по имени Джек Дулин и рассказал журналистам историю о том, как в одно прекрасное утро осени 1938 года на его пастбище в пустыне совершило посадку какое-то странное летающее сооружение в виде летающего блюда с крышкой и иллюминаторами, из которого вышли два инопланетянина в черных блестящих комбинезонах и с очень большими головами. Пока перепуганный Дулин совершал пробежку в дом за своим ружьём, чтобы дать отпор непрошеным гостям, блюдо со страшным грохотом поднялось в воздух, и развив невиданно высокую скорость, как метеор скрылось за горизонтом. Редактор "Тексаса" Уильям Коллиндойл заплатил фермеру за сенсационный рассказ приличную сумму денег, но как только статья под интригующим заголовком "Инопланетяне в пустынях Техаса" появилась на страницах газеты, в редакцию немерянным потоком хлынули толпы "очевидцев" приземления НЛО на их собственных фермах "в пустынях Техаса"…

Заплатив по инерции еще некоторым, Коллиндойл начал кое-что соображать. Он понял, что окрестные фермеры просто-напросто задумали отыскать в его редакции "золотую жилу" и тотчас прекратил приём заявлений. После выхода в свет второй статьи о "летающих блюдах" его навестил некий незнакомец, представившийся полковником ВВС. Этот полковник обратил внимание редактора на тот немаловажный факт, что пустыни Техаса, помимо угодий завравшихся фермеров, битком набиты полигонами авиации и армии, и привлекать внимание вражеской разведки к этим объектам (ведь шла война с немцами и японцами) вряд ли не только разумно, но и небезопасно.

"Прозревший" Коллиндойл не упрямился, а полностью согласился с доводами полковника и больше никаких "сенсаций", связанных с происшествиями в пустынях не публиковал.

…В 1947 году, почти сразу же после "розуэлльского инцидента", а точнее — 10 сентября, в силу вступило действие секретного циркуляра Объединенного комитета начальников штабов Армии, Флота и ВВС под названием "JANAP-146", расписывающего порядок подачи донесений об НЛО, а разглашение военнослужащими любых сведений о них того же циркуляра приравнивало к разглашению государственной тайны (от одного года до десяти лет каторжной тюрьмы плюс 10 тысяч долларов денежного штрафа). Таким образом были пресечены любые попытки прессы проникнуть в пределы "тайны НЛО" используя военные и правительственные каналы — теперь любой неопознанный предмет, свалившийся с неба или найденный на территории США, местные власти были обязаны немедленно передавать в ближайшую воинскую часть или по крайней мере проинформировать про них военное руководство. Благодаря всем этим мерам страну наводнило совершенно невероятное количество рассказов о наблюдениях НЛО, некоторые из которых, как наиболее достоверные, были опубликованы даже в серьёзных газетах и журналах, и многие из них были снабжены более-менее удовлетворительными снимками, не вызывавшими, впрочем, у специалистов особого доверия.

Начиная с 50-х годов НЛО начали появляться в воздушном пространстве многих других стран, особенно в наиболее развитых в техническом отношении государствах — в Англии, Франции, Германии, Италии, Японии… Но над территорией СССР до поры до времени царил относительный "порядок", хотя согласно рассекреченным в последние годы документам из архивов КГБ, контрразведки, вооруженных сил и партийных служб в нашей стране в отношении НЛО наблюдалась картина, аналогичная той, что происходила в Америке, разница заключалась лишь в деталях.

Когда в 1974 году во исполнение знаменитого "Акта о свободе информации" в США были опубликованы многие ранее секретные материалы, оказалось, что в архивах ЦРУ и Пентагона скопилась масса сведений, раздобытых в своё время американскими шпионами в советских "кладовых". Таким образом все простые американцы узнали, что они "не одиноки во Вселенной", и коммунистических правителей настырные неопознанные летающие объекты со сверхъестественными техническими характеристиками "донимали" также интенсивно, как и их собственных, но в отличие от великого заокеанского соседа в нашей стране до самого не-давнего времени и речи не могло идти о каких-то там еретических "Актах о свободе информации" применительно к социалистической действительности…

Но речь в конце концов не об этих самых "Актах". Или не совсем о них. Как известно, НЛО "зародились" именно в США, и теперь наконец наступило время выяснить, каким именно силам, обосновавшимся на североамериканском континенте, человечество обязано за эту "головную боль"…

Глава 5. Свидетельство Эвелин Файтон

Пролистывая копии весьма различного качества и свойства документов, во всех подробностях и всевозможных аспектах освещающих небезызвестный "Розуэлльский инцидент" (подавляющее большинство этих "копий" сейчас продаются у нас в любой книжной лавке по десяти рублей в твердом переплёте или по 40 копеек в мягкой), поневоле приходишь к мысли остановиться на одном из свидетельств, которое, без всякого сомнения, является наиболее значительным из всех упоминаний про "зелёных человечков". Это рассказ некоего Глена Денниса, одного из немногих участников "инцидента", которые до нашего времени еще не окочурились от старости или по каким-то там еще причинам. В 1947 году Деннис работал директором похоронного бюро Гата Болларда — заведения, имевшего долгосрочные контракты с окрестными авиабазами и воинскими подразделениями на выполнение услуг по обработке и хранению трупов умерших или погибших при испытаниях новой техники пилотов и прочего персонала.

"…8 июля 1947 года, — рассказывал Деннис посетившему его в 1991 году члену Фонда уфологических исследований Фреду Уайнингу, — сразу же после полудня мне позвонил с авиабазы Розуэлл[100] офицер, который всегда занимался вопросом похорон. Он спрашивал меня о наличии маленьких, герметично закрывающихся гробов и интересовался, как консервировать тела, находившиеся под атмосферным воздействием в течение нескольких дней при определенных температурных условиях. Вопросы касались возможного изменения химического состава тканей, и я постарался как можно доходчивей донести до него суть решения проблемы…

Вечером, закончив все свои дела в городе, я отправился в госпиталь, расположенный на базе. У черного хода госпиталя я увидел две военные машины скорой помощи с открытыми задними дверцами. Машины были нагружены большим количеством массивных обломков какого-то явно летательного аппарата, и это было странно — на базе всегда имелось изрядное количество более подходящих для перевозок металлолома грузовиков, тягачей и транспортеров… Зайдя в госпиталь, я повстречал знакомую мне молодую медсестру — Эвелин Файтон, и спросил у нее, что случилось. Но в этот момент ко мне подскочили чем-то озабоченные служащие военной полиции и довольно бесцеремонно выпроводили меня с базы.

В тот же вечер я встретился с Эвелин Файтон и наконец узнал то, что меня так заинтересовало. От меня не укрылось, что медсестра в тот момент пребывала в состоянии, весьма близком к шоку — она описала, как ей приказали ассистировать двум незнакомым медикам, проводившим вскрытие нескольких маленьких нечеловеческих тел. Она подчеркнула последнее определение именно нечеловеческих. В операционной стоял ужасный запах, совершенно незнакомый медсестре, несколько лет, по ее словам, до этого проработавшей в анатомичке. Одно тело находилось в хорошем состоянии, другие были покалечены. Были отмечены очень сильные отличия в их строении от человеческой анатомии, и не только человеческой, а всего вида млекопитающих. На салфетке Эвелин Файтон сделала зарисовки особенностей строения этих непонятных существ, а также сообщила, что якобы эти тела привезли не с фермы Брейзела, где были сделаны находки 5 июля, а из места, расположенного в нескольких десятках миль от нее — по версии военных, Брейзел обнаружил только часть оснастки потерпевшего аварию летательного аппарата, сам аппарат был обнаружен и доставлен на базу еще 3 июля, за целых три дня до того момента, как полковник Бланшар отдал распоряжение своему пресс-секретарю составить сообщение для прессы о том, что в пустыне найден неизвестный летающий диск!"

…Это сообщение Глена Денниса выглядит невероятным, но невероятное оно только лишь с точки зрения начинающего уфолога. Самый главный след, по которому, несомненно, ринулся бы каждый обрадованный исследователь, состоит в утверждении Глена Денниса, что медсестру Эвелин Файтон, которая ему выдала секреты самой настоящей государственной важности, через несколько дней после их "исторической" встречи якобы "перевели в Англию". Это довольно интригующее известие, и можно быть уверенным на все сто, что по этому следу, начиная с 1974 года (года, когда Уайтнингом были записаны показания Денниса) пустилось немало журналистов и прочих любителей сенсаций. Не стоит сомневаться в том, что эта самая Эвелин Файтон существовала и на самом деле, и что она и на самом деле работала в военном госпитале авиабазы в Розуэлле — именно в июле 1947 года. Можно даже вполне уверенно допустить и то, что она и на самом деле ассистировала 8 июля двум неизвестным медикам, но это ни о чем конкретном, сами понимаете, еще пока не говорило. Если командование базы вело свою собственную игру (или игру своего начальства в Вашингтоне, неважно с какой целью), то клубок получался запутанный — самая настоящая мечта Конан Дойля или Жоржа Сименона. Представьте себе, сколько сот, а может быть и тысяч наивных уфологов набросилось на этот клубок и завязло в нем, словно мухи в липком меду. И никто из них так и не смог объяснить, была ли эта самая Эвелин Файтон на самом деле, или это плод чьего-то воображения — так быстро она сгинула из поля зрения всех заинтересованных…

Однако для того, чтобы попытаться разобраться в том, что же за трапезу преподносят нам уфологи всего мира на большом серебряном блюде, вовсе не обязательно штурмовать "тайну летающих тарелок" в лоб, пытаясь логическим путем опровергать бесконечные "факты", из которых состоит вся "история НЛО". Так это делают наиболее отъявленные скептики, но результат получается нулевой. Некоторые специалисты, считающие себя достаточно здравомыслящими, полагают, что достаточно попытаться прочувствовать сам дух загадки, и тогда можно заметить, что корни "Розуэлльского инцидента" следует искать не в 1947-м году, не в 42-м и даже не в 38-м…

Глава 6. "Война миров"

…В свое время в средней школе подавляющей части населения нашей огромной страны внушили, что именно в 1917 году весь известный человеку мир был неожиданно поделен на две части. Якобы после провозглашения Великим Лениным Советской власти в России (то есть на территории Российской империи), практически каждому гражданину планеты Земля пришлось озаботиться проблемой выбора так называемой классовой ориентации — кому-то это довелось сделать добровольно, кому-то — принудительно, но мировое равновесие сил восстановилось очень быстро. В том, что оно именно восстановилось, можно не сомневаться, в противном случае одна часть просто сожрала бы другую, и все пошло бы по старому. Не будем забегать вперед и погружаться в спор о том, кто в конце концов оказался прав — коммунисты или капиталисты — но самое главное, по мнению некоторых наиболее информированных историков, заключалось в том, что настоящей, кровавой и ожесточенной борьбы между двумя системами по большому счету не велось никогда, а ведь теоретики коммунизма утверждали, что велась, да еще какая! Впрочем, видимость смертельных схваток все же поддерживалась, чтобы под видом необходимости расходов на вооружение и прочее как можно эффективнее перераспределять создаваемые народом богатства в пользу власть имущих — это в равной мере относится как к капиталистам, так и к коммунистом (хотя коммунисты поступили мудрее и проще, они с самого начала присвоили себе всё что можно, недовольных перетёрли в пыль, а остальным забили мозги теоретически неопровергаемой идеологической шелухой).

"Борьба между двумя мирами велась что называется не на жизнь, а на смерть, — пишет в своем труде "От Берлина до Сеула" российский историк-иммигрант Лев Бернштейн. — а тут уж все средства хороши. Не секрет, что в 1947 году сталинские ученые лихорадочно "клепали" свою собственную бомбу, и сами американцы об этом прекрасно знали, как прекрасно знали и то, из чьих лабораторий русскими шпионами были утащены все чертежи. Одновременно (а может быть еще и задолго до того) американские лидеры начинали соображать, что эти самые атомные бомбы — оружие совершенно не того типа, которое требовалось в будущей войне, причем единственно по причине невозможности контролировать воздействие на окружающую среду последствий вредного не только для противника радиационного излучения. "Атомный путь" вел в явно различимый тупик, и потому не является парадоксом тот факт, что президент Трумэн, первым в мировой истории "нажавший на атомную кнопку", приказав уничтожить японские города Хиросиму и Нагасаки в августе 45-го, в апреле 51-го самым натуральным образом "дал по балде" бравому генералу Макартуру (герою Тихого океана и покорителю разбушевавшейся Японии), отправив его в досрочную отставку, когда тот потребовал атомных бомб, чтобы "навести порядок" в Корее. К слову сказать, в тот момент в Корее и на самом деле не помешало бы устроить парочку атомных взрывов, чтобы осадить хлынувших через прорванную линию фронта китайцев (два миллиона против ста тысяч), но американцы на это не пошли, прекрасно понимая, ЧЕМ всё это может в конечном итоге закончиться…" ("От Берлина до Сеула", изд. ОФАКИМ, Тель-Авив, 1996.)

Да, очевидно после войны американцы и на самом деле были озабочены тем, какие бы такие козыри использовать, чтобы утихомирить зарвавшегося после победы над Германией Сталина, и чем бы его заинтересовать настолько, чтобы он выбросил из головы довоенную идею покорения мира и склонился к продолжению плодотворного сотрудничества, которое с таким успехом развивалось между США и СССР чуть ли не с момента окончания иностранной интервенции и Гражданской войны в России. Вероятно, Сталин и сам понимал, что ссориться со своими бывшими союзниками в его нынешнем положении не с руки, но американцам все карты попутал "мудрый дурак и титулованный забияка" Уинстон Черчилль, своей провокационной речью в Фултоне спровоцировавший мировое общественное мнение на объявление Сталину и его режиму так называемой "холодной войны". Кому-то этот шаг прожженного политика показался странным, кому-то закономерным, но неискушенный в Большой политике Трумэн, только-только начавший "мотать" свой первый (и никем, практически, не запланированный) президентский срок, ничего поделать с этим не мог. Вероятно, в курсе глобальных проблем правительства США (выражающего, как известно, интересы всех буржуев и капиталистов в мире без исключения) был и знаменитый американский режиссер Орсон Уэллс, который на этом важном этапе предложил Трумэну какую-то совсем неплохую идею.

…История сохранила для нас сведения о том, что во время презентации своего нового фильма "Мошенник" в ноябре 1946 года Орсон Уэллс встретился с государственным секретарем администрации Трумэна Дж. Бирнсом и имел с ним (как выражаются политические обозреватели) долгую беседу. Итоги этой встречи Бирнс в своих мемуарах опустил, заметил только, что из людей, подобных режиссеру, политики выходят прескверные, но вот советчики — хоть куда. ЧТО он имел в виду конкретно — непонятно. Стоит только заметить, что менее чем через год государственный секретарь оказался в списках участников "Главной интерагентской группы", оказавшихся впоследствии в руках шведского уфолога Кристиана Свярда…

…Ещё на заре своей головокружительной карьеры 23-летний актер Орсон Уэллс решил впервые попробовать свои силы в режиссуре. Для режиссерского дебюта он выбрал известный роман своего британского однофамильца Герберта Уэллса "Война миров", и очень быстро приспособил его для радиоспектакля. Дело происходило в Нью-Йорке 30 октября 1938 года, за несколько лет до того, как техасский фермер Джек Дулин навестил со своим рассказом редактора далласской газеты. Передача центральной радиостанции "United Radio States" транслировалась на всю страну и начиналась небольшим прологом самого Орсона Уэллса. Автор пространно описывал городскую жизнь в конце октября, положение экономики в стране, высказывания некоторых известных политиков, но внезапно его выступление якобы было прервано трансляцией симфонической музыки (записанной, впрочем, самим Уэллсом в студии радиотрансляции накануне). Через минуту, однако, "Концерт" тоже был прерван, и по радио передали так называемый "Экстренный бюллетень межконтинентального бюро радиоинформации", где сообщалось, что некий профессор Форрел из чикагской обсерватории "Маунт-Джаннингс" "…наблюдал через мощный телескоп несколько непонятных взрывов газа на поверхности планеты Марс, которые происходили через равные промежутки времени" (имелся в виду старт марсианских космических кораблей, которые после этого, по сценарию, с огромной скоростью устремились к Земле).

После этого, несомненно сенсационного, сообщения концерт снова возобновился, но через некоторое время опять был прерван. Диктор предоставил радиослушателям некоего профессора Пирсона — "знаменитого принстонского астронома" (роль которого также исполнял Уэллс), который незамедлительно прочел короткую, но довольно убедительную лекцию о несомненной возможности жизни на Марсе. Как только "профессор" закончил, поступило следующее сообщение, но на этот раз о падении на Землю первого марсианского цилиндра…

(Важное наблюдение: Орсон Уэллс, в отличие от Герберта Уэллса, даже не дал марсианам времени на то, чтобы преодолеть десятки миллионов километров космического пространства. Марсиане оказались на Земле, что называется, во мгновение ока… но этого решительно никто из слушателей, как впоследствии выяснилось, не заметил!)

Дальше в передаче шла прямая инсценировка ключевых эпизодов романа, сделанная применительно к иному времени и топографии другой страны. Ничего принципиально нового по сравнению с романом Герберта Уэллса там не содержалось, но и того что было, оказалось более чем достаточно. Известный "неопозитивист" нашего времени Бертран Расселл как-то заметил, что в "Войне миров" великий писатель наглядно показал свою способность "представить себе массовые реакции на необычные ситуации". Невольный эксперимент Орсона Уэллса подтвердил это достовернейшим образом.

В Соединенных Штатах в те годы насчитывалось более шести миллионов человек, регулярно слушавших радио, в том числе наверняка и наш "старый знакомый" Джек Дулин — фермер из Техаса. Предположить, что в тот вечер он не включил свое радио — это значит утверждать то же самое применительно к телевизору в наши времена. Возможно, не все читали перед началом инсценировки Уэллса программу передач, кто-то включил приемник уже после того, как диктор объявил, какая именно передача начинается, а кто-то вообще никогда не слышал про Герберта Уэллса и про его роман. Что сыграло такую роль в последовавших за этим событиях — трудно сказать. Во всяком случае не менее миллиона человек, судя по проведенному за этим опросу, приняло инсценировку за действительный репортаж. И в стране вспыхнула паника.

Американский астрофизик Дональд Мензел, который, кстати, также фигурирует в списках таинственной комиссии "Маджестик-12" и прочих, упомянутых выше, в своей некогда известной книге "Интересные рассуждения о летающих тарелках" приводит следующие, полные сладостного трагизма строки:

"…Тысячи и тысячи перепуганных людей готовились к немедленной эвакуации или горячо молились Всевышнему о спасении… Некоторые вообще считали, что на страну напали немцы или японцы, а может даже и русские коммунисты. Сотни призывали к себе родных и друзей, чтобы сказать им последнее прости. Многие просто бегали как угорелые по улицам, сея панику и смятение, пока наконец не узнали, в чем собственно дело. В полицию непрерывно звонили люди, взывая о помощи: "Мы уже слышим стрельбу! Мне нужен противгаз! — кричал в трубку какой-то перепуганный до умопомрачительства житель Бруклина. — Сделайте же что-нибудь — я ведь аккуратно плачу налоги…" Дороги и телефонные линии в течение нескольких часов были забиты до отказа.

От страха люди часто теряют здравый смысл. С крыши одного йью-йоркского здания кто-то уже видел в бинокль вспышки разрывов на поле битвы. Другой отчетливо слышал свист пролетающих над городом снарядов марсианских пушек. Многие слышали орудийную пальбу и даже торжествующий рёв победителей! А некоторые ощущали запах газа, дыма и пороховой гари…

Но скоро все узнали истину. Истина была весьма горькой. Хотя паника и улеглась, страсти кипели еще несколько месяцев. Возмущенная пресса обвиняла мистера Уэллса в том, что он якобы самым недостойным образом сыграл на легковерии публики! Федеральная комиссия связи поставила вопрос о "цензуре радиопередач".

Официальная история нам твердит о том, что Орсон Уэллс и его сотрудники сами совершенно не ожидали такого эффекта и, как говорится, весьма недооценили своих собственных талантов. Однако и ответственность самого Герберта Уэллса за произошедшее была очень и очень велика, так как буквально на следующий же день после "высадки марсиан" великий писатель телеграфировал из Лондона в Нью-Йорк:

"Глубоко огорчен последствиями радиопередачи. Я снимаю с себя всякую ответственность за столь вольное обращение с моей книгой…"

Следует отметить тот факт, что политические взгляды обоих Уэллсов, и Герберта, и Орсона, развивались, как говорится, в разных "плоскостях". Если Герберт всю последнюю треть своей очень долгой жизни посвятил исключительно исповеданию и популяризации у себя на родине религии советских большевиков, то Орсон был полностью на противоположной стороне. К примеру, он всеми силами поддержал принятый в США в начале 50-х годов антикоммунистический "Закон о внутренней безопасности", введения которого, как известно, так усиленно добивались многие реакционно настроенные американские сенаторы — и среди них такие небезызвестные личности, как Джозеф Маккарти и Роберт Тафт, которых советскому читателю представлять нет никакой нужды — коммунистическая история полоскала их личности добрых сорок лет. Достаточно также вспомнить, что в своем полнометражном фильме "Бунтарь из подарочной коробки" Орсон Уэллс напрямую проводит параллель между Сталиным и Гитлером, отделяя их от остального мира, и тем самым давая понять всем и каждому, что ни фашизм, ни коммунизм не должны считаться явлениями разделенными и служить примером для подражания "честному и морально чистому американскому политику…"

В свете всего вышеизложенного можно с полным основанием допустить, что так разрекламированный в последнее время "Розуэлльский инцидент" также являлся подобной инсценировкой, только теперь уже для того, чтобы положить начало какому-то грандиозному международному спектаклю, рассчитанный на неведомый пока никому из смертных результат. Вокруг НЛО закипели бурные страсти, да ещё какие бурные! До сих пор целые орды самых компетентных учёных ломают копья в беспрецедентных масштабов дискуссиях чтобы доказать, что сильные мира сего и на самом деле скрывают от остального человечества нечто настолько важное, что оно давно могло бы изменить судьбу всей нашей цивилизации (естественно, в лучшую сторону). Когда однажды ночью 19 июля 1958 года несколько НЛО появились над Вашингтонским аэропортом и их наблюдали сотни, если не тысячи совершенно разных людей, включая операторов радаров аэропорта и окрестных авиабаз, то американское правительство под давлением прессы и общественности все же решило созвать пресс-конференцию — и это была самая длинная и продолжительная пресс-конференция со времен вступления США во вторую мировую войну! На этой пресс-конференции председательствовал генерал-майор Джон Сэмфорд, начальник отдела разведки ВВС, и это уже само собой говорит о том, какой интерес вызвало мнение по этому поводу военных…

Сэмфорд, вопреки ожиданиям заинтересованной публики, так и не дал конкретных объяснений, но предположил, что огни, которые видели многочисленные очевидцы, бесспорно были следствием резких температурных инверсий, при которых, как отлично известно физикам и астрономам, световые лучи преломляются или изгибаются так, что наземные объекты, а также Луна, Солнце или звезды могут отражаться в слое инверсированного воздуха, причем эти инверсии точно также появляются и на радарных экранах. На тот раз генералы всё научно обосновали, на их стороне выступили и многие компетентные ученые, но внезапно в одной калифорнийской газете появилась небольшая статья под весьма интригующим заголовком:

"ЧТО ДЕЛАЛИ "БЛИНЧИКИ ЦИММЕРМАНА" НАД КАПИТОЛИЕМ?"

Газета называлась "L.A.Today Information", и напечатанная в ней статья вызвала тогда много шума, однако этот шум довольно скоро прекратился — речь шла о секретных разработках ВВС, да к тому же "непокорным" уфологам явно не улыбалась перспектива признать в "Вашингтонском инциденте" "происки" военных. Неведомый корреспондент, продавший "L.A.Today" сенсационный материал, сообщал данные о новой модели старого боевого самолёта, планировавшегося сразу после окончания второй мировой войны к запуску в большую серию — так называемого "Скиммера" (кодовое название — "Блинчик"). Вообще-то в проекте было мало секретного, вернее было, как и во всякой новой военной разработке, но само его существование никогда особенно не скрывалось. Проект был закрыт еще в 1947 году якобы за неперспективностью, но "L.A.Today Information" утверждала, что он не умер, а попросту обрел новое дыхание.

Глава 7. Летающие блинчики

Дело заключалось в следующем. Еще в 1933 году молодой, но уже замеченный в высших конструкторских сферах американский ученый-аэродинамик Чарльз Циммерман, разрабатывая новые типы авиационной техники для ВВС США, провел серию испытаний с так называемым "крылом малого удлинения", то есть попросту круглым крылом. Первые опыты увенчались успехом, и военные выдали изобретателю для дальнейших исследований дополнительные ассигнования. Однако вскоре по политическим мотивам (в тот момент Конгресс США совсем не был заинтересован в наращивании производства вооружений) работы задробили, и Циммерману пришлось разрабатывать концепцию "самолета-крыла" на свой страх и риск и на собственные средства. Впрочем, через несколько лет Циммермана пригласили на работу в авиастроительную компанию "Чанс-Воут" и предложили начать разработку перспективных типов истребителей для флота.

Однако прошло еще полных пять лет, прежде чем Циммерману удалось воплотить свою центральную идею в дереве и металле, и 23 ноября 1942 года диковинный самолет, получивший собственное имя "Блин", взлетел наконец в воздух. Это произошло на Стартфордской авиабазе в Коннектикуте, где впоследствии было совершено множество полетов новой модели по испытательной программе. "Блин" Циммермана облетывал лично шеф-пилот фирмы "Чанс-Воут", герой Америки, прославивший свое имя многими воздушными рекордами (в том числе и покорением Атлантики) Чарльз Линдберг. Новый истребитель имел специфическую "блинообразную" форму, по сути представляя собой одно крыло, внутри которого располагались двигатели и кабина пилота. За пределы круглого крыла-корпуса выступали только воздушные пропеллеры и два небольших по площади руля направления, так что внешне самолет походил на что угодно, только не на летательный аппарат. Машине присвоили флотское обозначение XF-5U, официальное название "Скиммер" ("Шумовка") и представили на рассмотрение приемной комиссии, состоящей из самых компетентных представителей не только флота, но и армии. Комиссия одобрила новый самолет, но шла война, и экспериментировать, приноравливая четко налаженное производство к новым (и даже революционным) технологиям просто не было времени — нужно было срочно осваивать выпуск более традиционных, но не менее грозных для всё больше и больше слабеющего врага типов самолетов. Доводка "Скиммера" таким образом снова затянулась на неопределенный срок.

И вот наконец в январе 1946 года новой машиной занялись, что называется, вплотную. На ней летали самые опытные пилоты флота, исследуя свойства революционно новой конструкции XF-5U. Когда на самолет поставили новые, более мощные и надежные двигатели, он достиг скорости 811 км/ч, недоступной тогда ни одному поршневому самолету в мире, а помимо того он имел отличную управляемость, и благодаря удивительной аэродинамике своего крыла-фюзеляжа мог совершить посадку с любой высоты и почти вертикально!

Однако на этих испытаниях вся официальная история "блина-шумовки" заканчивается. Уникальный аппарат внесли в бюджет военного ведомства и образцы подготовили для перевозки морем через Панамский канал в Калифорнию, где планировалось его дальнейшее усовершенствование, однако программу внезапно закрыли. ВВС выдвинули две причины такого непонятного и непопулярного среди боевых летчиков решения: финансовые затруднения фирмы "Чанс-Воут" и тот факт, что уже шло перевооружение авиации флота США на реактивную технику…

…Весной 1947 года всем заинтересованным было объявлено, что изготовленные самолеты в количестве 15 штук превратили бульдозерами в металлолом. Однако калифорнийская "L.A.Today Information" в 1952-м заявила, что "летающие блины" вовсе не были уничтожены, как официально клялись военные, а тайно модернизировались, причем вместо поршневых двигателей на них установили реактивные, и в результате этой переделки самолеты могли достигать почти невероятных на то время скоростей полета — 3000 км/ч и больше. Испытания нового реактивного "летающего блинчика" якобы продолжились в Калифорнии на авиабазе Мьюрок — традиционном испытательном полигоне фирмы "Нортроп".

Глава 8. Летающее крыло Нортропа

Сейчас фирма "Нортороп" широко известна во всем мире благодаря произведенному ей в 1988 году стратегическому супербомбардировщику Б-2 типа "летающее крыло" и разработанному с применением секретной технологии "Стелс". Но гораздо меньшее число людей знает о том, что сама по себе схема "летающее крыло" была коньком основателя фирмы — Джона Нортропа — всегда. Внимательно изучив опыт немецких конструкторов, тоже двигавшихся в этом направлении — Александра Липпиша и братьев Хортенов, а также проконсультировавшись с Циммерманом, Нортроп еще задолго до второй мировой войны разработал концепцию сверхдальнего бомбардировщика весом около 100 тонн и размахом крыла более пятидесяти метров — безумная по тем временам идея! Правда, в действительность воплотить свой проект, подобно Циммерману, Нортроп смог только в начале 40-х, зато проект этот был очень выдающимся для своего времени. Даже СЛИШКОМ выдающимся, если принять во внимание его дальнейшую судьбу.

В стратегическом бомбардировщике, построенном Нортропом и получившем армейское обозначение Б-49, по словам современников поражало буквально всё: и необычная схема, и гигантские размеры, и ожидаемые характеристики. Также как и "скиммер", Б-49 не имел выступающих частей, за исключением сопел восьми реактивных двигателей и фонаря кабины лётчиков. Управлялся самолет элевонами[101] и расщепляемыми щитками на концах крыльев, выполнявшими функции рулей направления (исключительно по такой же схеме сорок лет спустя был выполнен знаменитый Б-2). При взлётной массе 98 тонн бомбардировщик был способен без труда разгоняться до 1150 км/ч, но в то же самое время был чрезвычайно маневренным — на скорости 420 узлов он делал полный разворот, радиус которого не превышал полутора миль, всего за 37 секунд, что ненамного хуже данных такого истребителя-перехватчика, как германский "Мессершмитт-110"! С бомбовой нагрузкой в 22 тонны Б-49 мог покрыть расстояние в 12 тыс. км, а управляемый опытным пилотом — и все 15. Как видно из вышеизложенного, характеристики этого самолета были более чем желанными для ВВС, военные сходу заказали Нортропу 500 машин, однако через некоторое время происходит невероятное — 6 июня 1948 года ВВС отказываются от программы серийного строительства Б-49, почти все деньги передают конкурирующей фирме "Конвэр" для выпуска реактивных бомбардировщиков Б-36G (YB-60), которые проигрывали "летающему крылу" практически по всем параметрам (в скорости — на 200 км/ч, в дальности — на 4 тыс. км, а в максимальной высоте полета — на 5 тыс. метров).

…Когда 25 июня 1946 года — за два года до закрытия программы — опытный экземпляр сверхсекретной машины отправили для выполнения полетной программы на испытательную азу ВВС Мьюрок в Калифорнии, он произвел там такой фурор, какого не производил ещё ни один самолет до этого. Вот воспоминания пилота Фреда Хойта, проходившего на этой базе долговременную стажировку от Института аэродинамики, которые были опубликованы только в 1995 году, когда ВВС сняло некоторые ограничения с информации, касающейся испытаний нынешнего Б-2 и предшествовавших ему самолетов фирмы "Нортроп":

"…К слову сказать, — пишет Хойт, — лётный и технический состав нашей базы трудно было удивить какой-либо технической новинкой, так как за все время ее существования на ее полигонах испытывались летательные аппараты совершенно невообразимых конструкций… Но когда "летающее крыло" Б-49 село в калифорнийской пустыне на дно высохшего озера Роджерс-Драй-Лейк (служившего взлётно-посадочной полосой), мнение всей авиационной братии оказалось единодушным — ЭТОГО ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! "Сорок девятый" больше походил на корабль инопланетных пришельцев, чем на боевой самолёт землян. А то, что эта необычная штука еще может и летать, причем летать великолепно, казалось просто невероятным. Начались летные испытания, и все постепенно привыкли к взлетам и посадкам Б-49, не переставая, впрочем, удивляться его неординарному, и даже экстравагантному виду…"

Создание самолета и его испытания тогда велись в строжайшем секрете, и о ходе разработки, испытаний, внешнем виде и летно-технических характеристиках ничего не сообщалось. Даже при демонстрации машины высшим чинам ВВС никому из новоприбывших не разрешалось подходить к бомбардировщику ближе чем на 200 метров, да и то только лишь со стороны носовой части.

Прекращение контракта ВВС на новую модель предшествовал следующий инцидент: 5 июня 1948 года Б-49 выполнял полет по определению ограничений скорости при пикировании. Неожиданно потеряв управление, машина перевернулась в воздухе и рухнула на землю, похоронив под обломками экипаж из пяти человек во главе с опытным летчиком-испытателем ВВС Гленом Эдвардсом (именно в память о погибшем пилоте базу Мьюрок впоследствии переименовали в базу Эдвардс). На следующий день, даже не дожидаясь отчета комиссии по расследованию аварии, ВВС отказывается от самолета в пользу заведомо худшей модели (Б-36), и это необъяснимо… Создавалось впечатление, что ВВС только искали предлога для аннулирования контракта, потому что аварии новых типов самолетов во время испытаний — вещь довольно частая и неотвратимая, и поводом для отказа заказчика может служить лишь в экстраординарных условиях. Как видно, такие условия для ВВС наступили, иначе наличие у США такого великолепного стратегического бомбардировщика, как "летающее крыло" Б-49, превосходившего по своим возможностям даже созданный десять лет спустя Б-52 "Stratofortress", изрядно попортил бы нервы Сталину и его окружению, существенно облегчив задачу всем американским политикам и дипломатам в решении многих жизненно важных для США вопросов, позволив им применить к советским лидерам самое натуральное "выкручивание рук". Как известно, у СССР не имелось в те времена на вооружении абсолютно ничего похожего, кроме скопированного у американцев и уже успевшего устареть стратегического поршневого бомбардировщика Ту-4 (Б-29), но в тот, 1948 год, как утверждают многие специалисты в области авиации, Сталину несказанно "повезло" — его первейший противник по абсолютно непонятным для остальных смертных причинам лишился идеального носителя атомной бомбы, что позволило советским конструкторам восполнить пробел, создав свои собственные "реактивные крылья"…

Ещё одна загадка века?

Глава 9. Снова "Летающие блинчики"

Однако речь у нас пока не о Сталине и его конструкторах — об этом позже. Пока же следует рассказать о другом инциденте, "случившемся" на авиабазе Мьюрок за год до катастрофы с Б-49 Глена Эдвардса. Об этом инциденте мир впервые узнал из книги все того же Аллена Хайнека, кото-рый некоторое время работал в рамках правительственного проекта "Синяя Книга" (1952-69 г.г.), изучавшего явления, связанные с появлением НЛО над территорией США. Этот инцидент — один из самых "козырных" во всех уфологических программах и справочниках, так как, по мнению таких специалистов, как Хайнек, Чарльз Берлитц и Уильям Мур, он не подлежит "абсолютно никакому сомнению". Как уже говорилось, по версии некоторых уфологов находка, сделанная фермером Брейзелом 3 июля 1947 года — лишь часть полной оснастки потерпевшего аварию в результате попадания молнии инопланетного "летающего блюдца". Само же "блюдце" пролетело еще несколько десятков километров и упало в пустыне, где его на следующий день подобрали военные с базы Аламогордо, видевшие его падение. 8 июля подобранный диск был доставлен в Калифорнию, на авиабазу Мьюрок (очень странный маршрут для подобного путешествия, но если учесть, что база Мьюрок — традиционный полигон для испытаний летательных аппаратов нетрадиционных схем, то все странности исчезают сами собой). На следующий же день, как утверждает Хайнек, над ангаром, где военные спрятали диск, появляется НЛО…

"Из почтовой конторы я направился в свой офис, — показывает в рапорте один из офицеров, чья фамилия, к великому сожалению дорвавшихся до рассекреченных в 1974 году документов уфологов, затушевана, как обычно в подобного рода бумагах, — и пока шел, услышал шум заходящего на посадку самолета. По привычке глянув на небо, я увидел два серебристых объекта дискообразной формы, двигались они со скоростью 300 узлов (540 км/ч), возможно меньшей, на высоте около 8 тыс. футов (примерно 2300 метров) и приблизительно курсом 320* — почти на северо-запад…"

Далее Хайнек дополняет рапорт офицера своими собственными словами.

"Желая убедиться в том, что это вовсе не обман зрения, — живописует ученый, — офицер на миг закрыл глаза. Объекты не исчезли. Офицер рассудил: это не самолеты и не зонды — слишком круты виражи для первых, и летели они против ветра, на что неспособны вторые. Подозвав двух военнослужащих, офицер попросил описать их то, что они видят. Военнослужащие подтвердили наблюдение. Рядом находилась амбулатория, офицер кинулся туда, чтобы запастись дополнительными свидетелями. Когда он вернулся, небо было уже чисто. Но вскоре серебристые объекты вновь появились и продолжали кружить над авиабазой. К рапорту прилагались показания других очевидцев".

Этот эпизод для пущего драматизма можно вплести в канву легенды: неведомые пришельцы ищут свою пропавшую тарелку! Не забудем, однако — то был 1947 год, год первой, самой мощной волны завесы секретности, касающейся новейших разработок боевой авиационной техники — чтобы вездесущие агенты Сталина не дай Бог лапу не наложили, как это произошло с американскими "атомными секретами"! Рассказанное следует считать нулевым циклом неумирающей сказки о захвате американскими ВВС летающих дисков. Но прошли годы, забылись строгие внушения офицеров разведки рядовому персоналу о патриотическом долге хранить строжайшую тайну (НЛО, конечно, но не военных секретов) и предполагаемые очевидцы или участники операции по овладению летающими дисками под большим секретом решались кому-то поведать об увиденном и пережитом. Все, даже самые невероятные рассказы, чаще без дат, имён и других документальных опор стали добычей всеядных уфологов. Однако на свет всплыли и другие факты, которыми эти самые уфологи вполне законно брезговали. И хоть эти факты тоже порой можно оспорить и даже опровергнуть, но они всегда действуют на таких как Хайнек, Берлитц и Мур как животворящий крест на нечистую силу. Вот рассказ того самого офицера, по поводу отсутствия инициалов которого на обнаруженном в архиве документе так сокрушался доктор Хайнек.

Как оказалось, офицера звали Говард Грегори, но он и не офицер даже, а сержант охранной роты. Оказывается, Хайнек привел в своей книге только первую половину наблюдений этого человека, ничего общего с пресловутым "рапортом" не имеющих. Вторую половину можно вычитать из опубликованных в 1995 году и размноженных почти на всех основных языках мира cкрывавшихся до этого документов из архивов комиссии "Синяя Книга". Вот она.

"…Вечером (8.VII.47 г.) всю базу (Мьюрок) облетела новость — к нам на полигон прибыли "летающие блинчики" из Кентукки, появление которых ожидалось со дня на день. На этот раз они были оснащены реактивными двигателями "General-Electric-180", и пилотировали их знаменитые летчики Чарли Линдберг и Рик Буровс! "Блинчики" преодолели более полутора тысяч миль своим ходом по воздуху с дозаправками в Иниде и Розуэлле. Внешний вид этих истребителей поразил весь персонал базы — у нас испытывались летательные аппараты любых форм и размеров, но чтобы обыкновенная сковорода без ручки умела вытворять в небе такие кульбиты — этого еще не было…"

Так вот, оказывается, где собака была зарыта! Значит, никакого рапорта не было и в помине, а были самые обыкновенные воспоминания, из первой части этого эпизода умудрились состряпать несуществующий рапорт и "подсунуть" его в дело… если всё, связанное с НЛО просто не выдумал сам Хайнек. Имелась у этого высокопоставленного исследователя такая возможность, имелась несомненно.

Но этого мало! Грегори свидетельствует о том, что через несколько дней на авиабазу Мьюрок привезли еще один "блинчик", который разбился в пустыне Нью-Мексико неподалеку от Розуэлла и пилотировался самим Циммерманом. Циммерман, к счастью, остался жив и даже невредим, и прибыл в Калифорнию 12 июля вместе с обломками своего "скиммера" на трейлере в сопровождении усиленной охраны.

Можно не уточнять, не над фермой ли Брейзела потерпел аварию Циммерман, ибо нужно понимать, что таких совпадений не бывает. Если кому-то было надо приписать в отчетах "Синей Книги" наличие трупов инопланетян, якобы обнаруженных в "летающем диске" около Розуэлла и виденных потом медсестрой Эвелин Файтон, то эти приписки мало кого могут смутить. Автором приписки является некий инженер федеральной службы мелиорации США Грейди Л. Барнетт[102], которому принадлежит честь "первооткрывателя" потерпевшего катастрофу НЛО, и которого быстро "оттеснили" подоспевшие к месту крушения военные. Однако учитывая то обстоятельство, что ответственность за разглашение военной тайны существовала всегда, а проблема НЛО в те дни была делом новым, так сказать, непознанным, то и комментировать всё вышеизложенное далее не имеет никакого смысла.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: абсолютно все летательные аппараты ВВС США до поступления их в крупную серию (а то и до передачи в воинские подразделения) никогда не окрашивались, и потому имели естественный цвет металла, из которого были сделаны. Во многих случаях это был дюралюминий или другой отражающий солнечные лучи (блестящий) материал.

Глава 10. Опять "Бой над Лос-Анжелосом"

Теперь возвратимся немного назад, в 1942 год, к знаменитому "посещению Лос-Анджелоса Неопознанными Летающими Объектами". По этому делу сохранилось порядочно свидетельств, не менее нескольких тысяч, и все эти рассказы изобилуют такими красочными подробностями, которые делают честь сочинениям Жюля Верна или Александра Дюма. Но самое интересное можно обнаружить все же не в этих своеобразных отчетах, опубликованных в пресловутой "Синей Книге", а в воспоминаниях американского астронома Гарольда У. Бандрикса, который в ту "шумную ночь" 25 февраля 1942 года проводил наблюдения за звездным небом из своей домашней обсерватории в Глендейле (пригород Лос-Анджелеса).

"Ровно в 3.00 ночи, — рассказывал астроном, — в небе над горами Сан-Габриэль появился какой-то большой предмет, который я поначалу принял за дирижабль.

— Джон! — позвал я помощника, — посмотри-ка, кажется к нам пожало-вал "баллон" из Порт-Джасинто!

— Нет, сэр, — ответил Джон. — Это никакой не "баллон". Скорость не та.

Через минуту я и сам увидел, что это мог быть только самолет. Но самолет размером с дирижабль! О таких самолетах я никогда не слышал. Я знал, что по ту сторону хребта в пустыне находится какой-то испытательный полигон ВВС, а военные, как известно, горазды на всякие сюрпризы, тем более в это военное время, когда армии позарез требовались новые системы вооружений. Тем временем этот странный самолет медленно проплыл над нами на высоте что-то около шести тысяч футов и направился в сторону Лос-Анджелеса. Я явственно слышал тонкое пение его моторов и видел отблеск выхлопов из выхлопных труб, однако помимо размеров меня также поразила и его форма. У этого странного самолета не было фюзеляжа! Я рассматривал диковинку в самые лучшие бинокли и подзорные трубы, но ни фюзеляжа, ни хвостового оперения не разглядел. То же самое обнаруживал в своих наблюдениях и Джон.

— Чего уж тут удивляться, — заметил мой помощник, когда аппарат удалился от Глендейла на приличное расстояние. — Военные всегда норовили придумать что-то этакое.

Внезапно над городом появились светящиеся облачка, сопровождающиеся громкими хлопками, и только когда небо осветилось лучами прожекторов, я догадался, что это открыли огонь зенитные батареи, расположенные вокруг города. Постепенно грохот канонады нарастал, вскоре все небо покрылось разрывами снарядов.

— Бог ты мой! — прошептал Джон обеспокоено. — Да они же его собьют!

Я ничего не ответил, наблюдая за развитием ситуации. Летательный аппарат увеличил скорость и стал быстро удаляться в сторону океана. Снаряды разрывались гораздо ниже его, и я понял, что зенитчиков сбили с толку его колоссальные размеры — в противном случае объект давно был бы уничтожен. Через двадцать минут он исчез с горизонта и канонада также постепенно смолкла.

Я тотчас позвонил в Лос-Анджелес своему приятелю, служащему местной авиабазы, и он поведал мне о том, какой в городе царит переполох. Тогда я в свою очередь рассказал ему о том, что именно мне довелось разглядеть в свой бинокль: наверняка, заключил я, неопознанный летающий объект, который с таким остервенением обстреливали зенитки — это новый самолет, испытываемый на его авиабазе. Приятель, являвшийся офицером ВВС, вдруг насторожился и попросил меня никому не рассказывать про свои наблюдения, а под утро сам явился ко мне в сопровождении двух офицеров контрразведки. Между мной и этими офицерами состоялся довольно неприятный разговор, контрразведчики почему-то начали его с угроз, чрезмерно при этом напирая на сохранение военной и государственной тайны и угрожая в случае невыполнения их требований всякими санкциями. Мне очень хотелось послать их всех к чертовой матери, но я сдержался — голодранцы есть голодранцы[103]. В конце концов к моему дому приставили вооруженную охрану, и потом еще целый месяц меня навещали высокопоставленные чины, пытаясь все же выяснить, что же конкретного я высмотрел там в звездном небе той злополучной февральской ночью. Вообще-то я их прекрасно понимал, но перегибать палку им тоже не следовало. Меня и моего помощника Джона заставили подписать кучу разных бумаг о неразглашении, но в покое так до самого конца войны не оставили…"

А вот теперь подойдем к этому всему делу с другой стороны. Воспоминания американского астронома были проигнорированы уфологическими "комиссиями" и "симпозиумами", и этому факту способствовало то обстоятельство, что сам Бандрикс никогда не настаивал на своих "показаниях". Он просто вспоминал всё, что происходило в его жизни интересного, но выводов он не собирался делать никаких, и тем более комментировать те события, которые не имели прямого отношения к делу всей его жизни — астрономии. И потому эпизод с "летающей тарелкой", пролетевшей ночью 25 февраля 1942 года над его домом остался всего лишь эпизодом и в прямом, и в переносном смыслах этого слова. Но этот самый эпизод, оставшийся "невостребованным" именитыми уфологами, даже будучи подвергнут законному сомнению, объясняет если не все, то очень многое.

Как уже отмечалось, первый экземпляр нортроповского "летающего крыла" Б-49 был построен к лету 1941 года, но тогда он имел обозначение ХБ-35[104] и был оснащен поршневыми двигателями, приводящими в действие четырехлопастные пропеллеры большого диаметра. В первом же испытательном вылете опытный самолет развил горизонтальную скорость 322 км/ч, но двигатели вскоре планировалось заменить на более мощные, и таким образом увеличить максимальную скорость аппарата почти вдвое. Схема "летающее крыло" оказалась очень перспективной. Самолет получился идеальным с точки зрения аэродинамики, во вместительном крыле-фюзеляже можно было весьма удобно разместить огромное количество топливных баков и бомбового груза, и неудивительно, что создание межконтиненального бомбардировщика, способного доставить смертоносный груз из Америки в Германию или Японию и вернуться обратно, ВВС США заказали именно Джону Нортропу. Однако задача перед конструкторами стояла очень непростая. Доводка самолета сулила трудности во всех областях: в управлении, в аэродинамике, прочности, да и просто в конструкции самих силовых элементов. Ведь до сих пор машин столь необычного вида и конструкции не существовало, и у Нортропа не было возможности опереться хоть на чей-нибудь опыт!

…Испытательная программа, рассчитанная на два года, затянулась на целых пять лет, пока ХБ-35 не переоснастили реактивными двигателями и не переименовали в Б-49. Завод, где изготавливали опытные самолеты, находился в Хоуторне, одном из пригородов Лос-Анджелеса, но все полеты производились на секретном полигоне Роджерс-Драй-Лейк, распо-ложенном в 55 милях от Хоуторна. Напомню, что этот полигон — часть "владений" авиабазы Мьюрок, которая занималась в те годы испытанием практически всех видов перспективной боевой авиатехники, разрабатываемой американскими фирмами.

В конце 1941-го — начале 1942-го года, вплоть до середины марта, несколько "летающих крыльев", вопреки утверждениям Хойта, всё же проходили испытания на этой базе с целью определения эффективности установленных на них приборов ночного пилотирования над морем, в частности испытывался полученный от англичан трофейный немецкий прибор для направления бомбардировщиков по радиолучу, имевший кодовое название "Джи". Полковник Фред Брэтчер, испытывавший ХБ-35, впоследст-вии рассказал о многочисленных трудностях, сопровождавших усовершенствование этого прибора и внедрение его в массовое производство под американской маркой. Англичане на своих самолетах этот прибор использовали вполне успешно, совершая бомбардировки целей на территории Германии, Бельгии и Голландии, однако специфические условия рельефа тихоокеанского побережья США не позволяли американцам применять его со всей эффективностью, на которую они рассчитывали. До тех пор, пока не создали довольно надежную радиолокационную сеть, многие пункты которой размещались на кораблях ВМФ в открытом океане, случалось много разных неприятностей. Так, один ХБ-35 особенно тёмной зимней ночью улетел далеко в океан, и не сумев самостоятельно отыскать дорогу домой, приводнился в 150 милях от берега. Экипаж был спасен, однако бомбардировщик утонул. Другой самолет, под управлением полковника Ричарда Франка, долго блуждал над пустыней, не в силах преодолеть горный массив Сьерра-Невада, пока не "зацепился" за приводной радиомаяк Хатчинсона. Были ещё экстраординарные случаи, едва не приведшие к серьёзным катастрофам, но главным образом нас интересует только первый из рассмотренных. Как мы видим, "летающее крыло" ночью над Лос-Анджелесом — вещь вполне вероятная, было бы невероятным только, если бы военные признали это…

Глава 11. Компетентные свидетели

Итак, совсем немного времени понадобилось для того, чтобы еще больше удостовериться в том, что так разрекламированный западными, а потом и отечественными средствами массовой информации "Розуэлльский инцидент" имеет к инопланетным НЛО весьма слабое отношение, зато к "летающим тарелкам" иного рода — самое непосредственное. "Летающие блинчики" XF-5U существовали на самом деле, они "засветились" и в Розуэлле, и в Мьюроке, где согласно утверждениям именитых уфологов, 3–8 июля 1947 года был зафиксирован "всплеск активности НЛО". Кроме того РОЗУЭЛЛ положил начало самой настоящей "НЛО-лихорадке", продолжающейся и по нынешние времена. "Если хотя бы один человек сказал правду, — написали в своей книге "Инцидент в Розуэлле" Берлитц и Мур, — то, возможно, мы стоим на пороге величайшей сенсации ХХ века — ПЕРВОГО КОНТАКТА С ЖИВЫМИ (ИЛИ МЁРТВЫМИ) НЕЗЕМНЫМИ СУЩЕСТВАМИ…" Как известно, пилот (и конструктор) разбившегося в окрестностях Розуэлла "блинчика" Чарльз Циммерман жив до сих пор, и несмотря на свой довольно преклонный возраст, вполне способен выступить на каком-нибудь конгрессе уфологов со своими показаниями. Вряд ли он сейчас, много лет и даже десятилетий спустя станет врать, но даже если и соврет, то ничего неожиданного в представленную картину не внесёт.

А вот теперь самое время разобраться нам с другим вопросом — как к этому всему наконец отнеслось само правительство США?

"…Не одно десятилетие, начиная с 1947 года, когда мир вдруг заговорил о "летающих тарелках", США оставались ареной жёсткого противостояния американских ВВС и НЛО. Все с интересом ждали, как-то Америка разрешит эту "загадку века"? Но увы, она не разгадана и по сей день".

Это слова знаменитого отечественного уфолога Сергея Аркадьевича Рыбалко, перу которого принадлежит более полутора десятков книг об НЛО и инопланетянах, некоторые из которых стали бестселлерами не только у нас в стране, но и за рубежом, в том числе и в США. Однако этот ученый, правильно уловив суть проблемы в целом, не сумел сделать практически ничего для того, чтобы приблизить окончательный ответ. В своих трудах он приводит бесконечные свидетельства якобы очевидцев, наблюдавших "бесспорные" НЛО, и эти свидетельства без всякого исключения несомненно спорны, невзирая на то, что опрошенные личности порой имели высокие ранги и безупречную (согласно утверждениям всё тех же уфологов!) репутацию. Но никому из исследователей и в голову не приходило подумать о том, ЧЕМ ИМЕННО вызваны эти самые свидетельства!..

Одним из самых первых "официальных" свидетелей, найденным исследователями десятилетия спустя после "Розуэлльского инцидента" и который без лишних проволочек согласился дать показания и позволил использовать своё имя, был лейтенант-полковник в отставке Джез Марселл, в то время офицер разведотдела 509-го авиаполка. Этот человек был высококомпетентным, как утверждается, специалистом, одним из лучших якобы в стране как раз в области авиакатастроф. В видеоинтервью, записанном в 1979 году, Джесси Марселл по поводу собранных им на ферме Брейзела обломков заявил следующее:

"То, что я увидел, не было ни метеозондом, ни самолетом, ни ракетой…"

Относительно экзотических свойств некоторых материалов, из которых состояло большинство обломков, он рассказал примерно следующее:

"…Этот кусок фольги отказывался гореть… Тот предмет ничего не весил и был таким тонким, не толще станиоли на пачке сигарет. Я пробовал согнуть его, но он не гнулся. Понимаете, ВООБЩЕ не гнулся, будто был сделан из стали! Мы даже пробовали сделать на нем вмятину с помощью 16-фунтового (6.5 кг) молота… И все равно на нем не осталось и следа от ударов".

Следует заметить, что во время своей военной карьеры этот человек выполнял множество важных заданий, включая подготовку доклада о первых испытаниях атомной бомбы в СССР в 1949 году, и многие его доклады и заключения ложились на стол к самому президенту Трумэну. Потому трудно даже представить себе, чтобы человек с такой непревзойденной, как нас уверяют, квалификацией и опытом — офицер разведки единственной в мире на тот момент атомной авиагруппы мог так банально ошибиться в определении любого типа обычных обломков, тем более остатков метеозонда с радарным отражателем: обломки, по его словам, были "не с этой земли…"

Да, Марселл ошибиться никак не мог. Он все прекрасно опознал, но вот сказал ли он репортеру в 1979 году ПРАВДУ?

Не добиться нам ПРАВДЫ и еще от одного свидетеля по имени Томас де Босе. Этот человек умер совсем недавно, будучи в генеральском звании (в отставке, конечно), но в том, 1947, году он ходил в полковниках и служил начальником особого отдела в штабе 8-й воздушной армии в Форт-Уэрте, которому подчинялось подразделение, дислоцированное в Розуэлле. Перед самой своей смертью генерал де Босе "признался" в том, что он лично принял 6 июля 1947 года по телефону приказ из Вашингтона с инструкциями командующему 8-й армии генералу Рейми с требованием"…придумать прикрывающую историю, — его слова, — чтобы сбросить с плеч прессу". Отзывы о репутации де Босе не менее хвалебны, чем в случае с Марселлом, даже более. Все, кто знавал бывшего полковника, описывают его как серьёзного, неглупого, делового человека, а не такого, кто мог бы поставить себя или ВВС (смотри выше — самого Верховного главнокомандующего!) в дурацкое положение россказнями о никогда не существовавшем приказе. Ну конечно же, приказ этот был… Однако в любом случае он имел совсем другой вид, потому что де Босе был одним из тех людей в 8-й армии, кто имели канал связи непосредственно с президентом Трумэном, минуя командующего армией и даже самого министра обороны… Но об этом — потом.

Теперь постараемся рассмотреть поближе непонятную чехарду с двумя пресс-релизами, выпущенными в свет (то есть в прессу и далее) 8 июля 1947 года полковником Бланшаром и генералом Рейми. Как известно, второе официальное сообщение начисто опровергает первое. Профессор Джон Куртц, руководитель американского Комитета по научному исследованию паранормальных явлений считает, что все это дело проще пареной репы. Результаты его размышлений на эту тему нашли приют в одной из книжек этого ученого, которая называется весьма заманчиво: "Розуэлльское жульничество". И его версия, в конечном итоге, не лишена в известном смысле вполне известной доли правдоподобности. Вот она.

Глава 12. Проект "Великий Могол"

Во всех книгах по радиологии[105], вышедших у нас в стране после наступлением "оттепели" в Советском Союзе, вызванной "воцарением на престоле" Никиты Сергеевича Хрущева в 1953 году, написано, что еще в далеком 44-м американский геофизик Морис Эвинг начал работы, связанные с вопросами прохождения звуковых волн в верхних слоях атмосферы, и сразу же после окончания войны предложил ВВС США создать довольно эффективную систему по наблюдению за ядерными взрывами вне пределов США, и даже на других концах земного шара. Для этого был разработан целый комплекс специальной аппаратуры для высотных исследовательских шаров-зондов. Эти самые зонды несли в приборном отсеке разнообразные датчики новейшей конструкции, по большей части состоявшие из отражателей радиоволн, изготовленных из тонкой и прочной алюминиевой фольги. В 1946 году этому проекту, получившему кодовое название "GREAT MOGUL" ("Великий Могол") была присвоена высшая категория секретности (присущая исключительно проектам, связанным прямо или косвенно с атомными и космическими разработками) и предоставлены практически неограниченные финансовые средства. Для проверки эффективности системы "Великий Могол" на полигоне Уайт-Сэндс в штате Нью-Мексико проводились испытательные подрывы мощных зарядов обычной взрывчатки. С помощью этой системы велось также наблюдение за серией американских ядерных испытаний в Тихом океане. Датчики "Могола" зарегистрировали первый советский атомный взрыв 9 августа 1949 года. Однако уже в 1950 году проект был свёрнут в связи с якобы техническими сложностями: мощные воздушные потоки, господствующие в верхних слоях атмосферы, постоянно уносили шары-зонды за пределы приёма наземных станций слежения. Падением одного из таких шаров будто бы и явился "Розуэлльский инцидент"…

Когда на территорию ранчо Брейзела упал уникальный сверхсекретный зонд системы "Великий Могол", разведке США срочно потребовалась необычная версия, уводящая в сторону даже от намека о существовании нового суперразведывательного устройства. Тогда-то и была запущена легенда о разбившемся "летающем диске" — ведь слух о "летающих блюдах", появившийся еще в 1938 году благодаря кое-каким способностям к фантазированию у полуграмотного техасского фермера, усиленный в 42-м "боем в небе Лос-Анджеллеса" и оформившиеся с гибелью пилота Мантелла (о котором речь впереди), продолжал возбуждать воображение законопослушных граждан. После того, как это сообщение прошло в средствах массовой информации и все обломки и детали аппарата с пастбища Брейзела были собраны, спецслужбы сделали "обратный ход", заявив, что это был простой метеорологический зонд. В этом и состоит секрет противоречивых публикаций в "Розуэлл дейли рекорд". Но зерно обмана, по версии Куртца, несколько десятилетий спустя дало весьма неожиданные всходы…

Другие версии, приведенные в многочисленных трудах всевозможных анти-уфологов, также не блистают особым остроумием. Гарри Буммель, известный американский журналист и не менее известный скептик по всем вопросам, касающимся всякого рода мифотворчества, утверждает, что вся эта "уфология" была инспирирована самим жителями Розуэлла, чтобы привлечь к своим нуждам внимание общественности — ведь если бы не вовремя подвернувшееся НЛО, то этот маленький и незаметный городок в самой глубине среднезападного захолустья так бы и остался просто безвестным пунктом на карте штата и его несчастные жители не получали бы колоссальнейших доходов с туристов, ныне буквально кишащих в этих местах в поисках следов неуловимых инопланетян. В доказательство своей теории Буммель приводит среди прочих аргументов и тот факт, что среди всех уфологов, одними из первых получивших доступ к рассекреченным материалам по этому делу, было четыре выходца из Розуэлла и еще двое — из рядом расположенного Альбукерке, также получившего от "бума века" свою долю (и довольно изрядную) популярности и прибылей с туристского бизнеса. Углубленного расследования в подкрепление своих наблюдений Буммель, правда, не проводит, но вместо этого он настоятельно рекомендует будущим исследователям ни более ни менее как… "вывести всех этих мошенников на чистую воду!"

Глава 13. Инцидент над Иркутском

Как мы постепенно начинаем замечать, вопрос о происхождении американских "летающих тарелок" вряд ли когда-нибудь получит всё объясняющий ответ, если относиться к нему в традиционном (господствующем уже четверть века) стиле. Эта самопрограммирующаяся игра (другие склонны видеть в этом классический снежный ком) давно перехлестнула своей массированностью границы всякого воображения и прекратить ее, по-видимому, можно только уничтожив весь мир. Зародившись в самой "фантасмагорической", так сказать, стране мира, эта игра быстро перекинулась через океан, а затем распространилась по всему белому свету, впитывая в себя национальные, политические, экономические и прочие особенности регионов, которые подверглись ее нашествию. Когда в начале 1948 года, по преданию, Сталину в очередной раз положили на стол доклад о шумихе в США, связанной с массированным появлением НЛО, он поинтересовался у докладчика:

— Ну и каковы перспективы этого дела, на ваш взгляд, именно для нас?

Пришлось готовить другой доклад, посвященный "национализации" НЛО в масштабах СССР, и уже к весне "у нас" все стало "как у людей", то есть у американцев.

Первое появление "летающего диска" над территорией нашей страны официально зафиксировано 1 марта 1948 года над испытательным полигоном ВВС Карач, расположенным в сорока километрах от Иркутска. На перехват непонятного летающего объекта, имевшего овальную форму и 100–150 метров в поперечнике, вылетело две пары перехватчиков Як-9. Вот как описывает это событие один из советских уфологов Л.В.Фесимович, которому посчастливилось одним из первых "наложить лапу" на документы КГБ после рассекречивания некоторых из них:

"…Около 9 часов вечера над озером Гусиное занялось и стало постепенно расширяться странное зарево. Визуально оценив обстановку, дежурный офицер доложил о явлении на КП части. Зарево продолжало разгораться. Помехи в эфире усилились, затем радиосвязь внезапно прервалась. И в это время в самом центре "зарева" как бы всплыл тёмный и блестящий на гранях диск колоссальных размеров. С боковой полосы стартовала четверка "яков" с приказом посадить объект на ВПП (взлетно-посадочную полосу) — командир был уверен, что это какой-то новый американский самолет-разведчик. "Яки" по очереди заходили на этот странный объект, который, по данным радиолокационного наблюдения, находился в 5 километрах от аэродрома, но он с завидной лёгкостью уворачивался, хотя был размерами с хороший пароход. Связи с перехватчиками по-прежнему не было, и тогда было решено пустить сигнальные ракеты — сигнал на уничтожение объекта. "Яки" стали стрелять из своих пушек, однако безрезультатно. Внезапно от объекта к одному из самолетов, пролетевшему слишком близко, протянулся тоненький лучик света, "як" взорвался в воздухе и обломки его упали в лес (пилот — лейтенант Макаренко — погиб). Остальные шарахнулись в стороны, а тем временем диск, облетев полигон по кругу, спокойно удалился в северном направлении и через некоторое время исчез за горизонтом…"

Этот без всякого сомнения интересный случай можно считать первым официально зарегистрированным, но далеко, конечно, не последним. В послеперестроечные годы КГБ предоставило нашим отечественным уфологам поистине бесценный сюрприз: рассекреченные рапорты, донесения, дежурные журналы и даже доклады, в которых было зафиксировано неподдающееся никакому учёту число наблюдений НЛО над советскими военными объектами. Помимо этого откуда-то вдруг появились бесконечные тома воспоминаний очевидцев, "вынужденных молчать во время прохождения службы, но сегодня имеющих что РАССКАЗАТЬ современным исследователям…" (С.А.Ребристый. "Время раскрывает тайны".)

Американский сценарий повторялся и над Одной Шестой Частью Суши. Про случай под Иркутском нашей общественности стало известно сразу же после вышеизложенного происшествия 3 июня 1948 года. Более того — в 1953-м, сразу же после смерти Сталина, у нас в стране была переведена и распространена поистине "пролетарским" тиражом — 500 тыс. экз. — книга небезызвестного американского астронома (и по совместительству участника сверхсекретной организации "Маджестик-12") Дональда Мензеля "О летающих тарелках", написанная всего за год до этого. Как полуофициально объяснила любопытным наша пропаганда, книга была выпущена в СССР с одной-единственной целью: свести к минимуму интерес населения к НЛО, объяснив этот феномен самыми обычными природными явлениями, оптическим обманом, иллюзиями и т. д. и т. п.

"Однако вышло все наоборот. — продолжает Ребристый. — Думающих людей эта неубедительная книга не только не оттолкнула от проблемы НЛО, а наоборот — притянула. Количество "исследователей" росло как на дрожжах. Такие известные ученые, как. Ф.Ю.Зигель, Ю.А.Фомин и П.А.Кузнецов, которые поначалу скептически относились к феномену НЛО, впоследствии сделались самыми последовательными и горячими его популяризаторами".

Ну а как же иначе? Если С.А.Ребристый считает, что наше собственное правительство было МЕНЕЕ ДУМАЮЩИМ, чем "популяризаторы" Зигель, Фомин и Кузнецов, которые для распространения идей материальности НЛО могут использовать лишь язык, весьма близкий к языку жестов, то тогда стоит только удивляться тому, как после этого коммунисты умудрились удержаться у власти еще почти сорок лет. Любому человеку, тем более проживающему в государстве с тоталитарным режимом, ясно, что официально опровергаемые правительством события имеют наибольшую достоверность. И коли уж это ясно ЛЮБОМУ, то таким "дурням" и "бездарям" как Сталин, Хрущёв, Брежнев этого было никак не постичь. Кроме Мензеля подобные книги в Америке написали еще многие учёные скептики, но нашим владыкам почему-то понадобился авторитет именно этого человека, облеченного доверием всего американского руководства (имеется в виду "Маджестик-12"). Но это вовсе неудивительно, особенно в свете того факта, что Дональд Мензель был самым натуральным образом причастен к утечке "атомной" информации в СССР. Но об этом — в другой раз.

Часть 2. Политика

"…Ребята, если вы когда-нибудь молитесь, то молитесь сейчас только за меня. Не знаю, падал ли на вас когда-нибудь стог сена, но, когда они мне вчера сказали, ЧТО произошло, мне показалось, что на меня обрушились Луна, звёзды, и все планеты".

(Из разговора вице-президента администрации Ф.Д. Рузвельта — Гарри Трумэна с журналистами 13 апреля 1945 года, на следующий же день после внезапной смерти президента).

Глава 1. Сенатор Барри Голдуотер

…В уфологической среде ходит довольно сильная легенда о том, как в 1964 году некий Барри Голдуотер, член сенатского комитета по делам разведки, по пути из Вашингтона в Калифорнию якобы сделал остановку на авиабазе Райт-Паттерсон, где по преданию в некоем "Ангаре-18" находятся захваченные в разные времена военными инопланетные диски и тела самих инопланетян. В то время этой базой командовал один из ближайших друзей сенатора — генерал авиации Кертис Лемэй. Голдуотер сообщил Лемэю, что он хочет своими собственными глазами лицезреть то, о чем столько лет уже твердит народная молва. Но стоило только генералу услыхать эту просьбу, как он"…изменился в лице! Ответ его был столь же краток, сколь категоричен: "чёрт побери, Барри! Никак нельзя! Я не имею права туда войти, ты не имеешь права, так что даже и не проси!" (В.Блюн. "Я всегда это знал").

"Такого рода рассказы, — пишет в своих сочинениях белорусский уфолог Илья Бабейко, — приводятся во многих книгах американских исследователей. Опровержений же от самого Голдуотера никто никогда не слышал. Как обычно, авторы в конце или начале своих книг выражают признательность достопочтимому сенатору за предоставленную возможность использовать интересующие их материалы, а в приложениях даже помещают письма сенатора. Приведу выдержку из письма Барри Голдуотера одному своему коллеге и я. Письмо было написано Голдуотером 19 октября 1981 года, и в нем среди прочей шелухи промелькнула одна такая довольно любопытная строка:

"Я давно оставил надежду получить доступ в так называемую "Голубую Палату" на авиабазе Райт-Паттерсон — после стольких отказов от разных начальников я попросту от этого дела отступился…"

А что говорят эти "разные" начальники? На запросы представителя печати и уфологов Пентагон отвечает односложно:

"НА АВИАЦИОННОЙ БАЗЕ РАЙТ-ПАТТЕРСОН "АНГАРА № 18" НЕТ!"

Хотя всем уфологам всего мира ПРЕКРАСНО известно, что "Голубая Палата" (расположенная именно в "Ангаре-18") представляет собой своеобразный музей, хранящий искусственные предметы из "летающих тарелок" и подобранные трупы инопланетян из Розуэлла!"

От чего шли, к тому, что называется, и пришли. Если бы сенатор Голдуотер был уфологом, он от своей навязчивой идеи лицезреть эту пресловутую "кунсткамеру" на авиабазе Райт-Паттерсон ясное дело, так просто не отступился бы. Особенно если попытаться хоть чуть-чуть понять, что это был за тип, и в какие именно времена все это происходило.

Глава 2. Барри Голдуотер и Линдон Джонсон

Как известно, 1964 год — последний год "невольного" пребывания "на троне" бывшего вице-президента администрации убитого неведомыми террористами Кеннеди — Линдона Джонсона[106]. В документах, посвященных деятельности таинственной группы "Маджестик-12" прямо указывается на то, что президент Кеннеди самым натуральным образом пал жертвой именно своего рокового намерения рассекретить всё, что связано с НЛО в целом и с Розуэллом в частности. "Дж. Ф. Кеннеди считал, — пишет Леонард Стрингфилд в одном из своих многочисленных трудов, посвященных "летающим тарелкам", — что население страны примет факт инопланетного присутствия без всякой неуместной паники. Он верил в силу человеческого духа, в его способности разобраться в любой проблеме, и считал, что народ в любом случае имеет полное право знать истину… Но так не считали сами инопланетяне!"

Стрингфилд, являвшийся близким другом и первейшим соратником главного американского уфолога Аллена Хайнека, без тени всякой иронии заявлял, что инопланетяне"…вступили в контакт с незадолго до этого созданной "Маджестик-12" и самым натуральным образом диктовали ему свою волю" . Это-то самые инопланетяне и потребовали немедленного убийства Дж. Ф. Кеннеди, и заказ этот был немедленно исполнен — у ЦРУ, как известно, всегда найдется масса способов и методов для того, чтобы убрать ненужного человека; ликвидировали по "приказу свыше" также известную кинозвезду Мерилин Монро, которая являлась любовницей президента и "переняла у него тайну по эстафете". Много кто ещё был убит за свой неумеренный интерес ко "вселенским тайнам", среди которых был и Форрестол — министр обороны при Трумэне, и директор ЦРУ Уильям Колби ("правивший" этой организацией с 1973 по 1976 г.), и брат убитого президента Кеннеди — министр юстиции сенатор Роберт Кеннеди, но не было среди них заместителя убитого президента, который знал о "Маджестик-12" не меньше своего безвременно почившего патрона, а то и больше него, если верить некоторым совсем недавно раскрытым документам.

…Линдон Джонсон пришел к власти не совсем традиционным путём — путём автоматического назначения на пост президента после смерти предшественника — и в этом его карьера подобна карьере Гарри Трумэна, "крёстного отца "MJ-12". Да что говорить, даже своим вице-президентством он целиком и полностью был обязан только Кеннеди, который тащил своего приятеля за собою по лестнице к политическому Олимпу с самой войны. Биограф Джонсона — его советник Эрик Гоулдман, пишет по этому поводу так:

"Линдон Джонсон вошел в Белый дом неприветствуемым и исполнял в нём свои обязанности нелюбимым. И только однажды к нему были проявлены теплота и в некотором смысле любовь — это когда он объявил стране, что покидает президентский пост…"

С первого же дня своего пребывания в Белом Доме новоявленный президент Джонсон развил бурную деятельность. Уже в течение первой недели он провел беседы со многими видными политическими деятелями обеих партий, сенаторами, конгрессменами, и т. д. и т. п. 5 декабря 1963 года Джонсон встретился с Голдуотером, сенатором от штата Аризона, бывшим генералом ВВС, курировавшим некогда многие сверхсекретные проекты Пентагона. О чём была эта беседа, доподлинно (в отличие от бесед с остальными деятелями) неизвестно, однако сразу же после этого Голдуотер отправляется в свою штаб-квартиру в Фениксе, штат Аризона, и появляется снова в Вашингтоне только перед Рождеством. Конечно, само по себе это еще ни о чем таком не говорит, но следует заметить, что именно в этот промежуток времени над авиабазами ВВС, расположенными в пустынях Аризоны, Калифорнии и Нью-Мексико наблюдается "всплеск активности" "летающих тарелок" — уфологическая история пополнилась наиболее значительными случаями наблюдений НЛО за все 60-е годы, самые известные из них: "Инцидент в Чайна-Лейк" (9 декабря, Калифорния), "Видения в Ногалесе и Бисби" (15 декабря, Аризона), "Происшествие на Рио-Гранде" (18 декабря, Нью-Мексико).

Тем временем "свежеиспеченный" президент Джонсон вовсю пытается упрочить свои позиции в Белом Доме. Стране было официально объявлено, что новый президент считает своим первейшим долгом перед памятью погибшего лидера завершить обещанную его предшественником программу широких социальных реформ и преобразований. Джонсон довольно оперативно провел через Конгресс многие реформы, в том числе и Закон о гражданских правах и свободе информации, которым был одержим Дж. Ф. Кеннеди. Бывший советник Кеннеди — Уолтер Липпман, с которым у Джонсона сложились, вопреки общему мнению, очень хорошие отношения, отметил активность нового президента, заявив впоследствии, что тот "выполнил абсолютно всё то, что намеревался выполнить президент Кеннеди, а также ещё много того, что Кеннеди вряд ли смог бы сделать, если бы оставался в живых". Подпевалой ему в этом деле приходится и министр обороны Роберт Макнамара[107] — по словам Макнамары, произнесенным им на публичном выступлении в Аннаполисе, "…президент Линдон Джонсон немало способствовал начатому Кеннеди усилению обороны страны перед лицом внешних врагов…" Теперь-то ясно, чему именно радовался министр обороны тогда — именно в 1964 году созданное им тремя годами раньше (еще при Кеннеди) Разведывательное управление министерства обороны (РУМО) получило наконец дополнительные ассигнования в размере 200 млн. долларов. Являясь, в отличие от Джонсона, республиканцем, Роберт Макнамара тем не менее немало способствовал победе Джонсона в выборах на второй срок в 1964 году, чего нельзя сказать о Голдуотере. Или почти нельзя.

Официальная историография неустанно твердит нам о том, что сенатор Голдуотер широко известен своими крайне реакционными взглядами на отношение США к СССР, граничащими с расизмом и даже с фашизмом. Республиканские лидеры были полны такой горячей решимости нанести поражение "нелюбимому народом" Джонсону на выборах 1964 года, что вполне обоснованно, по утверждению биографов сенатора, сделали ставку на такую со всех сторон подходящую для этих целей личность, как Голдуотер. На национальном съезде республиканской партии, собравшемся в Сан-Франциско 19 июля 1964 года, сенатор из Аризоны стал кандидатом на пост президента. Радио и телевидение разнесли по всей стране политическое кредо республиканского кандидата, суть которого сводилась к следующему тезису: "Экстремизм при защите свободы не является злом. Умеренность в достижении справедливости не является добродетелью" . Попутно Голдуотер прошелся по личности бывшего президента Эйзенхауэра, обозвав его "преданным и сознательным агентом коммунистического заговора" (что, конечно же, являлось чушью в самой первой инстанции, и это прекрасно понимали все, включая самых отсталых фермеров в той же Аризоне). Досталось от Голдуотера и народному любимцу Кеннеди, и самому Джонсону, а всю демократическую партию он публично обозвал "шайкой воров и взяточников, одержимых идеей власти". Но кроме всего этого он не обещал стране в случае своего избрания абсолютно ничего нового, и открыто заявлял об этом. Когда его спросили, как он намерен действовать в направлении ненужной секретности, которой военные окутали свои махинации по чересчур затянувшемуся созданию нового вида вооружений, основанного на использовании технологий захваченных ими в разные времена НЛО, Голдуотер ответил чётко и ясно:

— Не смешите меня, господа! Никаких "летающих тарелок" в природе не существует, мне ли не знать об этом наверняка?

И хотя Голдуотер так и не разъяснил заинтересованным природу своей такой потрясающей "осведомленности", это был единственный пункт, по которому у кандидата Голдуотера с президентом Джонсоном не возникало никаких разногласий. Во всем остальном он вел себя как самый настоящий политический самоубийца. "Я не беру на себя обязательство содействовать повышению благосостояния американского народа, — разъяснял он в размноженной миллионными тиражами предвыборной брошюре "Совесть консерватора", — поскольку моей целью является не принятие законов, а их всеобщая отмена!" И вот такой кандидат рассчитывал на избрание в президенты! Не удивительно, что он провалился по всем пунктам.

Состоявшиеся 3 ноября 1964 года президентские выборы показали, что "нелюбимый народом" Джонсон победил "реформатора" Голдуотера с колоссальным перевесом почти в 16 млн. голосов (42 млн. против 26-ти). С таким перевесом не побеждал за всю историю Соединенных Штатов НИ ОДИН американский президент. Но самое интересное в итоге заключалось в том, что ни один из остальных кандидатов, помимо Джонсона и Голдуотера, не набрал и десятой части отданных за этих двух лидеров голосов!

Глава 3. "Серебряная звезда" Линдона Джонсона

Неожиданные повороты американской истории имели место в разные времена, они всегда вызывали живой интерес у публики, многократно обсуждались в прессе, в литературе, в научных даже кругах, но всегда воспринимались как само собой разумеющееся, без всяких "если бы…" — по принципу "кто старое помянет". Вот и это необъяснимое даже профессиональными аналитиками событие в конце концов заняло свое почетное место на широкой полке мировой политической кунсткамеры. Голдуотер после такого сокрушительного, на первый взгляд, поражения никогда больше не выставлял свою кандидатуру на президентский пост, но провел в Сенате всю свою оставшуюся жизнь. В Пентагоне, естественно, он также был своим человеком. Конечно, не каждый сенатор облечен доверием военных, но напомню, что Голдуотер во все времена слыл на Капитолийском холме самым главным "ястребом" [108], он участвовал в претворении в жизнь всех военных программ министерства обороны страны. И тут вдруг этот выдающийся во всех отношениях человек как-то скромно, и даже стыдливо утверждает, что военные не пустили его в какую-то там несчастную "Голубую Палату"…

Сам этот факт начисто опровергает существование этой самой "Голубой Палаты" вместе с инопланетным музеем, якобы устроенном в ней. Можно полагать, что если бы там на самом деле было что смотреть, то такого воинственно настроенного специалиста давно бы туда пустили хотя бы для того, чтобы поумерить его пыл. Но странное дело — тут Голдуотер заявляет во всеуслышание, что никаких "летающих тарелок" в природе не существует, а буквально через несколько недель рвется в "Англар-18", чтобы "хоть глазком глянуть" на то, что он так эффектно оп-ровергал перед избирателями до этого. Да еще и оставляет нам свои воспоминания по этому поводу. Уфологи вцепились в этот факт как голодные собаки в сочную кость и одним махом проглотили ее, даже не поперхнувшись. Если Дж. Ф.Кеннеди в свое время и обещал своим налогоплательщикам распахнуть перед ними ворота пресловутого "Ангара-18", то Линдон Джонсон, который"…претворил в жизнь все начинания Кеннеди", даже не заикнулся об этом. Ничего не обещал своим избирателям на этот счет и Голдуотер, хотя у него имелся великолепный шанс хоть что-то пообещать и тем самым хотя бы немного ослабить позиции конкурента. Ведь Голдуотер — не просто сенатор, облеченный доверием усадившего его в Вашингтоне народа, он в другом случае и сам — народ, но облеченный теперь уже доверием президента, в данном случае Л.Джонсона. И пусть это на первый взгляд покажется неправдоподобным, но тем не менее это так. Бывшие соперники за обладание президентской властью и враги по политическим партиям в жизни были связаны одним общим делом, корни которого уводят нас в далёкие-предалёкие военные годы…

Линдон Джонсон — президент, который победил на выборах вопреки всяким прогнозам. Конечно, у Голдуотера шансов было еще меньше, но в год выборов ни демократы, ни республиканцы, как это ни странно, не смогли отыскать в своих рядах кандидатов получше. Такого в истории Соединенных Штатов ещё не бывало. И потому вполне естественно напрашивается вывод о самом банальном…СГОВОРЕ.

Сговор есть сговор, как ни крути, причем совершенно независимо от того, какие именно цели преследует. Судьи сговариваются с адвокатами, прокуроры с преступниками, сборщики налогов с налогоплательщиками, а проститутки — с клиентами, и не всегда всё так противозаконно, как выглядит на первый взгляд. Но о чём могла сговариваться высшая политическая элита США именно в 1964 году? Кому потребовалось задержать столь никчемного Джонсона в Белом доме на повторный срок? Об этом по боль-шей части остается только догадываться, но самое главное ясно и без этих гаданий. Голдуотер в 1964 году и не собирался всерьёз становиться президентом США, ему было и так хорошо, выражаясь простым языком, если судить хотя бы по томам его мемуаров, но в большей степени — по взлётам его политической карьеры. А от Линдона Джонсона сенатор и так получал всё что хотел, потому что имел прекрасную возможность самым натуральным образом шантажировать его.

Пытаясь уяснить себе сущность тайных связей между этими двумя политическими противниками, достаточно покопаться в биографиях одного и другого более тщательным образом, и тогда можно открыть для себя невероятные вещи. Уточняю: невероятные только ДЛЯ СЕБЯ, потому что для специалистов, в достаточной степени интересующихся жизнедеятельностью американских политиков, эти факты секрета не представляют никакого — самое главное можно найти в книге, разошедшейся в своё время по миру многотысячными тиражами. Как Голдуотер, так и Джонсон воевали на Тихом океане во время второй мировой войны, и оба они были так или иначе замешаны в одном событии, которое получило некоторую огласку только спустя десятилетия.

Общеизвестно, что Л.Джонсон был первым американским правительственным чиновником, надевшим военную форму после вступления США во вторую мировую войну в 1941 году, а также он был одним из немногих политических деятелей страны, награжденных настоящим боевым орденом. По-видимому, именно этими обстоятельствами объясняется и то, что после окончания войны карьера Джонсона, не обладавшего никакими видимыми способностями к разумному руководству, пошла неуклонно вверх. Если учесть еще, что там же на фронте будущий президент познакомился и с Кеннеди, который потянул его за собой по служебной лестнице, то можно сказать, что участие в боевых действиях очень и очень помогло Джонсону как политику. Однако во всех источниках, до которых мы "дотрагиваемся" в своем стремлении докопаться до истины, роль будущего президента в боевой операции, за которую он получил свой первый (и единственный) орден "Серебряная Звезда проявляется несколько расплывчато. Весной 1942 года бомбардировщик Б-26, на борту которого находился Линдон Джонсон, якобы совершал бомбометание по японским позициям в районе города Джоуштара на Новой Гвинее. Внезапно американский самолет атаковали японские истребители, но экипаж Б-26 все же выполнил задание, уничтожил цель, принял воздушный бой с превосходящим противником и оторвавшись от преследования, благополучно вернулся на базу…

Но самое интересное ждет нас впереди. Существенное дополнение к информации по этому делу можно найти в газете, прием не в простой захолустной газетенке, а в самом что ни на есть известном американским издании — "Нью-Йорк гералд трибюн". В номере, датированном 17 октября 1966 года было опубликовано письмо одного из ветеранов (Вальтер Эндрюс), также воевавшего на Новой Гвинее в 1942 году, который не побоялся разоблачить давний "подвиг" своего президента. И, к слову сказать, опровержения на это самое письмо со стороны Белого дома так никогда и не последовало, что даёт все основания полагать, что описанные в нем рассуждения и факты были достоверными. Однако это никак не объясняет того обстоятельства, что содержание этого письма не попало ни в один труд, посвященный 36-му американскому президенту, ни в негативный, ни тем более в позитивный…

"В тот день, — говорится в письме, — Линдон Джонсон летел пассажиром невооруженного бомбардировщика Б-26, который подвергся нападению случайного японского истребителя. Бомбардировщику, превосходившему без бомбовой нагрузки в скорости любой вражеский самолет, легко удалось оторваться от преследователя, не в ступая в бой. Следует сказать, что Джонсон летел на нем в качестве представителя президента Рузвельта… и именно в связи с его особым статусом пилот бомбардировщика не вступил в бой. Но поскольку ни один из членов экипажа не получил за этот инцидент вообще никакой награды, то спрашивается, что же такого сделал бывший капитан 2-го ранга Линдон Джонсон, пассажир этого самолета, чтобы заслужить такую награду?!"

Итак, с этим всё начало проясняться. Не опровергнутая официально статья с таким весьма интересным содержанием самым наглядным образом проиллюстрировала известный тезис о том, что "молчание — знак согласия", и могла теперь навести на некоторые раздумья любого человека, пытающегося разобраться с проблемой "летающих тарелок". Линдон Джонсон, как и всякий глава государства в мире, имел доступ к любым государственным секретам любой степени, и никому бы, конечно, не показалось странным, что президент лишил доступа к этим секретам своего недавнего злейшего конкурента, поносившего и его самого, и всю его политическую партию самыми последними словами при всем честном народе, публично. Однако в политике не всегда все так просто, как кажется на первый взгляд.

Никто не посмеет сейчас отрицать того, что второй четырёхлетний срок президентства Джонсона в корне отличается от одного-единственного года пребывания его у власти в качестве назначенного конституцией преемника погибшего от пули анонимного убийцы Кеннеди. И без тени всякого удивления можно отметить тот факт, что всё, к чему призывал в своей предвыборной кампании сенатор Голдуотер, начало претворяться в жизнь именно при "повторном" правлении Джонсона, хотя перед выборами он обещал всем совсем другое, по крайней мере во внешней политике (СССР, Вьетнам, проблема стран "третьего мира" и прочее) — несомненно.

Однако вернемся к нашим баранам, как говаривал Панург. Биография самого Голдуотера гораздо краше, если так можно выразиться, нежели его "нелюбимого народом" соперника. Он также, как и Джонсон, побывал на фронтах второй мировой, но свои боевые награды получил за более конкретные дела. В 1942 году Голдуотер командовал эскадроном бомбардировщиков Б-26 на Новой Гвинее, и не его вина, что возглавляемое им под-разделение несло от зенитного огня японцев слишком большие потери — в этом нужно было винить не командира, а конструкторов авиатехники, поставляемой в том году на фронт. Б-26, несмотря на свою высокую скорость полета, абсолютно не были приспособлены для войны в тропических широтах, и когда эти самолеты наконец убрали с Новой Гвинеи, заменив их более совершенными машинами, будущий сенатор показал миру, как нужно воевать над сушей и над морем. Не стоит слишком останавливаться на заслугах Голдуотера перед Америкой в борьбе с коварными японцами — ими кишат все тома, посвященные этому воину-политику. Наше внимание стоит акцентировать только на одном лишь факте, якобы незамеченном историками, но поставившем большую и жирную точку на волнующей нас проблеме. Этот факт сообщает нам о том, что именно Голдуотер и подписал ходатайство о представлении капитана Линдона Джонсона к награждению его "Серебряной Звездой" — для молодого, только-только одевшего военную форму политика (незадолго перед началом войны Линдон Джонсон был избран членом палаты представителей Конгресса США) эта награда была в то время важнее всего на свете. Учитывая бесцеремонность будущего "ястреба" Голдуотера в любых вопросах, касающихся нужных ему лиц и всякое отсутствие щепетильности относительно собственной репутации у Джонсона, можно прекрасно понять, что эти две выдающиеся личности попросту между собой сделку. Чисто по-американски это можно понять: обладавшему многомиллионным фамильным состоянием Джонсону для успешной политической карьеры не хватало только ордена за боевые заслуги, который заработать на фронте, не рискуя при этом собственной головой, было просто невозможно. На передовой 33-х летний капитан ВВС задерживаться надолго не собирался — тут-то ему и повстречался другой капитан, которому после войны как воздух нужен был свой человек в Вашингтоне — Голдуотер уже тогда метил на место повыше, чем ему могли обеспечить скудные средства отца, владельца провинциального галантерейного магазинчика. Комментарии, как говорится, излишни. Никогда не заглядывавший в будущее дальше своего носа, но всегда мечтавший пофорсить перед окружающими высокими званиями и постами, пышущий здоровьем красавчик Линдон Джонсон сам того не ведая (поначалу) отдал себя в лапы самого настоящего афериста. В конце концов много лет спустя этот "военный подвиг" вышел ему немного боком (имеется в виду газетная публикация в "Нью-Йорк гералд трибюн", появившаяся в самый неподходящий для карьеры Джонсона момент), однако случилось это, ясно, никак не по умыслу самого Голдуотера. Невзирая на колоссальную разницу в политической ориентации, Джонсон впоследствии немало помог туповатому (по политическим меркам) лётчику на пути из захолустной Аризоны в Вашингтон. Как в свое время тот помог ему стать Героем Войны, так и Джонсон содействовал годы спустя зачислению майора Голдуотера в Военно-воздушную академию. И до тех самых пор, пока злополучное письмо какого-то "злопыхателя" не попало в газету, неудачливый преемник Джона Кеннеди тащил свой "крест" за собою по тропам политической Голгофы год за годом, десятилетие за десятилетием… И когда кто-то вдруг заявляет, что сенатору, чуть было не ставшему президентом, не было разрешено ознакомиться с какой-то там государственной тайной, которая не являлась секретом даже для самого захудалого уфолога, то любому здравомыслящему человеку верится в это с превеликим трудом. Другое дело, что там просто не с чем было знакомиться.

Глава 4. Тяжёлые раздумья президента Трумэна

Для того, чтобы хоть как-то объяснить, зачем именно правительству США понадобилась вся эта шумиха вокруг НЛО, вовсе незачем пытаться разобраться абсолютно во всех нюансах отношений Запада с Востоком в самые начальные годы "холодной войны" — в годы, когда и зародилась вся эта шумиха. В этом деле можно ограничиться простым пролистыванием некоторых книжек, рассказывающих про "крёстного отца" НЛО — американского президента Гарри Трумэна. Самый поверхностный анализ личности этого человека может помочь уяснить основные причины поведения Трумэна в случае с "Розуэлльским инцидентом". Ведь, в сущности, никакого инцидента-то и не было, а были только целые кипы всевозможных пожелтевших и запудренных архивной пылью бумажек, на которых мы сейчас и можем прочитать красочные рассказы множества людей, не подтвержденные ни фактически, ни даже теоретически ничем (АБСОЛЮТНО НИЧЕМ), но зато неоднократно и безуспешно опровергавшихся правительством… Между тем, как уже упоминалось, каждому дураку известно, что любое официальное опровержение правительства по любому вопросу есть прямая линия внешней и внутренней политики любого государства, даже такого сверхдемократического (в прямом смысле) как Соединенные Штаты Америки. Если кто этого не знает, то ему будет интересно наконец узнать, что американский президент — должность выборная, и ВРАТЬ КОНКРЕТНО тем людям, которые его на эту должность избирают, он по Конституции фактически не имеет права, даже если это враньё можно покрыть необходимостью сохранения государственной тайны. Стоит вспомнить только, чем закончили свою карьеру такие лидеры, как Эйзенхауэр и Никсон, особенно первый — национальный герой Америки с большой буквы, ее символ, можно сказать. Он даже не наврал, а просто скрыл[109], действуя, несомненно в интересах Америки, но поплатился на всю оставшуюся жизнь. Так что не стоит думать, что есть на свете такие государственные секреты, ради которых хоть один президент Америки стал бы скрывать правду об инопланетянах, заявляя, что ему об этом, дескать, совершенно ничего не известно… Если правда уж всплыла (а в этом все уфологи мира почему-то не сомневаются нисколько), то ее следует не скрывать, о во всеуслышание объявить не подлежащей разглашению. Но Трумэн и все остальные президенты после него все теми же уфологами публично были объявлены лжецами, что само по себе уже должно этих президентов хоть к чему-то обязывать…

Итак, самым первым в списке лжецов по поводу НЛО оказался именно президент Трумэн. Рузвельт оставил в наследство этому "невольному" властелину мира самое страшное оружие ХХ века — атомную бомбу, однако инструкцию насчет ее применения он сочинить не успел. Вопреки уверениям более поздних историков и аналитиков о том, что бывший вице-президент без тени всякого сомнения "нажал на атомную кнопку", приказав разбомбить два японских города, сейчас прекрасно известно, что сделали за него это совсем другие люди — советники и соратники Рузвельта, доставшиеся новому президенту вместе с атомной бомбой от своего знаменитого предшественника. Но вскоре все они поплатились за это — Трумэн их безжалостно вытурил из Белого дома на улицу, заменив своими людьми, которые дурацких советов новому президенту не давали, а давали только умные (что и позволило ему, кроме всего прочего, впоследствии быть избранным, подобно Линдону Джонсону, на второй президентский срок вопреки всяким прогнозам).

Наведя порядок "у себя во дворе", президент Трумэн с помощью собственной разведки и контрразведки уяснил, что атомная бомба сама по себе для русских секретом уже не является, и что монополия на новый вид оружия потеряна раз и навсегда, хотя до первого советского испытания оставалось еще более трех лет. Справившись с этим соображением, Трумэн стал прикидывать, каким образом лучше всего следует исправить "ошибки", допущенные его предшественником Рузвельтом в построении отношений между США и СССР. Разгромив и подчинив американским экономическим (и политическим) интересам Британскую империю, Рузвельт нисколько не позаботился о том, чтобы хоть как-то нейтрализовать и непомерно возросшие за годы войны внешнеполитические амбиции Сталина — удивительно, но несмотря на свою потрясающую сообразительность, он попросту недооценил степени хитрости и наглости своего бывшего союзника по антигитлеровской коалиции, о чем прекрасно может свидетельствовать хотя бы тот факт, с какой легкостью русские умудрились стащить американские суперсекретные атомные разработки прямо из лабораторий[110].

Хоть Трумэн и не слыл особо прожженным политиком и более-менее прозорливым мыслителем, он все же очень быстро понял, что с окончанием второй мировой войны окружающий мир существенно изменился, и практиковавшиеся доселе способы и методы достижения каких бы то ни было политических целей и результатов безнадёжно устарели. Это в полной мере относилось и к самой атомной бомбе. Хоть Трумэн и заявлял открыто и во всеуслышание, что именно ЕМУ выпала честь открыть "атомную эру", но он понимал, что лично ему тут гордиться абсолютно нечем. Менять соотношение сил между Западом и Востоком следовало другими средствами. Но какие средства еще могли иметься у американцев помимо чисто силовых методов, какое еще такое чудо-оружие можно попытаться изобрести без опасения, что его тут же не стибрят пронырливые сталинские агенты, против засилья которых в условиях американской демократии бороться было попросту невозможно, опасно, да и глупо?

Можно долго спорить о том, насколько плохим (или хорошим) президентом для самих американцев был Гарри Трумэн, и чего хорошего (или плохого) он сделал для своей страны — в конце концов это компетенция политиков, экономистов и прочей склонной к анализу исторических процессов братии. Наша задача гораздо проще: выяснить, что именно пред-принял президент Трумэн для того, чтобы вселить в своих сограждан уверенность в том, что бывшие союзники Америки во второй мировой войне не захотят в один прекрасный момент изменить в этой же Америке политический строй в соответствии с неокоммунистическими доктринами глобальных устремлений непредсказуемого Сталина?

Глава 5. Трумэн наводит порядок

Итак, Трумэну позарез нужно было новое оружие взамен мгновенно устаревшей ещё в момент разработки атомной бомбы. Он-то понимал, что отныне Советы, даже обладая точно такой же бомбой, вряд ли осмелятся начать новую войну за передел мира — после 1945 года у СССР, в отличие от при любом раскладе богатой и сильной Америки, не было никаких шансов, нужно было только не провоцировать Советы на новую войну, и постепенно они загнутся сами по себе. Но рядовые налогоплательщики, на которых, собственно, и держится любое демократическое государство, этого не понимали — они просто не хотели этого понимать. Конечно, наличие военной угрозы, хоть и мифической, играло на руку военно-промышленному комплексу, который за время войны почуял вкус поживы и с ее окончанием никак не хотел останавливаться в производстве приносящих колоссальный доход вооружений, и президент предвидел, что ему просто-напросто не позволят успокоиться. Лавировать же между пацифистами, в немалой степени подпитывающимися идеями коммунистов, и пентагоновскими "ястребами", которые кроме денег, получаемых от военных концернов и славы в будущих сражениях ничего и знать не хотели, для него было невыносимо. Да, он всегда хотел стать президентом Америки (вопреки собственным заявлениям, в том числе и официальным), но у него не было ни энергии Линкольна, ни ума Рузвельта, ни популярности Вашингтона. Его вполне устраивало тихое и спокойное существование, которым отметили себя такие президенты, как Тафт, например, или Гардинг (при последнем, кстати, бывший лавочник Трумэн и начал когда-то свою незаметную до поры до времени карьеру). Теперь невооруженным глазом видно, что новоиспеченного президента терзали вполне понятные сомнения по поводу своего недалекого будущего. Если бы он сделался президентом до войны, все было бы гораздо проще. Но ему (как он сам выражался) довелось открыть "Новую Эру", к чему он совсем якобы не был готов. Для того, чтобы угодить всемогущим военным концернам, от которых тогда уже очень многое зависело, он оставил в своей администрации одного-единственного высшего чина — адмирала Форрестолла, министра военно-морского флота. Через некоторое время Трумэн даже сделал его министром обороны, хотя было прекрасно видно, что адмирал потихоньку сходит с ума. Еще при Рузвельте Форрестол подавал все признаки психопата, а после окончания боевых действий на Тихом океане, по словам бывшего вице-президента Г.Уоллеса, "находился на грани полного помешательства". Многие удивлялись тому, что Форрестол пользовался наибольшим доверием нового президента, но были и такие, кто в этом не видел ничего противоестественного. Близкий друг адмирала, журналист Артур Крок, записал в своих воспоминаниях:

"Джеймс Форрестол, являясь по большей части человеком не Трумэна, а Военно-Промышленного Комплекса, освобождал президента от многих невидимых постороннему забот. Чем он был ненормальнее, тем легче Трумэну было иметь с ним дело. Когда адмирала не стало, у главы государства начались определенные трудности, преследовавшие его до самого конца второго президентского срока".

Напомним, что в 1949 году адмирал Форрестол совсем "сорвался с рельсов". В апреле министр обороны попал в психиатрическую лечебницу, а 22 мая с диким воплем "Русские танки в Вашингтоне!" выбросился из окна пятого этажа. Уфологи все в один голос утверждают, что Форрестола просто-напросто убили агенты ЦРУ, так как он являлся членом "Маджестик-12" и слишком много знал, но"…из-за увеличивающейся тенденции говорить громко и открыто относительно инопланетного присутствия и контактов правительства с различными инопланетными группами представлял огромную опасность государственной безопасности" (Из официального коммюнике 25-го международного симпозиума КУФОС). Оставим эту интересную версию на совести любителей НЛО, тем более что факт помешательства министра обороны на лицо, а вот включить его в таинственную сверхсекретную правительственную группу "Маджестик-12" мог только такой же шизофреник, как и он сам. Если Форрестола и "убрали", то только за то, что он намеревался разболтать по округе секреты совсем иного рода. Очень скоро помешанному нашлась замена в лице генерала Джорджа Шлессинджера, но эта кандидатура президента не совсем устраивала, потому что Шлессинджер, как бывший боевой генерал, был заражен бациллами неистребимого "ястребизма", и хотя выглядел гораздо трезвее, чем "экстремист" Макартур, пороховой дым победоносных сражений из его головы выветрился не до конца. Однако поделать с этим назначением Трумэн ничего не мог (точно также, как не смог ничего поделать и Рузвельт с назначением самого Трумэна). С левыми элементами, заполонившими страну, новый президент разобрался более традиционным способом. Еще в ноябре 1946 года он издал Указ № 9806, согласно которому учреждалась так называемая "Временная президентская комиссия по проверке лояльности государственных служащих". Через несколько месяцев эта временная по сути комиссия была преобразована в постоянное управление, которое вплотную занялось тотальной проверкой политической благонадежности более двух с половиной миллионов американцев, состоявших на государственной службе. Согласно президентскому распоряжению, с работы в госаппарате были уволены тысячи и тысячи людей, обвиненных в явных и тайных симпатиях к коммунизму, а также в "антиамериканизме". Так началась пресловутая "охота на ведьм", о которой в своё время все уши нам прожужжали коммунистические агитаторы и пропагандисты. По горячим следам был введен Закон о национальной безопасности, создана комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, был в экстренном порядке рассмотрен "Акт о контроле за подрывной деятельностью", авторство которого принадлежало тогдашнему конгрессмену Ричарду Никсону. В результате ожесточенно проведенной операции всем левым закрыли рот, коммунистов приструнили, а профсоюзное движение самым натуральным образом разгромили. Возвратившиеся с войны солдаты под жёстким руководством своих воинственных генералов быстро разобрались с так называемым "рабочим движением", лидеры которого попытались потребовать свой кусок пирога, который полностью загребли себе монополии, нажив на прошедшей войне колоссальные барыши. В начале 1947 года Трумэн, подводя итоги завершившейся кампании по "усмирению бунтовщиков", распространил в прессе заявление, в котором помимо прочего присутствовали и такие слова:

"…Пока доблестные солдаты победоносной армии США героически сражались на кровопролитных фронтах второй мировой, каждый из сегодняшних забастовщиков и их демагогов-лидеров жил в изобилии, работал по настроению и имел заработок, превышающий в четыре, в восемь, а то и в СОРОК раз жалованье солдата на передовой!"

Самое любопытное в этой истории заключается в том, что президент в своей речи ничего не преувеличил, а даже занизил некоторые цифры. Так, реальный заработок некоторых категорий высококвалифицированных рабочих, занятых, например, в авиационной промышленности в военное время, порой равнялся жалованью фронтового генерала, а большинство профсоюзных лидеров вполне официально заколачивали деньги, какие не получал в кассе Белого дома и сам Трумэн!

Глава 6. Сообщники Трумэна

Наведя, таким образом, порядок у себя в доме, то есть в стране, президент понял, что настала пора приниматься за создание некоего "чудо-оружия", которое, не пожирая, подобно атомной бомбе, миллиардов народных денег, обеспечило бы политической верхушке (то есть себе лично, в первую очередь) полное доверие со стороны всех тех слоёв населения, в поддержке которых так нуждаются политики, чтобы и далее спокойно заниматься делами, для которых они, собственно, в политику и пришли — помогать всякого рода магнатам выколачивать "лишние" деньги из этих же слоёв населения для обеспечения собственного благополучия (то есть всему смыслу существования бюрократического правительственного аппарата любого государства в мире). У Трумэна имеются прекрасные советчики — тот же сенатор Джеймс Бирнс, одним мановением пальца президента превратившийся в государственного секретаря, затем — министр финансов Джон Снайдер, манипулирующий отпускаемыми Конгрессом суммами денег с ловкостью настоящего фокусника, обеспечивая президенту безопасный тыл со стороны Капитолия — традиционного рассадника всякого рода завистников и злопыхателей; не следует сбрасывать со счетов и "доходягу" Форрестола — этакого "парламентера" между ВПК и Белым домом, а также следует упомянуть еще двух человек, самым непосредственным образом замешанных в "заговоре" президента против "свободы информации" — директора только что созданного лично Трумэном ЦРУ — генерала Уолтера Смита, и начальника штаба ВВС США генерала Хойта Ванденберга…

Как уже упоминалось, 12 марта 1947 года президент Трумэн в своем послании Конгрессу запросил (для начала) 400 миллионов долларов на осуществление неких новых программ, направленных, как он разъяснил избранным народом бюрократам, на "сдерживание коммунизма" в некоторых регионах нашей планеты, в частности Греции и Турции. Почти все деньги ушли на создание Центрального разведывательного управления, но немало их осело и на счетах так называемого "Управления информационного обеспечения" (УИО), плодами усилий которого пользовались в равной степени и ЦРУ, и ФБР, и Пентагон. Главной целью этого управления являлось и является распространение заведомо ложной информации с тем, чтобы по реакции на них заинтересованных лиц или правительств судить об их истинных намерениях. Забегая вперёд, следует сообщить, что в этом до сих пор секретном учреждении в разные времена трудилось не менее 5 тысяч человек одновременно, исключая иностранных агентов, а затраты на содержание Управления составляли более 500 млн. долларов ЕЖЕГОДНО! Сами понимаете, получая такие деньги из казны государства, руководители этого подразделения занимались не выпечкой блинов. Первым директором Управления информационного обеспечения стал бывший начальник разведки флота адмирал Р.Хилленкоттер, руководитель мифической группы "Маджестик-12", координировал же работу управления начальник отдела тайных операций ЦРУ Аллен Даллес, самый авторитетный провокатор во всей американской разведке в годы "холодной войны"…[111]

Итак, в марте президент потребовал от Конгресса денег, а уже в июне транжирил эти деньги по полной программе. 25 июня Ванденберг и Смит посетили завод Рэнтон авиастроительной фирмы "Боинг" неподалеку от Сиэттла, где присутствовали на испытаниях нового реактивного бомбардировщика для ВВС типа "Стратоджет". Несмотря на то, что самолет отвечал всем требованиям, выдвинутым заказчиком, программу неожиданно урезали, а большую часть денег, предназначенных для серийного производства самолета, перевели на счета некоторых других фирм, в том числе фирмы "Нортроп" и фирмы "Чанс-Воут", занимавшихся в то время, как известно, доводкой (помимо прочих моделей) летательных аппаратов нетрадиционных схем ("летающее крыло" Б-49, например, или "летающий блинчик" XF-5U). И надо же было такому случиться, что именно в тот самый день неподалеку от авиационного завода, который почтили своим присутствием эти высокопоставленные особы, некий Кеннет Арнольд увидел самую первую в мировой истории так называемую "идентифицированную" "летающую тарелку"!

Глава 7. Кеннет Арнольд и прочие "первооткрыватели"

Кеннет Арнольд был помощником шерифа в богом забытом городке Якима, который расположен в Каскадных горах в 100 милях от Сиэттла, а по совместительству он также являлся бизнесменом средней руки и пилотом-любителем, имевшим собственный самолет. В тот день 25 июля — за целых полторы недели до "Розуэлльского инцидента" — Арнольд кружил над горным массивом Маунт-Рейнир в поисках разбившегося в горах накануне транспортного самолета. Он намеревался получить премию в 5000 долларов, если обнаружит обломки, но остатков крушения, как ни старался, не нашел. Зато он "нашел" нечто совершенно иное. Когда он пролетал над склонами самой высокой в этом районе горы под названием Рейнир, внимание пилота вдруг привлекли 9 дискообразных предметов, промелькнувших в небе со скоростью около 3000 км/ч. Они летели в правильном строю и, как рассказывал потом Арнольд, их движение"…напоминало полет тарелок, скользящих по воде".

"Видение" Арнольда продолжалось около минуты, или даже меньше, но пилоту с лихвой хватило этого времени на то, чтобы моментально "опознать" промелькнувшие перед ним объекты. Когда он вернулся в Якиму и посетил редакцию местной газеты, чтобы "оприходовать" свое открытие в прессе, весь мир вдруг узнал, что Землю наконец-то почтили своим присутствием существа не иначе как…с другой звёздной цивилизации! Термин "летающие тарелки", введенный в уфологию безвестным до этого помощником шерифа из захолустной Якимы, вскоре стал общепринятой формулой, попавшей в справочники и даже в словари…[112]

Однако уфологи, в том числе и те немногие, в чьей компетенции сомневаться (почти) не приходится, исследуя это эпохальное наблюдение Арнольда, почему-то упорно игнорируют сообщение других наблюдателей — группы альпинистов во главе с инструктором Портлендского научного центра Бернардом Хольтом. В тот день Хольт и три его спутника совершали восхождение на гору Рейнир (4392 м) и наблюдали кружащий далеко под ними самолет Арнольда. Но никаких "летающих тарелок", впоследствии так разрекламированных пилотом, они не видели в упор, хотя с той высоты, на которой находились, могли обозревать всю панораму Каскадных гор вплоть до канадской границы. Когда через несколько дней они вернулись в Якиму, то с удивлением узнали, что весь мир окунулся в новую эру взаимоотношений человечества с небесными явлениями. Их опровержения в те дни и слышать никто не хотел, тем более что мэр Якимы и даже сам губернатор штата Вашингтон начали понимать, что "видение" Арнольда — это Дар Свыше, и этот Дар, невзирая на то, что там именно увидел этот самый Арнольд, нужно поскорее использовать на полную катушку, пока такие, как Хольт, не сорвали наметившийся бум. Как только газеты и радиостанции разнесли весть про "летающие тарелки", многие достопримечательности Дикого Запада (а то и всей Америки) тут же потеряли всё своё значение. Городок Якима и подступы к нему очень скоро запрудили толпы любопытных туристов и просто зевак с фото- и кинокамерами. Что произошло дальше, можно себе прекрасно представить, пролистнув какой-нибудь роман Брета Гарта о "золотой лихорадке" в Калифорнии или сборник Джека Лондона о Клондайке.

Однако на достигнутом Кеннет Арнольд, естественно, предпочел не останавливаться. Этот человек был истинным американцем, радеющим за интересы не столько своего городка или даже штата, сколько собственного кармана. Буквально на следующий же день он оказался в Сиэттле, в редакции журнала "Фантастика", хозяином которого был некий Реймонд Пальмер, дальний родственник Арнольда по материнской линии. Помощник шерифа сходу продал ему значительно усовершенствованный рассказ о своем "видении" за приличную сумму наличными и намеревался было "отчаливать" в Лос-Анджелес, чтобы поискать более богатые редакции, но Пальмер, быстро произведя в уме кое-какие вычисления, сообщил ему, что из этого дела можно вытянуть гораздо больше, если подойти к нему совсем с другой стороны. Оказывается, у Пальмера имелись "весьма достоверные" сведения о том, что буквально за четыре дня до "видения" Арнольда подобные "видения" посетили еще двух лиц, проживавших совсем недалеко от Сиэттла — в городе Такома, расположившемся на берегах извилистого и относительно пустынного залива Пьюджет-Саунд в пределах прямой видимости горы Рейнир. Попутно Пальмер познакомил Арнольда с двумя военными, прибывшими из Вашингтона накануне в свите генерала Ванденберга, и предложил ему заняться разработкой "золотой жилы" на строго "научной" основе.

На самолете Арнольда вся троица (Пальмер остался в редакции) тут же отправилась в Такому, где встретилась с неким Гарольдом Далом, разорившимся фермером, промышлявшим охотой в запрещенных заповедных местах. В тот день, 21 июня, этот самый Дал, плавая со своим тридцатидвухлетним сыном-помощником на моторной лодке в водах южной части залива Пьюджет-Саунд недалеко от острова Маури, на котором расположена значительная часть национального заповедника Олимпик, видел три "троидальных", как он выразился (то есть в виде пончика) НЛО, летевших на высоте примерно 2000 футов (700 метров). По его словам, каждый объект был около тридцати метров в диаметре и в центре шириной примерно метров десять. Объекты обладали металлическим блеском и по периметру имели нечто похожее на иллюминаторы из тёмного матового стекла. Один из объектов, как показалось Далу, был поврежден, так как он с трудом держался на лету, а потом взорвался со страшным грохотом, разбросав во все стороны обломки металла и множество горячей окалины… Эти осколки якобы ранили сына Дала и убили его собаку. В подтверждение своего рассказа браконьер предъявил военным кусок "выбросов" НЛО, напоминавший обломок вулканического камня, но с очень пористым строением. Рассказ Дала, впрочем, не произвел на военных большого впечатления, но они все же погрузили этот обломок в самолет Арнольда и приказали лететь обратно в Сиэттл.

Однако на обратном пути исследователи попали в катастрофу — через несколько минут после взлёта самолет Арнольда по неизвестной причине загорелся в воздухе и взорвался прямо над городом. Горящие обломки упали на жилой дом, доведя таким образом список жертв с трех до десяти. Сам Арнольд и оба военных погибли, "инопланетного" обломка, выданного им Далом, так никогда и не нашли. Этот случай развел еще большую "волну" вокруг сообщений об НЛО, на много лет и десятилетий вперед обеспечив окрестности вниманием со стороны многочисленных туристических фирм. В заключение следует сказать, что через несколько дней после катастрофы самолета Арнольда браконьер Дал был убит в перестрелке с инспекторами лесной охраны, а его сынок самым таинственным образом исчез, и о его местонахождении нет никаких сведений до сих пор.[113]

Зато редактор "Фантастики" Реймонд Пальмер проявил весьма завидную для других издателей деловую активность. Он тут же переименовал свой захудалый журналишко в "Удивительные истории" и принялся публиковать на его страницах разнообразные истории об НЛО, в общих чертах подобные рассказанным Арнольдом и Далом. Сообщение, поступившее из Розуэлла, явилось для этого человека прекрасным поводом организовать вокруг своего журнала так называемый "КЛУБ ЗЕЛЕНЫХ ЧЕЛОВЕЧКОВ", объединявший всех, кто когда-либо имел контакты с инопланетянами (позднее этот клуб трансформировался в так называемую ЛИГУ УФОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ, ничего общего с исследованиями как таковыми не имеющую). Параллельно редактор каким-то образом выбил у прижимистого в отношении подобных проектов федерального банка немалую субсидию на основание еще одного журнала под названием "Судьба", посвященного различным оккультным и псевдонаучным темам.[114] Впоследствии Пальмер и сам стал писателем — он написал несколько научно-фантастических романов, посвященных НЛО, но эти романы, невзирая на некоторый коммерческий спрос, особого успеха среди публики не имели. Зато именно этот неудавшийся писатель, так умело способствовавший популяризации НЛО в США, явился самым настоящим "крёстным отцом" человека, который имеет полное право именоваться не иначе, как ПЕРВЫМ ИСТИННЫМ УФОЛОГОМ в истории человечества.

Глава 8. Фрэнк Скалли и его книга

Писатель Фрэнк Скалли, уроженец Хартфорда, штат Коннектикут, был родственником известного американского фантаста Роберта Шекли. Как и Шекли, Скалли первые свои рассказы опубликовал в журналах Северо-Западных штатов, редакторы которых не отличались излишней привередливостью, и одним из таких журналов было влачившее довольно жалкое существование издание Реймонда Пальмера "Фантастика". В 1947 году, когда начался "инопланетный бум", редактор "Фантастики" потребовал от Скалли произведений, более близких по духу к "веянию нового времени". Фрэнк Скалли, немолодой уже человек, не сломленный, однако, хроническими неудачами на литературном поприще, решил пойти ва-банк. Получив от Пальмера некоторые "наводящие" материалы, он не менее чем через год накропал довольно увесистую монографию под весьма интригующим и достаточно сенсационным заголовком:

"ТАЙНА ЛЕТАЮЩИХ ТАРЕЛОК"

Книга Скалли вышла в марте 1949 года и мигом оказалась раскупленной. Ещё бы! В ней рассказывалось о таких вещах, про которые не писали в своих эпохальных "романах ужасов" ни Уэллс, ни Конан-Дойль, ни кто-либо еще. Менее чем через год последовало весьма дополненное переиздание этой книги, и до настоящего момента ее суммарный тираж, включая многочисленные переводы, превысил 90 миллионов экземпляров! Публика прямо-таки рвала "Тайны летающих тарелок" с прилавков, и одной из причин такого повышенного спроса было громкое и недвусмысленное утверждение автора, что американские ВВС всего за первые два года НЛО-мании захватили и припрятали в ангарах и подземельях своих секретных баз никак не менее десяти летающих тарелок!

На основании рассказов якобы со всей тщательностью расспрошенных лиц, имена которых Скалли скрывал, ссылаясь на пресловутую "тайну исповеди", писатель описал все эти тарелки и их пилотов, а также попытался убедить читателей, что военные знают об НЛО гораздо больше, чем хотят показать. Первую "тарелку" они якобы подобрали 3 июля 1947 года в ста милях от Розуэлла, потом последовали и другие находки. Самую большую, 100 футов в поперечнике, по словам Скалли, обнаружили возле городка Ацтек, в том же Нью-Мексико. Вторую по величине (72 фута) вывезли из пустыни Шиулон в Аризоне, когда она упала вблизи секретного атомного полигона Гуйтон-Балмбвич. Ещё одна, 36-футовая, очутилась в долине Парадайс-Велли неподалеку от города Феникс, тоже в Аризоне. В этом диске обнаружились два погибших гуманоида, в трех других — по шестнадцати, и в шести — от одного до двадцати. Но вот разумные это существа, или просто-напросто биороботы — оставалось только гадать. Как выразился один из очевидцев, фигурирующих в книге Скалли: "Вроде бы люди… а в то же самое время нелюди…"

"Все гуманоиды были исключительно низкорослы, — писал Скалли в предисловии, — не более метра, по земным понятиям — сущие карлики. Но при разительных внешних и внутренних отличиях они с виду все же на-поминали людей. На их кораблях нашлась и пища — некое подобие вафель или галет. В ёмкостях обнаружили воду, но она оказалась в два раза тяжелее земной… Погибшие пилоты были одеты в плотно прилегающие комбинезоны без воротников совершенно разных расцветок и сделанные из разных материалов. Никаких застежек и пуговиц на этих одеяниях обнаружено не было — тела пришельцев сидели в них как влитые. Многие тела были бурого цвета, будто обуглившиеся. В дисках нашли множество предметов неизвестного назначения, а также подобие книг или пергаментных листов, испещренных непонятными иероглифами…"

Знакомая картина, один к одному повторяющая многочисленные отчеты более поздних исследователей из "рассекреченных" в 1974-75 г.г. архивов. Сам Скалли, естественно, ничего этого собственными глазами не видел. В книге фигурирует имя инженера-нефтяника Сайласа Ньютона, который в один прекрасный момент познакомил писателя с неким "доктором Джи", специалистом по геомагнетизму, незадолго до этого оставившим важный пост в научно-исследовательском учреждении. Этот самый Джи и послужил основным источником информации для Скалли, описывая благодарному слушателю, как в 1948 году он еще с семью учеными (довольно высокого, конечно же, ранга) принимал участие в обследовании самого большого диска, упавшего возле Ацтека и тайно перевезенного затем (как и все остальные) на авиабазу Райт-Паттерсон в Огайо, где разместилась штаб-квартира Центра авиационно-технической разведки ВВС, а также Главного технического управления американской армии и разведки флота…

"Девяти именитым ученым, — пишет Скалли далее, — в число которых входили такие знаменитые на весь мир специалисты, как знаменитый физик с мировым именем Роберт Оппенгеймер, гениальный математик Ян Нейман, перспективный авиаконструктор Джером Хунзеккер и другие, было велено срочно собраться в аэропорту Дуранго, штат Колорадо. Там их заставили присягнуть хранить в тайне то, что вскоре им предстояло увидеть. От Дуранго до Ацтека — 35 миль по прямой. В диск, застрявший меж двух плоских камней, проникли через поврежденный, очевидно при падении, иллюминатор. Этот иллюминатор, как и корпус всего диска, был из тонкого, но прочного, и, как выяснилось, прозрачного изнутри металла. В кабине перед пультом управления обнаружили двух погибших гуманоидов. Четырнадцать других извлекли из внутренних отсеков. Внешний вид инопланетян вызывал ничем не передаваемое отвращение. При карликовом росте и довольно нескладной фигуре у них были очень большие головы, как у эндоцефалов, огромные, чуть скошенные глаза, носы и рты относительно маленькие. Хрупкие торсы и тонкие шеи, чересчур длинные, ниже колен руки, пальцы тоже длинные, тонкие, между ними что-то похожее на утиные перепонки… У гуманоидов не обнаружили кишечно-желудочного тракта и прямой кишки, отсутствовали и органы размножения. Кровь была бесцветная и попахивала озоном. Люди ли это?

…В назначении кнопок и ручек на пульте управления учёные не сумели разобраться. Три дня в полевых условиях продолжалось обследование необычного летательного аппарата. Каждый член команды занимался сугубо своим делом. В конце концов с помощью военных удалось разобрать на сегменты казавшийся монолитным летательный аппарат. Он запросто уместился на трех грузовиках. Тела уфонавтов уложили в специально доставленные холодильные камеры, и автоколонна взяла курс на Лос-Аламос, городок, где еще недавно создавалась первая атомная бомба.[115] Там, в ангарах авиабазы ВМС, этот фантастический груз хранился три дня, пока его на двух транспортных самолетах не вывезли в Райт-Паттерсон…"

Другой "свидетель" Скалли, некий "исследователь-аналитик", зашифрованный под инициалами К. Т., сообщает о своей работе на авиабазе Райт-Паттерсон, когда там была еще всего одна, самая первая тарелка, вывезенная из окрестностей Розуэлла в начале июля 1947 года.

"Однажды вечером один военный полицейский предложил мне идти с ним. — рассказывает К. Т. — Мне не позволили соответствующим образом собраться, и не проинформировали ни о месте назначения, ни даже о продолжительности поездки. Меня доставили на местную авиабазу, там были уже другие специалисты, причастные к различным сферам технических исследований, и я лично знал многих из них. Всего их было 25 человек. Сначала военные предложили нам подписать кое-какие бумаги о неразглашении государственной тайны — все это было привычно, так как за время военной службы я очень часто принимал участие во всякого рода секретных операциях. Нам сказали, что цель нынешней миссии будет раскрыта только по прибытии на место, и что нам не позволяется разговаривать друг с другом, пока не разрешат. Нас обыскали, и изъяв содержимое карманов, поместили его в маркированные конверты. Потом проводили в самолет и усадили по одному с вооруженным охранником возле каждого…

…Перед посадкой каждому из нас дали черный капюшон, и когда самолет наконец приземлился, нам приказали надеть капюшоны на голову и положить руки на плечо впереди стоящего, причем строго предупредили, что если кто-то попытается снять капюшон с головы до того, как скажут, то его "больше никогда не увидят"…

…Когда мы сняли капюшоны, то увидели, что находимся внутри переделанного авиационного ангара, пол и стены которого были покрашены в ярко-голубой цвет. В помещении было множество лабораторных столов, полок и стеллажей с разнообразными приборами и тысячами искусственных предметов, ни один из которых нельзя было сразу распознать. Нам сказали, что от нас требуется изучить каждый объект и постараться определить его назначение, эксплуатационные параметры и возможность сделать с него копию. Внимательно оглядев предложенные вещи, я ничего не понял в их назначении, как ни старался — а уж на своем веку перевидал всякое оборудование…

…Наша группа провела на месте около четырех дней, там же мы все обедали и спали. Нам позволялось задавать окружавшему нас персоналу любые вопросы, необходимые для выполнения поставленной задачи, и я в конце концов спросил, откуда именно взялись все эти предметы. Меня и еще нескольких человек сразу же провели в маленькую опечатанную комнату, в которой я еще не бывал, и показали четыре огромных аквариума, заполненных розовым раствором, каждый из которых содержал маленькое тело с серой кожей и большой безволосой головой с огромными глазами. В конце комнаты были разложены на полу и широких стеллажах металлические части какой-то машины, от маленьких кусочков до очень больших, скрученных и всячески деформированных обломков. Потом наш куратор подробно рассказал историю "розуэлльской катастрофы". Когда нас отпустили домой, то сказали, что мы можем вернуться на базу в любое время и обсуждать объекты с кем угодно в гипотетическом смысле, не распространяясь об идентификационных данных…

…Три месяца спустя я снова контактировал с этой группой и поинтересовался у ее руководителя — остается ли прошлое предложение в силе? Он мне ответил, что конечно, остается, и что "коллекция", собранная в "Голубой Палате" (как мы окрестили этот ангар), значи-тельно выросла. Расчет был на то, что никто не поверит в эту историю без соответствующих доказательств, если кто-то из нас решит предать ее широкой огласке, и что ее разглашение обязательно приведет к плачевным лично для меня последствиям…"

Дальше читать все это и практически, и теоретически неинтересно. В каждом рассматриваемом Скалли случае все повторяется в той или иной степени. Все предоставленные им "факты" в конце концов меркнут перед тем, что было выпущено в свет десятками, сотнями и тысячами его более оборотистыми последователями. Но Скалли был первым в истории уфологии человеком, кто поставил командованию ВВС США в частности и всему американскому правительству в целом ряд каверзных, как ему самому тогда казалось, вопросов, суть которых сводилась к следующему: с какой именно целью военные скрывают "летающие тарелки" и находящихся в них инопланетян от народа?

…Поначалу Пентагон делал вид, что попросту не заметил квазинаивных попыток новоявленного уфолога выяснить или хотя бы немного прояснить истину, но когда же в министерство обороны посыпались тысячи, тысячи и тысячи телеграмм и писем от недоумевающих читателей книги Скалли, начальник разведки Главного технического управления ВВС полковник Гарольд Уотсон сделал и по сей день никем не забытое заявление. Не снисходя до какого бы то ни было спора с Френком Скалли, Уотсон через средства массовой информации объявил, что никаких инопланетных летающих тарелок в природе не существует, а тех, кому они мерещатся, обозвал сумасшедшими, мошенниками или хитрыми прожектерами, одержимыми манией саморекламы.

После заявления полковника Уотсона мнения о книге Скалли разбрелись в совершенно разных направлениях. Однако почти все рецензенты, невзирая на противоречия в суждениях, единодушно сошлись на том, что опус Фрэнка Скалли — просто дешевая спекуляция на модной теме. Но некоторые, наиболее упорные специалисты все же поддержали версию писателя. Так, военный историк Флетчер Пратт, человек хорошо информированный, со связями в военных кругах, в один прекрасный день обнародовал сообщение о том, что в пустыне Нью-Мексико и на самом деле потерпела катастрофу "летающая тарелка", и ВВС наложили на нее лапу. Пентагон это сообщение опроверг, Пратт не настаивал, на том дело и закончилось.

Однако появились и другие именитые очевидцы всевозможных катастроф НЛО. В основном, правда, это были уволенные в запас за разные нарушения из ВВС офицеры, но уфологов, естественно, это совсем не смущало. Из этих сомнительных личностей быстро налепили героев войны и достойных всяческого доверия компетентных специалистов, а что б у легковерной публики не возникало совсем никаких подозрений, многие уфологи стали присваивать себе всякие ученые титулы.

И пошло и поехало. Сразу же за книгой Скалли последовало сочинение некоего Дональда Кихо под категорическим названием "Летающие тарелки существуют", затем трехтомник прославившегося впоследствии на весь мир уфолога из Аризоны Роберта Бэринга "НЛО: Заговор молчания"… К середине 50-х годов поток публикаций на эту коммерчески беспроигрышную тему уже походил на снежную лавину. Когда спустя четверть века были рассекречены официальные материалы, правду от вымысла отличить было уже совершенно невозможно.

Глава 9. Всегда ли президент США может сказать правду?

…На этом самом месте весьма своевременно было бы сделать небольшое отступление, касающееся реакции самих правительственных кругов на критику со стороны общественности по поводу сокрытия доказательств инопланетного присутствия на Земле от самых широких народных масс. 19 сентября 1999 года в черниговской газете "Деснянские вести" увидела свет статья некоего Бориса Гнедина, который, не являясь уфологом, все же очень и очень близко принимает все проблемы сегодняшней уфологии. В этой статье, которая называется "Всегда ли президент США может сказать правду?" Гнедин в виде намека, замаскированного под размышления по поводу несговорчивости всех послевоенных американских президентов адресует протест нашему собственному.

"Как же все-таки узнать всю правду о событиях, связанных с катастрофами НЛО в штате Нью-Мексико из официальных источников? — вопрошает он и тут же дает на него ответ: — Увы, есть только один-единственный вариант: это рассекречивание правительством США всей информации по этому происшествию".

Документ заслуживает того, чтобы привести его здесь целиком. Он как нельзя лучше символизирует упрямое твердолобие некоторых категорий западных уфологов, когда дело касается официальных правительственных опровержений — практически во всех случаях эти опровержения трактуются как попытка скрыть правду, и зачастую, справедливости ради отметив, всё выглядит именно так. Однако ознакомившись с рассуждениями на эту тему Бориса Гнедина, кое в чем можно также справедливо и усомниться.

"Многие полагают, — начинается статья в "Деснянских вестях", — что существует логичный и прямой путь для того, чтобы раскрыть правду о Розуэлле: это Указ президента США о безусловном рассекречивании любой информации, касающейся существования НЛО или внеземных цивилизаций. Но это глубоко наивно, так как в США и без того давным-давно имеется Закон о свободном доступе к информации, в соответствии с которым выдаются рассекреченные документы, где все выпускаемые "на свободу" наиболее серьёзные данные о "летающих тарелках" основательно вымарываются правительственными цензорами.

Можно, конечно (если сильно уж хочется) уповать на Указ президента США о рассекречивании материалов по Розуэллу… Но хорошо бы знать, КАКОГО ИМЕННО президента? Этого, кто сегодня? Или того, кто будет избран через сорок, пятьдесят, или даже сто лет?

Или вот еще один в немалой степени смешной вопрос: ВСЁ ли знает об этом САМ президент США? Если да, как хочется думать, то всегда ли он может действовать, нарушая правила Игры, установленные его предшественниками из соображений национальной безопасности США, а также психологического и психического равновесия земной цивилизации, живущей, с одной стороны, в рамках соответствующей сегодняшним знаниям человеческой научной картины мира, и в еще более жёстких рамках, установленных великими мировыми религиями, с другой?

…30 ноября 1995 года, в разгар дискуссии вокруг кинодокумента со вскрытием инопланетян на военной базе ВВС США[116], находившийся с официальным визитом в Северной Ирландии президент США Билл Клинтон выступил в Белфасте с речью перед пятьюдесятью тысячами человек, собравшимися в центре города по случаю зажжения Президентских огней на рождественской ёлке. Среди присутствовавших было много подростков. Президент поблагодарил детей за тысячи писем, которые он получил от них и, к немалому удивлению собравшихся, сказал, что хочет сейчас ответить на вопрос, заданный в письме тринадцатилетним мальчиком из Белфаста по имени Райан.

— Райан, — сказал Клинтон, — если ты находишься сейчас среди присутствующих на этой площади, то вот тебе на твой вопрос мой ответ. Нет, насколько я знаю, внеземной космический корабль не разбивался в Розуэлле в 1947 году. Райан, если ВВС США и подобрали тела инопланетян, то они мне также ничего об этом не рассказали. И я тоже, как и ты, очень хочу об этом знать.

Поскольку слова эти были сказаны президентом в виде вступления к официальной речи, Вашингтон, вероятно, счел возможным не привлекать внимание широкой общественности к этому абзацу, тем более что на фоне всеобщих разговоров о вышедшем незадолго до этого на экраны фильме. И при публикации текста обращение Клинтона к Райану было самым натуральным образом изъято. Но на площади присутствовало множество журналистов, и речь президента записывалась на магнитофоны.

Итак, президент США говорит, что якобы он ТОЖЕ хочет знать. Но президент США может сказать только то, что должен сказать именно президент США. И ни слова больше. Ни одного. Иначе он уже не президент, а просто легкомысленный болтун. Ну уж если и не болтун, то президент какой-нибудь другой забавной страны.

Ясно, что президентское "не знаю" совершенно ни к чему его не обязывает. Один президент "не знал", что существует приказ самолетам-шпионам совершать разведывательные полеты над территорией СССР и других социалистических стран, другой "не знал", что его подчиненными прослушивались телефонные разговоры конкурентов в борьбе за Белый дом, третий "не знал", какие именно операции производят в Иране его спецслужбы…

Все президенты всегда чего-то НЕ ЗНАЮТ. Вот и мы не знаем поэтому, когда же наконец весь мир получит всю по Розуэллу правду из первоисточника. А вот если президент скажет, что летом 1947 года ничего экстраординарного в природе не происходило и никакие "летающие диски" не вывозились силами ВВС с мест катастрофы, то это будет означать, что Эдгар Гувер и ФБР его эпохи являются сборищем людей, запутавшихся среди надувных шаров; что начальник Управления материально-технического обеспечения ВВС Натан Туайнинг занимался, как это вообще принято в вооруженных силах США, абсолютнейшей ерундой, подписывая несомненно дурацкие документы о неопознанных летающих объектах, за что и был в конце концов назначен впоследствии главой Объединенного комитета начальников штабов; что командир элитного 509-го смешанного (атомного) авиаполка полковник Бланшар был в действительности олухом царя небесного, за что после розуэлльских событий на него посыпались генеральские звезды и высокие должности… И этот веселый перечень можно было бы продолжить чуть ли не до самой бесконечности!

…Некоторые западные исследователи полагают, что имеются достаточные основания для утверждения о том, что по крайней мере до президента Ричарда Никсона обломки летающих тарелок и тела погибших инопланетян показывались каждому президенту США, и что два президента (имеются в виду Кеннеди и Никсон) доверили секрет своим близким друзьям.

Стюард президентского самолета У. Холден, сопровождая Дж. Ф. Кеннеди в его поездке по Западной Германии зимой 1963 года, получил некоторую информацию к размышлению на тему НЛО, о чем впоследствии рассказал некоторым журналистам. В ту поездку на пути из Висбадена в Вашингтон Холден подал президенту газету, выходившую в Германии на английском языке. На первой странице газеты была помещена фотография, на которой были видны два НЛО. Холден спросил Кеннеди, ЧТО он обо всем этом думает. Кеннеди сразу же ответил вопросом на вопрос:

— А что думаете об этом именно вы?

— Я сын фермера, — ответил Холден после некоторых раздумий. — И полагаю, что бесконечно мудрый Господь Бог наверняка не создал бесцельно так много звёзд и галактик. Я думаю, что было бы совершенно неверно считать, что мы одиноки в этой огромной Вселенной.

— И вы правы. — президент кивнул головой в знак полного согласия.

У Холдена сложилось устойчивое впечатление, что Кеннеди не хотел распространяться на эту тему…"

Конец статьи очень многозначителен, но он потрясающе напоминает финал известной сказки под названием "Ленин и печник". Мудрый Ленин и тупой печник, который и двух слов членораздельно связать не может — о чем с таким говорить вождю революции? "Улыбнулся Ильич только и покачал головой". У президентского стюарда сложилось очень правильное впечатление — Кеннеди ни при каких обстоятельствах не был намерен распространяться на тему о "летающих тарелках" перед кем попало, пусть даже этот стюард был лучшим другом всей его семьи. Писатель Борис Гнедин справедливо заметил, что нарушать правила Игры, установленные его предшественниками, не имеет права ни один президент Соединенных Штатов Америки, в отличие от правителей многих других стран, иначе он быстро сделает свое государство похожим на какой-нибудь тропический Гондурас или экваториальную Папуа Новую Гвинею. Однако так тяготящее всемирных уфологов "незнание" президентов по поводу наличия у ВВС США обломков мифических "летающих тарелок" и тел их внеземных пило-тов вовсе не означает, что президенты США обязаны немедленно начать в этом направлении разбираться публично. Монополию на владение "тайнами бургундского двора" у президентов США, как и у правительств любых других государств, еще никто пока не отбирал.

Глава 10. Смерть капитана Мантелла

Теперь вернемся в Вашингтон 8 июля 1947 года. Когда полковник В.Райм демонстрировал в Розуэлле неугомонным журналистам обломки метеорологического зонда, якобы упавшего на ранчо Брейзела, а сам Брейзел на радиостанции Уитмора надиктовывал на магнитофон рассказы про очень странные предметы, обнаруженные им на этом же самом ранчо, один из ближайших советников президента Трумэна Кларк Клиффорд подготовил меморандум, в котором содержались тщательно продуманные им предложения по вопросам организации избирательной кампании следующего, 1948 года. Меморандум был основан на анализе американского общественного мнения в отношении национальной безопасности страны перед лицом усиливающейся коммунистической угрозы как вне США, так и внутри их. Стратегия, разработанная Клиффордом, предусматривала необходимость разработки достаточно эффективных систем вооружений, особенно в свете того факта, что в СССР ведутся ускоренные работы по созданию этого самого вооружения. Трумэну было предложено сделать довольно ловкий политический ход и организовать встречу с Альбертом Эйнштейном, самым авторитетным ученым в мире, на которой следовало с большой помпой "обсудить проблемы исключительно мирного использования атомной энергии и ее потенциальных возможностей для блага земной цивилизации, включая и СССР". Другими словами, президенту следовало заранее обязать Сталина присоединиться к некоему "атомному пакту", когда у того наконец появится своя атомная бомба, чтобы в своём стремлении к мировому господству не вздумал ненароком в приступе азарта перегнуть палку.

Внимательно ознакомившись с меморандумом, Трумэн сделал несколько исправлений, но в целом одобрил его и официально объявил, что готов начать предвыборную кампанию. Однако традиционное в таких случаях послание Конгрессу он отложил до начала следующего года. Многие годы спустя все заинтересованные в один голос твердили, что президент тогда чего-то выжидал, но ЧЕГО ИМЕННО? По этому вопросу никто из них к единому мнению так и не пришел. Зато к этому мнению, к великому неудовольствию наиболее решительно настроенных уфологов, пришел наш старый знакомый — астрофизик Дональд Мензел, впоследствии автор серии разоблачительных книжек по уфологии, и по слухам — участник пресловутой "компании" "Маджестик-12". Правда, никаких откровенных или хотя бы многообещающих выводов Мензел делать почему-то не спешил и до конца своей жизни так и не сделал, но в своей очередной монографии под заголовком "Кто они?" весьма недвусмысленно предположил, что Трумэн просто ждал подходящего случая, чтобы припугнуть своих упрямых налогоплательщиков. И этот случай ему наконец представился.

В тот день, рано утром 7 января 1948 года, на диспетчерский пункт базы Годман-Филд в Кентукки недалеко от Луисвилла поступило сообще-ние о том, что над Форт-Ноксом (местом, где хранится весь золотой запас Соединенных Штатов) завис странный летательный аппарат таких размеров, что это походило бы на выдумку, если бы не последовавшие за этим аналогичные сообщения еще с некоторых армейских постов, расположенных в окрестностях Форта. Командующий авиабазы Гай Фикс после некоторых раздумий дал приказ патрулирующему окрестное воздушное пространство звену истребителей П-51 "Мустанг" установить с НЛО контакт.

Через десять минут, в 8.15 по местному времени тройка перехватчиков, ведомая ветераном второй мировой войны капитаном Томасом Мантеллом приблизилась к большому серебристому диску, который парил над землёй на высоте около семи километров. Полковник Фикс принял радио-сообщение Мантелла, которое выражалось следующими фразами:

"Кажется, он из металла… По крайней мере очень похоже на то… Жутких размеров. Вижу ряды окон. У него красный ободок и большой прозрачный купол".

Фикс, наслышанный уже и про "видение Арнольда", и про "Розуэлльский инцидент", потребовал от Мантелла уточнений. Однако на настойчивые запросы увлеченный погоней капитан ответил, что объект резко маневрирует, не позволяя приблизиться к себе на достаточное расстояние, и потому разглядеть его более детально не представляется возможным. Он повел своих людей в преследование, но каждый раз, когда они вот-вот достигали цели, она быстро отодвигалась. Тогда Мантелл приказал ведомым держаться подальше на безопасном расстоянии, а сам пошел в атаку.

Как развивались дальнейшие события, ни пилоты Мантелла, ни наблюдатели внизу не видели. По их сообщениям и шар, и самолет ведущего внезапно исчезли из виду. На запросы по радио Мантелл больше не отвечал, и покружив немного в поисках своего командира, оставшиеся истребители вернулись на базу.[117]

В тот день обломки самолета Мантелла были обнаружены в горах между базой Годман и Форт-Ноксом. Обгоревшие части были разбросаны на территории радиусом в три мили, что позволило специалистам говорить о взрыве на большой высоте.[118] По первоначальным сообщениям, тело Мантелла так и не нашли, но согласно докладам ВВС, составившим официальное заключение комиссии по расследованию инцидента, спустя несколько дней после случившегося, капитан погиб, и его останки перевезены на базу Годман. Впрочем, ни одному гражданскому лицу, в том числе и семье Мантелла, эти останки так и не показали. Двум пилотам строго-настрого приказали хранить тайну.[119]

Согласно официальному заключению, капитан Мантелл погиб "…ошибочно преследуя планету Венера" — его самолет не был оборудован кислородным аппаратом, необходимым для полетов на большой высоте, но капитан, вопреки здравому смыслу, поднялся до 7 километров, его посетили неизбежные в этом случае галлюцинации, и приняв за НЛО Венеру, не успевшую к тому времени ещё убраться с горизонта, упал и разбился. Однако военные не мешкая выдвинули и другую гипотезу о том, что капитан Мантелл преследовал секретный метеозонд, освещенный восходящим солнцем. Что касается "гигантских размеров", то всем специалистам прекрасно известно, что на большой высоте вследствие нарастания внутреннего давления и благодаря очень эластичной оболочке воздушные шары некоторых типов, использующихся ВВС, способны раздуваться до двухсот, и даже трёхсот футов (70-100 метров) в диаметре. Но наибольшее распространение в широких массах, конечно, получила всем полюбившаяся версия об НЛО. Теперь, правда, приходилось говорить не столько о самих "летающих тарелкой", сколько об УГРОЗЕ, которую они представляют для безопасности человека в частности и всего человечества в целом.

Глава 11. Президент наносит удар

В 1947 году Трумэн, занявший свой высокий пост за два года до этого "вопреки пожеланиям американского народа", как утверждали его против-ники не только в Соединенных Штатах, решил все-таки баллотироваться на второй президентский срок. По мнению абсолютно всех, кто обсуждал тогда этот вопрос в средствах массовой информации, у "нелюбимого амеpиканцами" Трумэна не было никаких шансов. ВООБЩЕ никаких. Всю авантюрность намерений президента переизбраться понимали даже сами демократы, чью партию он представлял в Белом доме. Бывший вице-президент Рузвельта Генри Уоллес заметил как-то по этому поводу: "В данный момент сила влияния Трумэна уступает силе влияния любого другого претендента на президентское кресло в современной истории, какой бы дурной славой этот претендент не пользовался".

После послания Трумэна Конгрессу демократическая партия в силу раздиравших ее по этому поводу противоречий раскололась на три отдельные фракции, и каждая из этих фракций выдвинула на намечающийся пост своего собственного кандидата. Но Трумэна и его ближайшее окружение это, казалось, нисколько не смущало. Они, как ни в чем не бывало, продолжали готовиться к заведомо провальному, как казалось со стороны, предприятию, и походили, по словам известного американского журналиста-обозревателя Дрю Пирсона, на "сумасшедших камикадзе, готовых таранить Белый дом, но не свернуть с намеченного пути…"

Тем временем из пустынь Среднего Запада и Калифорнии продолжал поступать очень и очень богатый "улов" сообщений о встречах жителей с НЛО и контактах с инопланетянами. Чуть ли не каждый божий день малограмотные фермеры из Нью-Мексико, Аризоны, Невады "обнаруживали" на своих участках обломки падающих с неба "летающих блюдец", и военным пришлось буквально покрыть эти штаты целой сетью новых дорог, чтобы быстро и без проблем "перевозить" эти обломки на свои базы. Газеты запестрели шокирующими обывателя заголовками, суть которых сводилась к тому, что Пентагон твердо намерен использовать технологии инопланетян для создания нового чудо-оружия, которое позволит быстро покончить со всеми врагами свободолюбивой Америки в лице хитрого Сталина и его приспешников в разных концах земного шара. Атомная бомба быстро потеряла былую популярность, когда выяснилось, насколько опасны последствия ее применения не только для побежденного, но и победителя в будущей атомной войне. 5 марта в газете "Нью-Йорк трибюн" появилась статья американского физика Джулиуса Липпмана, в которой этот ученый, ссылаясь на якобы произошедшую утечку информации из британской "Интеллидженс Сервис" заявлял, что атомные секреты прекрасно известны русским, и через шесть месяцев, от силы год, монополия США на атомную бомбу останется лишь в воспоминаниях растерянных невежд. Липпмана мгновенно привлекли к ответу и позже судили как коммунистического агента, призванного сеять панику среди мирного населения Америки (его зять оказался, по данным ФБР, замешанным в связях с бостонскими коммунистами, впоследствии оказавшимися агентами ЦРУ), а "Нью-Йорк трибюн" отделалась крупным штрафом с "занесением в личное дело". На подоспевшей к июлю 1948 года сессии Конгресса 80-го созыва вдруг внезапно (как утверждается) для Трумэна выступила некая Элизабет Бентли, обвинившая некоторых высокопоставленных правительственных чиновников в "коммунистическом шпионаже". "Дело" слушалось в Конгрессе в течение целой недели (с 30 июля по 6 августа), и в ходе его впервые на официальном уровне прозвучал термин "НЛО". Бентли хотелось получить вполне конкретный ответ, что такое НЛО и каким образом президент замешан во всех этих "военных тайнах", которые все больше и больше будоражат население страны и на руку только коммунистам.

Все было разыграно как по нотам. На прямой вопрос Трумэн выдал прямой ответ. Он, правда, выразился гораздо приличней, чем несколько лет спустя полковник Уотсон на вопросы писателя Скалли, но смысл был таким же. Когда же не удовлетворенная президентским ответом провокаторша потребовала развеять оставшиеся сомнения, ссылаясь на пресловутую "волю народа", то в бой вступил министр обороны. Форрестол, даром что помешанный, вполне обстоятельно уведомил Бентли о том, что не обладая ни воинским званием, ни полномочиями президента, и не имею-щая потому никакого права на присягу о сохранении военной тайны, ей не следует совать свой нос в государственные секреты высшего порядка. Завязавшейся было бесплодной дискуссии был быстро подведен итог шефом ФБР Эдгаром Гувером, который не без намека заметил, что Бентли сама действует как коммунистический шпион.[120] Тут уж республиканцы, затеявшие эту провокацию, сняли вопрос об НЛО с повестки дня, полагая, что и этого шума достаточно, чтобы прищучить президента.

Однако, как вскоре выяснилось, прищучил всех сам Трумэн. Роберту Дьюи, сопернику действовавшего президента, так и не довелось въехать в Белый дом победителем "на белом коне", хотя в день выборов исключительно все американские газеты печатали на первых полосах его портреты крупным планом с вполне исчерпывающей по своему смыслу подписью:

"34-й Президент Соединенных Штатов Америки!"

Трумэн неожиданно для всех перевесил Дьюи более чем двумя миллионами голосов, причем ему отдали свои симпатии избиратели исключительно всех фермерских штатов Америки и 11 пустынных штатов Запада. Какой-то уфолог много лет спустя сделал поразительное, как ему самому показалось, открытие: в каждом из этих штатов в период с середины 1947 года по начало 48-го, согласно данным Фонда Уфологических Исследований, "разбилось" минимум по одной летающей тарелке, попавшей впоследствии в руки к военным и исчезнувших в недрах "Ангара-18" и ему подобных…

Конечно, делать из этого хоть какие-то выводы крайне преждевременно, тем более что для начала нужно определиться, с какой именно стороны к этому совпадению следует подходить. Но не нужно забывать и о том, что по каждому заявленному уфологами факту "сокрытия" ВВС и Пентагон давали вполне официальные опровержения, и не просто опровержения, а ОБЪЯСНЕНИЯ всех этих случаев. Практически во всех случаях по данным военных фигурировали одни и те же потерпевшие катастрофу радарные шары системы "Великий Могол". И дело даже не в том, были это на самом деле радарные зонды, или инопланетные космические корабли… Главное, что об этом заговорили по всей Америке!

Глава 12. Сталин приступает к репетициям

И вот когда об этом наконец заговорили по всей Америке, над проблемой американцев решил задуматься вплотную и коллега Трумэна на другой стороне земного шара. Доклады о наблюдениях НЛО в США ложились на стол Сталина и ранее, включая памятный "Бой над Лос-Анджелесом" в 1942 году, однако только объединив донесение разведки об "инциденте над Форт-Ноксом" с копией послания Трумэна Конгрессу о намерении баллотироваться на пост президента повторно, "отец всех народов" понял, что в этой игре настал черед делать ход и ему.

Как известно, первый официальный "запуск" отечественного НЛО состоялся под Иркутском 1 марта 1948 года. Но это не значит, что попытки подобных "запусков" не предпринимались и ранее. Собственно репетиции начались спустя несколько дней после того, как Сталин принял решение об "ответном ходе", и были удачно задрапированы под отражение волны воздушного шпионажа, буквально захлестнувшей в первые послевоенные годы практически все границы Советского Союза, включая и полярные территории.

…Американцы начали свои разведывательные полеты над советской территорией уже в самом начале 1946 года на специально переоборудованных для этого бомбардировщиках дальнего действия. Эти машины в основном летали с целью засечения радарных установок ПВО СССР. Естественно, точная статистика разведполетов самолетов ВВС США ранее нигде не публиковалась, но кое-какие сведения все же изредка в печать попадали. Так, по одним данным, США в течение 10 лет, начиная с января 1946 года, сделали 181 попытку проникнуть в воздушное пространство СССР, и что из этих полетов не вернулось 38 самолетов. По данным авиационного альманаха "Flug Revue" (ФРГ), первый воздушный бой между советскими ВВС и нарушителями произошел на Дальнем Востоке еще в сентябре 1945 года, но этот инцидент американское командование объяснило военными действиями против Японии и многочисленными ошибками, которые допускали американские летчики. Целенаправленное же проникновение со шпионскими целями было впервые зафиксировано 3 января 1946 года над Балтикой, когда четырехмоторный самолет-разведчик ВМФ США с 10 человек экипажа на борту залетел с моря в Литву в районе Паланги и после неоднократных требований изменить курс был сбит советскими перехватчиками.

Аналогичный случай произошел три месяца спустя. Так, по утверждению одного из советских летчиков, 11 марта того же года имел место инцидент над Черным морем, под Одессой, когда самолет-разведчик ВВС США, выбросив в районе Кировограда трех парашютистов, пытался вернуться в нейтральные воды, но был перехвачен двумя истребителями ВВС Черноморского флота и сбит ими, причем весь экипаж погиб. Следует особо отметить тот факт, что ни в одном из всех случаев до международных скандалов или даже малейшей огласки дело не доходило, и многие наиболее сведущие исследователи утверждают, что только потому, что "сталинские соколы" занимались в свою очередь подобным шпионажем над территориями других стран, в том числе и США.

Вся эта "пикировка" продолжалась еще целых два года, пока Сталин не пришел к выводу о необходимости извлечь выгоду из потерь американцев для своего нового плана ведения Игры с Трумэном. Кремлевские планировщики по его указанию взялись за работу, и полученные вскоре результаты впоследствии значительно пополнили архивы и коллекции всех уфологов мира.

Примерно 15 февраля 1948 года (в разных источниках точная дата почему-то указывается по разному) в 85 километрах восточнее города Джульфа в Азербайджане со стороны Ирана границу нарушил одномоторный самолет ВВС этой страны марки "Тексан" с двумя членами экипажа на борту (впоследствии выяснилось, что это были сотрудники американской военной разведки). По иранским данным, "Тексан" летел из Тегерана в город Тавриз, потерял ориентировку из-за обильного снегопада, залетел на советскую территорию и…исчез. Однако советская сторона упорно отрицала факт появления чужого самолета в воздушном пространстве СССР именно в этот день (этот факт отрицается до сих пор, и потому судьба пропавших летчиков так и не прояснена). Зато достоянием американской разведки стали сведения о том, что 15 февраля несколько советских пограничных радарных станций (в Нахичевани, Кафани и Ильичёвске) зафиксировали над Араксом неопознанный летающий объект, двигавшийся со скоростью… 2000 км/ч! Этот объект, по сообщениям операторов, довольно быстро менял высоту и направление полета, и было также отмечено и его визуальное наблюдение — в коллекции Феликса Зигеля, например, хранится документ, добытый им из каких-то "давших трещину" архивов, что пилот советского связного самолета Як-6, совершавшего в тот день и час перелет из Физли в Нахичевань, лейтенант Иван Беляков видел в районе севернее Джульфы большой светящийся объект в виде шара диаметром 200 или больше метров, с огромной скоростью промчавшийся в сторону границы. Легкий двухмоторный Як-6, попавший в слой воздуха, возмущенный этим непонятным объектом (назвать его "летательным аппаратом" у Белякова попросту не повернулся язык) чуть было не потерпел катастрофу. Проведенное органами ГБ расследование инцидента не прояснило вопроса, однако как только иранцы заявили об исчезновении своего самолета, материалы сразу же засекретили.

Впрочем, засекретить — это не всегда означает сохранить тайну. Каким образом о первом советском НЛО прознали американцы, не так уж и важно сейчас. Форрестол узнал об этом практически мгновенно — об этом красноречиво свидетельствует в своих мемуарах Дуайт Эйзенхауэр, бывший тогда начальником штаба армии США. "Министр обороны, — писал он по этому поводу, — прислал мне секретные материалы по вопросу нарушения государственной границы СССР неопознанным летающим объектом со стороны Ирана, и попросил идентифицировать его с теми, что наблюдаются у нас в районах расположения отдаленных авиабаз в пустынях Среднего Запада и Калифорнии. Я передал эти материалы в АТIС (Центр воздушно-технической разведки). К тому времени эксцентричного Форрестола всерьёз практически никто не воспринимал, к тому же все его действия направлялись только президентом, а так как сам президент по поводу предоставления материалов мне никаких запросов или указаний не давал, бумаги сгинули где-то в министерстве ВВС…" ("Крестоносцы в Европе", БМТ-Смоленск, 1997 г. стр. 229).

Глава 13. Бой над Итурупом

Итак, игра началась. Через две недели инцидент, подобный тому, что сопровождал исчезновение иранского самолета с американскими шпионами на борту, повторился на другом "горячем" участке границы СССР — на Курильских островах. Согласно американским данным, рассекреченным в последнее время, но более полувека циркулировавшим в уфологической среде только в виде слухов, 24 февраля 1948 года в 15.20 по местному времени разведывательный самолет ВВС США — четырехмоторный "Боинг" Б-29 появился в советском воздушном пространстве в районе острова Итуруп. Однако радары советских опознавательных служб именно в этот момент "зафиксировали" появление в небе над островом девяти (! — цифра, прекрасно знакомая всему миру еще со времен "видения Арнольда") странных целей, выполнявших сложные, и даже немыслимые для обычных летательных аппаратов манёвры. Взлетевший на перехват полковник И.Т.Полухин (у остальных истребителей, базировавшихся на аэродроме в Курильске по какой-то странной причине вышли из строя моторы — что-то с системой зажигания) увидел несколько "классических летающих блюдец", которые, следуя в плотном строю, медленно удалялись в сторону океана.

Полухин приблизился к крайнему объекту на расстояние 50 метров. Это был дискообразный предмет, примерно 30–40 метров в диаметре, серебристого цвета. Пока Полухин разглядывал его, остальные исчезли. Связь с базой прервалась, и летчик решил действовать на свой страх и риск. Летающий объект не проявил никаких признаков агрессивности, однако он резко изменил курс и устремился обратно к Итурупу. Полухин дал в его сторону предупредительную очередь, но пули, казалось, не долетали до объекта, хотя между ним и "кингкоброй" в тот момент было не более ста метров…

"Внезапно НЛО увеличил скорость, — пишет об этом инциденте в своей книге известный советский уфолог Исай Хайят, расследовавший, как он сам утверждает, практически все случаи известных наблюдений НЛО в СССР, — и изменив цвет, стал быстро подниматься вверх. Полухин делал вокруг него виражи, и через минуту в небе появились остальные исчезнувшие объекты. Они стали кружиться вокруг самолета с такой скоростью, что походили скорее на кометы… У пилота зарябило в глазах, и он увел свой истребитель в сторону. Вращение прекратилось. Внезапно НЛО собрались вместе, и сомкнутым строем унеслись в сторону Камчатки, на север, развив, по наблюдению советского лётчика, такую скорость, какую не смог бы развить ни один летательный аппарат, созданный руками человека до сих пор. Как только НЛО исчезли, на подмогу Полухину примчались остальные "кингкобры", у которых опять заработали моторы. По всему пограничному округу была объявлена тревога, к встрече странных "летательных объектов" приготовились и на Камчатке, и на Сахалине, но эти объекты так больше нигде не появились. Полковник Полухин, возвратившись из полета, предоставил командованию рапорт о случившемся, и больше об этом не вспоминал до самого недавнего времени, когда согласился на беседу со мной…"

Исай Хайят пишет, что об этом происшествии на восточной границе ему стало известно только в 1992 году, когда он встретился с престарелым Полухиным и опросил его. Но он, видимо, никогда не читал мемуаров Эйзенхауэра. В тех же "Крестоносцах в Европе", изданных еще в 1968 году (имеется в виду американское издание) прямо указывается, что инцидент, происшедший с навеки исчезнувшим в водах холодного Охотского моря американским разведывательным самолетом 27 февраля 1947 года"…рассматривался Сталиным как момент, имеющий стратегические цели — лишить нас возможности контролировать наращивание советских вооружений на Дальнем Востоке в преддверии войны в Корее… для этого и понадобилось "замазывание глаз" всякими байками про мифические "летающие тарелки", подхваченными затем уфологами всего мира — в большинстве своем скрытыми шпионами и пособниками Советов".

Что конкретно подразумевал под этими словами прославленный полководец второй мировой войны и будущий президент США, для многих и сейчас не совсем ясно, но если бы И.Хайят прочел этот труд именно в оригинале, а не переведенный годом позже на русский язык вариант, изданный в Москве и порядком "порезанный" кремлевскими цензорами, то он принял бы это непонятное определение Эйзенхауэра именно на свой счет, ему пришлось бы только местами знаки поменять — в те далекие годы, как известно, советская пропаганда в свою очередь обзывала именно наших уфологов шпионами и пособниками всех империалистов мира, и в первую очередь — американских. Тем не менее ясно и так, что для самих американцев все проблемы советских уфологов тайны не представляли никакой. Когда "тарелочный бум" по обе стороны океана стал набирать обороты, начальник штаба армии США генерал Эйзенхауэр внезапно сменил свою профессию.

Глава 14. Университетская карьера генерала Эйзенхауэра

…Известный американский публицист Артур Хоффман, характеризуя будущего 34-го президента США Дуайта Эйзенхауэра, в своей книге "Послевоенные президенты" привел такие строки:

"Эйзенхауэр — прямой, прагматичный, общительный, но не чопорный или напыщенный, скромный, но ни в коем случае не робкий. Он не интеллектуален, а возможно, даже АНТИИНТЕЛЛЕКТУАЛЕН. Он любит играть в покер и бридж, пить виски, слушать простонародные шутки, заниматься разведением овощей и читать нравоучительные истории, основанные на приключениях мамаши Скунс и папаши Скунса, но абсолютно не переносит на дух серьёзных людей с учеными степенями, если только они не военные…"

Другой публицист, Маркис Чайлз, привел к этой картине некоторое дополнение:

"Это человек, не читавший практически ничего, кроме военной истории и дешевых вестернов".

Перед нами — краткие, но ёмкие наброски к словесному портрету личности человека, открывшего Второй фронт в Европе в 1944 году, начальника штаба армии США после войны, главнокомандующего вооруженными силами НАТО в Европе (3 года), президента Соединенных Штатов Америки в 1953-61 г.г. (8 лет — два срока!), да к тому же национального героя Америки, сравниться по популярности с которым могут только три американца — Вашингтон, Линкольн и Фрэнк Рузвельт. Сами понимаете, если бы в приведенных Хоффманом и Чайлзом строках было бы для памяти этого человека хоть что-то оскорбительное, то эти строки никогда бы не увидели свет в инспирированных демократической партией изданиях. Но, оказывается, все это правда, причем правда, так сказать, великая, и обжалованию не подлежащая. Эйзенхауэр, невзирая на весь свой ум, позволивший ему в рекордно короткий срок выдвинуться на Олимп американской и всемирной славы (до 1942 года об этом генерале мало что слышали даже в штабе армии США), был человеком НЕИНТЕЛЛИГЕНТНЫМ. Неучёным, словом сказать. Не неучем, а личностью, далекой от любых наук, кроме военной. И тем удивительнее для непосвященных выглядело его согласие принять в 1948 году пост президента Колумбийского университета в Нью-Йорке, бросив любимую армию, что называется, "на произвол судьбы".

Про деятельность Эйзенхауэра на поприще науки не написано практически ничего определенного и интересного для любителя покопаться в грязном белье послевоенной американской истории. Сам Эйзенхауэр как-то пространно замечал по этому поводу, что якобы "всегда чувствовал себя крайне неловко в этом храме знаний". Оправдывая свое пребывание в Колумбийском университете, крайне далеком, по мнению даже самих студентов, от любых вооруженных сил в мире, он впоследствии неуклюже убеждал окружающих, что всегда рассматривал этот пост как возможный трамплин к политической карьере. И ему также неуклюже верили, одни — уважая его за несомненные заслуги перед родиной, другие — принимая во внимание его тесную духовную связь с действующими президентами.

Однако в Америке генералы, согласно существующему и всегда существовавшему законодательству, никогда не выходят в отставку полностью, и даже будучи вне армии, продолжают подчиняться своему Верховному Главнокомандующему — президенту США. Короче говоря, американ-ский президент, даром что штатский, всегда "вертит" своими генералами как хочет, и этому правилу может помешать разве что инвалидность "подчиненного", или же его смерть. Будучи президентом Колумбийского университета, Эйзенхауэр выполнял железную волю Трумэна, и его отговорки насчет какой-то там "неловкости пребывания" смехотворны. Когда Трумэну понадобилась, он вытурил Эйзенхауэра из университета и отправил его в Европу командовать союзными войсками (НАТО), точно также, как это сделал за восемь лет до этого и Рузвельт. В 1942 году Эйзенхауэр привез из Вашингтона в Лондон разработанный президентом тайный план, призванный во что бы то ни стало удержать измотанных беспрерывными немецкими наступлениями русских в войне, но сломить Гитлера и захватить Европу раньше их, причем ВСЮ Европу.

Кому-то может показаться, что выполнение этого плана Эйзенхауэру не совсем удалось, но так не казалось Трумэну, потому что в 1950 году Эйзенхауэр снова повёз в Европу тайный президентский план, выполнение которого было поручено опять-таки именно ему. В чем заключалась суть этого плана, вроде бы и так ясно — многие и до сих пор полагают, что это была прелюдия к знаменитой "доктрине Эйзенхауэра"[121], которой он прославил себя, будучи президентом несколько лет спустя. Однако некоторые факты из истории мировой политики, основная часть которых получила широкую огласку только в последние годы, заставляют усомниться в общепринятой версии. Все было тоньше и глубже, чем какая-то там неуклюжая, как допотопный броненосец, доктрина, призванная успокоить взволнованных известием о появлении у коммунистов атомной бомбы собственных налогоплательщиков, а насколько тоньше и глубже, можно попытаться сейчас себе представить.

Сейчас уже каждому заинтересованному известно, что предтеча ЦРУ — Управление Стратегических Служб — к концу войны насчитывало в своем штате более 30 тыс. человек. Почти половину из этого числа составляли исключительно ученые, они образовали так называемое Главное управление исследований и анализа (РА), которое возглавлялось весьма маститым профессором истории Гарвардского университета У.Лангером. Первоначально разместившееся в Библиотеке Конгресса и никогда потом не порывавшее с ней, это гигантское подразделение УСС, вспоминал К. Форд, биограф Уильяма Донована (создателя УСС), "…в конечном итоге стало крупнейшим сосредоточением преподавателей и ученых, когда-либо собранных вместе в государственном учреждении. РА сняло сливки с факультетов общественных наук по всей стране, забрав специалистов всевозможных отраслей знаний. Географы давали сведения о землях и климате за рубежом, психологи изучали радиопередачи вражеских держав, доискиваясь скрытого значения, экономисты прорабатывали прессу, устанавливая размеры военного производства, историки разъясняли смысл и причины международных событий… В конце войны в РА работали 1600 ученых в области общественных наук из одного только Вашингтона! Так возник своего рода национальный университет, не имевший равных ни раньше, ни после…"

В 1964 году небезызвестный М.Банди в книге "Возможности дипломатии" писал так: "Для истории науки поучительно, что первый громадный центр комплексных исследований США был создан не в университете, а УСС в Вашингтоне во время второй мировой войны. В подавляющей степени эти программы, введенные в американских университетах после войны, были укомплектованы или руководились людьми, прошедшими через УСС, это поистине замечательное учреждение, со-стоявшее наполовину из оперативников, а наполовину из самых компетентных ученых. И на сегодня верно, а я верю, что так будет всегда, — между университетами и разведывательными органами правительства США существует высочайшая степень взаимодействия… РА послужило моделью для создания профессором Лангером в 1950 году в ЦРУ Управления национальных оценок".

Сразу же после окончания войны РА начало концентрировать свои усилия на анализе действий нового противника Соединенных Штатов — СССР. Так, самый компетентный американский исследователь русской истории профессор Героид Т.Робинсон быстро организовал и возглавил так называемый Русский институт в этом университете. Но после того, как стало ясно, что само УСС вскоре будет реорганизовано в новую, более мощную и более гибкую структуру, опеку над РА принял госдепартамент США. В марте 1946 года разведки армии, флота и авиации получили приказ совместно с Центральной разведывательной группой[122] в максимально кратчайший срок дать самую квалифицированную оценку Советскому Союзу как партнеру в послевоенном развитии мира, но в условиях угрозы военного давления. Доклад потребовал значительно больше усилий, чем предполагалось, и был закончен только через два года. Ознакомившись с ним в марте 48-го, Трумэн нашел в нем то, в чем был твердо убежден еще со времен войны — сокрушить СССР военной силой невозможно. Выводами из этого доклада был подтвержден еще один документ, предоставленный разведкой, из которого явствовало, что СССР не имеет никаких планов развязывания новой мировой войны[123]. 10 июля 1948 года по указанию Трумэна Джеймс Форрестол потребовал от министерства обороны представить правительству всестороннюю оценку национальной политики США в отношении Советского Союза в свете новых данных. Тут выяснилось, что кое-какие наработки по этому вопросу имелись у начальника штаба армии генерала Эйзенхауэра, но реализовать выполнение исследований в стенах армии не представляется возможным ввиду крайнего непонимания пентагоновскими "ястребами", в число которых входили практически все герои второй мировой войны — Макартур, Патон, Деверс и другие. Детище Трумэна — ЦРУ — также мало подходило для решения такой щекотливой (в свете нагнетания антисоветской истерии, инспирированной фултонской речью Черчилля в 1946 году перед миллионной американской аудиторией) проблемы, как разработка совершенно новых принципов отношений с потенциальным врагом, которого невозможно победить традиционными методами. И тогда в противовес РА было созда-но УСО (Управление стратегических оценок), которое, не привлекая к своей деятельности излишнего внимания, могло в самые сжатые сроки внедриться в один из американских университетов и также скрытно проводить любой сложности исследования на любые темы. Но для этого президентом выбранного университета должен быть человек, понимающий то же и так же, что и сам "кукловод", в данном случае — президент США. Эйзенхауэр подходил Трумэну как нельзя лучше.

…Как только в 1950 году главнокомандующий новообразованного Североатлантического военного союза прибыл в Париж, где планировалось разместить штаб-квартиру НАТО, как тут же из Франции поступило первое сообщение о первом наблюдении первого НЛО в Европе! Связать это с пребыванием Эйзенхауэра перед этим на посту президента Колумбийского университета сейчас уже не представляет особого труда, принимая во внимание ту НАУЧНО разработанную ОБОСНОВАННОСТЬ явления, недоступную чисто военным планировщикам, с какой американские UFO стали захватывать европейские плацдармы. Вот цитата, взятая из "Справочника по наблюдению НЛО, часть 1. 1947-65 г.г." (Л. Триэс, "Бам-Бук", Филадельфия, 1995):

"…Этот знаменитый случай имел место 31 декабря 1950 года: наземный радар в Фалезе (опорный пункт противовоздушной обороны французских ВВС и ВВС США в Либьеже), зарегистрировал и некоторое время отслеживал по крайней мере один НЛО. На командный пункт по-ступили также сообщения о визуальном контакте и обнаружении этого же объекта радаром, расположенным на борту одного из патрульных самолетов. Подобные одновременные визуально-радарные контакты являются большой редкостью, и потому заслуживают отдельного изучения и особой классификации".

В справочнике этом, правда, не указывается напрямую, что это наблюдение — самый первый официально зарегистрированный вооруженными силами случай появления НЛО в Западной Европе. Однако других вариантов этого сообщения, датированного самым последним днем ушедшего десятилетия (и даже полстолетия) вы, как ни будете стараться, а в военной истории (тем более в истории уфологии) не отыщете. Как только прозвучал "первый выстрел" во Франции, открыла "пальбу" и вся остальная европейская "команда". В короткий (подозрительно короткий, если сопоставить все даты и характер каждого происшествия) НЛО "засветились" во всех странах, входящих в НАТО, а в 1952-м году, когда к блоку присоединились Греция и Турция, "летающие тарелки" буквально на плечах передовых американских и натовских воинских подразделений ворвались и в эти страны тоже.

Что из этого всего вышло — прекрасно известно из открытых источников. Процесс проникновения "летающих тарелок" в Западную Европу, а оттуда и на все континенты Земли без исключения быстро стал неуправляемым. Американская "зараза" поползла по миру, каждая страна, даже самая отсталая, обзавелась собственной историей (хронологией) "посещений НЛО", не миновала сей участи ни Гренландия, ни Антарктида. Миллионы людей видели НЛО, инопланетян, вышедших из них, очень многие утверждали, что вступали с НЛО в контакт и испытывали много чего, сопутствующего этим контактам и видениям (см. любой справочник по НЛО). Сотни тысяч и даже миллионов дельцов сказочно разбогатели на этой "НЛО-мании", немало было и таких, которые избрали своей главной целью жизни если не доскональное изучение феномена, то популяризацию идей НЛО на разных уровнях и в самых разных качествах — несомненно.

Глава 15. Статистика и итоги

Теперь — коротко о главном, подводя итоги, так сказать. Как можно за-просто вычислить, Эра НЛО длится уже пятьдесят пятый год, и уфология, как наука, вполне может похвастаться неоспоримыми достижениями практически во всех соприкасающихся с ней областях науки и культуры что касается объёма произведенной за эти годы канцелярской работы, однако ни к каким определенным выводам эта работа пока никого так и не привела, включая сюда и отсутствие всякого единства в рядах самих уфологов. Традиционная версия инопланетного происхождения "летающих тарелок" уводит нас далеко от Земли, в просторы необъятной Вселенной — ничего принципиально нового уфология нам ничего, как не старается, не может принести до сих пор. И вообще, даже самым осведомленным в этой области специалистам абсолютно, оказывается, невдомек, ЧТО ИМЕННО понадобилось этим "летающим тарелкам" в воздушном пространстве матушки-Земли. Были предложены на первый взгляд оригинальные версии "потустороннего" свойства, и даже "внутриземного" (гипотеза о "полой Земле"), но все они в конечном итоге приводили в ярко выраженный научный тупик.

Не слишком размусоливая эту и так "вареную тему", следует привести некоторую статистику, характеризующую некоторые аспекты официального представления о проблеме в целом. Когда в 1948 году командование ВВС США все же решило создать вполне официальную оперативную группу под хоть и многозначительным, но вполне емким названием "Сайн" ("Знак"), задачей которой было получение самой достоверной информации о "летающих тарелках", были изучены 122 сообщения об НЛО, зарегистрированных только военно-воздушными силами и только на протяжении одного 1947 года. В 110 случаях НЛО были несомненно "опознаны", о чем было доложено специальной комиссии Конгресса США, а 12 фактически остались необъясненными, о чем тому же Конгрессу знать совершенно не полагалось. Но искусно произведенная "утечка секретной информации" позволила держать в курсе проблемы своих заокеанских "партнеров", с радостью согласившихся помочь своим "коллегам" распространить этот импортный вирус на Одну Шестую Часть Суши (СССР), преследуя, цели, доступные пониманию только таких ДРУЗЕЙ НАРОДА, как "дядя" Трумэн и "папаша" Сталин… Боевой союз между США и СССР, начало которому было положено еще Рузвельтом в 33-м, не распался, он просто перешел в иную стадию.

Американцы продолжили так успешно начатые исследования в рамках проектов "Градж" и "Синяя Книга" — последний действовал с 1952 года (уже после "увольнения" Трумэна с поста президента) и по год 1969-й (когда некоторым заинтересованным кругам политической олигархии удалось протащить в Белый дом бывшего вице-президента в администрации Дуайта Эйзенхауэра, и "политического выскочку", по словам того же Эйзенхауэра — Ричарда Никсона). Проект "Синяя Книга" был самым известным и очень многообещающим, в его рамках анализу было подвергнуто 28776 фактов наблюдений НЛО. После того (как и прежде) из этого количества были выброшены очевидные случаи, когда за НЛО принимали самолеты, метеориты, метеорологические зонды и другие летательные аппараты и небесные явления, а также различные случаи явного жульничества, всевозможные "шутки" и "приколы", в списке осталось всего 1753 случая (около 6 % от первоначального количества), когда наблюдавшиеся летающие объекты было невозможно идентифицировать. Кстати говоря, сам "Розуэлльский инцидент" в это число не попал, но можно полагать, что это было сделано не без некоторого далеко идущего замысла…

Заявив комиссии Конгресса, что считает дальнейшие работы по НЛО бесперспективными, ВВС США постепенно свернули все исследования и наконец опубликовали давно ожидаемый "честными уфологами" специальный отчет, предоставленный кому бы вы думали — независимым (!) экспертам из Колумбийского университета в Нью-Йорке! Изучив отчет ВВС, эти "эксперты", среди которых затесался бывший (на пенсии) генерал (и близкий приятель Эйзенхауэра), а ныне доктор естественных наук Франц Бойман, пришли к выводу, что не существует ни единого доказательства того, что НЛО являются космическими кораблями, пилотируемыми разумными существами с других планет.

Завершение официального расследования "дела об НЛО" в 1968 году, казалось, должно было бы положить конец дальнейшим спекуляциям на тему встреч с пришельцами. На самом же деле произошло совершенно обратное. За полгода до своей смерти бывший президент "храма науки в Нью-Йорке" Дуайт Эйзенхауэр имел продолжительный разговор со своим бывшим коллегой по работе в Белом доме, а ныне кандидатом на пост президента от республиканской партии "политическим выскочкой" Никсоном и все тем же "генералом от науки" Бойманом. О чем совещалась эта экстраординарная троица тогда, неизвестно, однако сразу же после этой встречи Никсон, выступая со своей предвыборной речью, заявил буквально следующее:

"…Если я стану Президентом США, то сделаю доступным для всех своих сограждан и учёных каждый клочок информации об НЛО, какой только располагает страна".

Тем самым Никсон напрямую намекнул на то, что многочисленные заявления Пентагона о непричастности к "похищениям инопланетян" не имеют под собой никакого убедительного основания. Выполнил президент свое обещание, или не выполнил — это уже совсем другой вопрос (кое-кто совершенно серьёзно и искренне полагает, что этому помешал печально известный "Уотергейт"). Самое же главное заключается в том, что в иной своей речи, произнесенной за восемь лет до этого перед членами Американского Легиона (12 июня 1960 года, будучи вице-президентом Эйзенхауэра) он заметил по поводу поразившего весь мир "синдрома НЛО", что"…тайна летающих тарелок представляет собой тайну только лишь для дураков, уповающих на новые виды вооружений, разработанных с применением инопланетной технологии, и выдумана кучкой бессильных создать что-либо подобное с помощью собственных мозгов ученых-теоретиков по приказу других дураков в те времена, когда нужно было заморочить мозги не столько своим противникам, сколько союзникам несуществующей "угрозой из Космоса", что б были посговорчивее"…

Сейчас уже ясно, что он имел в виду именно Эйзенхауэра, занимавшегося в 1948-50 годах в университетских стенах разработкой на научной основе самой вопиющей "дезы ХХ века", но намекал он тогда совсем на другого национального героя Америки — генерала Дугласа Макартура, который сразу же после "Розуэлльского инцидента" в 47-м всерьёз озаботился идеей создания так называемого "Интернационального фронта против пришельцев с других планет", в чем очень тогда напоминал выбросившегося из окна психбольницы министра обороны США беднягу Форрестола.

Глава 16. Суета вокруг дивана

Можно это считать натуральным парадоксом, или же все-таки искать какие-то иные причины, но никто тогда так и не потребовал от Никсона выполнения своего предвыборного обещания в отношении НЛО. Думается, наиболее здравомыслящую часть населения США волновали куда как более реальные проблемы — прекращение разорительной и кровавой войны во Вьетнаме, например, или ликвидация угрозы нового экономического кризиса, вызванного не вполне профессиональным правлением "нелюбимого народом" президента Линдона Джонсона. Пусть будет так. Но с той самой минуты, когда военные перестали якобы интересоваться проблемой НЛО, упавшее было знамя подхватила общественность в лице так называемых "уфологов новой формации" — причудливого сборища фальсификаторов, сумасшедших, корыстных и бескорыстных исследователей загадочного. В тот же год, когда были прекращены все работы по проекту "Синяя Книга", швейцарский ученый-авантюрист Эрих фон Деникен опубликовал, вероятно, самую значительную во всей истории НЛО книгу под в высшей степени "синтетическим" названием "Колесницы богов".

Через некоторое время начали появляться массовые свидетельства о пришельцах, проводящих эксперименты на людях — существенно качественный скачок, произошедший во всей уфологической науке. В нашей стране доморощенные последователи Деникена дошли до того, что всерьёз принялись доказывать инопланетное происхождение… Бабы Яги и Кощея Бессмертного!

Прошли, однако, еще долгие годы, прежде чем положивший начало всей этой шумихе "Розуэлльский инцидент" не был заново "открыт" и вве-ден в уфологический оборот в качестве "канонического" случая контакта людей с пришельцами из иных миров. Также начали конструироваться всякие версии о "заговорах молчания", имевших место в высших кругах власти — как видно, уфологов совсем не удовлетворили результаты изучения открытых в середине 70-х годов архивов, где была собрана, по утверждениям ответственных за это чиновников, практически вся информация по наблюдению за НЛО. Именно тогда открыто заговорили об "Ангаре-18" и спрятанных в нем "летающих дисках" с телами погибших инопланетян. Появились версии о других, более засекреченных правительственных проектах, и некоторые "специалисты" дошли до того, что всерьёз утверждали, что в 1947 году правительство США начало тайное сотрудничество с представителями внеземных цивилизаций, для чего и была создана "прославившаяся" в 1987 году на весь свет "супергруппа" "Маджестик-12", размножившаяся годы спустя еще в нескольких вариантах и в простонародье получившая более ёмкое название — "Компашка изменников родины".

Часть 3. Антарктида

"…Я повторяю свои заверения Вам, что я искренне желаю — и я уверен, что это является желанием народа Соединенных Штатов, — чтобы народ Советского Союза и народ Соединенных Штатов работали вместе в деле восстановления и поддержания мира. Я уверен, что общие интересы наших обеих стран в деле сохранения мира выше любых возможных расхождений между нами".

(Из послания Трумэна Сталину 19 декабря 1945 года.).

Глава 1. Следы ведут на Шестой континент

Можно сколько угодно говорить о том, существовала ли на самом деле эта "Компашка изменников родины", или не существовала, и какое отношение к ней имели такие высокопоставленные чины, как Форрестолл, Ванденберг, Смит и другие "боссы" политического курса, но "бороться" с таким массовым явлением как НЛО просто бессмысленно и даже глупо — с равным успехом можно на каждом углу кричать о том, что Бога нет. Однако более-менее серьёзно изучая историю самой УФОЛОГИИ, можно запросто наткнуться на довольно любопытные вещи, которые при некоторых усилиях способны привести к раскрытиям тайн несколько иного порядка, но которые никогда не афишировались в мировой печати. Ведь уфология, не в пример многим другим наукам и даже большинству псевдонаук, своего собственного предмета для изучения, как это ни странно сейчас говорить, не имеет, и в этом она подобна самому настоящему мифотворчеству. Считать объектом для исследования какие-то совершенно неуловимые даже для человеческого воображения НЛО более-менее серьёзному исследователю было бы просто неразумно[124]. По большей части дело тут в чем-то совершенно ином. В поисках этого ИНОГО нам стоит решиться на своеобразный исторический эксперимент и пронаблюдать, куда вся эта уфология в конце концов сможет завести.

…Любые версии, объясняющие массированное появление НЛО именно в Америке и именно начиная с 1947 года так и остаются только лишь версиями, не подкрепленными сколько-нибудь вескими основаниями. Конечно, можно всерьёз принять любимую гипотезу всех уфологов мира, что военные США просто вошли в сговор с инопланетянами в надежде все-таки вытянуть из этих "скряг" (инопланетян) хоть какую-то техническую информацию для создания супер-оружия против антихристов-большевиков… Но тогда эту же гипотезу придется применить и в отношении Одной Шестой Части Суши, то есть СССР, не говоря уж об остальных странах мира, а это само по себе уже предопределяет несомненную возможность тотального сговора всех правителей мира не столько против других стран, сколько против собственных народов. Гипотеза рушится на глазах, как и следующая, прямо-таки вопящая о том же самом сокрытии тех же "летающих дисков" всё теми же военными от этого же самого народа… но без СГОВОРА правительства с инопланетянами, а, как это говорится, "ради мира во всем мире", то бишь"…глобального спокойствия мировой правящей верхушки невзирая на любые идеологические (равно как и религиозные) разногласия, так как любая идеология (как и религия) — это в конце в концов всего лишь отличный от других способ пить соки с основной массы населения земного шара не испытывая при этом никаких особенных материальных или моральных неудобств" (Сольц Р. "История мифологий").

И тут снова возникают вопросы, и снова на них не находится вразумительных ответов, если не считать этими ответами вопли уфологов-разоблачителей. Многим уфологам наверняка известно, что "герой Америки" Кеннет Арнольд — далеко не первый из американцев, кто наблюдал "летающие тарелки" во всей их красе и действии. В начале 60-х годов достоянием уфологов стали выдержки из дневника известного американского полярного исследователя Ричарда Бэрда, который в самом начале 1947 года возглавил крупную экспедицию к восточным берегам Антарктиды. И вот, знающие люди утверждают, что в этом самом дневнике, только в другом, засекреченном и поныне месте Бэрд якобы заявляет, что во время одного из своих разведывательных полётов над ледяной пустыней Шестого Континента его якобы принудили приземлиться… странные летательные аппараты, "…похожие, — цитирую из книги английского уфолога Уинстона Фламмеля, — на ПЛОСКИЕ БРИТАНСКИЕ КАСКИ!" То, что описывает адмирал Ричард Бэрд, просто неудобно за ним повторять, потому что этому не поверят даже дети. Однако в любом случае становится ясно, что даже если из длиннейшего списка "наблюдений" исключить некоторое "недоразумение", случившееся 25 февраля 1942 года над Лос-Анджелесом ("Бой над Лос-Анджелесом"), то хронология "бесспорных наблюдений НЛО" проста, как выеденное яйцо — первым из американцев КЛАССИЧЕСКУЮ "летающую тарелку" увидел именно адмирал Ричард Бэрд, и произошло это не над Америкой, а именно над Шестым континентом.

Вот с этого-то происшествия и следует вообще начинать все рассказы по истории НЛО.

Глава 2. Полярная экспедиция адмирала Бэрда

Предыстория этой истории начинается ещё, так сказать, в "доисторические" времена. Многие знающие специалисты утверждают, что тут самым непосредственным образом замешаны некие "древние высокие культы" — одним словом магия, оккультизм и прочая хиромантия. Более "приземленные" исследователи начинают отсчет с более поздних дат, а конкретно с года этак 1945-го, когда капитаны двух интернированных в аргентинских портах нацистских субмарин сообщили "принявшим" их американским спецслужбам, что в конце войны они якобы выполняли какие-то спецрейсы по снабжению гитлеровской Шангри-Лы[125] — таинственной базы нацистов в Антарктиде.

Американское военное руководство эту информацию восприняло настолько серьёзно, что решило отрядить на поиски этой самой базы, которую сами немцы называли "Новой Швабией"[126], целый флот во главе с самым компетентным своим полярным исследователем — контр-адмиралом Ричардом Бэрдом. Это была четвертая антарктическая экспедиция прославленного адмирала, но в отличие от первых трёх она целиком и полностью финансировалась ВМС США, что и предопределило абсолютную секретность ее целей и результатов. В состав экспедиции входил эскортный авианосец "Касабланка", переделанный из быстроходного транспорта, и на который базировалось 18 самолётов и 7 геликоптёров (вертолётами их назвать не повернулся бы язык — весьма несовершенные летательные аппараты с ограниченным радиусом действия и крайне невысокой живучестью), а также еще 12 кораблей, на которых разместилось более 4 тысяч человек. Вся операция получила кодовое название — "Высокий прыжок" ("High Jump"), что по замыслу адмирала должно было символизировать последний, завершающий удар по недобитому Третьему рейху во льдах Антарктиды…

Итак, 4-я экспедиция адмирала Бэрда, прикрываемая столь внушительным для простой цивильной экспедиции флотом, 1 февраля 1947 года высадилась в Антарктиде в районе Земли Королевы Мод и принялась за детальное изучение прилегающей к океану территории. За месяц было сделано около 50 тысяч фотографий, а точнее — 49563 (данные взяты из геофизического ежегодника "Брукер Каст", Чикаго). Аэрофотосъёмкой было охвачено 60 % заинтересовавшей Бэрда территории, исследователи открыли и нанесли на карты несколько ранее неизвестных горных плато и основали полярную станцию. Но через некоторое время работы вдруг были прекращены, и экспедиция экстренно вернулась в Америку.

Больше года никто не имел абсолютно никакого представления об истинных причинах столь поспешного "бегства" Ричарда Бэрда из Антарктиды, более того, никто в мире тогда даже не подозревал о том, что в самом начале марта 1947 года экспедиции пришлось вступить в самый настоящий бой с противником, присутствия которого в зоне своих изысканий якобы никак не ожидала. С момента своего возвращения в США экспедиция была окружена такой плотной завесой секретности, какой не была окружена ни одна научная экспедиция подобного рода, однако некоторым наиболее пронырливым газетчикам все же удалось выведать, что эскадра Бэрда вернулась далеко не в полном составе — у берегов Антарктиды она якобы потеряла минимум один корабль, 13 самолётов и около сорока человек наличного состава… Сенсация, одним словом!

И вот эта самая сенсация самым должным образом была "оформлена" и заняла своё законное место на страницах бельгийского научно-популярного журнала "Фрей"[127], а затем была перепечатана западногерманским "Дэместиш" и обрела новое дыхание в западногерманском "Бризант"[128]. Некий Карел Лагерфельд сообщал общественности о том, что вернувшись из Антарктики, адмирал Бэрд давал длительные объяснения на засекреченном заседании президентской спецкомиссии в Вашингтоне, и резюме ее было таково: корабли и самолеты Четвертой антарктической экспедиции подверглись нападению… странных "летающих тарелок", которые"…выныривали из-под воды, и двигаясь с огромной скоростью, нанесли экспедиции значительный урон".

По мнению самого адмирала Бэрда, эти удивительные летательные аппараты наверняка были произведены на замаскированных в толще антарктического льда авиастроительных заводах нацистов, конструкторы которых овладели какой-то неведомой энергией, применявшейся в двигателях этих аппаратов… Помимо всего прочего Бэрд заявил высокопоставленным лицам следующее:

"США необходимо как можно быстрее принять защитные акции против истребителей противника, совершающих вылеты из полярных районов. В случае новой войны Америка может подвергнуться атаке врага, обладающего способностью летать с одного полюса на другой с невероятной скоростью!"

Итак, мы прекрасно видим, что "летающие тарелки" появились впервые именно в Антарктиде, и тут некоторые документы, вообще никак не связанные с проблемами НЛО, самым непосредственным образом обращают наше внимание на тот факт, что именно в то самое время, когда корабли адмирала Бэрда бросили якоря в море Лазарева у берегов обледеневшей Земли Королевы Мод, там уже находились и…советские военные корабли!

…Во всех отечественных энциклопедиях и справочниках пишется о том, что капиталистические страны начали делить между собою Антарктиду еще задолго до второй мировой войны. Насколько успешно это у них выходило, можно судить хотя бы по тому факту, что советское правительство, озабоченное прытью британцев и норвежцев в "изучении" южных приполярных широт, в январе 1939 года заявило официальный протест правительствам этих стран в связи с тем, что их антарктические экспедиции"…занимались необоснованным разделом на секторы земель, некогда открытых российскими исследователями и мореплавателями…" Когда же британцам и норвежцам, вскоре увязнувшим в битвах второй мировой, стало не до Антарктиды, подобные ноты были направлены в нейтральные до поры до времени, но не менее агрессивные, по его мнению, Соединенные Штаты и Японию.

Новый поворот разрушительной войны, вскоре охватившей полмира, на время прекратил эти споры. Но только на время. Через полтора года после окончания боевых действий на Тихом океане в руках у советских военных оказались самые подробные данные аэрофотосъёмки всего побережья Земли Королевы Мод, начиная от мыса Тюленьего и заканчивая заливом Лютцов-Хольм — а это ни много ни мало 3500 километров только по прямой! Немногие сведущие и до сих пор заявляют, что эти данные русские просто-напросто отняли после войны у немцев, которые, как известно, за год до польской военной кампании 1939 года осуществили две широкомасштабные антарктические экспедиции. Русские и не отрицали этого, но делиться своей добычей с другими заинтересованными сторонами наотрез отказывались, ссылаясь на "национальные интересы". После поспешного "бегства" экспедиции Бэрда, рассчитанной не менее как на 8-месячное пребывание в суровых условиях низких широт, и потому оснащенной сверх всякой меры, Америка в экстренном порядке начала неофициальные переговоры с правительствами Аргентины, Чили, Норвегии, Австралии, Новой Зеландии, Великобритании и Франции. Параллельно с этим в самих Штатах начинается осторожная, но настойчивая кампания в прессе. В одном из центральных американских журналов — "Форин Афферс", бывший советник-посланник США в СССР Джордж Кеннан, незадолго до этого экстренно покинувший Москву "для консультаций со своим правительством", опубликовал статью, в которой весьма недвусмысленно высказал свою идею о "необходимости скорейшей организации отпора непомерно выросшим амбициям Советов, которые после успешного окончания войны с Германией и Японией торопятся воспользоваться своими военными и политическими победами для насаждения вредных идей коммунизма не только в Восточной Европе и Китае, но и в…далёкой Антарктиде!"

В ответ на это заявление, как бы носившее характер официальной политики Белого дома, Сталин обнародовал свой собственный меморандум о политическом режиме Антарктиды, где в довольно резкой форме отозвался о намерениях правящей верхушки США"…лишить Союз Советских Социалистических Республик своего законного права, основанного на открытиях в этой части света русскими мореплавателями, сделанных еще в начале XIX века…" Одновременно с этим были предприняты некоторые другие меры, символизирующие протест неугодной Сталину политике американцев в отношении Антарктиды. Судить о свойстве и результатах этих мер можно хотя бы по тому факту, что через некоторое время государственный секретарь Трумэна — Джеймс Бирнс, выступавший всегда, как известно, за самые жёсткие санкции против СССР, неожиданно для всех ушел в досрочную отставку, явно принужденный к этому Трумэном. Последними словами Бирнса на государственном посту были такие:

"Проклятых русских оказалоcь невозможно испугать. В этом вопросе (имеется в виду Антарктида) они победили".

Шумиха вокруг Шестого Континента быстро затихла после того, как СССР поддержали Аргентина и Франция. Трумэн, поразмыслив над балансом сил, создавшимся в этом регионе, нехотя, но все же выразил согласие на участие представителей Сталина на международной конференции по Антарктиде, которую намечалось провести в Вашингтоне, но подчеркнул, что если договор на равноправное присутствие всех заинтересованных стран будет подписан, то он непременно должен включать в себя и такой важный пункт, как демилитаризация Антарктиды и запрещение на ее территории любой военной деятельности вплоть до хранения на антарктических базах оружия, в том числе и атомного, и разработка сырья, необходимого для создания каких бы то ни было вооружений должна быть запрещена тоже…

Однако все эти предварительные договоренности — лицевая сторона медали, ее аверс, так сказать. Возвращаясь к неудавшейся экспедиции адмирала Бэрда, следует отметить, что еще в январе 1947 года воды моря Лазарева вполне официально бороздило советское научно-исследовательское судно, принадлежавшее, конечно же, министерству обороны, под названием "Слава". Однако в распоряжении некоторых исследователей оказались документы, весьма красноречиво свидетельствующие о том, что в те суровые для судеб всего мира годы у берегов Земли Королевы Мод околачивалась не одна только "Слава". Изучив полученную информацию и соединив ее с данными, появлявшимися в открытой печати в разные времена истории, мы вполне резонно можем предположить, что эскадре адмирала Ричарда Бэрда противостоял прекрасно оснащенный и руководимый компетентными полярными адмиралами… Антарктический флот ВМС СССР!

Глава 3. "Летучие голландцы" Советских ВМС

Как это ни странно, но до самого последнего времени почему-то мало кто обращал внимания на тот факт, что в советской прессе практически не уделялось внимания освоению Антарктики нашими соотечественниками именно в 40-е — начале 50-х годов. Количество и качество конкретных документов той поры, открытых для посторонней публики тоже особенным разнообразием не балует. Вся информация по этому поводу исчерпывалась какими-то общими фразами типа: "Антарктида — страна пингвинов и вечного льда, ее непременно нужно осваивать и изучать, чтобы понять многие геофизические процессы, происходящие в других концах земного шара", более похожими на лозунги, чем на сообщения. Об успехах иностранных государств в вопросах изучения этой самой "страны пингвинов" писалось так, словно это были по меньшей мере предприятия ЦРУ или Пентагона, в любом случае исчерпывающих сведений из открытой печати ни одному заинтересованному независимому специалисту-энтузиасту, не облеченного высочайшим доверием советского правительства, получить не удавалось.

Однако в архивах западных спецслужб, с которыми "работали" в своё время многие советские и польские шпионы, и которые уже в наше время пожелали написать свои собственные мемуары, отыскались документы, проливающие свет на некоторые моменты первой официальной (скорее полуофициальной, замаскированной под изучение промысловой обстановки в Антарктике) советской антарктической экспедиции 1946-47 г.г., прибывшей к берегам Земли Королевы Мод на дизель-элетроходе "Слава". На свет неожиданно всплыли такие знаменитые фамилии, как Папанин, Кренкель, Фёдоров, Водопьянов, Мазурук, Каманин, Ляпидевский, причем первый из этой семёрки — контр-адмирал (почти что маршал!), а последние четыре — полные генералы, причем генералы не абы какие ("придворные", так сказать), а прославившие себя конкретными делами и горячо любимые всем советским народом полярные лётчики.[129]

Официальная историография утверждает, что первые советские антарктические станции были основаны только в начале 50-х годов, но ЦРУ располагало совсем иными данными, которые по каким-то причинам полностью не рассекречены и до сих пор. И пусть уфологи всего мира в один голос твердят о том, что контр-адмирал Ричард Бэрд в 1947 году понес ощутимые потери от каких-то таинственных "летающих тарелок", изготовленных нацистами по технологии мифических инопланетян, но у нас сейчас есть все основания полагать, что американским самолётам дали отпор точно такие же самолёты, изготовленные по этим же самым, именно американским технологиям! Но об этом — несколько позже.

Изучая некоторые моменты истории отечественного военно-морского флота, на каком-то этапе можно столкнуться с довольно интересными вещами, касающимися некоторых кораблей советских ВМС, в частности — Тихоокеанского флота, которые хоть и числились в составе этого самого флота, однако начиная с 1945 года в водах "метрополии" появлялись так редко, что возникал вполне законный вопрос о местах их истинного базирования. Впервые этот вопрос поднял "на щит" в 1996 году в альманахе "Судостроение в СССР" известный писатель-маринист из Севастополя Аркадий Заттец. Речь шла о трех эскадренных миноносцах проекта 45 — "Высокий", "Важный" и "Внушительный". Эсминцы были построены в 1945 году с использованием трофейных технологий, применявшихся японцами при проектировании своих эсминцев типа "Фубуки", предназначавшихся для плавания в суровых условиях северных и арктических морей.

"…Над многими фактами из совсем недолгой жизни этих кораблей, — пишет Заттец, — вот уже более полувека стоит непробиваемая завеса молчания. Ни у кого из знатоков истории отечественного флота и ни у кого из известных коллекционеров военно-морской фотографии нет ни одного (!) фото или схемы, где эти корабли были бы изображены в снаряженном варианте. Более того, в ЦГА (Центральном Государственном Архиве) ВМФ нет никаких документов (например, акта об исключении из состава флота), подтверждающих сам факт прохождения службы. А между тем и в отечественной, и в зарубежной военно-морской литературе (как общедоступной, то есть популярной, так и официальной) упоминается о зачислении этих кораблей в состав Тихоокеанского флота…

Эсминцы проекта 45, впоследствии получившие имена "Высокий", "Важный" и "Внушительный", были построены в Комсомольске-на-Амуре на заводе 199, достроены и прошли испытания на заводе 202 во Владивостоке. В боевой состав флота они вошли в январе-июне 1945 года, но в боевых действиях против Японии (в августе того же года) никакого участия не принимали. В декабре 1945-го все три корабля побывали с краткими визитами в Циндао и Чифу (Китай)… А дальше начинаются сплошные загадки.

По отрывочным данным (нуждающимся в безусловной проверке) удалось выяснить следующее. В феврале 1946 года на заводе 202 на трех новых эсминцах были начаты работы по переоборудованию согласно проекту 45-бис — усиление корпуса и монтаж дополнительного оборудования для плавания в сложных условиях высоких широт. На эсминце "Высокий" подверглись переделке килевые конструкции с целью обеспечения повышенной остойчивости, на "Важном" были демонтированы носовые башни и вместо них установлен ангар для четырех гидросамолетов и катапульта. Существует версия (также нуждающаяся в проверке), что эсминец "Внушительный" в период испытания трофейного немецкого ракетного комплекса КР-1 (корабельная ракета) потопил опытовое судно-мишень — бывший трофейный японский эсминец "Судзуки" типа "Фубуки". По опять же непроверенным данным в июне 1946 года все три эсминца проходили мелкий ремонт, но уже совсем в другом конце света — на аргентинской военно-морской базе Рио-Гранде на Огненной Земле. Затем один из эсминцев в сопровождении подводной лодки (многие исследователи полагают, что это была К-103 под командованием знаменитого "подводного аса Северного флота" А.Г.Черкасова) якобы видели у берегов французского острова Кергелен, расположенного в южной части Индийского океана…

Вокруг деятельности трех этих эсминцев циркулировали и до сих пор циркулируют самые разнообразные слухи, впрочем, эти слухи всегда только слухами и оставались. Как можно проследить, с середины 1945 года все связанное с историей этого дивизиона "летучих голландцев" советских ВМС неточно, расплывчато, неопределенно… Нет ни одного достоверного изображения ни одного из этих кораблей, хотя все они базировались на Владивосток, где во все годы (даже те!) не было недостатка в желающих запечатлеть корабль на пленку, но тем не менее реалистичных изображений "Высокого", "Важного" и "Внушительного" у нас нет. В противопоставление этому факту можно привести пример с эсминцами проекта 46-бис (модернизированный вариант проекта 45) "Стойкий" и "Смелый", которые находились в постройке и были зачислены в состав ТОФ практически одновременно с эсминцами проекта 45-бис, а вскоре после этого были и фотографируемы в разных ракурсах, да и вся документация по ним сохранилась… по проекту же 45-бис — полнейшее молчание и неизвестность. Будто с середины 1945 года этих кораблей и не было. Лишь в 5 журнала "История ВМС" за 1993 год в довольно неплохой статье Г.А.Барсова, посвященной послевоенным проектам отечественных эсминцев, в трех строчках (опять же — расплывчато) упоминается о загадочной троице…

Мы надеемся, что еще живы ветераны этих кораблей или люди, работавшие на них во время переоборудования и модернизационных работ на владивостокском заводе. А возможно кто-нибудь из знатоков и любителей истории флота сможет сообщить что-либо дополнительное о судьбе эсминцев, приоткрыв тем самым завесу молчания, которая наводит на размышления, что существует эта самая завеса неспроста…"

С момента появления в свете этой статьи прошло уже более пяти лет, но Аркадий Заттец не получил, вопреки ожиданиям, ни одного послания, с помощью которого он надеялся приоткрыть завесу тайны над этими "летучими голландцами", как он выразился, нашего военно-морского флота. Но в своей статье он умолчал о главном — как он сам признался при встрече с другим знатоком истории отечественного флота — Владимиром Рыбиным (автором антологии "Российские и советские ВМС в боевых действиях"), его давно уже посещала идея подойти к этой проблеме с совсем другой стороны: начать с изучения так называемой "антарктической программы" руководства СССР, которая начала претворяться в жизнь сразу же после окончания второй мировой войны. Когда Рыбин показал Заттецу некоторые документы, касающиеся секретных операций сталинского флота, он согласился с ним в том, что все три эсминца вполне могли входить в так называемый 5-й флот ВМС СССР — Антарктический. И лучшей кандидатуры на пост командующего этим флотом, чем контр-адмирал (дважды Герой Советского Союза, доктор географических наук, член ЦРК партии) Иван Дмитриевич Папанин сообразительному Сталину найти было просто невозможно…

Глава 4. Станция "Новолазаревская"

Не останавливаясь на биографии этого известного (легендарного) советского полярного исследователя, следует обратить внимание заинтересованных на тот немаловажный факт, что все лица, фигурирующие в секретных документах относительно волнующей нас неофициальной советской (сталинской) экспедиции 1946-47 г.г., получили свои генеральские погоны именно в 1946 году, как раз перед началом трансокеанского похода к Южному полюсу (исключение составлял Водопьянов, разжалованный из генералов еще в 41-м за фактический провал стратегической бомбардировки Берлина, но получивший своё сполна через пять лет) — это только подчеркивает важность этой экспедиции лично для Сталина. ЧТО понадобилось Сталину в далекой Антарктиде в первые послевоенные годы — это уже другой вопрос, к изучению которого мы скоро приступим, но наверняка эти нужды были не менее значительны, чем для американского президента Трумэна, пославшего в аналогичный поход своего собственного полярного волка — контр-адмирала Ричарда Бэрда. Если кому-то хочется верить в то, что американский флот потерпел в этом походе поражение от каких-то "неизвестных сил" то проще всего предположить, что этими "неизвестными силами" были именно военно-морские силы Папанина.

Общеизвестно, что научно-исследовательская станция Лазарев на берегу Земли Королевы Мод была основана нашими полярниками в 1951 году, но это только официальная точка зрения, а правду знать долгое время мало кому полагалось. В 1951 году Папанин находился уже в Москве, где ему вручили важную правительственную награду за конкретно неизвестно какую заслугу, и почетный и ответственный пост начальника одного из отделов Академии Наук СССР — отдела Морских экспедиционных работ, а эта должность, кстати, гораздо важнее чем та, которую Папанин занимал до 1946 года, будучи начальником Главсевморпути: можно прекрасно понять, что на новом поприще Ивану Дмитриевичу представилась отличная возможность потягаться со всеми разведуправлениями в мире — под его началом оказалась практически вся военно-морская разведка СССР. Такую должность можно было "купить" только такими заслугами перед "партией и народом", какими могли похвастаться немногие — маршал Жуков, например. Но Папанин, в отличие от легендарного маршала, не провел на передовой ни дня, хотя числился в вооруженных силах адмиралом. Между тем ему довелось выиграть единственное в истории сражение между ВМС СССР и ВМС США в самом начале четко наметившейся "холодной войны" и не привести при этом к новой мировой бойне. И случилось это именно в первых числах марта 1947 года на 70-й параллели вблизи тайно основанной им советской военно-морской базы, которая впоследствии получила название "Лазаревская" и во всех справочниках мира обозначается не иначе как "научно-исследовательская"…

Восемь лет назад в издательстве "Гидромет" вышли в свет воспоминания некоего Владимира Кузнецова, одного из членов первой советской антарктической инспекции под эгидой Госкомгидромета СССР, совершавшей в 1990 году инспекционный рейд по всем научно-исследовательским антарктическим станциям с целью проверки выполнения статей 7-го Международного Договора по Антарктиде. В главе, описывающей посещение советской станции Новолазаревской (бывшей Лазаревской) имеются такие строки:

"…Оазис Ширмахера, где находится Новолазаревская — узкая вереница обледеневших сопок, похожих на верблюжьи горбы. В понижениях между сопками — многочисленные мелкие озера, в солнечный день отражающие безмятежное на первый взгляд антарктическое небо. Новолазаревская, думаю, самая уютная и самая обжитая из всех наших станций в Антарктиде. Крепкие каменные здания на бетонных сваях живописно расположились на коричневых холмах и радуют глаз своей фантасмагорической раскраской. В домах очень тепло. Кроме дизельной, энергию дают многочисленные ветряки. Зимовщиков тут около четырехсот, летом — до тысячи и более, очень многие с семьями. На станции оборудован прекрасный аэродром — самый старый аэродром в Антарктиде и единственный, имеющий полосы с металлическим покрытием и бетонированные ангарные стоянки. На каменистом холме, расположенном меж двух особо крупных озер — кладбище полярников. Давно списанный вездеход "Пингвин", загнанный озорным механиком на вершину холма, стал памятником, который даже изобразили на почтовой марке. Я поднялся на холм. По мемориальности кладбище не уступает многим знаменитым кладбищам мира, Новодевичьему, например, или даже Арлингтонскому. С удивлением вижу на могиле летчика Чилингарова залитый в бетонный постамент четырехлопастный пропеллер и дату захоронения: 1 марта 1947 года. Но мои расспросы остаются без ответов — нынешнее руководство Новолазаревской и понятия не имеет о деятельности станции в том далеком году. Это, как видно, уже дело историков…"

Кузнецов, несомненно, оказался прав — это дело историков. Но его книга вышла более десяти лет назад, а никто из этих самых историков так и не удосужился объяснить миру, ЧТО ИМЕННО делал в самом начале 1947 года в Антарктиде четырехлопастный пропеллер, "принадлежавший явно советскому самолету". Как удалось установить впоследствии, пропеллер, "принадлежавший явно советскому самолету", являлся продукцией американской фирмы "Белл". Попутно с этим выяснилось, что капитан А.В.Чилингаров во время Великой Отечественной войны служил в перегоночной авиадивизии, которая занималась доставкой на советско-германский фронт авиатехники, предоставленной американцами по ленд-лизу.[130] Командиром этой самой дивизии был уже известный нам полярник — полковник ВВС И.П.Мазурук, и обслуживала эта дивизия самую длинную и самую тяжёлую в мире авиационную трассу АЛСИБ (сокращенное от Аляска — Сибирь).

Глава 5. П-63 "Кингкобра"

Из всей авиационной техники, поставленной во время войны американцами в СССР, четырехлопастными пропеллерами фирмы "Белл" был оснащен только один тип самолета — это были истребители этой же фирмы П-63 "Кингкобра". "Кингкобра", в отличие от более знаменитой, хоть и менее совершенной "Аэрокобры", производилась американцами исключительно по советскому заказу и в соответствии с советскими техническими требованиями. Неудивительно, что сами американцы всегда считали П-63 "русским самолетом", так как почти весь "тираж" этого самолета осел в СССР (на вооружение в самой Америке он так никогда принят не был в связи с наличием в ВВС США аналогичных типов истребителей — "Мустанг", "Корсар" и некоторых других). Обладая очень высокой скоростью, большой дальностью полета и приличным практическим потолком, П-63 был великолепным перехватчиком, но так как к моменту начала поставок война явно подходила к своему завершению, то ни одна машина этого типа на фронт так и не попала — Сталин берег эти истребители для других дел. "Кингкобры", по выражению одного из мемуаристов того времени, могли стать Главным Резервом Сталина на случай непредсказуемого изменения военно-политической ситуации и начала войны Соединенными Штатами. Ими были оснащены все части ПВО СССР — из всех имевшихся на вооружении в Советском Союзе истребителей только "Кингкобра" могла "достать" в небе главный стратегический бомбардировщик США — Б-29 "Суперкрепость". Таким образом, к 1947 году все 2500 истребителей П-63, попавших в руки Сталину, находились в полной боевой готовности. Естественно, эти самолеты участвовали во всех явных и тайных операциях советских ВВС, проводившихся в тот период и одной из них стала именно первая советская антарктическая экспедиция под руководством адмирала Папанина.

Как известно любому заинтересованному, "Кингкобра" как нельзя лучше была приспособлена для "работы" в сложных и даже очень сложных метеоусловиях, в том числе и полярных. Во время войны абсолютно все П-63 были перегнаны своим ходом по АЛСИБУ (из США в СССР), и на всем этом сложнейшем маршруте, протяженностью более пяти тысяч километров (без учета перелета до Берингова пролива над территорией Аляски), из 2500 перегнанных осенью 1944-го — весной 1945 года самолетов нашими летчиками было потеряно всего 7 штук — показатель просто феноменальный, если учесть, что других типов самолетов на пути к фронту было потеряно несравненно больше. То, с какими трудностями приходилось сталкиваться перегонщикам над необъятными сибирскими просторами, больше походившими в это время года на ледяные пустыни Антарктиды, можно представить из воспоминаний самого И. Мазурука. Вот его слова, взятые из книги мемуаров, вышедших в 1976 году:

"В декабре 1944 года ведомую мной группу из 15 "Кингкобр" в связи с тем, что аэродром назначения Сеймчан закрыло туманом, пришлось посадить на лёд реки Колымы у поселка Зырянка… Термометр показывал -53* по Цельсию, а подогревателей у нас, естественно, не было. Но утром вся группа благополучно взлетела благодаря бортмеханику самолета-лидера А-20 Геннадию Султанову, который призвал на помощь местных жителей. Всю ночь взрослое население Зырянки топило дровами железные печки, установленные под "Кингкобрами", накрытыми большими кусками брезента. Впоследствии тот же Султанов придумал в экстренных ситуациях использовать для быстрого прогрева обыкновенные пиропатроны…"

К слову сказать, американцы до этого не додумались никогда. Впрочем, у них были свои обогреватели фабричного производства, к тому же на каждый их самолет, в отличие от нас, приходилось буквально по десяти техников и механиков, каждый из которых обслуживал определенную часть оборудования. Почти все поставленные в СССР "Кингкобры" были оснащены радиокомпасом, существенно облегчавшим навигацию ночью и в облаках, а в 1945 году начали поступать варианты, оборудованные поисковыми радиолокационными станциями, что позволило не только летать "вслепую", но и выходить на цели, расположенные в 50–70 километрах за горизонтом, а также некоторыми приспособлениями, сигнализирующими о внезапной атаке сзади. Усовершенствованная система запуска двигателя существенно расширила диапазон "рабочих температур", а кислородная маска КМ-10 отечественного производства позволяла пилоту чувствовать себя превосходно на высотах до 16 км (16 км — теоретический потолок, практический — 12 км, что в тех условиях тоже было прекрасно).

Итак, мы с вами определенно можем заметить, что "Кингкобра" если не идеальный боевой летательный аппарат для антарктического ТВД, то в любом случае наиболее приспособленный из многих других, существовавших в ту пору во всем мире. В любом случае у Сталина, как утверждают наиболее информированные историки, лучшего не имелось до момента ввода в строй реактивного МиГ-15. Учитывая богатейший опыт прославленного Мазурука в полярных делах, в целом и успешной эксплуатации "Кингкобры" в жесточайших условиях Чукотки и Сибири в частности, можно спокойно предположить, что уже в 1946 году этот "человек и герой", получив из рук Иосифа Виссарионовича генеральские погоны, командовал весьма эффективной системой противовоздушной обороны тогдашней военной антарктической советской базы на Земле Королевы Мод.

Глава 6. "Антарктические" союзники Сталина

И вот теперь, когда мы кое-что прояснили с противовоздушной обороной, можно вернуться и к нашим таинственным эсминцам модернизированной серии 45-бис, которые, согласно непроверенным, правда, данным, были оборудованы отнюдь не для плавания в высоких широтах (имеется в виду Арктика), а в самых настоящих низких (Антарктика). Как уже упоминалось, на эсминце "Высокий" полностью переделали килевые конструкции для повышения остойчивости — у Рыбина имеются сведения, что подобным переделкам подверглись и остальные два корабля. Учитывая тот факт, что такой сложной модернизации никогда не проходил ни один довоенный корабль сталинского флота, готовившийся для плавания в Арктике, но опыт такой модернизации успешно начал применяться практически на всех кораблях, предназначенных для создаваемого в СССР после войны СТРАТЕГИЧЕСКОГО ОКЕАНСКОГО ФЛОТА, то можно вполне резонно предположить, что эсминцы "Высокий", "Важный" и "Внушительный" были подготовлены для боевых действий на подходах именно к Антарктиде!

…Как известно, кое-какие мысли о возможных соглашениях мировых держав по статусу Антарктиды стали зарождаться в головах у политиков в начале 50-х, а сам Договор, имевший действительную силу по демилитаризации континента, был подписан только в 1959-м… До этого времени каждый занимался вокруг Южного полюс чем только хотел. В своих притязаниях на собственный кусок побережья Антарктиды СССР был совсем не одинок — Сталина, неожиданно для Штатов, полностью поддержали Франция и Аргентина.

Насчет Франции тут удивляться особенно нечему. Невзирая на принадлежность этой страны к так называемому капиталистическому лагерю, в тот момент в ее правительстве вовсю заправляли коммунисты во главе с Морисом Торезом, и даже когда впоследствии права коммунистов значительно урезали, у Франции с Советами отношения все равно оставались если не приятельские, то доверительные — в любом случае. Для того, чтобы осознать этот факт, достаточно отметить, что когда в 1966 году (даже через целых два года после смерти Тореза — бессменного депутата парламента) Франция вышла из НАТО, Линдон Джонсон в приватной беседе со своим специальным помощником по вопросам национальной безопасности М. Банди заявил буквально следующее:

"Невзирая на все минусы, в этой истории имеется все же один прекрасный момент: теперь наши военные секреты, которыми мы делились с этими французами, перестанут попадать прямиком к русским…"

Интересна ещё такая деталь: в непосредственной близости от Земли Королевы Мод в Антарктике находится группа принадлежащих Франции островов — Кергелен, Крозе и Сен-Поль. Все острова необитаемы, а на последнем кроме всего прочего имеются очень удобные бухты со спокойными водами, как нельзя лучше пригодные для стоянки океанских кораблей. После войны и американцы, и англичане неоднократно обращались к Де Голлю с предложением предоставить им эти острова для создания своих военных баз, но коммунисты, прочно засевшие во французском Временном Правительстве, а затем и в правительстве новообразованной Четвертой Республики, эти предложения отвергали сходу.[131] Официально неизвестно, делал ли со своей стороны подобные предложения Иосиф Виссарионович Сталин, но советские корабли вплоть до самой его смерти в 53-м очень часто можно было наблюдать в различных базах ВМС Франции по всему свету, а особенно в Хайфоне, на Новой Каледонии и в Карибском море. Так что ничего удивительного мы не обнаружим и в том сообщении, что в 1946 году один из новых эсминцев "антарктического военно-морского флота СССР" наблюдали и в водах французского острова Кергелен…

С Аргентиной дела у Сталина обстояли не худшим образом, если только не лучшим. Расправившись за военные годы с засильем в экономике страны ненавистных всему народу английских монополий, аргентинские руководители почувствовали, что положение правительства настолько устойчиво, а влияние его на процессы, происходящие в мире настолько сильно, что оно спокойно может проводить довольно независимую политику и в отношении США. Вопреки предостережениям Трумэна, новоизбранный президент Аргентины Хуан Перон с большой помпой и без всякой оглядки на Вашингтон отправил в Москву своих самых лучших дипломатов и послов, восстановив с СССР прерванные еще "в доисторические времена" дипломатические отношения. Тотчас за этим актом, словно все было договорено заранее, в Страну Советов хлынули миллионы тонн аргентинской пшеницы, хлопка и важного стратегического сырья в виде так необходимых тогда Сталину вольфрамовых и бериллиевых руд.[132] Генерал Перон с успехом применил излюбленный метод американских правителей "разделяй и властвуй": являясь чисто капиталистической, и даже в некотором роде империалистической державой,[133] аргентинцы с максимальной для себя выгодой использовали главные противоречия между США и СССР, причем хорошие отношения со Сталиным для них в тот момент были гораздо важнее снисходительной благосклонности надменных американцев в лице того же Трумэна. В обмен на предоставление кораблям советских ВМС некоторых своих субантарктических баз они, в частности, получили от советского правительства негласные гарантии об отказе от преследования скрывающихся на их территории многих нацистских преступников, которые по нынешним, самым приблизительным и явно заниженным расчетам, вложили после войны в аргентинскую экономику более 30 (тридцати!) миллиардов долларов (из средств, награбленных в оккупированной при Гитлере Европе).

Глава 7. "Летающие тарелки" и адмирал Бэрд

Итак, хоть как-то мы наконец разобрались с советским военным присутствием в Антарктиде на рубеже 46/47 годов, а вот теперь настала пора разобраться и с присутствием американским. Личность американского адмирала Ричарда Бэрда в США имеет такое же значение, как и в СССР — личность Папанина. Достаточно только сказать, что Бэрд — человек, впервые в мире официально достигший по воздуху обоих полюсов — и Северного, и Южного (в 1926-м и 1929-м годах соответственно).[134] За свою долгую и несомненно плодотворную жизнь этот выдающийся полярный исследователь возглавил шесть экспедиций к полюсам — две к Северному и четыре к Южному, и почти все они заканчивались более чем удачно, судя по победным реляциям официальной американской прессы, особенно 3-я Антарктическая (1939-41 г.г.), когда лётчикам Бэрда удалось составить подробные карты почти всей Западной Антарктиды. Но вот когда он вознамерился совершить то же самое и с Антарктикой Восточной, это ему не удалось. Судя по сенсационным сообщениям пронырливых газетчиков из "жёлтой прессы", в конце февраля 47-го прославленному адмиралу в Антарктиде кто-то хорошо "надавал по жбану", а так как те, кто это с ним проделал, по каким-то причинам пожелали остаться неизвестными, то тут и вылезла на свет очень популярная в среде уфологической братии версия об инопланетном присутствии — прославленным полярным асам из авиагруппы Ричарда Бэрда учинили отпор мистические "летающие тарелки". Конечно, от официальных объяснений по этому делу адмирал благоразумно воздержался, но он и не думал опровергать того, что появилось по этому поводу в прессе — редкая вещь, особенно учитывая то, как ревниво "американский Папанин" относился к своей славе и всему тому, что ей сопутствовало.

Во-первых, достоянием гласности стали слова самого Ричарда Бэрда, где он давал длительные объяснения на заседании срочно учрежденной президентской комиссии, и эти слова в сенсационном материале, напечатанном в журнале "Фрэй", были такие:

"Прекращение экспедиции было вызвано действиями вражеской авиации…"

И уж потом идет приведенная гораздо выше цитата о необходимости отпора американцами какому-то непонятному врагу, обладающему сверхъестественными "летательными тарелками"…

"Военно-морской флот Соединенных Штатов Америки во второй мировой войне явил всему миру свои очень высокие моральные и боевые качества, — патетически вопит "Фрей" в заключение, — но бывают сражения, которые просто НЕВОЗМОЖНО выиграть!" После смерти Бэрда, произошедшей в 1957 году в Индианаполисе от прозаического инфаркта, были обнародованы некоторые страницы дневника адмирала. Американский журнал "Сан" приводит даже якобы факсимильное изображение одной из страниц, из текста на которой следует, что во время экспедиции 1947 года самолет, на котором Бэрд вылетел в ледовую разведку, принудили приземлиться "летающие тарелки". Когда адмирал выбрался из самолета, к нему якобы подошел голубоглазый блондин, который на ломаном английском языке передал обращение к американскому правительству с требованием… прекратить ядерные испытания! Пришелец, который оказался немцем из тайной нацистской колонии в Антарктиде, пригласил Бэрда с собой. Что там увидел адмирал дальше, конкретно неизвестно, но некоторые "вполне компетентные" источники утверждают, что после этой встречи между нацистской колонией и американским правительством было подписано широкомасштабное соглашение об обмене передовых немецких технологий на американское сырьё.

Это очень интересный и волнующий умы и сердца всех заинтересованных момент. Если бы подобный "договор" и на самом деле был "подписан", как утверждает всезнающий "Сан", и у этих мифических "антарктических немцев" и на самом деле было что предложить американцам, то каким же образом, спрашивается, американцы эти самые технологии в конце концов использовали? Почему сами за более чем полвека, прошедших с момента "контакта" не построили хоть одной самой завалящей, пусть не летающей с космической скоростью от полюса до полюса и не способной "выныривать из-под воды", но хотя бы в чем-то превосходящей современные самолеты "летающей тарелки"?

Для некоторых "наиболее компетентных" уфологов проблемы с ответом на этот вопрос вовсе не существует. Антарктические "летающие тарелки" они прямым образом связывают именно с "Розуэлльским инцидентом" и "видением Арнольда". Но вот сущностей этой связи они, увы, не объясняют никак — никому и никогда. Но все же сущность эту объяснить можно и нужно, однако для этого придется прежде уяснить себе еще некоторые важные и интересные вещи.

Глава 8. Гитлер и оккультизм

Существует довольно распространенная в некоторых кругах и упорно культивируемая этими кругами в массы версия о том, что Гитлер был подвержен всяким мистическим настроениям и способствовал развитию в Германии всяких оккультных наук, для чего якобы создал так называемое "Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков", а в простонародье — "АННЕНЕРБЕ".

Общество "АННЕНЕРБЕ" было создано в 1933 году и было призвано изучать все то, что касалось духа, деяний, традиций, а также отличительных черт и наследия "индогерманской нордической расы". В 1937 году "АННЕНЕРБЕ" полностью прибрал к своим рукам шеф СС Генрих Гиммлер, и с тех пор к деятельности общества были привлечены многие первоклассные университетские ученые, которые в той или иной степени были увлечены идеями нацистов. С помощью этих ученых общество начало производство раскопок в разных частях света — в Норвегии, на Ближнем Востоке, Тибете — нацисты упорно выискивали свои "корни", которые убедительно могли бы доказать претензии германской расы на мировое господство, как того якобы требовал от Гиммлера сам Гитлер.[135]

Однако Гитлер, невзирая на приписываемые ему устремления в этой области, на самом деле был весьма далек от всей этой мистической суеты. Он никогда не воспринимал попыток Гиммлера отыскать эти несуществующие "корни" всерьёз. В своих послевоенных воспоминаниях бывший министр вооружений, (а до этого — главный архитектор Третьего рейха) Альберт Шпеер дословно приводит итог размышлений фюрера по поводу гиммлеровских изысканий.

" — Какая нелепость! — как-то заметил Гитлер Шпееру возмущенно. — Наконец-то нам удалось войти в эпоху, которая оставляет позади всякое мифотворчество, а этот идиот (имелся в виду Гиммлер) начинает все сначала! Зачем, спрашивается, нам плодить новые религии на смех остальным нациям? У банальной Церкви, по крайней мере, есть хоть какие-то ТРАДИЦИИ! А одна только мысль о том, что меня некогда причислят к "лику святых" гиммлеровской СС бросает в ужас! Вы только представьте себе… Да я в гробу перевернусь!" (Мировоззрения Адольфа Гитлера. 1996. Т-Серрус).

Однако влиять на поступки и действия Гиммлера Гитлер был уже не в силах — слишком важным колесом в сложном механизме устройства III рейха был рейхсфюрер. Гитлер попросту закрыл на страсти своего подчиненного глаза, изредка подвергая ядовитым насмешкам его "мифотворческую" деятельность, а когда началась война, то совсем устранился от решения многих внутриполитических вопросов. Занятость шефа в более важных делах на полях сражений развязала Гиммлеру руки. К моменту нападения на СССР "АННЕНЕРБЕ" насчитывала в своем ведении более пятидесяти научных институтов, деятельность которых координировал профессор Курт Вурст, человек, который, по словам Шелленберга, был"…знаменитым ученым пройдохой всех времен и народов, выдающий себя за признанного знатока древних культовых текстов…" На Нюрнбергском процессе, когда слушалось дело руководителей "АННЕНЕРБЕ" (тех, конечно, немногих, которые по каким-то не совсем понятным причинам не успели скрыться в Аргентине и других "дружественных" странах и попали в руки союзников), выяснилось, что к концу войны по каналам этой организации в неизвестном направлении ушли огромные суммы денег — что-то около 50 миллиардов золотых рейхсмарок. Когда следователи допытывались у помощника Вурста — Рейнгарда Зухеля, на что же все-таки конкретно были истрачены эти фантастические деньги, то тот, прикидываясь "парнем не в себе", твердил только что-то про ШАМБАЛУ и АГАРТУ…[136] Что такое эти самые ШАМБАЛА и АГАРТА, некоторым наиболее просвещенным следователям в принципе было понятно, но все же непонятным оставалось то, какое конкретно отношение к этим довольно неконкретным вещам могли иметь золотые рейхсмарки… Зухеля так и не "разговорили" до самого конца его жизни, который наступил при очень странных обстоятельствах год спустя.

Официальные источники утверждают, что ранней весной 1945 года Гитлером после некоторых тяжелых раздумий был утвержден разработанный ранее его подручными-оккультистами план-проект "Валькирия", предусматривающий укрытие наиболее ценных, тайных, имеющих изотерический характер реликвий Третьего рейха. Среди наиболее ценимых якобы самим Гитлером предметов было древнейшее копьё, известное в настоящее время как "Копьё Кассия Лонгина" (это копьё, согласно устойчивой легенде, было сделано 5 тысяч лет назад из метеорита, принадлежало в разные времена царю Соломону, Юлию Цезарю, Карлу Великому, Наполеону Бонапарту, а кроме того им был убит на кресте сам Иисус Христос[137]). Профессор Брайан Цетиус, автор "Энциклопедии оккультного мира" утверждал, что Гитлер всерьёз считал, что с присвоением "Копья Лонгина" в его руках оказался ключ к мировому господству. Так это, или не так, но у некоторых более-менее компетентных исследователей есть все основания полагать, что сам Гитлер тут вовсе не при чем.[138]

…Как уже упоминалось, все проблемы по изучению истории германской расы "взвалил" на себя исключительно Гиммлер, у которого воображения было поболее, чем у многих других руководителей рейха. На проделки этого "гусара" из казны государства уходили весьма значительные суммы денег, и Гитлеру это нравилось все меньше и меньше, тем более что исследования Гиммлера (их результаты) почти совсем не соответствовали его оптимистическим утверждениям о значительности германских народов в мировой истории. В другом разговоре с тем же Шпеером Гитлер как-то снова заметил, на этот раз уже саркастически:

"Мало нам, что римляне возводили свои гигантские сооружения, когда наши предки обитали в примитивных хижинах… так Гиммлер еще приказывает откапывать эти глиняные деревни и приходит в идиотский восторг при виде каждого глиняного черепка и каждого каменного топора, которые удалось выкопать! Этим мы лишь показываем всему миру, что метали каменные дротики и плясали вокруг костра как дикари, в то время как Греция и Рим уже находились на высшей ступени своего культурного развития… У нас есть все основания помалкивать насчет нашего прошлого, а Гиммлер трезвонит о нем на весь свет, совершенно не понимая, какую медвежью услугу оказывает всему германскому народу. Воображаю, какой презрительный смех вызывают эти разоблачения у римлянина Муссолини!"

…В 1938 году всесильному Гиммлеру удаётся склонить на свою сторону рейхсмаршала Геринга, адмирала Редера и еще некоторых лиц из высшего руководства рейха с тем, чтобы добиться от Гитлера согласия на отправку крупной экспедиции в Антарктиду. Существует версия, что профессор Вурст убедил Гиммлера в том, что Антарктида — это и есть искомая всеми учеными мира легендарная Атлантида, считавшаяся прародиной всей арийской расы. Непонятно, каким образом из прижимистого Гитлера удалось выколотить средства на проведение этой дорогостоящей акции, но весной 1938 года в Антарктику отправилась первая нацистская экспедиция под командованием капитана Адольфа Ритшера — бывшего начальника 3-го оперативного отдела разведки адмирала Канариса.

Про адмирала Канариса и его разведку (абвер) написано много, но почти никто никогда не придавал значения его причастности к попыткам Гитлера (Гиммлера) "колонизировать" Антарктиду. Однако многие рассекреченные в последние годы материалы указывают на то, что печальный конец адмирала-шпиона был предопределен именно его чересчур повышенной осведомленностью в некоторых секретных делах именно Гиммлера, и в немалой степени "антарктических секретах". И хотя вернувшийся после первого похода Ритшер рапортовал, что "выполнил миссию, возложенную на него ни кем иным, как самим маршалом Герингом", "техническое обеспечение" экспедиции взял на себя именно Канарис.[139] Многие трезвомыслящие исследователи в своих многочисленных трудах признавали впоследствии, что так и не смогли найти более-менее разумного (и вместе с тем технически компетентного) объяснения интересу, который проявили руководители Германии накануне второй мировой войны к этому далекому и безжизненному району земного шара, хотя интерес этот был на удивление исключительным.[140] Однако они почему-то упорно обходили причины интересов, которыми руководствовались и сами американцы, посылая в ту же Антарктиду в то же самое время свои собственные экспедиции. Третья экспедиция адмирала Бэрда, например, проведенная "по горячим следам" в Западной Антарктике, ставила перед собой, как известно, задачу утверждения американского суверенитета над расположенным в море Уэделла Антарктическим полуостровом и землёй Мэри Бэрд, где за несколько лет до этого тем же Бэрдом были выявлены огромные месторождения каменного угля.

Как известно, американцы за всю историю не вывезли из Антарктиды ни одной тонны угля, немцев он тоже не интересовал (Саарский угольный бассейн, захваченный Гитлером в 1935 году под предлогом деремилитаризации, с лихвой обеспечивал абсолютно все потребности рейха в этом виде топлива и даже экспортировался в некоторые другие страны). Но немецкие "исследователи" в 1938-39 годах так поспешно занимались "присоединением" покрытых многокилометровой толщей льда территорий к своему далёкому рейху, что это и на самом деле выглядит чересчур уж подозрительно. За короткий срок было сфотографировано с воздуха более 350 тысяч квадратных километров площади материка, осмотрено еще столько же, вся территория была буквально застолблена пятнадцатью тысячами металлических вымпелов со свастикой, и на всех германских картах той поры Земля Королевы Мод была переименована в "Новую Швабию". Известный советский писатель и историк М.Демиденко в своей многотомной работе "Тайны Третьего Рейха" сообщает, что разбирая в свое время сверхсекретные архивы СС, он якобы обнаружил документы, со всей определенностью указывающие на то, что эскадра германских подводных лодок во время экспедиции к Новой Швабии нашла целую систему соединенных между собой пещер с теплым воздухом. "Мои подводники, — обронил как-то Карл Дениц (командующий подводным флотом рейха) в 1938 году, — обнаружили в Антарктиде настоящий рай!" В 1943-м, когда Дениц стал главнокомандующим всех сил кригсмарине[141] взамен оскандалившегося Редера, из его уст прозвучала и другая не менее загадочная фраза:

"Германский подводный флот несказанно гордится тем, что на другом конце света он создал для фюрера неприступную крепость — настоящую Шангри-Лу наших дней!"[142]

Глава 9. Нацисты в Антарктиде

В 1954 году в американской газете "Нэйшнл полис" появилась сенсационная статья о том, что Адольф Гитлер вовсе не погиб в своем берлинском бункере в мае 1945 года, а улизнул в Антарктиду на подводной лодке и обитает там в "загородной резиденции" под названием Новый Бертесгаден. Труп, найденный советскими солдатами во дворе рейхсканцелярии, был якобы трупом одного из двойников Гитлера — Клауса Буштера, еврея из Антверпена.[143] Официальная весть о смерти самого главного мирового злодея, облетевшая вокруг всего земного шара, положила конец всяким сомнениям и измышлениям о несостоявшемся возмездии, что позволило фюреру начать создавать новый, Четвёртый рейх в суровых полярных условиях.

"…В Антарктиде, — пишет "Нэйшнл полис", — практически невозможно было бы найти "этого бесноватого" любой, даже самой многочисленной экспедиции. Разве можно было бы прочесать все эти равнины, аллеи и горы, покрытые вечным льдом и снегом? В лучшем случае потребовались бы тысячи и десятки тысяч поисковиков с кораблями, самолетами, вертолетами и специальным оборудованием. А между тем в Германии планы по созданию постоянной базы в Антарктике начали всерьёз разрабатываться еще в 1938 году, и в течении последующих семи лет между Германией и Антарктидой начались регулярные рейсы исследовательского судна "Швабия", позже, с началом войны, замененного на дивизион подводных лодок, получивший новое наименование "Конвой фюрера" и включавший в свой состав 35 субмарин. До войны в район строительства антарктической базы на "Швабии" успели завезти горнопроходческое оборудование, рельсовые дороги, электровозы, вагонетки, трактора, фрезы для прорубания туннелей в скальной толще… На подводных лодках переправляли все остальное. На "базу 211", основанную в заливе Ширмахера и превращенную в грузоперевалочный порт, в больших количествах прибывали ученые, инженеры, высококвалифицированные рабочие".

А вот воспоминания отставного американского полковника Уинделла Стивенса, который в конце 80-х годов рассказывал всем желающим его выслушать о виденном им когда-то немецком документальном фильме-отчете, якобы найденном австралийцами в 1957 году и переданном военной разведке США:

"Нашей разведке, где я работал в конце войны, — вспоминает Стивенс, — было известно о том, что немцы строят двадцать четыре очень больших грузовых субмарины водоизмещением по 5000 тонн каждая — небывалая прежде для этого типа судов величина, и все эти субмарины были спущены на воду, укомплектованы опытными экипажами, и далее бесследно исчезли. До сего дня мы не имеем абсолютно никакого понятия, куда они ушли. Они не сдались после войны ни в одном порту мира, и их останков тоже нигде не обнаружено. Это загадка, но она несомненно может быть раскрыта благодаря этому австралийскому документальному фильму, в котором показаны большие немецкие грузовые субмарины в Антарктике, вокруг них льды, экипажи стоят на палубах в ожидании постановки к причалу…"

Итак, появилась новая версия о последнем пристанище германского фюрера. Очень хорошая версия, потому что она заставляет держать в напряжении умы миллионов чересчур впечатлительных потребителей массовой информации. В захватывающей книге известного исследователя "потустороннего" Карела Веласкеса "Под одним небом" освещаются некоторые моменты "немецкой антарктической эпопеи". На основании неких секретных документов, попавших к нему неизвестно откуда и неизвестно в какие времена (а также неизвестно куда потом девшихся), Веласкес утверждает, что в "Конвой фюрера" помимо новейших грузовых субмарин входило также около сотни (!) обычных боевых подводных лодок, и в июле-августе 1945 года (после окончания войны в Европе), две из этих лодок сдались аргентинским властям в порту Мар-дель-Плата. Капитанами этих кораблей были Отто Вермаут (U-530) и Хайнц Шеффер (U-977). На допросах, проводившихся специалистами британских и американских спецслужб, эти "морские волки" якобы признались, что неоднократно совершали рейсы из Германии в Антарктиду, к берегам Новой Швабии, а в ночь на 13 апреля 1945 года обе субмарины начали свой последний трансокеанский переход. Загрузившись в Киле большими запечатанными ящиками, которые содержали наиболее ценные реликвии Третьего рейха и личные вещи Гитлера, Шеффер вывел свою лодку в океан. На борт же U-530 кроме груза были приняты еще около 30 неизвестных капитану Вермауту людей, и лица некоторых были скрыты хирургическими повязками. Большего союзникам у сдавшихся подводников выведать не удалось, и хотя Вермаута все же обвинили в том, что именно он вывез в Южную Америку самого Адольфа Гитлера, тот упорно это отрицал, а так как никаких доказательств не нашлось, то все эти обвинения повисли в воздухе. Зато Веласкесу со временем удалось узнать гораздо больше.

Глава 10. "Летающие тарелки" нацистов

Как уже говорилось, интерес, который проявили руководители нацистской Германии накануне второй мировой войны к этому далекому и безжизненному району земного шара разумного объяснения не находил, невзирая даже на широко распространенную версию о подготовке к эвакуации руководителей и ценностей рейха на случай его поражения в грядущей войне. Но Веласкес быстро отыскал то "разумное объяснение", и даже подкрепил его кое-какими документами.

Суть дела сводилась к следующему. Ещё задолго до начала второй мировой войны, и даже до приода Гитлера к власти в Германии существовали такие мистические общества как "ТУЛЕ" и "ВРИЛЬ", причем первое являлось не иначе как "германским филиалом"… самого Тевтонского ордена, а второе, более закрытое — неким подобием масонской ложи с ярко выраженным оккультным началом. Оба общества работали в самом тесном контакте с организацией "АННЕНЕРБЕ", и помимо прочего, с помощью финансовых возможностей общества-покровителя искали по всему миру документацию, имевшую отношение к оккультным орденам. Практиковались и нетрадиционные методы получения знаний. Для сеансов с "богами" привлекались самые опытные медиумы и контактеры — под действием галлюционогенных наркотиков, в состоянии транса, они контактировали с так называемыми "Внешними Умами". В один прекрасный день якобы оккультные "ключи" сработали, и через одного из контактеров была получена информация техногенного характера, которая позволила получить чертежи и описания "летающих дисков", по своим характеристикам значительно превосходивших всю авиационную технику того времени.

"В архивах III рейха, — информирует своих читателей Веласкес, — найдены рисунки, в общих чертах объясняющие принципы "закрутки" так называемых тонких физических полей, позволяющих создавать некие техномагические аппараты. Полученные знания передавались ученым для "перевода" их на понятный конструкторам инженерный язык. Одним из разработчиков "земных вариантов" техномагических устройств считается знаменитый доктор Вальтер Шумахер.[144] Если верить полученной мною документации, то электродинамические машины, сконструированные этим ученым, использовавшие быстрое вращение пьезотронных элементов не только изменяли вокруг себя структуру времени, но и парили в воздухе вопреки всем ранее известным законам гравитации. Есть данные, что аппарат с такими возможностями в 1939 году отправили под Мюнхен, в Аугсбург, где его исследования продолжили на секретном полигоне ВВС. В результате техническое подразделение СС-1 создало целую серию "летающих дисков" типа "Вриль".

Подобная информация по своим собственным каналам была получена и Группой "ТУЛЕ". "Тарелка", построенная по чертежам, полученным "контактерами" этого общества, получила кодовое название "Шютц" и была дополнительно оснащена реактивными ускорителями, что привело к её катастрофе, которая произошла в Норвегии зимой 1940 года. Если судить по той секретности, с какой производились все работы, то есть все основания полагать, что Гитлер вообще не был поставлен в известность об этих экспериментах…

Следующим поколением "летающих тарелок" была серия "Haunebu". Как явствует из секретного документального фильма разведки ВВС США "УФО в Третьем рейхе", попавшего ко мне при таинственных обстоятельствах, в этих аппаратах использованы некоторые идеи и технологии древних индусов. Двигатели для "Haunebu" конструировал виднейший австрийский ученый в области движения жидкостей Вальтер Штауберг. Все работы курировались лично Гиммлером, который не жалел на финансирование таких грандиозных проектов никаких средств. С помощью дополнительных ассигнований был создан опытно-конструкторский центр СС с расширенными возможностями — "Буве-IV", в котором в скором времени был разработан особо секретный проект "летающих тарелок" — "Hauneburu-X-Boot" диаметром 26 метров. В качестве движителя на "Hauneburu-X-Boot" был применен так называемый "вечный двигатель" — тахионатор-70 диаметром 23 метра. Управление осуществлялось посредством импульсного генератора магнитного поля под индексом "4А-sic". Аппарат мог развивать практическую скорость порядка 6000 км/час, но путем усиления тяги двигателя планировалось достигать скорости вчетверо большей…

Однако самым главным достижением немецких конструкторов являлась адаптация тарелки к самым что ни на есть экстренным условиям, что превращало ее в самый что ни на есть настоящий космический летательный аппарат, причем нормальная грузоподъёмность его составляла ни много ни мало — 100 тонн. Серийное производство этой модели намечалось на 1944 год, но к тому времени был испытан следующий, более совершенный вариант — "Hauneburus-I", предназначавшийся для борьбы с воздуха с морскими эскадрами противника. Диаметр "тарелки" составлял 76 метров, и на ней были установлены четыре орудийные башни с броненосца "Лютцов", в каждой из которых было смонтировано по три орудия калибра 203 мм. В марте 1945 года эта "тарелка" совершила один оборот вокруг Земли на высоте более 40 километров и приземлилась в Японии, на военно-морской базе японского флота в Куре, где на тамошнем судостроительном заводе бортовые пушки заменили на девять японских орудий калибра 460 мм с линкора "Ямато".[145] В движение "Hauneburus-I" приводил двигатель на свободной энергии, который использовал практически неисчерпаемую энергию гравитации.[146]

К концу войны у нацистов имелось девять исследовательских предприятий, на которых испытывались разнообразные проекты "летающих дисков". Все эти предприятия месте с учёными и ключевыми фигурами из руководства Третьего рейха были успешно эвакуированы из Германии. Я имею достоверную информацию о том, что они были перевезены в место под названием "Новая Швабия". Сегодня это может быть уже порядочных размеров комплекс. Может быть, там находятся и эти большие 5000-тонные грузовые субмарины… Многие компетентные источники утверждают, что начиная с 1942 года с помощью подводных лодок на Южный полюс были переброшены тысячи и тысячи узников концентрационных лагерей, а также много ученых, инженеров, лётчиков и политиков с семьями и члены гитлерюгенда — генофонд будущей "чистой расы". Контактер Рэнди Уинтерс предоставил мне информацию о том, что в недрах Антарктиды существует целый подземный город под названием Новый Берлин с населением более… пяти миллионов человек — и это помимо многочисленных поселков и аванпостов, разбросанных по территории всей Новой Швабии! Основным занятием жителей Нового Берлина является генная инженерия и полёты в Космос. Для выработки всей необходимой для нужд такого огромного конгломерата энергии используются так называемые "конверторы Колера" — устройства, работающие по тому же самому принципу, что и двигатели "летающих дисков", то есть используя энергию земной гравитации.

…Косвенным подтверждением существования базы являются неоднократные наблюдения НЛО в районе Южного полюса. Там довольно часто видят зависшие в воздухе "тарелки" и "сигары", а в 1976 году японские исследователи с антарктической научной станции "Сёва", расположенной в заливе Лютцов-Хольм на западной окраине Земли Королевы Мод, с помощью новейшей аппаратуры засекли одновременно 1 круглых объектов, которые "спикировали" на Антарктиду из космоса и пропали с экранов. Тот же Рэнди Уинтерс сообщает о том, что в послевоенные годы немецкая антарктическая колония вошла в контакт с цивилизацией из созвездия Плеяд, и в районе Нового Берлина располагается самый настоящий инопланетный космопорт. После войны инопланетяне взяли на службу кое-кого из немцев. С тех пор в Антарктиде выросло уже как минимум два поколения немцев, которые ходили в школу с детьми инопланетян и взаимодействовали с ними с раннего возраста. Сегодня они летают, работают и живут на борту неземных космических кораблей. И у них нет уже тех желаний властвовать над планетой, которые были у их отцов и дедов, поскольку, познав глубины Космоса, они поняли, что на свете есть вещи, куда более значительные…"

Далее в этом опусе Веласкеса идут откровения, повторять которые на страницах данного труда не то чтобы нецелесообразно, но просто неуместно.

Глава 11. Антарктический уран

…В 1961 году в официальной истории Антарктиды произошло знаменательное событие — в её недрах были официально обнаружены залежи урана. И не просто залежи, а целые МЕСТОРОЖДЕНИЯ, сопоставимые по своей значимости с масштабами всего континента, а то и всего цивилизованного мира, причем наиболее богатые руды находятся как раз в Новой Швабии — Земле Королевы Мод. С тех пор прошло немало лет, и разработка полезных ископаемых в Антарктиде запрещена положениями знаменитого Договора 1959 года. Согласно некоторым данным, процент урана в антарктической руде составляет не менее 30 % — это на целую треть больше, чем в самых богатых в мире месторождениях в Конго, из которых США долгие годы черпали "взрывчатку" для своих атомных и ядерных арсеналов. В 1938 году проблема с обогащенным ураном не стояла еще так остро, как в послевоенные годы, но кое-какая разведка урановых залежей все же производилась. Еще "отец атомной бомбы" Роберт Оппенгеймер в 1937 году выступил с заявлением, что страна, намеревающаяся производить оружие, принцип действия которого основан на расщеплении ядра атома, должна всерьёз озаботиться о надёжных и достаточных источниках необходимого сырья. В Европе и Америке таких источников практически не было.

Зато такие источники были в Африке — Конго, Анголе, Намибии. Пока речь шла только о разработках, американцам хватало собственных, довольно бедных месторождений в Канаде, немцам — своих в Беблингене, и об освоении "заморских копей" никто тогда всерьёз не думал. Но немцам, невзирая на откровенное пренебрежение Гитлера к новому виду оружия, раньше всех остальных стало ясно, что европейские урановые источники мало пригодны для массового производства атомной бомбы, так как содержание урана в имеющейся руде слишком ничтожно, и проблему не смогло бы решить даже экстренное возведение обогатительных заводов. В преддверии большой европейской войны рассчитывать на африканские залежи было бы неразумно, и вот тогда и было решено прощупать "ничейный континент" — Антарктиду.

Порывшись в коллекции образцов пород, привезенных из Антарктиды немецким полярником Вильгельмом Фильхнером[147] в 1912 году, руководитель нацистского "атомного проекта" доктор Вернер Гейзенберг вполне резонно предположил, что в недрах ЗемлиКоролевы Мод могут находиться богатейшие запасы высококачественного урана. Опьяненный своими политическими победами в Европе (аннексия Австрии и раздел Чехословакии), Гитлер запросто позволил уговорить себя Гиммлеру, Герингу и Редеру дать согласие на отправку в далекую Антарктиду оснащенной экспедиции в поисках мифических "корней". На празднике по поводу завершения строительства здания новой рейхсканцелярии Гитлер самодовольно сказал: "Ну ладно! Если уж в этой деленной-переделенной Европе за несколько дней можно присоединить к Рейху парочку государств, то с Антарктидой никаких проблем не предвидится и подавно…" (В. Штайсс. "Я слышал Гитлера".1989 г.)

Тем временем в Антарктиде происходили события, уже описанные выше. Две немецкие экспедиции одна за другой прочесали всю Новую Швабию вдоль и поперек и основали на берегах залива Россиян (быстро переименованного в залив Бисмарка) хорошо оборудованную "базу 211". Между рейхом и "завоеванной страной" было налажено регулярное сообщение, что позволило в короткие сроки перебросить в Новую Швабию значительное количество рабочих и инженеров для освоения месторождений урана. Подбором охраны для быстро расширяющихся работ был назначен заниматься не кто иной, как гауптштарфюрер Отто Скорцени, только-только закончивший свои "дела" в Австрии и Германии (ключевое участие в "аншлюсе" в марте, и в "Кристальной ночи"[148] в августе 38-го). Добыча чрезвычайно богатой ураном руды была развернута к началу 1940 года, покуда британский флот не перекрыл этим перспективным начинаниям кислород…

Обеспокоенные успехами нацистов американцы, правильно поняв их намерения, но совершенно неправильно сориентировавшись в преследуемых немцами целях, в экстренном порядке мобилизовали своего "Папанина" — Р.Бэрда, и отправили его во главе очередной экспедиции устанавливать американский суверенитет над найденным ранее тем же Бэрдом антарктическим углём. Не наделенный особой фантазией американский адмирал не придумал ничего лучшего, как основать две небольшие станции на острове Стеннингтон в море Беллинсгаузена и у подножия вулкана Эребус на границе шельфового ледника Росса ("Литтл-Америка" и "Мак-Мердо"), да начать производить хоть и массированную, но малорезультативную аэрофотосъёмку всего западного побережья, лежащего между двумя этими точками. В конфликт с немцами ему вступать было категорически запрещено — президент Рузвельт еще толком и сам не знал, зачем ему нужны эти ледяные равнины, а для вступления в новую мировую войну не подошло время. И только через некоторое время англичане открыли Рузвельту глаза на неприглядную правду, но было уже поздно — в Антарктиду шумной ордой хлынули почувствовавшие поживу аргентинцы.

Глава 12. Аргентина

Про аргентинские претензии на свой Кусок Антарктиды (и немалый) можно было бы (и нужно будет) написать целые тома. Если во время второй мировой войны экономические дела Аргентины развивались успешно, то во внешней политике все обстояло более чем прекрасно. Как только началась война аргентинский диктатор Рене Манинг понял, что у него есть отличный шанс на этой войне нажиться самому и вывести Аргентину в ряды крупнейших держав мира. Он тут же повел беспощадную борьбу с засильем в экономике стран британских монополий и в короткий срок национализировал абсолютно всю промышленность и транспорт. Бойкая торговля стратегическим сырьём, по запасам многих видов которого Аргентина занимала ведущее положение, начала наполнять государственную казну с завидной для других государств быстротой. Особые отношения политической верхушки Аргентины сложились с немецкими нацистами, которые в списке торговых партнеров Аргентины стояли одними из первых. Черчилль (мудрый бог войны) всерьёз опасавшийся того, что своенравная Аргентина на волне антианглийских настроений со всеми своими запасами может вступить в войну на стороне стран Оси, отчаянно заигрывал с Манингом, стараясь заманить его в свой лагерь и суля всяческие выгоды в случае поражения Германии.

Но Манинг был не дурак, дураками не были и его многочисленные советники и генералы. Прекрасно почувствовав, как приятно править страной, переживающей экономический бум, он любезничал и "с вашими", и "с нашими", выторговывая для своей страны привилегии у сильных мира сего — время было как нельзя лучше подходящее. США в этой игре в расчет не принимались, хотя Манинг осознавал, что жадных американцев нужно опасаться прежде всего. Но ставка в первую очередь делалась не на всемогущего северного соседа, который пока еще не был так всемогущ, каким стал после войны, а на европейцев, с которыми у аргентинцев были традиционно давние связи — в первую очередь духовные.

С самого начала второй мировой войны аргентинский президент понял, что нацистская Германия никогда не выиграет, и потому спешил взять от пока еще щедрого Гитлера всё, что тот был в состоянии предложить за искреннюю любовь нему и его тысячелетнему Рейху. В обмен на некоторые виды особо ценного сырья он потребовал от Гитлера помощи в осуществлении различных технических проектов, которые разработали его учёные, опираясь на данные разведки, весьма успешно "работавшей" во многих развитых странах мира. Так, аргентинские разведчики проникли в копенгагенский Институт теоретической физики и через самого Нильса Бора, основателя и руководителя этого института, получили исчерпывающие сведения о практической возможности создания атомного оружия путём расщепления ядра урана. В Испании агенты Манинга проведали, что немцами уже ведутся ускоренные работы в этом направлении, а британский агент Клаус Вудс информировал аргентинскую разведку о том, что в Англию прибыли известные физики-атомщики Роберт Фриш из Дании, Луи Хольбан из Франции и Бронислав Коварский из Польши, и под руководством английских ученых Чадвика, Дирака и Коккрофта создаётся так называемая "международная команда", которая намерена в самые короткие сроки сделать практический прорыв в области ядерных исследований.

Конечно, у Манинга и в мыслях не было ввергать страну в пучину "атомной гонки", кишка была, как говорится, слишком тонка. Однако будучи не просто диктатором-генералом, но и трезвым политиком прежде всего, этот человек понял, что на торговле атомными секретами можно поиметь очень неплохо, причем это дело выглядело гораздо перспективнее, чем всё то, что он проделал или еще намеревался проделать в национализации экономики.

…В октябре 1939 года в Америку отправился самый лучший аргентинский разведчик — Рауль Хосе Сото. Этот шпион проник на радиевые рудники компании "Эльдорадо мининг", расположенные у полярного круга вблизи Большого Медвежьего озера и выяснил темпы добычи урана американцами, а также кое-какие особенности развития программы радиологических исследований, проводимых в США. В те годы особых секретов из своих увлечений тайнами строения атома американцы еще не делали, и потому, в немалой степени основываясь на открытых до поры до времени публикациях в научном журнале "Физикл ревю", аргентинский агент сделал далеко идущие выводы о том, что не пройдет и года, как американцы всерьёз озаботятся поисками более богатых источников сырья для бомб, которые Оппенгеймер рекламировал еще в 1937-м году. А так как в 40-м в широких массах все еще упорно держалось убеждение, что главным противником Америки в начавшейся войне будет не только Германия, а и Советский Союз, на сокрушение военной и экономической мощи которого потребуется отнюдь не одна бомба, и даже не десяток, то можно было только представить себе, какие масштабы примет эта самая гонка за "урановым песком"…

Но это было не все, зачем Сото посылали в Северную Америку. Кроме всего прочего он должен был создать надежную агентурную сеть, готовую внедриться во все американские учреждения, которые только будут связаны с готовым вот-вот образоваться американским "атомным проектом". Одновременно он связался и со сталинским агентом в Нью-Йорке Газдаром Овакимяном, и прямо сообщил ему, что имеет очень важные сведения, касающиеся проблем создания оружия нового типа, к разработке которого вплотную приступили некоторые державы мира. Овакимян довольно неплохо разбирался в научно-технических вопросах (он был кандидатом научно-технических наук), а также прекрасно понимал все выгоды для государства, которое первым получит в свои руки атомную бомбу. Сото в качестве аванса передал советскому разведчику некоторые материалы, касающиеся возможности использования атомной энергии для военных целей и основных направлениях работы американских физиков, подготовивших свои собственные разработки для "состыковки" с теми данными, которые в скором времени передадут им достигшие определенных успехов англичане.

Овакимян переправил полученные данные в Москву, где они попали в руки его непосредственного шефа — начальника научно-технической разведки СССР Леонида Михайловича Квасникова. Квасников сразу же оценил информацию, полученную из Америки, но прекрасно понимал, что этого совершенно недостаточно для того, чтобы представлять полученные данные высшему руководству страны. Положение осложнялось еще тем, что аргентинский агент требовал взамен только информацию аналогичного характера, полученную советскими шпионами в других странах. На это без согласования с начальством Квасников пойти не мог, но он все же решился доложить о новом деле Берии.

Лаврентий Павлович Берия, нарком внутренних дел, как и ожидалось, не придал "атомному проекту" никакого значения, посчитав всё дезинформацией, но все же разрешил эту "дезу" пустить в "оборот", чтобы, по возможности, получить взамен что-то более, как ему тогда казалось, стоящее. Тотчас в Нью-Йорк ушли некоторые материалы, касающиеся германских атомных разработок, которые стали известны советской разведке еще в конце 1938 года. Материалы эти были настолько всеобъемлющи, что президенту Аргентины сразу стало понятно всё то, что никак не хтели понимать ни Берия, ни Сталин, и что было пока еще неведомо Гитлеру и Черчиллю вместе с Рузвельтом.[149]

Глава 13. "Новая Швабия"

Итак, все в конце концов упиралось в эту самую Антарктиду, которая так удачно располагалась совсем рядом с заинтересованной в нее недрах Аргентиной и так далеко от загребущих американцев, сумасшедших немцев и зловредных англичан. Манингу не требовалось быть большим аналитиком, чтобы сообразить, что главным на пороге атомной войны станет вовсе не тот, у кого совершеннее бомба, а тот, у кого этих самых бомб будет больше. Немцы собирались закидать непокорную Британию примитивными "урановыми котлами", не имея возможности и времени раскошеливаться на более тщательные разработки, но их рудники давали слишком мало урана — из десяти тонн руды даже при самой совершенной технологии можно было выжать не более одного грамма урана, тогда как для одной самой простенькой бомбочки требовалось не менее килограмма. У англичан и американцев дело с ураном обстояло ещё хуже, несмотря на более совершенные принципы разработки и методы производства. До войны очень богатые месторождения урана были обнаружены в Конго, но они находились так далеко в джунглях, что только на строительство более-менее приличной дороги пришлось бы ухлопать не менее года, да и то при условии, если бельгийские колониальные власти, пытавшиеся проводить свою собственную от эвакуировавшегося в Англию подальше от немцев короля политику, дадут на это своё согласие.

Вскоре от Сото из Америки пришло важное сообщение, что Гитлер направил в Антарктиу свои экспедиции вовсе не для того, чтобы его учёные могли разыскать там остатки ископаемых бабочек для Берлинского музея естественной истории. В первом походе немцами было установлено наверняка, что Земля Королевы Мод буквально нашпигована высококачественным ураном, а вторая "экспедиция" везла с собой уже рабочих, специалистов и разнообразное оборудование для закладки первых шахт. Третьей экспедиции помешала начавшаяся война — англичане внезапно блокировали своим флотом всю Атлантику, и надводным кораблям путь в Антарктиду был закрыт — туда теперь могли прорываться только немногочисленные вооруженные рейдеры, но о регулярном сообщении речи уже не было: подводные лодки были слишком малогрузными для того, чтобы они смогли поддерживать постоянную связь с рейхом и доставлять в него сотни и тысячи тонн необходимой урановой руды. Тайно построить в Антарктиде обогатительные заводы в изменившихся условиях было также невозможно, и потому Гитлер быстро охладел к дорогостоящим "атомным проектам" и запретил заниматься любыми разработками, если они не обещали дать значительных результатов уже через двенадцать месяцев, заявив своим генералам, что верит не в силу нового оружия, а исключительно в силу духа собственных солдат, способных победить и голыми руками. (Впрочем, многие приказы Гитлера его подчиненными никогда не исполнялись, и работы над атомной бомбой продолжали вестись до самого конца войны). "Новая Швабия" захирела, и все привезенное до войны на "базу 211" ценное оборудование осталось не у дел.

Аргентинцы внимательно следили за деятельностью немцев в Антарктиде, и когда началась война, с удовлетворением отметили, что теперь "Новую Швабию" вместе с Новым Берлином можно брать просто голыми руками. В течение нескольких месяцев аргентинские экспедиции, высаженные в разных точках побережья "ледяного континента", собирали образцы геологических пород и делали пробные бурения на различные глубины, а ученые в аргентинских научно-исследовательских центрах изучали их на предмет наличия урановых "россыпей". В результате проводимой работы все яснее становилось, что кроме Земли Королевы Мод с которой и так все было уже ясно благодаря документам, раздобытым Сото, перспективными оказались еще два района — один на берегу моря Уэделла, близ горного массива Земли Котса, и на Антарктическом полуострове в проливе Дрейка. Когда американцы наконец прознали от англичан про антарктический уран, адмиралу Бэрду был дан срочный приказ "застолбить" остальную часть Антарктиды, не занятую пока еще немцами. Но как только самолеты Бэрда появились над Антарктическим полуостровом, оказалось, что он уже далеко не так бесхозен, как представлялось…

…Американцы-янки никогда не относились к южноамериканским народам как к равным себе, но тут вдруг они почувствовали, что столкнулись с силой, с которой невозможно было не считаться. Аргентинцы, начавшие компанию по изгнанию из страны наводивших ранее ужас на все нации мира британцев, не побоялись бы сейчас применить самое натуральное "выкручивание рук" и к любой другой стране в мире, особенно если дело касалось их национального престижа. Но если они оставили в итоге этим самым британцам Фолклендские острова в качестве залога будущих нормальных отношений, то оставлять в залог загребущим американцам они не собирались ничего. Когда адмирал Бэрд вознамерился лично посетить аргентинские станции-базы "Сан-Мартин" и "Генерал Бельграно", ограничивающие собой с разных концов довольно протяженный участок свободного от материкового льда побережья, то ему прямо было сказано (причем от имени самого Президента Аргентины), что эти его визиты — последние визиты как официального представителя США, и поскольку вся территория Западной Антарктиды, простирающаяся от моря Беллинсгаузена до моря Лазарева теперь не что иное, как одна большая военная база Республики Аргентины, то аргентинские вооруженные силы будут без всякого предупреждения уничтожать любого нарушителя невзирая на ранги и национальности.

Оскорбленный таким заявлением до глубины души, адмирал Бэрд принялся готовить вооруженное вторжение на так нагло присвоенную аргентинцами территорию и намеревался стереть их базы с лица земли. Но Манинг, прекрасно предвидя такой поворот событий, заранее блокировал американские "владения", направив к станциям-базам США Мак-Мердо и Литтл-Америка почти весь свой военный флот, включая три гидроавиатранспорта, мгновенно лишив силы адмирала Бэрда поддержки с воздуха. Одновременно президенту Рузвельту по дипломатическим каналам было дано понять, чтобы угомонил своего национального героя, потому что намечающийся конфликт наверняка не принесет никакой пользы абсолютно никому, исключая самих аргентинцев — в случае, если США позарятся на аргентинские владения, на сторону Аргентины встанет практически вся Южная Америка, и возможно даже Мексика, не говоря уж о других неприсоединившихся ни к одному блоку, но сочувствующих Германии странах — а это для американцев означало не просто неприятности, это означало конец всем их перспективным планам на мировую гегемонию по крайней мере в ближайшее десятилетие.

Сохраняя фальшивую улыбку на лице, Рузвельт подозрительно легко согласился с доводами президента Манинга. Американца одолевали сейчас другие, более важные проблемы — например как бы поделикатней разделаться с мировой гегемонией Британской империи не вступая до поры до времени в европейскую войну, и невзирая на явно неуместную агрессивность аргентинцев по отношению к США, он осознавал, что пока должен быть им благодарен хотя бы только за то, что они начали выметать британцев из своей страны, предоставляя американцам неплохой шанс занять ихнее место позже, после войны. Кроме того Рузвельт здраво рассудил, что уподобляться тем же британцам, применяя грубую силу, совершенно не стоит, а уран у аргентинцев можно попросту купить — денег хватит даже на то, чтобы выкупить у них всю Антарктиду вместе с Патагонией впридачу. Намечавшийся международный скандал так и умер в пустоте, похоронив надежды связанных войной в Европе англичан оттеснить своенравную Аргентину подальше от "урановой кормушки"…

Тем временем Новая Швабия захирела настолько, что дальнейшее ее содержание было рейху уже не по карману. К 1944-му году на "базе 211" и в Новом Берлине не осталось ни одного немца — одних вывезли в рейх на подводных лодках, другие покинули Антарктиду на самолетах и осели в Южной Америке. Земля Королевы Мод перешла под негласную юрисдикцию Аргентины. Новый аргентинский президент Эдельмирио Фаррел отдал приказ законсервировать почти готовое предприятие в Новом Берлине и стал дождаться покупателей…

Глава 14. Аргентина и "Большая Тройка"

Дожидаться пришлось недолго. С окончанием второй мировой войны в мире четко определились две доминирующие силы — США и СССР, которые вышли из этой войны настолько сильными в политическом отношении, что могли диктовать свои условия всему миру без всяких посредников. Но Аргентине было плевать и на эту силу, и на эти условия. Умело пользуясь противоречиями между двумя гигантами, аргентинцы без преувеличения сами могли диктовать кому угодно. Стремясь показать миру свою независимость в проведении внешней и внутренней политики, аргентинское правительство даже после окончательного разгрома фашизма не собиралось запрещать в стране деятельность профашистских и пронацистских организаций, и словно бросая вызов демократической Америке, укрыло у себя тысячи и десятки тысяч избежавших возмездия нацистских преступников. Назло той же Америке некоторые вольности (правда, в обмен на некоторые обязательства) получила и аргентинская коммунистическая партия. Сменивший Фаррела на посту президента генерал (бывший министр труда — это следует отметить особо) Хуан Перон тотчас установил дипломатические отношения с Советским Союзом и подписал с советскими министрами и специалистами кое-какие военные, экономические, культурные и прочие соглашения. К концу 1946 года в аргентинских портах стало очень тесно от советских торговых кораблей, в море вокруг Южно-Оркнейских и Южных Сандвичевых островов кишмя кишели советские китобойные суда, американские рыбаки несколько раз замечали в туманной антарктической дымке характерные силуэты cоветских крейсеров. Но странное дело — большинство советских торговых судов, выгрузившись в аргентинских портах транзитными грузами, уходили из этих портов в балласте, ночью, и где пролегал их дальнейший путь, одному Богу было известно…

Одновременно были предприняты и некоторые шаги в отношении хоть и формально победившей, но находившейся при смерти Британской империи. Хуан Перон, продолживший политику, направленную на дальнейшее обогащение государственной казны, знал, что "вещами" с англичан взять было уже совсем нечего, кроме оружия, но эти самые англичане являлись прекрасными посредниками в переговорах с ненавистным и немерянно богатым дядей Сэмом. Не прошло с момента капитуляции Германии и полутора лет, как неожиданно для всех британские "исследователи" при явном попустительстве неуступчивых ранее аргентинских властей стали беспрепятственно высаживаться на Антарктическом полуострове и в свободных от материкового льда бухтах Новый Нантакет и Халли. Как на дрожжах, в "аргентинских антарктических владениях" стали вырастать британские станции-базы. Британские корабли стали все чаще появляться в море Уэделла и в проливе Брансфилд, зато аргентинские ВМС вдруг обзавелись новеньким, с иголочки авианосцем английской постройки. Этот суперсовременный авианосец по большому счету не стоил аргентинской казне ни песо, как и американский крейсер типа "Бруклин",[150] а также неисчислимое множество единиц военной техники, предоставленной своему будущему союзнику могущественными североатлантическими державами…

Сталин же рассчитывался с президентом Пероном за схраненную для него в неприкосновенности "Новую Швабию" иной валютой. В обмен на свою долю первоклассного антарктического урана он полностью исключил Аргентину из списка развивающихся стран, рабочий класс которых должен был подвергнуться массированной "обработке" новой, коммунистической идеологией. Этот вариант оказался настолько хорош для Перона, что ему пришлось еще и "доплачивать". Кроме того, что на аргентинских военно-морских базах проходили всяческий ремонт корабли "антарктического военно-морского флота СССР", Аргентина взяла на себя также политическое прикрытие некоторых операций этого самого флота в антарктических водах. Так, например, когда 4-я антарктическая экспедиция адмирала Ричарда Бэрда в начале 1947 года с присущей всем американцам бесцеремонностью вторглась в пределы "советской зоны" в районе Лазаревского месторождения, чтобы разобраться "кто в доме хозяин", и сталинская подводная лодка К-103 точным торпедным ударом отправила на дно моря американский эсминец "Мэрдок", а "кингкобры" Мазурука наполовину сократили численность палубной авиагруппы авианосца "Касабланка", то аргентинскому президенту не оставалось ничего иного, как снова пригрозить президенту американскому (на этот раз Гарри Трумэну), что б не вздумал поднимать шума. На этот раз "предмет" для шантажа отыскался быстро.

Глава 15. Капитуляция адмирала Бэрда

…27 февраля самолет, на котором адмирал Бэрд летел на восток, чтобы отыскать и сфотографировать аэродром, на который базировались советские штурмовики, напавшие на его эскадру, подвергся внезапной атаке двух истребителей П-63 с красными звездами на крыльях. Прострелив адмиральскому "тайгеркэту" один двигатель, они вынудили его к посадке на ледяное поле, а подоспевшие на транспортном Ли-2 десантники самым натуральным образом взяли прославленного адмирала в плен. Как свидетельствует в своих недавно "расшифрованных" дневниках сам Бэрд, русские отнеслись к нему со всем благодушием и добросердечностью, на какую только были способны по отношению к достойному противнику. Красная и черная икра, "Столичная водка", любимые самим Сталиным первоклассные папиросы "Герцеговина-Флор" — все это было предоставлено американцу в избытке, но он также честно был предупрежден и о том, что если президент Трумэн не пойдет на мирные переговоры, то адмирала придётся самым натуральным образом ликвидировать… да так, что б все концы в воду. В своих записках адмирал приводит и некоторые фамилии своих высокопоставленных русских "приятелей", такие как Петров, Иванов, Сидоров, но и так ясно, каких именно людей он имеет в виду. По крайней мере личности контр-адмирала Папанина и генералов Каманина и Ляпидевского угадываются настолько четко, что во всякой дополнительной расшифровке не нуждаются никоим образом…

Это было самое первое поражение лично Трумэна в его борьбе с коммунистической угрозой, которую, по сути, он сам и выдумал, чтобы приструнить недовольных в собственной стране, и поднимать по этому поводу шум, как правильно заметили выскочки-аргентинцы, и на самом деле не стоило. Президент трезво поразмыслил и пришел к выводу, что вездесущие русские так или иначе отыщут свои источники урана, и помешать в этом им пытался бы только законченный идиот. В конце концов потребности США в радиоактивных веществах могло с лихвой удовлетворить и Конго, откуда уже шли в Америку корабли, груженные рудой, покупаемой за сущие центы, и куда русским был путь заказан на веки вечные.[151] К тому же на свой кусок Антарктиды стали претендовать и французы, у которых с русскими существовали свои "интимные" отношения еще с донаполеоновских времен. Баланс сил на Южном полюсе складывался явно не в пользу дяди Сэма, но афишировать этого не полагалось. Трумэну ничего не оставалось делать, как усмирить свои "непомерные" амбиции до поры до времени и отозвать антарктическую эскадру домой. Он прекрасно понимал, что является человеком, от которого, без преувеличения, зависит если не все в мире, то многое, но размахивать "атомной дубиной" время еще не подоспело — Сталин был явно не из пугливых, на элементарный блеф не купится ни за что, в случае "атомной атаки" на его сторону станут не только Франция и Аргентина, а "мочить всех подряд" запрещал не только здравый смысл, но и кое-какие соображения по вопросам военной стратегии и тактики, предоставленные к сведению Трумэна Дуайтом Эйзенхауэром. (Кстати, бравый генерал был тоже не дурак, именно он и обратил внимание своего президента в свое время на то, что атомная бомба — не средство ведения войны, как полагал "оголтелый ястреб" генерал Дуглас Макартур, а скорее способ наведения порядка в самих США и союзных странах, так как бомба у русских все равно будет, хочется этого американцам или не хочется, но зато успешно выполненная атомная программа в СССР подкосит экономику государства коммунистов так сильно, что через время их можно будет брать просто голыми руками, и даже без применения каких-либо вооружений вообще).

Далее события развиваются таким образом. Трумэн немедленно выступил с "мирными инициативами" в антарктическом вопросе, и чтобы склонить на свою сторону хотя бы французов, отвалил им изрядный кусок этой самой Антарктиды в районе Земли Уилкса,[152] но попутно сделал еще один неожиданно ловкий ход: позвал на "раздел пирога" и всех остальных желающих.

Желающих набралось много. Сразу же после "приглашения" к Антарктиде потянулись караваны кораблей чуть ли не со всех концов света, каждая более-менее развитая страна, и не мечтавшая до того о подобных щедротах со стороны сильных мира сего, сочла за честь начать свою собственную "антарктическую программу". За десять лет в Антарктиду набилось "исследователей" как сельдей в бочку, досталась своя доля и западным немцам, причем Трумэн требовал от Сталина вернуть им их "Новый Берлин".

Сначала русские довольно успешно отбивались от этих претензий, однако со смертью Сталина с одной стороны и "воцарением на престоле" Эйзенхауэра с другой, баланс сил наконец существенно сместился в сторону США. Аргентинский президент Перон, внезапно почувствовав в новом советском лидере Хрущёве опасного, в отличие от вполне благоразумного, хоть и чересчур амбициозного Сталина, врага всей человеческой цивилизации, возомнившего из себя по недоумию этакого "крестоносца атомного века", немедленно расторгнул все контракты с Советами и очень быстро рассовал всех своих коммунистов по кутузкам. Французы тоже поспешили откреститься от своих недавних "друзей", вышвырнув наконец-то коммунистов из правительства. Советское руководствоощутило себя в такой ужасающей изоляции, что ему не оставалось ничего иного, как начать соглашаться практически на все условия, выдвигаемые "мировым сообществом", которым руководила Америка. Не обладая способностями к пониманию реальной политической обстановки и уверенностью в завтрашнем дне своего предшественника, Хрущев, чтобы спасти хоть что-то, пошел на подписание заведомо невыгодного для него соглашения о проведении в 1957 году так называемого "Международного геофизического года", завершившегося два года спустя полным крахом его "антарктической программы". 1 декабря 1959 года двадцать одна страна подписала знаменитый "ДОГОВОР ОБ АНТАРКТИДЕ", которому волей-неволей пришлось присоединиться и Советскому Союзу. С этих самых пор Советы могли только лишь "изучать" прелести антарктического урана на месте, но вывозить его за пределы Шестого Континента не позволялось больше никому на свете.

— Если уж "не нашим", — саркастически заметил после подписания договора президент Эйзенхауэр издателю журнала "Рипортер" Френсису Асколи, — …то тогда и "не вашим"!

Глава 16. Бернт Бальхен и Ричард Монтегю

Но вернемся в тот далекий от нас 1947 год, когда прославленный адмирал Ричард Бэрд сломал свои зубы в стычке со "сталинскими соколами". Возвращение адмирала из советского "плена" домой в Америку было тягостным и не предвещающим ничего хорошего. Свою долю орденов и почестей он, конечно же, получил, но вся его репутация отныне находилась в весьма плачевном состоянии. Особенно сильно его доставал норвежец Бернт Бальхен, соратник Бэрда и бывший его спутник к Южному полюсу во время экпедиции 1928 года. Бальхен, хоть и сделавшийся в том году преемником Флойда Беннета (после преждевременной смерти последнего) на ответственном посту помощника адмирала, все же его не заменил, и в полной мере ощутил на себе всю тяжесть натуры самолюбивого американца.[153] Спустя годы ему выпала счастливая возможность посчитаться с Бэрдом, тем более что в некоторых кругах, в которых вращался адмирал, циркулировали упорные слухи о том, что Бэрд в 1926 году надул всех вокруг, даже своего верного спутника Беннета, пилота, не разбиравшегося в навигации, в том, что как будто они и на самом деле долетели до Северного полюса, и тем самым установили абсолютный рекорд. А ведь тогда Бэрду поверил даже Амундсен, провожавший ту экспедицию в полет, и благодаря этому адмирал стал героем не только своей Америки, но и всего мира.[154]

Однако Бальхен каким-то образом прознал про поражение Бэрда в Новой Швабии, и стал раздувать слухи о том, что адмирал уже устарел — и над Северным полюсом-де в 26-м не был, и битву с "летающими тарелками" в 47-м проиграл… Арнольд Бумстедт, главный картограф американского Географического общества, вспоминает, что когда оба полярника как-то столкнулись нос к носу на торжествах по случаю сорокалетия антарктической экспедиции Шеклтона, то между ними произошел инцидент, чуть было не переросший в самую прозаическую драку. "По-моему, разговор шел о каких-то мемуарах, — писал Бумстедт в своем письме писателю Ричарду Монтегью. — Бальхен написал книгу и показал рукопись Бэрду… Бэрду не понравилось, и тогда он потребовал у бывшего коллеги изъять из этой книги все упоминания о себе…"

Книга Бальхена таки не была опубликована. Но на свет появилась другая книга, и написал ее Ричард Монтегью, ознакомившись с рукописью, не понравившейся адмиралу Бэрду. Случилось это в 1974 году, уже после смерти Бальхена. Книга называлась "Полюса и герои", и в ней завуалировано высмеивается уже ставшая популярной версия о том, что в 1947-м 4-я экспедиция адмирала Бэрда потерпела поражение от НЛО. "Первым, кто пустил слух о секретной базе нацистов на Южном полюсе, был сам Бэрд. — записал Монтегью на 53-й странице своего труда. — Бернт Бальхен, хоть и норвежец, но имеющий американское гражданство, связан присягой армии США и вынужден молчать о том, что происходило в море Лазарева в феврале и марте 1947 года. Вот он и разрывался между своим долгом, и желанием отомстить чопорному адмиралу, от которого столько натерпелся после смерти Флойда Беннета… Как залетела в голову Бэрда идея о "летающих тарелках" — одному Богу известно".

Зато некоторым заинтересованным это стало известно очень быстро, причем не из каких-то там секретных архивов, а из открытых публикаций, в частности из того же "Flug Revue". В 5 за 1977 год в этом западногерманском журнале появилась статья о том, что в 1945 году адмирал присутствовал на испытаниях "летающих блинчиков" XF-5U на Страдфордском аэродроме в Коннектикуте, и еще тогда, когда они были оснащены поршневыми двигателями с воздушными винтами. Потрясающие летные характеристики "скиммера" произвели на адмирала такое неизгладимое впечатление, что он потребовал от Циммермана как можно скорее адаптировать новый самолет к довольно жестким условиям полярных широт. Другой национальный герой Америки — летчик-испытатель Чарльз Линдберг, являвшийся, как известно, одним из самых близких друзей Бэрда (не считая, конечно, покойного Флойда Беннета) даже вызвался командовать новой авиагруппой на антарктической базе "Литтл-Америка"… [155]

Однако политики, как утверждает журнал, перераспределили все роли, "скиммеры", как явствует из официальных источников, в Антарктиду так и не попали, и Бэрду пришлось воевать с русскими устаревшими самолетами.

А что же Сталин, Папанин и Мазурук? "Отец всех народов" мемуаров после себя не оставил, Папанин до конца жизни сохранял загадочное молчание, хотя его сын и намекал на какие-то интересные документы, сохранившиеся в архиве его отца. Это было еще каких-то десять лет тому назад, но есть данные, что сынок прославленного полярного героя просто напускал туману, потому что все эти документы были изъяты у Папанина ещё в 1983 году по указанию самого Андропова, дорвавшегося тогда до власти. Та же участь постигла архивы и многих других участников той давней эпопеи. Все, что может сейчас скомпрометировать героя Америки, и тем самым саму Америку, ждёт своего часа в таких надёжных тайниках, что простому смертному попытаться получить хоть крупицу этих сведений не только немыслимо, но и смертельно опасно.

Глава 17. "Рассекреченная" информация

Как известно, со второй половины 70-х годов в США начинается борьба уфологических организаций за полное рассекречивание всяческих секретных архивов. Под этими архивами прежде всего подразумевались отчеты о наблюдениях неопознанных объектов, собранные за два десятилетия такими проектами, как "Синяя Книга, "Гранж", "Сайн" и прочими (следует напомнить, что в те годы о существовании "Маджестик-12" и её "копий" никто и не подозревал).

Однако, как оказалось, в рассекреченных бумагах не нашлось ни строчки о потерпевших аварию летающих дисках — если такие документы и существовали, то находились они совсем в другом месте. Уфологи давно подозревали, что досье на тему НЛО следует искать не в "липовых" (как они сами выражались) проектах, а в спецхранах организаций посерьёзней — ЦРУ, ФБР, Управления национальной безопасности, в НАСА и НОРАД (Объединенная система противовоздушной обороны Северо-Американского континента), хотя эти ведомства всегда отрицали свою причастность к презренным "летающим тарелкам"…

4 июля 1974 года Конгресс США принял поправку к Закону о свободе информации. Поправка предусматривала доступ любого гражданина к архивам федеральных ведомств, правда, с девятью оговорками. Так, например, не подлежали выдаче документы, разглашение которых могло нанести серьёзный урон национальной безопасности страны. В 1977 году две общественные организации — "Наземное наблюдение за НЛО" и "Граждане против секретности в делах НЛО" — подали в окружной суд Вашингтона иск против… ЦРУ! Центральное разведывательное управление обвинялось не только в сокрытии многих документов, но и в отрицании существования подобных документов в своих архивах. Подобные иски были предъявлены и "Разведывательному управлению министерства обороны", и ФБР, но откровений в получаемых по судебным искам бумагах оказалось не так уж и много, вернее — совсем нисколько. Уфологи, чтобы скрыть свою растерянность и расстроенность по этому поводу, на каждом углу стали орать о том, что их просто-напросто обвели вокруг пальца и требовали вмешательства в это дело общественного мнения. Однако общественное мнение не помогло, потому что "дела по рассекречиванию" велись компетентными судами, против которых, как говорится, не попрешь… И тогда все уфологи стали "выщипывать блох", то есть попытались читать все полученные документы между строк и трактовать их каждый на свой лад.

Больше всех от обиженных, как ни странно, досталось ФБР. Доктор Брус Маккаби, физик-оптик из Нью-Йорка, который и отсудил у ФБР интересующие уфологов бумаги, обнаружил документ, в котором прямо указывается, что еще в 1950 году Пентагон в лице генерала Джорджа Шульгена пытался склонить ФБР подключиться к расследованию головоломок о летающих дисках. В самом конце этого так называемого меморандума имеется приписка, сделанная рукой самого шефа ФБР Эдгара Гувера.

"Я бы не возражал, — записал своими неудобочитаемыми каракулями Гувер, — но прежде чем дать согласие, мы должны получить свободный доступ к подобранным армией дискам, чтобы удостовериться в /наличии/ проблемы, потому что существует мнение, якобы это всё — выдумки адмирала…"

…Долгие годы знающие (и думающие в том числе) специалисты вполне уверенно полагали, что зашифрованная под определением "АДМИРАЛ" личность, не кто иной, как самоубийца Форрестол — а кто же еще? Но последние данные явно свидетельствуют не в пользу министра обороны. Стоит только вспомнить, кому именно все уфологи мира приписали авторство термина "летающие тарелки" (т. е. "плоские английские каски" — чем не ТАРЕЛКИ?), и каракулям Гувера придается несколько (а то и совсем иной смысл. Ведь в самом начале 1947 года Кеннет Арнольд еще не "выпустил в народ" своего знаменитого термина, а свои показания адмирал Бэрд комиссии давал в апреле, то есть за целых три месяца до "видения" помощника шерифа из Якимы. Другое дело, что "всплыли" "признания" полярника только много лет спустя, но не значит ли это, что уфологи сами приписали ему эти слова? Возникает вопрос — с какой целью, и почему они в своих начинаниях не пошли дальше, "разоблачив" Арнольда и поставив если не под удар, то хотя бы под сомнение его первенство в этом вопросе?..

В 1994 году в саваннской газете "Дейли Фрэйм" было опубликовано интервью с неким Оливером Робертсоном, смотрителем маяка на близлежащем острове Оссабо. В апреле 1947 года, когда Оливеру было всего 6 лет, он случайно явился свидетелем того, как правительственные агенты изымали из киоска, расположенного рядом с домом, где он жил, поступивший туда тираж саваннской газеты "Эдвенчур". На расспросы прохожих, в чем, мол, собственно дело, агенты заявили:

— В газету попала лживая информация на внешнеполитические темы, и правительство обеспокоено, как бы она не смутила читателей.

…Когда Оливер пришел домой, то узнал, что отец его все же успел купить эту газету. Но оказалось, что другие правительственные агенты (предположительно, они были из ФБР) проводят поквартирную проверку во всех близстоящих зданиях, чтобы конфисковать все купленные населением экземпляры.

— Отец спрятал эту газету под линолеум на кухне, — вспоминал Ровертсон, — и когда пришли агенты, то сказал им, что газету еще не покупал и даже не слышал о её содержании… Для того, чтобы не вызывть подозрений слишком уж прямым ответом, он поинтересовался, по какой причине происходит подобная конфискация, и в ответ услышал то же, что слышал и я возле киоска. Мой отец продолжал эту газету под линолеумом до начала 60-х годов, а когда я подрос, показал ее мне, уже пожелтевшую от времени. В этой газете была заметка под заголовком "Война с русскими"… или что-то вроде этого, уже не помню. Автор заметки, ссылаясь на какое-то центральное информационное агентство сообщал, что русские напали на нашу мирную полярную экспедицию в Антарктиде и разгромили её. Наш адмирал, который командовал этой экспедицией, чудом спасся. Якобы он побывал у русских в плену и был обменян впоследствии на двух русских шпионов, которые украли секрет нашей атомной бомбы. Как вы понимаете, тогда у нас в стране были не лучшие времена

… Из-за границы все чаще поступали сообщения о том, что китайцы, которым мы во время войны подарили столько оружия, снаряжения и прочих богатств, нас предали и вступили в сговор со Сталиным, что русские уже делают свои атомные бомбы в большом количестве и скоро вступят в войну против США, и т. д. и т. п. А тут еще это сообщение про конфликт на Южном полюсе… Мы все тогда не верили нашему правительству, которое утверждало, что бояться нам совершенно нечего, потому что русские не располагают пока атомным оружием — все знали прекрасно, что Сталин хитрый и коварный, и мог напасть внезапно. Так почему бы этому не начаться с Антарктиды?

Когда исследователь "феномена НЛО" из Флориды Гордон Рике, выслушав Робертсона, попытался разыскать редакцию газеты "Эдвенчур" или хотя бы издательство, которое она представлял, то выяснил, что таковых уже не существует еще с 1950 года. Место редакции заняла совсем другая газета, а во всех библиотеках, куда Рике заглядывал, сохранились только исправленные экземпляры искомого номера, то есть с другой статьёй вместо той, что его интересовала. О судьбе своего экземпляра, который хранился у его отца, Оливер Робертсон не смог сказать ничего определенного. Как бы там ни было, а выяснить про статью "Война с русскими" учёным ничего больше не удалось.

Однако эта интересная история не ограничилась только одной газетой "Эдвенчур". Остается загадкой и судьба одного из выпусков популярного чикагского журнала "Форвард" в 1947 году, где была опубликована эксклюзивная статья о катастрофе экспедиции адмирала Бэрда, основанная на рассказе одного из моряков, к ней же прилагалось и несколько фотографий. Что стало после с тиражом этого выпуска — неизвестно. Все экземпляры самым таинственным образом исчезли. Точнее, почти все, за исключением нескольких, "проскочивших" через руки некоторых специалистов, с которыми Гордон Рике встретился и записал их воспоминания. Одни утверждали, что "видели" злополучную статью в еженедельнике "Брамо", но никто не мог предоставить экземпляр в подтверждение. Другие полагали, что сенсационная статья была опубликована не в "Брамо" и не в "Форварде", а в "Большой политике". Рике, описывая свои злоключения, рассказывает, что он отыскал в библиотеках и "Брамо", и "Большую политику", но и эти номера были исправлены (если, конечно, до "исправлений" в них что-то было). Хотя исследователь и понимал, что дыма без огня не бывает, но все же начал сомневаться в правильном направлении своих оисков. Сдаваться, правда, он не собирался, и его терпение его наконец достойно вознаградило.

Продолжая осторожно наводить справки о подобных публикациях, Рике совершенно случайно (хотя и вполне закономерно) "набрел" на статью в журнале "Крайс" (Колумбус), увидевшую свет в сентябрьском номере за 1987 год, и называвшуюся "НЛО в Антарктиде". Автор статьи, известный американский уфолог Леонард Стрингфилд, проинтервьюировал одного из пилотов, который в том далёком 1947 году участвовал в 4-й экспедиции адмирала Ричарда Бэрда. Бывшего пилота звали Джон Сайерсон, во время второй мировой войны он служил в полярной авиации, а потом в эскадрилье штурмовиков, которая базировалась на Алеутах и совершала налёты на японские объекты на Курильских островах. Опыт полетов и успешного выполнения боевых задач в сложных полярных метеоусловиях у Сайерсона, таким образом, имелся, что и позволило адмиралу привлечь его к выполнению сложного задания в Антарктиде наравне с другими ветеранами. По воспоминаниям Сайерсона, авиагруппа авианосца "Касабланка", на который он попал, состояла из шести геликоптёров S-46 и двадцати пяти самолетов: пяти истребителей F-4U "Корсар", пяти реактивных штурмовиков А-21 "Вампир", девяти бомбардировщиков "Хэллдайвер", командирского "Тайгеркэта" и пятёрки… XF-5U "Скиммер"!

Учитывая интерес к этим самым "скиммерам" лично адмирала Бэрда, вполне можно предположить, что Сайерсон в отношении них ничего не придумал, тем более что так красочно описать эти экзотические "блинчики" мог только человек, который действительно наблюдал их полёты своими собственными глазами.

"Они были такми смешными на палубе авианосца, — вспоминает Сайерсон, — что с трудом верилось в то, что они смогут не только выполнить боевую задачу, но и вообще летать… Но как только начались тренировочные полеты, "блинчики" показали, на что способны они в опытных руках. Прославленные "корсары" в сравнении с ними казались сидячими утками".

Бывалый лётчик довольно сжато, но очень ёмко описал первый месяц пребывания авианосца "Касабланка" в антарктических водах, по крайней мере тут ему верится. Но начиная с 26 февраля, когда он упомянул о потоплении эсминца "Мэрдок", в его версии начались очевидные "сбои", объяснить которые не в состоянии даже всезнающий Стрингфилд.

"…Они выскакивали из-под воды как угорелые, — рассказывает бывший пилот, описывая противостоявшие американцам "летающие тарелки", — и проскальзывали буквально между мачтами кораблей с такой скоростью, что потоками возмущенного воздуха рвало радиоантенны. Несколько "корсаров" успели взлететь с "Касабланки", но они по сравнению с этими странными летательными аппаратами выглядели как стреноженные. Я не успел и глазом моргнуть, как два "корсара", сраженные какими-то неведомыми лучами, брызнувшими из носовых частей этих "летающих тарелок", зарылись в воду возле кораблей. Я в это время находился на палубе "Касабланки" и видел это так, как вы сейчас меня самого. Я ничего не понимал. Эти предметы не издавали ни единого звука, они безмолвно носились между кораблями, словно какие-то сатанинские иссиня-чёрные ласточки с кроваво-красными клювами и беспрерывно плевались убийственным огнем. Внезапно "Мэрдок", находившийся от нас в десяти кабельтовых,[156] полыхнул яким пламенем и стал тонуть. С других кораблей, невзирая на опасность, немедленно были посланы к месту катастрофы спасательные шлюпки и катера. Когда в район боя прилетели наши "блинчики", незадолго до этого перебазированные на береговой аэродром, то и они ничего поделать не смогли. Весь кошмар продолжался что-то около двадцати минут. Когда "летающие тарелки" снова нырнули под воду, мы стали подсчитывать потери. Они были ужасающими…"

Как уже упоминалось, в этом скоротечном фантастическом бою ВМС США потеряли один корабль, девять самолетов (в том числе и три "скиммера") и более сорока человек наличного состава, в большинстве своем это были моряки с потопленного эсминца, включая капитана Сайруса Лафарга и его старшего офицера. Остальные корабли обстрелу с "летающих тарелок", к немалому удивлению моряков, не подвергались. На следующий день, как пишет дальше Сайерсон, адмирал Бэрд на двухмоторном истребителе "Тайгеркэт" отправился на разведку и пропал вместе со своим пилотом и штурманом. Когда известие об этом достигло Вашингтона, то адмиралу Старку, заместителю Бэрда, было приказано немедленно сворачивать экспедицию и, соблюдая полнейшее радиомолчание, следовать обратно в Штаты без каких-либо заходов на промежуточные военно-морские базы.

Результаты экспедиции немедленно засекретили, а всех ее участников заставили подписать кучу разнообразных документов о неразглашении всяческих тайн. И тем не менее в печать кое-что просочилось еще тогда, о чем можно прекрасно судить хотя бы по статьям в саваннской газете "Эдвенчур" или чикагских изданиях. Правда, статьи эти шли вразрез с рассказами бывшего пилота Сайерсона (в вынырвающие из-под воды самолёты нельзя поверить даже с трудом), но выбирая во что верить, все же следует проявить гениальное на первый взгляд благоразумие — ведь имелись же "скиммеры" у американцев? Так почему бы не очутиться таким же самым "скиммерам", только получше, в экспедиции Папанина?

Часть 4. Авиация

Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.

(Артур Кларк)

Глава 1. "Бесхвостка" Александра Липпиша

И Чарли Циммерман, и Джонни Нортроп были не единственными, кому пришла в голову идея создания “самолета-крыла”, они даже не были первыми. Еще в 1921 году немецкий инженер Александр Липпиш спроектировал, построил и успешно облетал свой планер схемы “бесхвостка”, который так и назывался: “Александр Липпиш — 1”. Благодаря своей необычной планировке этот аппарат представлял собой существенный шаг вперед по сравнению с распространенными в то время классическими планерами. Невзирая на свои потрясающие характеристики (скорость, маневренность, управляемость), этот планер тем не менее не стал рекордным, но в процессе его создания Липпиш получил необходимый опыт, который впоследствии позволил конструктору стать одним из наиболее авторитетных специалистов в мире по самолетам схемы “бесхвостка”…

Липпиш продолжил свои работы над летательными аппаратами схемы “бесхвостка” создавая как планеры, так и самолеты. В 1930 году на самолете, названном “Дельта-I” конструктору удалось достичь уровня лётно-технических характеристик в отношении устойчивости и управляемости, а также размещения экипажа, сопоставимого с соответствующими данными СОВРЕМЕННЫХ самолётов! Достаточно сказать, что примечательной конструктивной особенностью самолета “Дельта-I” являлось ярко выраженное треугольное крыло, потому вполне можно считать, что именно с этого самого момента и началось применение треугольных крыльев, которые в силу некоторых причин, в основном бюрократического свойства, не получили успешного развития вплоть до окончания второй мировой войны. “Дельта-I” не выпускался серийно, но этот самолет стал родоначальником целого семейства других машин.

Многочисленные спроектированные Липпишем в 20-30-х годах самолеты очень трудно идентифицировать по архивным документам, так как, являясь в первую очередь конструктором-исследователем и не имея собственного производства, он был вынужден заказывать свои летательные аппараты различным авиастроительным фирмам, вследствие чего многие из них появились с обозначением фирмы-изготовителя. Например, созданный Липпишем самолет “Дельта-4” (уникальная двухдвигательная “бесхвостка”) больше известен под названием “Wespe”YY-3 (Оса-III) фирмы “Физелер”. Этот самолет в конструктивном отношении представлял очень значительный интерес — помимо прочих технических новинок, “Оса” стала первым в мире самолётом, на котором было использование фиксированное ПГО (переднее горизонтальное оперение) для изменения направления течения воздушного потока в районе корневой части крыла, что позволило значительно улучшить маневровые характеристики на высоких скоростях полёта. Такое техническое решение, к слову сказать, стало очень популярным на боевых самолетах с треугольным крылом в 80-е годы, что прекрасно говорит о явной революционности идей талантливого немецкого конструктора…

В самом начале второй мировой войны, в 1939 году, Александр Липпиш сконструировал и построил свой первый планер ДМ-1, который долен был стать испытываемой моделью перспективного самолета-истребителя, оснащенного ПВРД (прямоточный воздушно-реактивный двигатель), разрабатываемого на фирме “Хейнкель” и планируемого в большую серию. Проект Липпиша был поначалу признан приоритетным в ВВС, однако он никак не укладывался в планы Гитлера, который запретил работу над любыми проектами, не обещающими действенных результатов уже через двенадцать месяцев после утверждения. К тому же новым разработкам в значительной степени препятствовал имперский секретарь по делам авиации Эрхард Мильх, который всегда недоверчиво относился к внедрению в люфтваффе революционных проектов самолётов.[157]

Разочарованный Липпиш, однако, так просто сдаваться не собирался — он заключил тайное соглашение с такими известными немецкими фирмами как “Мессершмитт”, “Юнкерс”, “БМВ” и нелегально продолжал работу по созданию турбореактивного самолёта.

В 1942 году первый экземпляр нового самолета, получившего обозначение Р-13а, был готов. Истребитель был оснащен турбореактивным двигателем БМВ-005 тягой 950 г и развивал скорость у земли более 1000 км/ч (!) — это была почти скорость звука. Вместе с этим, благодаря конструктивным особенностям крыла, он обладал замечательной маневренностью. Р-13а был оснащен трёхопорным шасси с носовым колесом и был целиком изготовлен из дюралюминия. Кроме новаторской формы крыла уникальной особенностью конструкции являлось то, что кабина пилота представляла собой корневую часть передней кромки вертикального оперения большой относительной толщины (см. фото и схему), что не только значительно снижало лобовое сопротивление воздуха, но и делало Р-13а похожим, по словам самого Вилли Мессершмитта, курировавшего проект, на “самолёт инопланетных пришельцев”…

Впрочем, многообещающему проекту не помогло даже заступничество такой всесильной фигуры III рейха, как Мессершмитт. Липпиш окончательно впал в немилость высшего руководства, проводившего свои собственные тайные игры, и чтобы избежать репрессий со стороны признанного тирана Мильха, сбежал в Аргентину, где продолжил свою работу по созданию планеров и самолето, в том числе и полюбившихся ему бесхвосток…

Судьба Р-13а закономерна для многих секретных разработок немецких конструкторов, попавших в руки победителей. 1 мая 1945 года полностью снаряженный и готовый к дальнейшим полетам самолет попал в руки американских военных, после чего был перевезен в США для проведения испытаний. Полученные результаты были столь обнадеживающими, что американская фирма “Конвэр” почти сразу же после первых испытаний получила контракт на разработку и постройку более улучшенной модели этого самолета, воплотившейся затем в проект XFU-I — первый в мире самолет, успешно совершивший вертикальный взлёт и посадку. Кроме того, идеи, заложенные в присвоенном американцами проекте Липпиша, послужили основой для создания реактивного гидросамолета “Си Дарт” — первого боевого гидросамолета с треугольным крылом и глиссирующей убираемой в полете внутрь корпуса лыжей, предназначавшегося к запуску в большую серию, но по каким-то непонятным причинам отвергнутого военными в самый последний момент в пользу заведомо худших моделей… Знакомая нам уже история.

Глава 2. Братья Хортены

Совершенно иначе сложилась судьба других немецких конструкторов, исповедовавших в своих разработках идеи нетрадиционализма — братьев Хортенов. Вдохновленные ранними работами Александра Липпиша, немецкие авиационные конструкторы Реймар и Вальтер Хортены построили несколько оригинальных планеров, которые в гораздо большей степени, чем создания Липпиша, заслуживают определения “летающее крыло”. Мысль братьев заключалась в том, что чистое крыло будет иметь значительно меньшее аэродинамическое сопротивление — именно старшему из братьев, Реймару, и принадлежит известная фраза, подхваченная американцем Нортропом (и незаслуженно ему потом приписанная), что в самолёте всё кроме крыла является абсолютно лишним.

…Первый планер “Хортен-I” полетел еще в 1931 году, когда Вальтеру Хортену (наиболее активному члену семейного конструкторского дуэта) исполнилось всего 16 лет. Деревянный планер с тканевым, а затем с ластиковым покрытием имел для управления элевоны и рулевые тормоза на концах крыльев. Опыт, полученный в работе над планером, отразился в созданном в 1934 году нового “Хортен-II”, помимо прочих усовершенствований получившего и 80-сильный двигатель воздушного охлаждения, расположенный внутри крыла и работающий на толкающий винт с пропеллером переменного шага через удлиненный вал.

В 1936 году оба брата поступили в люфтваффе (ВВС Германии), и в связи с этим их конструкторская деятельность получила весьма ощутимое ускорение. В 1936-37 г.г. были построены несколько других модификаций “Хортен-II”, на которых отрабатывались новые приёмы пилотирования и проходили проверку разнообразные конструкторские идеи. Вскоре работы братьев получили заметный официальный, а тем более неофициальный, интерес. В 1939 году их работами заинтересовался сам Эрнст Хейнкель — глава всемирно известной авиастроительной фирмы, но переговоры с ним зашли в тупик из-за желания последнего зарегистрировать все последующие патенты, связанные с разработками Хортенов, исключительно на своё ия. Еще одни переговоры провели с Вилли Мессершмиттом, но опять же безрезультатно. Однако участие в политической жизни Вальтера Хортена и дружба Реймара Хортена с тогдашним начальником Технического департамента Эрнстом Удетом позволили братьям продолжить конструкторскую деятельность. В 1942 году Хортены вошли в состав так называемой “зондеркоманды-9”, созданной под эгидой люфтваффе исключительно для реализации проекта “летающего крыла” по концепции братьев. Все работы производились фирмой “Гота”, прославившейся в первой мировой своими четырехмоторными бомбардировщиками, и для более успешной производственной деятельности в личное распоряжение братьев приказом самого Геринга были переданы дополнительно несколько фабрик и заводов, располагавшихся в Тюрингии.

Спроектированный на базе планеров “Хортен-I“ и “Хортен-II“, турбореактивный самолёт Го-229 стал наиболее нестандартным боевым самолетом, построенным в Германии в течение всей войны. Го-229 не имел фюзеляжа как такового, и толщина центроплана[158] была вполне достаточной для размещения в нем пилота и двигателя. Вертикальное оперение плностью отсутствовало, а управление по курсу осуществлялось спойлерами (широкими выдвижными щитками), установленными на верхней и нижней части крыла-фюзеляжа. Однако с самого начала предполагалась установка на новый самолет поршневых двигателей, и хотя перспективы сочетания прекрасной аэродинамики “летающего крыла” с турбореактивным двигателем была очевидна, братья-конструкторы прекрасно понимали, что несмотря на хорошие связи в министерстве авиации, консерватизм последнего обязательно пересилит. Но, к счастью, разведка добыла сведения, что подобные работы проводятся и в США на фирме “Нортроп” — это подхлестнуло начальство в усилении финансирования работ “зондеркоманды-9”, предоставив последней особый статус и выведя ее из-под непосредственного руководства слишком уж консервативного Технического департамента.

Первый Го-229 был изготовлен и облетан на заводском полигоне в Миндене летом 1943 года. Но к моменту полной готовности самолета спустя несколько месяцев в силу некоторых причин министерство авиации внезапно потеряло интерес к “летающему крылу”, перебросив все средства на выполнене более срочных проектов. Оставшиеся 18 “заложенных на стапелях” Го-229 так и не были закончены, но несмотря на утрату всякого интереса со стороны официальных лиц и прекращению контракта по перспективному самолету, братья Хортены продолжили работу над усовершенствованной моделью реактивного истребителя-перехватчика — сборка его уже началась в Геттингене, и этому, благодаря настойчивости главного инженера фирмы “Гота” Ганса Деккерта не смогли помешать никакие запреты.

Руководство “люфтваффе” узнало о существовании нового самолета Хортенов только в начале следующего, 1944 года, когда тот был наполовину закончен, и хотя такая “приватная” инициатива никогда министерством не поощрялась, а даже пресекалась самым решительным образом, братья получили официальную поддержку. Необычная компоновка самолета целиком и полностью захватила воображение начавшего проявлять к концу войны некоторую активность рейхсмаршала авиации Германа Геринга, который, к вящему неудовольствию консервативного Мильха оказал проекту персональную поддержку[159] и потребовал начать лётные испытания в кратчайший сок…

С официальной поддержкой программа Го-229 получила небывалый прежде импульс — таким приоритетом не пользовалась даже программа создания реактивного истребителя Ме-262, ставшего впоследствии одним из самых лучших самолетов “люфтваффе”. Весной 1944 года были наконец проведены первые успешные испытания прототипа с поршневыми моторами — турбореактивные двигатели BMV-003 еще не были доведены до необходимой степени надежности. В результате на втором опытном самолете было решено установить гораздо менее мощные двигатели фирмы “Юнкерс”, что, кроме всего прочего, потребовало внести в конструкцию дополнительные изменения, отодвинув тем самым сроки готовности на долгое время.

Го-229 был спроектирован из расчета на перегрузку 7-g, и для этого одновременно с самолетом был разработан для него особый гидрокостюм, который должен был позволить переносить пилоту такие чудовищные перегрузки. Скорость с такими маломощными двигателями, какими являлись “Jumo-004”, существенно снизилась по сравнению с проектной, но и при этом она все же достигала 970 км/ч — показатель уникальный, особенно если учесть, что скороподъёмность Го-229 была чуть ли не в три раза выше, чем у лучшего на тот момент немецкого истребителя-перехватчика с поршневым двигателем “Фокке-Вульф-190-Д”. Благодаря своей конфигурации, самолет мог разворачиваться буквально на месте на любой скорости, а приняв на борт три тонны полезного груза, пролетал на максимальной скорости и без дозаправки более двух тысяч километров!

В ожидании “штатного” двигателя прошел весь 1944 год, и когда стало ясно, что ждать еще придется долго, решено было оставить все как есть и поскорее запускать “Го-229” в производство, тем более что подобными летными характеристиками не обладал еще ни один самолет противника. Время, однако, распорядилось по-своему. “Благодаря” разным причинам (в том числе и активной деятельности британской разведки) этот суперсамолет так и не принял участия в боевых действиях, хотя для его массового производства уже были подготовлены почти все заводы “Готы”, а также заводы некоторых других авиастроительных фирм — “Мессершмитт”, “Юнкерс” и “Арадо”. Все немецкие разработки по этому проекту также достались загребущим американцам, которые вывезли Го-229 и документацию по нему и передали ожидающему их с нетерпением “конкуренту” братьев Хортенов — калифорнийцу Джону Нортропу. Как и в случае с Р-13а, сталинским конструкторам тогда от этого проекта ничего не обломилось, Зато им обломилось нечто иное, о чём не пронюхали даже всезнающие англичане…

Глава 3. Генрих Циммерман

Какое отношение имел немецкий авиаконструктор Генрих Циммерман к своему американскому однофамильцу и коллеге — пока, к сожалению, никому узнать так и не удалось. И Чарльз, и Генрих всегда отрицали всякую родственную связь между собой, и приводили в пользу этого отрицания тот аргумент, что среди немцев фамилия Циммерман такая же распространенная, как среди англичан — Смит, а среди русских — Иванов. Однако духовной связи они никакого объяснения дать не смогли. Как и американец, немецкий авиаконструктор очень рано увлёкся идеей “летающего крыла” дискообразной формы — сконструированный им в 1929 году летательный аппарат с индексом “С-I” очень напоминал “скиммер” Чарльза Циммермана. Однако столь новаторская идея почему-то прошла мимо внимания тогдашнего Министерства по делам авиации Германии.

1933 год стал переломным годом в судьбе молодого авиаконструктора. Приход к власти в Германии амбициозного Адольфа Гитлера, мечтающего о создании собственной сильной авиации, а также назначение на должность начальника Генерального штаба люфтваффе генерала Вальтера Вефера дали новый толчок фантазии Циммермана. Когда Вефер, обладавший, в отличие от других шефов германской авиации, невероятным даром предвидения и выдающимися организаторскими способностями, ознакомился с творением конструктора, он тотчас потребовал от министерства авиации предоставить Циммерману все возможности для реализации перспективного проекта. В январе 1934 года Циммерман занял место главного конструктора в специально созданной для него фирме “Raab Hagelkorn G.m.b.H.”, являвшейся как бы филиалом концерна “Blom & Voss”.

Благодаря личному покровительству Вефера, новый самолет, получивший обозначение HG-78 ”Глюк” быстро приобретал очертания реальной боевой единицы. Попутно впитывая в себя плодотворные идеи Липпиша и братьев Хортенов, Циммерман раньше них увидел необходимость в оснащении своего детища принципиально новым видом двигателя. Однако в те годы более-менее удачными были только пороховые ракетные двигатели, годные для использования лишь на непилотируемых ракетах, но никак не на самолетах. Идеи создания турбореактивных двигателей тогда были всего лишь идеями, и Циммерману ничего больше не оставалось, как примеряться к новым моделям традиционных двигателей внутреннего сгорания…

В самом начале 1936 года Циммерман приступил к продувке своего “Глюка” в аэродинамической трубе для окончательной проверки принципиальной возможности выполнять полеты на этом самолете — в отличие от Вефера, шеф люфтваффе Герман Геринг был все же настроен скептически. Но после осуществления первого самостоятельного полета с двигателем “Аргус” мощностью всего 80 л.с. HG-78 показал такие характеристики, что Герингу стало любопытно. Впрочем, тогда он полностью доверился Веферу и оставил новый проект “в покое” и в прямом и в переносном смыслах этого слова.

Интересная работа совершенно внезапно была прервана в связи с трагической гибелью Вальтера Вефера 3 июня 1936 года.[160] Оставшись без защиты, проект “летающего блина” подвергся нападкам начальника боевого снабжения люфтваффе Эрнста Удета, который, как известно, ни черта не смыслил в новых видах вооружений, считая, как и фюрер, что количественное превосходство куда важнее качественного, и потому на разработку кардинально новых проектов тратить деньги попросту неразумно. Программа создания нового самолета потеряла свой приоритет, Геринг, как всегда, был полностью согласен с Удетом, и от полнейшего краха программу спас только интерес к удивительной конструкции, проявленный Эрнстом Хейнкелем — шефом одноименной фирмы. Хейнкель уговорил Циммермана перейти к нему и спокойно, без оглядки на ничего не смыслящее в техническом прогрессе руководство рейха продолжить работу, к тому же он пообещал молодому конструктору познакомить его с бывшим ассистентом профессора Геттингентского университета Ф. Поля — доктором Гансом-Иоахимом Пабст фон Охайном, который незадолго до этого приступил к созданию перспективных газовых турбин собственной конструкции.

Для проекта Циммермана без преувеличения наступила “новая эра”. Как только Хейнкель в 1940 году стал получать для своих самолётов новые турбореактивные двигатели, HG-78 (превратившийся к тому времени в Xe-78) обрел, так сказать, совершенно новые крылья. “Летающий блин”, оснащенный одним двигателем тягой 130 кг, не только полетел, но и развил огромную по тем временам скорость — 522 км/ч. Это было настолько неожиданно, что Геринг, прослышавший о результатах испытаний, не хотел этому верить, а когда убедился в правоте конструктора собственными глазами, то решил, что проект явно опередил своё время, тогда как возможности традиционных схем еще далеко не исчерпаны.

Таким образом, немецкий “летающий блин” в очередной раз впал в немилость. Но работы по нему все же велись, хотя и довольно вяло. Новые двигатели, отпускаемые Хейнкелю Техническим департаментом, как воздух нужны были для других самолетов, и Циммерману ничего больше не оставалось делать, как заниматься только аэродинамическим усовершенствованием своего “Глюка” и усилением конструкции в преддверии испытаний корпуса на высокие перегрузки. Когда же наконец к 1945 году фирма Хейнкеля начала производить свои собственные турбореактивные двигатели “Heinkel-Hirt”, один такой двигатель установили и на Хе-78. К этому времени самолет был уже настолько совершенен, что адаптация нового двигателя тягой 1300 кг к планеру прошла в самые короткие сроки. Уже 1 февраля 1945 года начались лётные испытания, которые наглядно продемонстрировали Герингу, какой великолепной боевой техники он лишился в результате своей поразительной невежественности. В горизонтальном полете пятитонный Хе-78 “Глюк” развивал запредельную по тем временам скорость 1000 км/ч у земли, а на высоте 9 тысяч метров превышал скорость звука на целых 200 км/ч, причем этой самой высоты он достигал за вдвое меньшее время, чем Го-229 братьев Хортенов. Мощный турбореактивный двигатель “Heinkel-Hirt” был настолько экономичен, что позволял пролететь “блюдцу” на одной заправке более трех тысяч километров на средней скорости 950 км/ч. Это было выдающееся достижение, особенно если учесть, что “летающий блин” Генриха Циммермана был настолько дешев и прост в производстве, что мог выпускаться в больших количествах в самые ограниченные сроки — это был, что называется, тот самый “народный самолёт”, о котором так безрезультатно мечтал “Манилов”-Геринг.

Однако время было упущено. 29 апреля Красная Армия заняла город Росток, в окрестностях которого находился завод, на котором производил свои работы Генрих Циммерман. Хе-78, полностью снаряженный и абсолютно невредимый попал в руки советских конструкторов, и в придачу они получили ещё десять чемоданов технических документов по этому самолёту, но что самое главное — им достался и сам изобретатель.

Глава 4. Из истории советских "летающих тарелок"

Однако неверно было бы утверждать, что до войны концепция “летающего крыла” была по душе только западным конструкторам и абсолютно чужда нашим, отечественным. Как впоследствии выяснилось, свои собственные “летающие тарелки” Сталин пытался строить ещё до войны, причем идеи использования на них в качестве силовой установки турбореактивных двигателей были близки и нашим конструкторам. Свои реактивные двигатели у нас появились еще в 1940 году, в одно время с немцами и значительно опередив англичан и американцев — над их созданием работали такие выдающиеся советские ученые, как Л.С.Душкин и А.П.Люлька, а также им несказанно помогли в их нелёгкой работе такие “технические консультанты”, как известные уже нам разведчики Леонид Квасников, Газдар Овакимян и многие другие, о которых речь еще впереди.[161] В 1943 году в СССР был построен и успешно испытан первый отечественный турбокомпрессорный воздушно-реактивный двигатель (ТКВРД) тягой 2000 кг — самый мощный реактивный двигатель в мире. Под этот двигатель авиаконструктором Гудковым (“соавтором” известного истребителя ЛаГГ-3, послужившего прототипом еще более известных Ла-5, Ла-7 и Ла-11) немедленно начал проектироваться сверхскоростной истребитель-перехватчик, однако невзирая на явную перспективность проекта, по независящим от него причинам работы до конца так и не были доведены. Новый импульс в создании самолетов нового типа был получен только с окончанием войны, когда у немцев были захвачены их разработки и в СССР были привезены все конструкторы, которых только могли поймать на оккупированной Красной Армией территории Германии сталинские чекисты.

Дальнейшая судьба циммермановского Хе-78 до недавнего времени была окутана мраком тайны, пока в середине 90-х годов в связи с тотальным рассекречиванием самой разнообразной информации, в том числе и научно-технической, не “заговорили” некоторые ветераны, принимавшие участие в конструкторских “делах” тех далеких лет. Одним из таких ветеранов оказался и бывший советский летчик-испытатель Игорь Иванович Колыванов, рассказавший о событиях, которые никогда особенно не афишировались по причинам, не совсем понятным и самому Игорю Ивановичу. Вот его рассказ:

“…Это был 1939 год, август месяц. Авиаконструктор Александр Сергеевич Макаренко сконструировал маленький экспериментальный самолёт, который был построен в воронежском авиатехникуме в качестве аналога задуманного конструктором истребителя-перехватчика с неслыханной для конца 30-х годов проектной скоростью в… тысячу километров в час!

Продувка натурной модели этого необычного по схеме бесхвостого самолёта были проведены в ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт) Виктором Павловичем Горским — одним из ведущих аэродинамиков Советского Союза. В Восьмом отделе ЦАГИ, ответственном за практические исследования, на Центральном аэродроме в Москве было намечено испытать “Стрелу” (как стал называться самолет), в воздухе…

На “Стреле” был установлен французский авиамотор “Рено-Бенгали” мощностью в 140 л.с. Довольно толстое, округленное по всему периметру крыло всего три с половиной метра размахом (а точнее — диаметром), начиналось от самого носа машины и простиралось до самого кончика хвоста. Можно сказать, что летчик помещался не в фюзеляже, а в передней части вместительного крыла, и над головой его был прозрачный округлый фонарь, плавно переходящий сначала в обтекатель, и далее — в невысокий, но длинный и стрелообразный киль и руль направления… Продувки модели и даже всего самолета в аэродинамической трубе ЦАГИ выявили необычные, и даже удивительные по тому времени свойства новой машины. Необычность заключалась в том, что почти полностью круглое крыло сохранило довольно устойчивую характеристику подъёмной силы до очень больших углов атаки (то есть до очень больших по привычным тогда понятиям, углов встречи поверхности крыла с направленным воздушным потоком), в то время как на средних углах, и тем более на малых, несущие свойства этого специфического крыла были на удивление невелики. В этом, что называется, и состояла загвоздка, к пониманию сущности которой удалось подойти только после первых двух полётов. Но зато мы тогда вполне смогли представить первые практические шаги, исторически очень важные, в разгадке удивительной аэродинамики круглых крыльев, предопределившие много лет спустя прогресс современной сверхзвуковой авиации…

Несколько опытных летчиков, таких как Галкин и Веденеев, попробовали взлететь на этом диковинном “блюдце”, но совершив два-три подлёта, в воздух подняться так и не рискнули. Оторвавшись от земли на метр-полтора, “Стрела” не имела ни малейшего желания переходить в набор высоты, из чего был сделан определенный вывод, что аэродинамический расчет в корне неверен, и полноценные полеты на “Стреле” невыполнимы. Однако начальник лётной части 8-го отдела ЦАГИ Иван Федорович Керн вызвал меня к себе и сообщил буквально следующее:

— У нас иеются достоверные сведения, что американцы ведут подозрительно интенсивные работы именно в этом направлении. И в положительных результатах испытаний заинтересован лично шеф НКВД Берия. Я не знаю, что об этом думает сам Сталин, но лучше нам с испытаниями не тянуть…

Обдумав впечатления от этого сообщения, и еще раз опросив лётчиков, совершивших на “Стреле” подлёты с целью изучения поведения самолета в воздухе, я доложил руководству 8-го отдела ЦАГИ о готовности первого вылета на определение управляемости полета, однако потребовал, чтобы в целях безопасности техники установили над кабиной по оси самолета изогнутую стальную трубу, которая, по мнению некоторых опытных пилотов, могла бы защитить мою голову при опрокидывании машины в случае аварии.

В один из первых дней сентября Керн разрешил полет. Я забрался в кабину, запустил мотор и стал рулить на полосу. Разбежавшись до скорости отрыва, которая благодаря увеличенной площади крыла составляла всего 35 км/ч, самолет очень медленно стал набирать высоту… Увеличив мощность двигателя, я продолжал прямолинейный полет, и внезапно обратил внимание на то, что с увеличением скорости увеличивается и продольная остойчивость “тарелки” в воздухе. Однако проверить истинность своих ощущений, разогнав “Стрелу” до максимальной скорости, я не рискнул — самолет не был еще достаточно изучен для подобных экспериментов. Я пролетел по прямой несколько километров, затем плавно развернулся и возвратился на аэродром.

По предложению Керна, испытавшего острейшее напряжение при виде моего полета на необычном самолете, было решено как можно скорее продолжить полеты для полнейшего изучения всех характеристик и особенностей “летающего крыла”. Для этого нужно было наметить для взлёта и посадки ровное поле подальше от перенаселенной Москвы, и возможно большей площади. В результате последующих испытаний начали выявляться совершенно новые, недоступные для летательных аппаратов обычной схемы способности “Стрелы” к достижению высоких скоростей при сохранении потрясающей маневренности — это объяснялось прежде всего особенностями поведения воздушных турбулентных потоков, обтекающих необычный корпус самолета-тарелки. Однако как только первые доклады об обнадеживающих результатов плетов были отправлены в ЦАГИ, а оттуда дальше — на самый ВЕРХ, то оттуда пришел неожиданный приказ… немедленно прекратить испытания и передать самолет представителям ВВС, которые не замедлили явиться на аэродром на следующий же день. Больше мы о “Стреле” ничего не слышали. Поговаривали, что после испытаний, проведенных ВВС на своих собственных полигонах, отправили конструктору для доработки, но в связи с начавшейся войной в Европе в воронежском авиатехникуме сменили программу исследований, и многообещающий проект отложили “в долгий ящик”. Как бы там ни было, а после этого я с Макаренко никогда больше не встречался и про него ничего никогда не слышал…”

Про этого самого Макаренко долгое время мало кто слышал, зато про его гениального учителя — знаменитого на весь мир советского авиаконструктора Константина Алексеевича Калинина — слышал каждый.

Глава 5. К.А.Калинин

…Если мысленно построить в шеренгу все самолеты, созданные за 15 лет конструкторской деятельности К.А.Калинина, то нашему взору представятся на удивление разнообразные летательные аппараты, среди которых не отыщется ни одного, в конструкции которого не были бы заложены какие-нибудь нетрадиционные идеи. Ещё в 1929 году широкоизвестный английский журнал “ФЛАЙТ” посвятил этому талантливому конструктору целый номер, снабженный многочисленными фотографиями и схемами, назвав его самым выдающимся авиаконструктором мира, за исключением, разумеется, братьев Райт. И хотя англичан нельзя было упрекнуть в излишних симпатиях к большевикам, сам факт столь лестной оценки творческих идей Калинина уже говорил сам за себя.

Калинин построил много самолетов, и больше половины из них выпускались серийно. Но самым известным его творением был, несомненно, и самый последний его самолет — “летающее крыло” К-12. Когда в 1933 году ВВС заказали конструкторскому бюро Калинина, которое располагалось в Харькове (ХАЗОСС — Харьковский завод опытного и серийного самолетостроения) войсковой самолет с повышенными боевыми качествами, то конструктор, нисколько не задумываясь, решил применить для создания нового самолета свою давнюю мечту — схему “летающее крыло?

Проектирование, постройка и доводка такой революционной во всех отношениях машины затянулась на долгие годы (вспомним для примера хотя бы сроки реализации “утопических” проектов Циммермана, Нортропа, братьев Хортенов). Специалисты подвергали чертежи и расчеты скрупулёзным проверкам, не раз обсуждался этот проект и на совещаниях тогдашнего начальника штаба ВВС В. К. Лаврова. В конце концов доводы Калинина оказались достаточно убедительными, чтобы принять именно схему “летающее крыло”. Это был действительно очень смелый шаг: проблема создания самолетов-бесхвосток к тому времени ни практически, ни теоретически в других странах решена не была. И в СССР, и за рубежом ею занимались многие выдающиеся конструкторы, но дальше постройки бесхвостых планеров и экспериментальных машин дело не шло.

Несколько позже, когда К-12 уже летал, Калинин так характеризовал возможности своего детища:

“Самолет без хвоста, или иначе БЕСХВОСТКА, имеет множество преимуществ перед обычным самолетом. При военном применении он особенно ценен своей маневренностью и отменной управляемостью”.

Кроме того, машина подобной схемы обладала гораздо меньшим по сравнению с другими самолётами лобовым сопротивлением, а значит и большей скоростью, дальностью полета и грузоподъёмностью. При силовых установках одинаковой мощности в самолете типа “летающее крыло” по сравнению с самолетом традиционной схемы вес распределяется по гораздо большей площади крыла, и его конструкция таким образом получается значительно легче, что позволяет избегать многих проблем в поисках оптимальной совместимости бортовых агрегатов. Но самое главное, что дает подобная схема — это отсутствие проблем с центровкой самолета, и как следствие — феноменальная управляемость и маневренность на любых скоростях полета.

Для того, чтобы проверить свои теоретические расчеты, Калинин сначала построил уменьшенную вдвое безмоторную летающую модель, на которой летчик-испытатель конструкторского бюро П.О.Борисов совершил более сотни успешных полетов, исследуя в реальных условиях различные режимы. В одном из первых полетов произошел случай, подтвердивший феноменальные летные качества избранной схемы. На высоте около трех километров из-за недостаточной прочности сломалась качалка руля высоты — один из самых жизненно важных узлов любого летательного аппарата. "Летающее крыло" резко клюнуло носом, и войдя в крутое пикирование, устремилось вниз к земле. Привязные ремни не выдержали перегрузки, и летчика выбросило из кабины. Борисов благополучно опустился на землю с парашютом, но цел, оказывается, остался и планер: потеряв пилота, он вдруг выровнялся, начал плавно снижаться и совершенно неуправляемый… произвел вполне нормальную посадку в поле за аэродромом!

После испытаний безмоторного планера конструкторское бюро Калинина перевели на новую, более мощную производственную базу в Воронеже, где с бесценным опытом мэтра авиационного строительства смог познакомиться автор “Стрелы” — молодой авиаконструктор Макаренко. Больше года у КБ ушло на размещение учреждения на новом месте, но уже в 1936-м опытный цех подшефного авиазавода приступил к строительству первого реального самолета. Летом этого же года готовую машину выкатили на испытательное лётное поле. Оценивая результаты первых полетов, проверочная комиссия отмечала, что “…самолет то. Калинина, несмотря на его сравнительно большие размеры и необычную конструкцию, имеет отличные взлетно-посадочные характеристики, он мало чувствителен к болтанке, очень устойчив в полете и обладает выдающейся в сравнении с самолетами традиционных схем скоростью горизонтального полета и скороподъёмностью на максимальную высоту…"

В Воронеже К-12 выполнил полную программу заводских испытаний, состоявшую из сорока шести полетов, и к концу 1936 года его перегнали на подмосковный аэродром НИИ ВВС, где начались уже государственные испытания. У военных специалистов самолет К-12 вызвал очень большой интерес, и 19 августа 1937 года его впервые показали на воздушном параде в Тушино.

“Выглядел этот самолет весьма необычно, если не сказать больше — просто шокирующе. — вспоминал тогдашний начальник НИИ ВВС П.И.Баранов. — Появление в небе столь экстравагантной машины произвело огромное впечатление на присутствующих на празднике членов правительства и командование РККА, а также вызвало настоящий фурор среди иностранных гостей и журналистов”.

В ходе испытаний, длившихся весь 1937 год, было доказано, что К-12 как самолет бесхвостой схемы лишен практически всех недостатков других схем, а также имеет перед ними ряд неоспоримых преимуществ. По результатам испытаний было сделано следующее заключение:

“Самолет ВС-2 (войсковое обозначение К-12) представляет безусловный интерес, так как его постройкой впервые в мире разрешен вопрос создания “летающего крыла” в вооруженном варианте и боевом состоянии”.

В декабре 1937 года Калинину для дальнейшей доводки самолета представили в его полное распоряжение один из авиационных заводов. В течение двух месяцев на машину установили более мощные двигатели с усовершенствованными винтами изменяемого в полете шага, что позволило увеличить максимальную скорость почти в полтора раза — с 300 до 420 км/ч. В таком виде К-12 был рекомендован для серийного производства, и в апреле 1938 года был подписан наконец акт о развертывании серийного производства самолета. Однако увидеть своё последнее детище в серии К.А.Калинину уже не было суждено — 1 апреля 1938 года конструктора вдруг арестовали по подозрению в… “подрыве советского самолетостроения”!

Этот факт в биографии столь выдающегося человека настолько непонятен, что требует отдельного исследования. Достаточно сказать, что в отличие от других арестованных в те годы авиаконструкторов, которые после ареста все же продолжали работать в Особом конструкторском бюро НКВД,[162] Калинину такую возможность не предоставили. Приговором Военной коллегии Верховного Суда СССР от 22 октября 1938 года Константина Алексеевича Калинина осудили как “врага народа” и расстреляли. Многие поговаривали, что авиаконструктор продал чертежи своего К-12 американскому авиаконструктору Джону Нортропу, у которого не ладилось что-то с его собственными “летающими крыльями”, другие источники информации утверждают, что он связался с немецкой разведкой. Но как бы там ни было, а первые десять серийных самолетов К-12, которые уже начали строиться и были на разных стадиях готовности, приказом наркома оборонной промышленности были сданы на слом и уничтожены, а многие документы и чертежи по этому уникальному самолёту не обнаружены и до сих пор…

В истории авиации самолет “летающее крыло” К-12 (ВС-2) вошел как первый в мире реальный бомбардировщик бесхвостой схемы, отвечающий всем требованиям военной тактики своего времени, и даже больше. В 1998 году английский журнал “Эйр Пикториэл” поместил фотографию К-12 с красноречивой подписью:

“Эта машина явилась прототипом ВСЕХ современных сверхзвуковых самолётов”.

Глава 6. "Летающие тарелки" превращаются в НЛО

Однако К-12 — не единственная, и даже не лучшая разработка Калинина в этом направлении. Совсем недавно из некоторых рассекреченных архивов КГБ (бывшего НКВД) “выплыли” сведения о самой смелой и самой перспективной идее этого выдающегося конструктора — бесхвостого высокоскоростного стратосферного истребителя К-15 с дельта-крылом малого удлинения и ракетным двигателем повышенной мощности. Если сравнивать этот самолет с Р-13а немецкого конструктора Липпиша, то в глаза бросается явное сходство схем обоих аппаратов. Только Липпиш начал работу над своим детищем только в 1939 году, а натурная модель К-15 уже прошла все продувочные и полетные испытания еще в 36-м, причем расчетные характеристики последнего были гораздо выше, чем у немецкой машины, даже оснащенной изготовленными почти десятилетие спустя новейшими турбореактивными двигателями. Вот теперь и стоит подумать о том, ЧЬИ конструкторы в конце концов были смышленее и дальновиднее. Вполне возможно, что Калинин и на самом деле “загнал” свои разработки немцам или американцам, это сейчас доказать трудно, однако это никак не объясняет необоснованного и даже поспешного свёртывания Сталиным всех перспективных программ советского самолётостроения накануне войны.

Итак, мы прекрасно видим, что до войны летательные аппараты типа “летающее крыло” и “летающее блюдце” были спроектированы и практически созданы почти во всех технически развитых державах, причем исключения не составила ни Англия, ни Франция, ни Италия, ни Япония — даже в далёкой Аргентине в 1937 году разрабатывался свой собственный проект “летающей тарелки”. Однако по не совсем объясненным причинам после окончания войны эти интересные идеи дальнейшего развития не получили. Вернулись к ним только через много-много лет — к середине 80-х, когда на вооружение ВВС США поступил супербомбардировщик Б-2 “Стелс”, разработанный всё тем же Нортропом. Таким образом, образовавшийся в результате такого решения вакуум весьма оперативно заполнился “летающими крыльями” совсем иного рода — НЛО. Так что же случилось? В чем же причина такого решительного отказа от использования летательных аппаратов, обладающих столь выдающимися летно-техническими характеристиками?

Как уже упоминалось, американцы попытались использовать свои “скиммеры” в Антарктиде, но сведения об этом засекречены настолько, что они натурально попадают в разряд гипотез. Возможно (и даже вполне), что Сталин наряду с “кингкобрами” П-63 в ту же Антарктиду посылал и свои “летающие блюдца” — имеются сведения, что захваченный советскими войсками в 1945 году под Ростоком истребитель Хе-78 был переправлен в научно-исследовательский центр ВВС под Дубной, где им лично занялся известный советский авиаконструктор-реактивщик С.М.Алексеев — бывший сотрудник конструкторского бюро С.А.Лавочкина. Совместно с привезенным в СССР Циммерманом он довел “проект 115” (так переименовали Хе-78) до войсковых испытаний, но дальше этого, невзирая на полный успех, дело не пошло. В конц 1946 года несколько “115”-х испытывались в Воронежском НИИ на предмет дальнейшего развития конструкции, но Циммерман в этих работах уже никакого участия не принимал. В 1948 году он вернулся в Германию, а его “летающие блины”, попавшие в руки военных, как в воду канули. Больше их никто не видел и о них никто не вспоминал. От Алексеева нам в наследство о судьбе “проекта 115” тоже не осталось почти никаких воспоминаний за исключением туманных ссылок на “перспективный проект”, и потому обо всём этом можно судить только с приблизительной точностью.

Итак, исходя из вышеизложенного материала мы вполне могли убедиться в том, что вся УФОЛОГИЯ могла иметь и чисто “земные” корни. 1947 год — год, из которого эта уфология берет начало как наука, был также и годом, когда концепция “летающих крыльев” и “летающих блюдец” в самолетостроении ведущих авиационных держав по непонятным причинам единодушно и официально была признана НЕСОСТОЯТЕЛЬНОЙ — так нам твердят многие компетентные, а еще больше не слишком или вовсе некомпетентные специалисты, однако в чём именно заключалась эта “несостоятельность”, так никто никогда и не объяснил. Многие нынешние лётчики, с которыми исследователи обсуждали тему, твердили что-то про сложность пилотирования, неспособность “летающих блинов” развивать сверхзвуковые скорости двукратного и трехкратного порядка якобы из-за волновых явлений, возникающих на поверхности “крыла”, а также недостаточный обзор из кабины пилота и другие непринципиальные причины… Однако создаётся устойчивое впечатление, что все эти пилоты просто-напросто не имеют абсолютно никакого представления о предмете разговора. Пролистывая всевозможные мемуары и дневники многих испытателей, поднимавших некогда в небо эти самые “скиммеры”, “глюки” и “стрелы”, можно наткнуться исключительно на восторженные отзывы этих самых испытателей, но когда дело касалось аннулирования разработок, то везде фигурировало банальное: “обстоятельства сложились”, “по разным причинам”, “за отсутствием средств”… Согласимся с тем, что эти причины настолько подозрительны, что речь тут может идти только лишь о целенаправленной политике правительств тех стран, где подобные работы проводились — ведь практически все эти аппараты во время войны или были запущены в серию, или готовились к запуску в неё! И если тот же “скиммер” явно превосходил, как указывается во всех официальных документах, по своим лётным и боевым качествам такие прославившие себя в жарких боях второй мировой истребители, как “Мустанг” и “Корсар”, а сталинская “Стрела” — Ла-7 и Як-3, то почему же тогда все эти, имевшие традиционную, а потому устаревшую схему самолёты после войны так и остались на вооружении ВВС, а “летающие тарелки” отвергались “по разным причинам”, как-то сразу, вдруг, причем одновременно во всех странах, где они начали производиться?

И какое отношение ко внезапному исчезновению рукотворных “летающих тарелок” имеет такое же внезапное и необъяснимое до сих пор появление других “летающих тарелок”, известных во всём цивилизованном мире как НЛО?

Часть 5. Великобритания

"Проклятые русские! Если бы их не было,

Британская империя просуществовала бы ещё тысячу лет!"

(Из предсмертной записки главы британской объединенной разведки У. Хонгмана).

Глава 1. Снова Эвелин Файтон

…Пытаясь более детально разобраться в волнующих нас вопросах по поводу возникновения феномена НЛО, нам предстоит снова вернуться к самым истокам — к хорошо известному всем уфологам мира "Розуэлльскому инциденту". Когда первые исследователи-скептики услыхали имя Эвелин Файтон — медсестры розуэлльского военного госпиталя, которая 8 июля 1947 года ассистировала двум неизвестным медикам, проводившим вскрытие инопланетян с упавшей в пустыне "летающей тарелки" — то они вполне резонно посчитали, что "напали" на довольно интересный след, который если и мог привести куда-то, то только лишь к запертым на большой амбарный замок дверям архивов военной разведки или ЦРУ. Так как в рассекреченных документах этих служб имени этой медсестры не упоминалось, то можно было предположить, что либо этого человека вообще никогда не существовало, либо он занимает в этом деле такое место, до которого простому смертному исследователю "со своей колокольни" попросту не дотянуться. Однако прошло время, и в руках исследователей появились такие данные, что заняться поисками следов таинственной Эвелин Файтон оказалось не просто желательно — это было крайне необходимо.

Согласно одной из версий (наиболее распространенной), Эвелин Файтон после того, как она "выболтала" своему любовнику Гленну Деннису секреты государственной важности, перевели в Англию. Но зачем вдруг кому-то понадобилось переводить эту непомерно языкатую девицу куда-то в чужую страну, расположенную по другую сторону громадного Атлантического океана? Уфологи, в число которых входит и знакомый нам д-р Хайнек, и его коллега Стрингфилд, без тени всякого сомнения отвечают: это-де было сделано исключительно для того, чтобы эта "безответственная девчонка" не болтала больше по всей округе лишнего, ведь в той далекой Англии про НЛО еще не слышали, и если Эвелин Файтон и начнет снова болтать о том, что она увидела в пустыне американского запада какому-то новому своему любовнику (на этот раз англичанину), то ей просто никто не поверит, приписав эти рассказы проявлению буйной девичьей фантазии. Но согласно другим, на этот раз официальным источникам, Эвелин Файтон… погибла в автокатастрофе в том же 1947 году, но не в Англии, как можно было бы предположить, а все в той же Америке!

Всё самым определенным образом запутывается в тугой шпионско-криминальный клубок, но тут, на подмогу пришло массовое рассекречивание многих архивов в последние годы, которое пролило свет на многие тайны и загадки прошлого. Так получилось и с этой самой Эвелин Файтон — если уж существует версия, что ее после "Розуэлльского инцидента" перевели в Англию, то из этого для начала можно было сделать два великолепных, хоть и совершенно исключающих друг друга, но не требующих дополнительной трактовки вывода: либо этот перевод — простая выдумка неизвестно с какой целью, либо Эвелин Файтон выехала НА САМОМ ДЕЛЕ, причем именно под этим самым именем.

И вот совсем недавно выяснилось, что Эвелин Файтон все же покинула пределы США 25 июня 1947 года на пассажирском лайнере "Саутгемптон". Подтвержденная версия позволила напасть на ее след в Лондоне, и в результате комплексного розыска на свет Божий всплыли очень и очень интересные вещи.

Глава 2. Англичане начинают "шевелиться"

Начать придется издалека, иначе суть вещей, которые следует донести до читателя, растворится в безбрежных просторах устаревших представлений о природе мироздания, которые вдалбливали в сознание доверчивой публики на протяжении долгих десятилетий со времен раскола мира в 1917 году, причем имеется в виду граждан не только Одной Шестой Части Суши. В самый разгар второй мировой войны, когда победа "второй Антанты" хоть и была очевидна, но совершенно не были очевидны принципы послевоенного передела мира, английский политический деятель лорд Дж. Глэдвин записал в своем дневнике (позже размноженном огромными тиражами) такие заставляющие ныне крепко задуматься слова:

"Если мы не выполним своей всемирной миссии, Великобритания опустится до уровня второстепенной державы, попадет в прямую зависимость от Советского Союза, станет заброшенным аванпостом США, или землёю Германии. Всё будет зависеть от соотношения сил".

Примерно таким же был анализ будущих тенденций в наиболее важных для Великобритании областях международных отношений, сделанный министерством иностранных дел. Правда, со временем возможность германского господства представлялась маловероятной, но уже к 1944 году не осталось ни одного политика в мире, который бы со всей отчетливостью не предвидел глобальное доминирование единственно США и СССР. Разработка плана послевоенного устройства мира стала основной целью четырех держав — так называемой Большой Тройки: Великобритания, СССР и США плюс Франция.

С точки зрения некоторых британских политиков, соглашение с СССР было крайне необходимо для сдерживания непомерно выросших за годы войны империалистических аппетитов США, которые в то время разрабатывали свой собственный "План устройства мира", не принимая во внимание больше ничьих интересов, кроме интересов Сталина, цели которого хоть и были вполне очевидны, но намерения не до конца ясны. Вместе с этим премьер-министр Великобритании периода войны Уинстон Черчилль хотел во что бы то ни стало отстранить от разработки английского "послевоенного плана" чересчур "покрасневшую" Францию, чтобы воспрепятствовать ее сближению с СССР — Черчилль всерьёз вынашивал идею получения Великобританией дополнительных, не учтенных никакими предыдущими или намечающимися соглашениями, сфер влияния в Европе.

Однако у американского президента Рузвельта были совсем другие идеи. Президент прекрасно понимал, что вся животворящая сила, питавшая некогда разрушенную ныне до основания Британскую империю, целиком и полностью перешла в "империю американскую", и потому всю ее без остатка следует теперь пустить на борьбу с проникновением коммунистического влияния на "подмандатные территории". Потеряв независимость от всепроникающего американского доллара, англичанам ничего не оставалось больше, как присоединиться в конце концов к американцам, но отношения между союзниками все равно были не совсем безоблачными. Во-первых, англичане были крайне шокированы, и даже раздражены тем, что сразу же после окончания войны была внезапно прекращена программа оказания помощи по ленд-лизу. Во-вторых, англичан совсем не устраивало то, что практически вся американская помощь по другим программам стала теперь предоставляться странам континентальной Европы, и в первую очередь — Западной Германии, на разрушение которой в предыдущие годы было направлено так много усилий британцев. Но самое главное, что существенно подрывало доверие англичан к американцам, так это то, что недавние союзники, конструируя со свойственной им бесцеремонностью и нахрапистостью свой собственный "мир" в Европе, не придавали совершенно никакого значения идеям и предложениям в вопросах европейского переустройства, исходящим из Лондона.

Пытаясь изменить сложившуюся обстановку, уязвленные до глубины души англичане тем не менее вовсю старались делать "хорошую мину при плохой игре". Прекрасно понимая, что со сталинской Россией им совсем не по пути, они решили "не рыпаться" и принять все условия американцев, хотя бы для того, чтобы быть в курсе всех американских экономических и технических секретов каких можно. Английская разведка, являвшаяся на тот момент без всякого сомнения самой эффективной организацией подобного рода в мире, была одним из немногих козырей, которыми англичане могли воспользоваться для попыток установления более-менее равноправного партнерства с США. В этой области американцы с готовностью приняли опеку со стороны англичан, и основы сотрудничества разведок были тотчас заложены в ряде соглашений об обмене разведывательной информацией.[163]

Первые из этих соглашений были подписаны США и Великобританией в самом начале первого послевоенного 1946 года. Эти соглашения касались ведения так называемой "сигнальной разведки",[164] предусматривали координацию программ обеих стран по глобальному перехвату военных, дипломатических и торговых сообщений и подлежали пересмотру с учетом складывающейся обстановки. Так, широко известное ныне ЦРУ было создано в 1947 году с помощью Великобритании и исключи-тельно по английской схеме. Агентство национальной безопасности США (АНБ) в начальные годы "холодной войны" имело настолько тесные связи с "Сикрет Интеллидженс Сервис", что было совершенно непонятно, где кончается одно и начинается другое. А если уж говорить о такой разведы-вательной структуре, как "Управление информационного обеспечения", первым директоом которого стал, как известно, адмирал Хилленкоттер (возглавивший параллельно и таинственный "Маджестик-12"), и вообще являлось самым настоящим филиалом британского "Управления полити-ческой войны", которое осуществляло непосредственный надзор за британскими пропагандистскими программами ещё с 1938 года, и все идеи в свою очередь черпала исключительно из источников радиокорпорации Би-Би-Си — одного из самых священных символов Великобритании той эпохи. Сразу после войны и долгие годы спустя вся Америка была наводнена всевозможными британскими специалистами-разведчиками и даже откровенными шпионами, которые чувствовали себя на родине мятежника Джорджа Вашингтона гораздо вольготнее, чем агенты многих спецслужб США, и можно нисколько не удивляться, узнав, что интересующая нас дама Эвелин Файтон являлась агентом британской разведки и "стажировала" своих американских коллег по линии "УПВ" — "УИО"…

Кое-какие сведения, полученные журналистами у давно вышедших в отставку сотрудников "Управления политической войны" позволяют несколько разогнать туман, опутавший деятельность медсестры-англичанки в Розулльском военном госпитале в 1947 году. Оказывается, эта отважная женщина еще в 1944 году руководила агентурной сетью, заброшенной английским самолетом в оккупированную нацистами Францию и единственной целью которой было распространять ложные слухи о "точных" местах высадки союзнических десантов во время "Вторжения в Нормандию"!

Это, без всякого сомнения, весьма обнадёживающее начало, тем более если учитывать тот факт, что организацией, которая контролировала группу Эвелин Файтон, была МИ-5 (контрразведка), на первый взгляд имеющая с УПВ мало общего, но на самом деле являвшаяся главным партнером этого управления во всех операциях, касающихся дезинформации противника. И поскольку для разведывательных служб любой страны в мирное время понятие "противник" весьма растяжимое, то нет ничего удивительного в том, что американские спецслужбы решили использовать великолепный английский опыт против своего же народа, занимаясь внушением этому же народу идей, которые самым непосредственным образом отвечали бы интересам и планам правящей верхушки. Ну спрашивается, зачем этому народу вмешиваться во внешнюю политику правительства? Пусть занимается своими делами.

Однако это еще не все. Попутно выяснилось, что муж упомянутой "медсестры" также являлся разведчиком, и хотя кое-какие сведения об этом человеке пришлось добывать из совершенно иных источников, почти никак не связанных с американской "командировкой" его жены, журналистам стало ясно, что они столкнулись с настоящим "семейным кланом" профессиональных дезинформаторов. В 1960 году Морис Сайкс (муж "медсестры") "прикрывал" операцию по сбыту 140 тонн бельгийской урановой руды Советскому Союзу. В результате в краже обвинили Израиль, и хотя правительство этой и на самом деле далёкой от всяческой щепетильности в делах проведения внешней политики страны всячески открещивалось от подобной "сделки", доказать свою невиновность оно смогло только много лет спустя, когда какой-то умник из КГБ продал китайцам некоторые материалы по этому тёмному делу.

…Как известно, после победоносных войн в любой победившей стране генералы становятся поистине грозной и неуправляемой силой. В наибольшей степени это относилось к генералам американским, которым президент Рузвельт пообещал после победы над Германией и Японией одно, а неожиданно сменивший его Трумэн предложил совершенно иное. И если уж эти самые генералы все-таки заставили нового президента "нажать на атомную кнопку", отдав приказ о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, то в дальнейшем Трумэн идти на поводу этих вкусивших безнаказанной крови "ястребов" вовсе не собирался. Генералов нужно было приструнить, и президенту это удалось как нельзя лучше — за примерами ходить далеко не надо, стоит лишь вспомнить, как он остудил воинственно настроенного после победы в Европе Эйзенхауэра, "сдав его на лечение" в Колумбийский университет чтобы занимался там разработкой "принципиально новых видов вооружений". С Макартуром, всерьёз жаждавшим развязать атомную войну в Корее, он поступил проще и жёстче — выгнал его из армии вообще, причем выгнал с треском и взашей, тем самым загубив всяческий рост политической карьеры героя Тихого океана и безраздельного диктатора Японии, и дело с концом.[165] Остальным воякам Трумэн отгрохал на болотистом берегу реки Потомак на окраине Вашингтона огромное здание Пентагона, а пока они в этом дворце обживались, разобрался с военно-промышленным комплексом, загрузив его заказами на производство военной техники, но при этом он поступил достаточно мудро, направив мысль конструкторов не на дорогостоящую разработку принципиально новых видов вооружений (исключение составляла только атомная бомба, доставшаяся в наследство от Рузвельта), а исключительно на относительно дешёвую модернизацию имеющихся. Примером тому может являться хотя бы вопиющий факт по внезапному прекращению всех работ по внедрению в производство самолетов перспективных типов "летающее крыло" и "летающее блюдце".

Главной ударной силой трезвомыслящих американских политиков в "перенастройке" цветовой палитры мировых процессов в пользу США должна была стать ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО разведка. Ещё до войны у президента Рузвельта появились кое-какие мысли по поводу того, что любые вредные для американской мировой гегемонии идеи, исходящие от любой силы в мире, успешно можно "гасить", совершенно не прибегая к силе оружия. "Доллары будут разить наших врагов с гораздо большей эффективностью, чем дорогостоящие пули и снаряды, обеспечив нашей Великой Республике мировую гегемонию на совершенно новой основе, которая и не снилась никакому Наполеону…" — любил повторять Рузвельт среди своих приближенных. Сменить "дипломатию канонерок" на "дипломатию доллара" он намеревался сразу же после окончания второй мировой, и можно быть до конца уверенным, что он произвел бы это более результативно, нежели неопытный Трумэн. Однако заслуга Трумэна по претворению некоторых идей своего предшественника в жизнь состоит хотя бы в том, что он устранил с этого пути непонятливых генералов раз и навсегда, предоставив последующим президентам великолепную возможность осуществить развал СССР в довольно короткие сроки (полвека для такого дела — сущий пустяк, достаточно отметить, что сам Рузвельт весьма оптимистично отводил для выполнения своего плана целое столетие) и с минимальными потерями (стоит сравнить расходы США в финансовых средствах и людских ресурсах с потерями СССР в любые периоды истории). Следить же за этим процессом и регулировать его протекание должна была хорошо оснащенная разведка, объединенная под жёстким началом. Такое "начало" незамедлительно появилось в виде Центрального Разведывательного Управления, в простонародье — ЦРУ.

Можно сколько угодно спорить об успехах послевоенной советской дипломатии в частности и завоеваниях советской внешней политики в целом, но теперь нельзя не признать, что все эти "успехи" и "завоевания" в большей или меньшей степени были определены в штаб-квартире ЦРУ при непосредственном участии всех американских президентов. В США, в отличие от СССР, изменение направления внешнеполитического курса государства почти никогда не зависит от смены личности, возглавляющей государственный аппарат, то есть личности президента страны. Этот курс был запрограммированной ещё "Декларацией Независимости", провозглашенной в США 4 июля 1776 года. Все "потепления" и "похолодания" в отношениях двух великих держав регулировались только лишь приходом к власти того или иного советского правителя. Если Сталин, несмотря на все недостатки своего мышления, прекрасно понимал опасность возникновения прямого конфликта с всегда беспроигрышной Америкой, то неотёсанный Хрущёв, подстрекаемый своими тупоумными сообщниками, сделал всё от него зависящее, чтобы получить убедительный повод "задавить империалистического гада в его собственном логове", и если бы не поистине титанические усилия ЦРУ, чьи лидеры сумели в определенном смысле склонить на свою сторону руководителей независимой от КПСС советской военной разведки (ГРУ), то знаменитый "Карибский кризис" 1962 года стал бы не просто "Выстрелом в Сараево" или "Данцигским инцидентом", а самым настоящим ВСЕМИРНЫМ ПОТОПОМ, серьёзность последствий которого для всей земной цивилизации "всесильный" Хрущёв вряд ли мог предвидеть.

Однако в далёком 47-м намерения Сталина Трумэну не были понятны до конца. Сбитый с толку зажигательной речью британского "ястреба" Уинстона Черчилля (причем "ястреба" оголтелого, до самой крайней степени воинственности) в Фултоне, провозгласившей начало "холодной войны", президент, не имевший возможности своевременно ознакомиться с тайными мыслями и взглядами безвременно почившего Рузвельта на после-военное устройство мира и не доверяя его бывшим советникам, старался делать поменьше решительных шагов, выжидая и присматриваясь. Некоторые более информированные историки всерьёз полагают, что опасаясь "разбалансирования" мировых сил, новоиспеченный президент, своевременно не подготовившись к управлению ведущей державой мира, просто-напросто "сдал" Сталину секрет атомного оружия, чтобы отрезвить своих рвущихся в бой генералов. Ничего необычного в этом предположении нет, тем более что всё дело об атомном шпионаже является очень тёмным и запутанным. Вспомним, что американская разведка начала более-менее удовлетворительно разбираться в процессах, происходящих в Советском Союзе только после создания ЦРУ в 1947 году, и уж никто тогда в мире (в том числе и в самом СССР) не мог предположить, что после смерти вполне отдававшего отчет в своих действиях "отца всех народов" коммунисты выберут в качестве лидера такого "деревенского дурака" как Хрущёв. ЦРУ не без оснований, конечно, называли в СССР (да и во многих других местах) "зловещей тенью империализма", однако смысл этого определения кроется совсем в другом. В отличие от генералов американских, воспитанных Рузвельтом на идеях панамериканизма и обязательной мировой гегемони США, находившиеся при власти генералы советские были куда как большими реалистами. Полностью принимая коммунистическую идеологию как гарантию сохранения независимости СССР, они все же прекрасно понимали, что долго так продолжаться не может, что рано или поздно американцы возьмут в этой борьбе верх несмотря ни на какие достижения советской науки и техники, и тогда с такими муками создаваемая еще со времен Петра Первого Российская империя развалится на куски стремительно и безвозвратно. Если и следовало задумываться о будущей капитуляции перед западной идеологией, то делать это надо было медленно и последовательно, а уж провоцировать воинственных американцев было подобно скорой и ужасной смерти. Врожденная осторожность советских генералов даже в мелочах (все они еще помнили ужасные чистки армии 1937-39-х годов) заставляла их задуматься и о глобальной опасности атомной бомбы, словно каким-то чудом оказавшейся в их руках вслед за американцами. Выражаясь более простым и более понятным языком, в советском военном руководстве не было ни одного убежденного "ястреба".[166] Не наблюдалось таких, кстати, ни в правительстве страны, ни даже в ЦК партии…

Кроме одного-единственного — невесть откуда свалившегося на головы "мирных строителей социализма" "оголтелого коммуниста" Никиты Сергеевича Хрущёва, который явно начитался мемуаров другого "оголтелого" — Уинстона Черчилля, и который полностью принял на вооружение его собственные методы времен войны.

Глава 3. Махинации "СИС-клуба"

Однако в то самое время, как "нелюбимый народом" американский президент Трумэн всячески пытался внушить своим непонятливым генералам, что время Третьей мировой войны еще не пришло, и попутно налаживал тайные контакты со Сталиным, чтобы договориться с ним о "правилах игры" за спиной ничего не смысливших в Большой Политике налогоплательщиков, англичане попытались вести свою собственную игру. Науськиваемый "отставленным" Черчиллем, новый премьер-министр Ве-ликобритании Клемент Эттли свёл экономические контакты с Советами к минимуму, полностью поддержав идею "холодной войны" с СССР, пропагандируемой "героем британской нации". Соответствующие инструкции получила и британская разведка, своими действиями против СССР путавшая Трумэну все карты. Не имея стратегической возможности поделиться с непонятливыми союзниками своими планами, и к тому же остро нуждавшийся до поры до времени в "консультациях" по вопросам глобальной разведки, президенту ничего не оставалось иного, как доказывать Сталину свою непричастность к "проделкам" англичан совсем другим способом. Для начала он попросту "сдал" советским органам госбезопасности английскую резидентуру в некоторых странах Восточной Европы, заброшенную для подрывной деятельности против захвативших там власть коммунистических режимов. Сталин мог быть доволен, имея такого "союзника", но будучи подозрительным сверх всякой меры, он считал, что имеет все основания не доверять американцам по крупному. Он понимал, что ПРОСТО ТАК эти хитрые американцы-империалисты ничего никому дарить не будут, и хотя прекрасно видел, что Трумэн в первую очередь пытается сохранить мир на планете, но никак не мог вычислить, когда же этому миру по плану того же Трумэна всё же суждено кончиться…

Как бы там ни было, а у Сталина был ещё добрый десяток (а то и два) мирных лет для того, чтобы исправить в стране всё то, что разрушила кровопролитная война. Надеясь по старой привычке обмануть американцев, он аннулировал разрекламированные еще до войны, но оказавшиеся разорительными для экономики государства планы строительства новых линкоров и тяжелых крейсеров, сделав упор на развитие более перспективной ракетной техники и реактивной авиации. Морские планы ограничились созданием флота относительно дешёвых лёгких крейсеров, вооруженных более эффективными, чем артиллерийские орудия, ракетами, сухопутная армия также реформировалась согласно условиям и возможностям новой экономической политики. Также как и его коллега Трумэн, Сталин значительную часть средств, отпущенных ему на военные расходы, вложил в развитие внешней разведки, в частности военной. В отношениях между двумя великими державами без всякого преувеличения воцарились мир и относительный порядок, продолжавшиеся вплоть до самого развала СССР, и этому миру не препятствовали никакие внешне выглядевшие значительными конфликты, такие как, например, война в Корее, противостояние во Вьетнаме, и оккупация Афганистана…

Но неугомонные англичане не желали мириться с тем, что их оттеснили из Большой Политики на задний план. Когда вновь пришедший к власти в 1951 году Уинстон Черчилль прознал про то, что Трумэн, невзирая на противостояние всего западного мира с СССР в Корее, за его спи-ной не прочь бы провести со Сталиным секретные переговоры о предоставлении Советскому Союзу некоторых технологий для создания атомных реакторов (согласно с далеко не секретными положениями принятой в 1947 году программы "мирного развития атома" с участием самого Эйнштейна), он вполне серьёзно готов был поднять такую бучу, что "Уотергейт-72" показался бы в сравнении с этим делом сущим пустяком. Трумэну пришлось пойти на откровенный шантаж, призвав для этого всемогущего супермена Отто Скорцени, у которого хранились компрометирующие Черчилля "любовные" письма, которые тот писал до войны главному итальянскому фашисту Муссолини.[167] Так, американцы на веки вечные приструнили неугомонных британцев, а сам Скорцени помимо прочего добился ещё и досрочного освобождения практически всех нацистских главарей, томившихся в тюрьмах после Нюрнбергского процесса.

Впрочем, политика — штука не только непредсказуемая и непрогнозируемая, но и довольно эксцентричная, и граничит порой с самым настоящим сумасшествием — вспомнить только таких великих политических безумцев как Гитлер, Хрущёв, тот же Джеймс Форрестолл. Порой политические игры ведутся по сценариям, очень и очень далёким от проблем всего мирового сообщества. Не следует забывать, что каждый политик или ответственный государственный чиновник — прежде всего человек, и конструирует сценарий своей деятельности по большей части в соответствии со своими личными вкусами и пристрастиями, а если он еще и морально раскован и имеет более-менее богатое воображение, то тогда ведомству, представляемому им, или даже всему государству может угрожать опасность, и даже катастрофа. За примерами ходить далеко не надо — крушение Третьего рейха хоть и было вызвано рядом глобальных причин, но в точку пересечения этих самых причин своё государство ткнул только один человек в угоду своим личным интересам. Это самый вопиющий пример подчинения общественного интересам индивидуального в наше время, хотя в эпоху средневековья или древнего мира подобные вещи случались гораздо чаще.

Возвращаясь к интересующей нас теме стоит привести пример несколько иного порядка. Генеральный директор британской разведки Бакстер Ледбеттер был уволен со своего поста в 1965 году только за то, что попытался скрыть от правительства тот факт, что на протяжении целых двух лет весь аппарат связи объединенной разведки был задействован в операциях, очень и очень далеких от интересов государства. В 1965 году настоящие причины увольнения Ледбеттера, ясное дело, не были обнародованы, но спустя 10 лет в результате умело проведенной кем-то в каких-то целях утечки информации общественности стало известно, что шеф разведки просто-напросто транжирил казенные деньги, пытаясь вести борьбу с многочисленными любовниками своей жены, некоторые из которых занимали весьма высокие государственные посты.

При другом руководителе объединенной британской разведки — Генри Бёрче — происходили и вовсе невероятные вещи — в 1970 году отдел МИ-6 провернул операцию по прикрытию попытки сбыта через престижные европейские аукционы большой партии поддельных картин и других произведений искусства, изготовленных, предположительно, в СССР. Бёрчу тогда удалось выкрутиться, но в досрочную отставку ему все же уйти пришлось. Что же было говорить тогда о чиновниках рангом пониже, если их шефы беззастенчиво улаживали свои собственные личные дела, забросив интересы разведки и государства, что называется, в пыльный чулан? Теперь можно смело предполагать, что во всех государственных учреждениях всех государств мира без исключения во все времена истории творился (и творится, и всегда будет твориться) такой бардак, что остается только гадать — зачем все эти учреждения в конце концов нужны?

Но дело опять-таки не в этом, или не совсем в этом. Профессионализм дорвавшихся до власти мошенников порой так высок, что разоблачить их не под силу никаким, даже самым компетентным следственным органам. Британская же разведка вообще не подвластна не то что общественному или правительственному контролю, но и какому либо воздействию со стороны этих сил. "Разведка сама решает, какие сведения передавать политикам, — писал по этому поводу шеф Особого отдела службы безопасности МИ-6 Джон Андерсон, вышедший в 1991 году в отставку. — И правительство бессильно хоть как-то изменить это положение. Разведка имеет независимый бюджет, расходы по которому покрываются платежами из бюджетов всех правительственных и прочих учреждений, заинтересованных в сотрудничестве с разведкой, и поэтому разведка практически никому не подотчётна".

К этому следует добавить слова полковника Беера, который в 1982-89 годах возглавлял информационно-вычислительный отдел штаба правительственной связи:

"О том, что происходило в различных подразделениях разведки и контрразведки, порой не ведал даже сам генеральный директор. Внутри всей нашей системы шла такая жестокая борьба за власть и прочие привилегии, что можно только удивляться, как мы умудрялись ещё и ловить шпионов!"

К слову сказать, в послевоенные годы британская разведка настолько срослась с ЦРУ и организационно и психологически, что заниматься ловлей шпионов ей было вовсе необязательно. Используя разветвленную, столетиями создаваемую британской разведкой агентурную сеть, опутавшую весь мир, ЦРУ всячески предохраняло своих британских коллег от любых забот, делая всё, чтобы держать союзников от глобальных тайн подальше. Идеи, рождавшиеся в головах британских разведчиков, даром никогда не пропадали, причем американцы не брезговали никакими идеями — хорошие принимали на вооружение сами, а плохие подбрасывали противнику — в первую очередь агентам КГБ и МГБ. В КГБ, конечно, тоже не дураки сидели, однако и простаков в советском руководстве хватало с головой. Но не об этом сейчас.

Американцы, перехватив инициативу у своих учителей, всё же прекрасно понимали, что им еще долго придется питаться идеями британских специалистов. Британские специалисты (особенно те, кто поумнее, хотя дураков в разведке не держали) это также понимали, и порой подкидывали деятельным и предприимчивым, но зачастую лишенным элементарного воображения американцам довольно гадкие сюрпризы. Так, идея полета американского разведывательного самолета U-2 в 1960 году с пилотом Пауэрсом и целой тонной шпионского оборудования на борту, завершившегося ужасной политической катастрофой, стоившей репутации Эйзенхауэру, была рождена не где-нибудь, а именно в голове начальника Особого управления лондонского Скотленд-Ярда (одного из главных подразделений контрразведки МИ-5) Бойтона Лавлейса.

"От наших ребят из отдела наблюдения за иностранными гражданами, — писал Лавлейс в своих мемуарах, вышедших полтора года назад, — я прознал, что русскими похищены разработки наших новейших ракет класса "земля-воздух", способных уверенно поражать летящие цели на высотах до 30 километров. Американцам знать об этом, конечно, не полагалось, нашему правительству — тоже. Подозреваю, что и самому шефу разведки это было неизвестно. Американцы были полностью уверены в неуязвимости своих самолетов-шпионов, выполнявших стратегические задания на границах СССР. Однако пора было этим зазнайками прищемить хвост. Очень скоро был разработан план, по которому американцы должны были клюнуть на приманку, заключавшуюся в сфабрикованных нами сведениях о тайных военных объектах русских в районе Свердловска. Так далеко от границы американские разведчики еще не залетали, но только лишь потому, что американцы в силу своей природы не были предрасположены к рискованным играм. Зато к таким играм всегда предрасположены мы, британцы. Через неделю разработанный моим отделом и отшлифованный до мелочей план ушёл в Вашингтон по каналам МИ-6 (разведка), которой также знать ничего не полагалось. Очень скоро этот план начал работать, и результат превзошел все наши ожидания".

Американский генерал Аллан Фэрбенкс, первым "откликнувшийся" на признания англичанина на страницах еженедельника "Бондс Фирч", и в своё время руководивший подразделением самолетов-шпионов U-2, базировавшихся в Турции (и под началом которого служил Пауэрс) негодовал:

"Такой вопиющей лжи, которую источает из себя Лавлейс в своих "мемуарах", не может поверить даже самый отъявленный кретин. Всем известно, чем занималась британская внешняя разведка во времена "холодной войны" и занимается по нынешние времена, и потому влиять на внешнюю политику США она не имела никакой возможности в силу своей неспособности к любого рода аналитической деятельности".

Бывший начальник морской разведки США Арнольд Бареун не разделяет оптимизма своего коллеги по поводу импотентности британских разведчиков. "Я знал Лавейса довольно хорошо в свое время, — рассуждает он в одном из интервью, взятом корреспондентом английского журнала "Нью-Стейтсмен". — Это способный специалист. Ничего невероятного в его сообщении нет. К тому же он абсолютно прав в главном — британцы после войны всегда боялись выглядеть посмешищем в глазах своих коллег из ЦРУ, и потому способны были на любые пакости, лишь бы утереть нам нос. Вся деятельность "Сикрет Интеллидженс Сервис" сводилась только к одному — к интригам. А шпионов для них в это время (чтобы поддерживать видимость престижа своих союзников перед Советами) ловили именно мы. Не спорю, со стороны англичан это была черная неблагодарность… Но я прекрасно понимаю их — после войны мы выдавили из них все соки и вы-бросили на помойку. Тут бы и агнец волком взвыл!"

Интересное наблюдение! Сами американцы признают, что они обобрали англичан до нитки, разворовав их империю и использовав богатейший опыт в установлении собственных принципов мировой гегемонии. Нехотя, но бывший глава американской разведки все же подтверждает преимущество англичан в искусстве утирать нос любому обидчику. Все известно, что "холодная война" — дело рук именно британцев. Мстительный Черчилль, когда понял, что американцы во время второй мировой войны сожрали его империю без остатка и пристегнули общипанную Англию к своему "заднему карману", приготовил своим высокомерно-снисходительным союзничкам прощальный подарок — своей знаменитой речью в Фултоне в 1946 году он уничтожил все достижения Рузвельта по налаживанию мирных отношений Запада с СССР. Трумэн не владел в тот момент ситуацией, а Сталин был слишком обескровлен прошедшей вой-ной, чтобы влиять на происходящие события. К тому же у него в Европе и Азии своих забот хватало, не следует забывать также про Антарктиду, которая требовала значительных "капиталовложений". Как это ни парадоксально, но в самые первые послевоенные годы от побитых, но не потерявших оптимизма и своего знаменитого юмора англичан тогда многое зависело в мировом раскладе сил. Самая лучшая в мире разведка, которой панически боялись русские и перед которой преклонялись американцы, еще могла сказать свое веское слово, но…

Вот тут и следовало бы подробней остановиться на этом самом НО. Как известно, ничто так не развращает, как веками накапливаемая мудрость. Британские политики этой мудрости не набрались (империю профукали именно они), а на самом деле мудрая британская разведка была достаточно мудрой, чтобы не посвящать всех их в свои дела. Но заимев такого сильного, хоть и по-деревенски грубого в "интимных" отношениях союзника в лице США, руководители объединенной британской разведки поняли, что в так кардинально изменившихся условиях на патриотизме уже вряд ли куда уедешь и отбросили всяческую демагогию, предоставив отдуваться за развал империи премьер-министру и его глупым подпевалам. Следовало получать отныне дивиденды со своей мудрости совсем иной, более современной валютой.

Невзирая на видимость кипучей деятельности, пожиравшей ежегодно почти полтора миллиарда фунтов стерлингов налогоплательщиков (это только официальные данные, что там творится на самом деле за финансовыми кулисами — одному Богу известно), "Сикрет Интеллидженс Сервис" стала превращаться в неподвластное кому-либо государство в государстве, некий гигантский закрытый кастовый клуб, устав которого предусматривает процветание только его членов. Разведка — это довольно узкий круг специалистов-профессионалов, в котором действует достаточно жёсткая система норм, начиная с первых недель подготовки кадров, и во время службы абсолютно всё подчинено интересам внутренней безопасности даже невзирая на межведомственные трения — в СИС твердо придерживаются правила не выносить сор из избы, иначе эта организация просто не пережила бы наше КГБ, к примеру. Такая система идеально соответствует предназначению этого клуба, обеспечивая тайны внутреннего устройства, и со стороны могло казаться, что "Интеллидженс Сервис" — это именно "Интеллидженс Сервис", какой и была всегда.

Но на самом деле это было уже далеко не так. Члены "клуба СИС" стали заниматься буквально чем кто хочет, переложив оперативную работу по обеспечению интересов НАТО на ЦРУ, и время от времени подбрасывая американцам ту информацию, которой те не могли добыть сами. Также время от времени американцам подсовывалась и искусно сработанная дезинформация, "что б носа не задирали".

Деятельность всех разведслужб "СИС" формально координировало так называемое Объединенное разведывательное бюро. Однако каждый отдел, невзирая на попытки руководства снова полностью взять власть в свои руки, пользовался достаточной независимостью, и начальники этих отделов отчитывались перед своим директором лишь условно. Так, шеф департамента экономической разведки Уолтер Радкинс по своему собственному почину создал небольшую, но весьма эффективную сеть контрразведчиков-любителей, которые, не являясь полноправными членами "клуба СИС", выполняли свою работу с гораздо большей отдачей вложенных в них средств, нежели все полторы тысячи штатных специалистов. Информации, добываемой этими "радкименами" (как они сами себя с гордостью называли) хватало и для отчётов руководству, и для удовлетворения запросов ЦРУ, и для перепродажи всем заинтересованным в ней, в том числе и советским секретным службам. Наверняка чертежи новых британских ракет класса "земля-воздух", о которых упоминал Лавлейс в своих мемуарах, попали в лапы хрущёвских секретных агентов не без помощи этих "радкименов", иначе так просто не объяснить многие другие сногсшибательные успехи советских разведчиков, когда дело касалось секретов США, Франции и Англии, к которым была подключена "СИС".[168]

Но дело опять-таки не в утечке секретной информации, а совсем наоборот — в "экспорте" всяческих идей, которые хоть и как-то могли обосновать целесообразность существования "СИС-клуба" в собственных глазах его членов. Устранившись от ведения активной разведывательной работы, руководители многих отделов с жаром принялись за разработку проектов, которые способны были удовлетворить их личные творческие амбиции невзирая на вопросы целесообразности этих проектов для национальной безопасности страны и безопасности всего блока НАТО в целом. Так, родившийся в 1953 году в недрах одного из подразделений службы слежения (VHS) план по нейтрализации французских социал-демократов, выступавших за сближение Франции и ФРГ,[169] привел к созданию англо-американского политического ежемесячника "Инкаунтер", на страницах которого выступали как левые, так и правые журналисты и писатели. В конце концов англичанам к сотрудничеству удалось привлечь так называемый "Конгресс за свободу культуры", руководители которого, не подозревая ни о чем, изъявили готовность финансировать "Инкаутер", и часть полученных таким путём средств оседала на счетах причастных к этой грандиозной афере агентов "СИС". Через функционеров "Конгресса" британская разведка получила доступ ко многим секретам интимной жизни деятелей науки и искусства,[170] которые с немалой выгодой для себя распространяла среди всех желающих получить эту информацию.

Так продолжалось без малого 13 лет, пока англичанам не пришла в голову другая прибыльная идея — прищемить хвост слишком уж беспечным французам, которые, в свою очередь, не подозревая ни о чем, подключились к финансированию самого "Конгресса". Когда в 1966 году разразился грандиозный политический скандал, инспирированный "сорвавшимися с цепи" британскими спецслужбами и "Конгресс" обвинили в пособничестве КГБ и китайской разведке, Франция в знак протеста вышла из НАТО и обвинила в свою очередь в случившемся ничего не подозревающих американцев. Лидер французских коммунистов Ж.Дюкло, не разобравшись в ситуации, быстро приписал заслугу этого скандала лично себе, чтобы выслужиться перед своим шефом Л.И.Брежневым. Американцы, также не раскусив сути провокации, вновь кинулись к англичанам за помощью, но как раз в это время в "клубе СИС" разразился кризис идей, вызванный перераспределением власти в связи с самоубийством очередного директора британской объединенной разведки Уилбура Хонгмана. Ходили упорные слухи, что самоубийство Хонгмана таковым не является, а его просто-напросто устранили агенты албанской террористической организации "Войлан" за то, что он якобы попытался влезть в их дела по установлению контроля над торговлей оружием в регионе Восточного Средиземноморья. Впрочем, слухи эти так и остались слухами, никаких документов по этому поводу на свет не всплыло до сих пор.

Глава 4. "СИС" и Америка

Итак, можно прекрасно заметить, что британские спецслужбы с самого начала "холодной войны" по большей части занимались делами, весьма далекими от проблем национальной безопасности и безопасности вообще всего, что нужно было обезопасить за исключением только собственных интересов. Почувствовав на собственной шкуре всепобеждающую силу американского доллара и весьма правильно сделав выводы о невозможности применения атомной бомбы без очевидного любому идиоту повода, англичане стали играть в другие, очень опасные, как показалось бы непосвященному, но весьма беспроигрышные тем не менее игры. Создавая видимость собственной значимости, английские разведчики под предлогом помощи коллегам из нарождающегося ЦРУ сразу после войны весьма оперативно проникли во все правительственные, военные, разведывательные, и даже общественные структуры США и очень быстро раскусили сущность американской нации как гнилой орех. Но получаемая с соседнего континента информация ни в коем случае не предназначалась ни для собственного правительства, ни для других "посторонних". Собственно, британская разведка начала активную шпионскую деятельность против своих союзников-хапуг еще во время второй мировой войны, чему способствовала полная передача американцам атомных секретов в 1942 году.[171] Быстро сообразив, что никакой пользы в послевоенном мире от атомной бомбы не дождаться хоть сто лет, англичане с легкостью пошли на эту "жертву", зато взамен получили кое-что значительней — полное и искреннее доверие американцев. Это, конечно, не могло спасти огромную Британскую империю от логического развала, но наиболее здравомыслящие руководители "Сикрет Интеллидженс Сервис" понимали, что эту громоздкую империю придется все же отдать американцам в придачу к атом-ной бомбе, скинуть с плеч, так сказать, долой эту уже давно ставшую бесполезной непосильную ношу. Послевоенная деятельность ударных подразделений "СИС" — специальных воздушно-десантных сил в Палестине, Малайе, Уганде проводилась только в рамках международных акций ООН по просьбе американцев, которые создавали свои собственные отряды подобного типа, изучая опыт лучших в мире британских "коммандос". В целом британская разведка в начальные годы "холодной войны" самым натуральным образом бездействовала, предоставляя честь отдуваться в "горячих точках" военным и политикам. Истинной и наиболее успешно выполненной задачей "СИС" была организация деятельности наиболее влиятельных и значимых в деловых кругах "радкименов" по созданию в африканских и азиатских колониях транснациональных корпораций с тем, чтобы получить дополнительные и надежные источники финансирования "СИС-клуба".

В самом конце 1946 года Вашингтон посетил шеф британского "Управления политической войны" Джон Ватсон и был немедленно принят министром обороны США Джеймсом Форрестоллом. Результаты переговоров этих двух лиц засекречены до сих пор но сразу же после возвращения в Британию Ватсон получил средства на организацию дополнительного отдела разведки под ничего не значащим названием "Отдел идеологической обработки". Это было довольно странно, так как в структуре "СИС" аналогичный отдел уже имелся, правда, под названием "Отдел пропаганды", но знающим лицам появление такого "дублёра" странным не показалось. "Отдел идеологической обработки" контролировался главой службы внутренней безопасности сэром Рональдом Мак-Нишем, жена которого (по случайному, конечно же, совпадению!) была двоюродной сестрой зятя Форрестолла. Добрая половина сотрудников новообразовавшегося отдела тотчас же отправилась в Америку и приняла самое деятельное участие в подготовке так называемого "Межамериканского договора о взаимной обороне" ("Договор Рио-де-Жанейро") — проекта чисто американского, но основанного исключительно на данных, собранных британскими агентами еще в начале войны. Эта работа была своеобразной прелюдией к Северо-Атлантическому пакту (НАТО), к которому английские политики подталки-вали Америку еще с 1940 года, когда гитлеровские орды готовились форсировать Ла-Манш, чтобы "заключить с братским северным народом мир". Но самой главной заботой английской разведки в те годы являлось вовсе не создание официальных международных договоров, а проталкивание собственных идей в сознание американских политиков, одержимых своей значимостью и уповающих на несокрушимость инерции мощи военного и экономического потенциала США, созданного за годы войны. Следует напомнить, что в то время Трумэн еще не имел абсолютно никакого авторитета в среде политиков, мнивших себя эдакими аристократами от власти в отличие от "нелюбимого народом" плебея-выскочки, занявшего вакантное место только благодаря неожиданной кончине Рузвельта. Новый президент опирался исключительно на самую здравомыслящую часть воен-ной верхушки (Форрестолл не в счёт) и ее экономических союзников — военно-промышленный комплекс. Но комплекс на то и есть КОМПЛЕКС, чтобы заботиться о процветании исключительно своих собственных членов, образовавших так называемый "ВПК-клуб". Американские производители вооружений слишком долго "терпели голод и нищету", пока умело разожженная вторая мировая война не выдвинула их на видные места в системе распределения материальных ценностей, созданных простыми тружениками, запуганными послевоенной "коммунистической угрозой".

Во время войны путь к богатству лежал исключительно через неоскудевающую государственную казну, но после раздела мира между США и СССР у американского ВПК появились невиданные доселе возможности. В вооружениях нуждался весь мир, противопоставивший себя сталинскому режиму и его немногочисленным, но готовым к немедленной драке союзникам. Это сейчас ясно, что "коммунистическая угроза" была мифической, но тогда секретном это не было лишь для ограниченного круга лиц, причем ограниченного сразу в двух смыслах.

Получив неограниченное поле действий, простиравшееся на полмира, американцы буквально оказались неподготовленными к освоению открывшихся перспектив. У них имелись все возможности, но не было опыта. Этот опыт имели утратившие все возможности британцы. Имперские амбиции были несвойственны правящей верхушке США, и "выползая" на мировую арену, американский империализм без опытного поводыря мог наломать немало дров, что несомненно только сыграло бы на руку по-азиатски хитрому Сталину, у которого подобный опыт, как и у англичан, также имелся.

Согласно задуманному англичанами плану, США должны были сохранить ВЕСЬ свой военный потенциал, накопленный за годы войны, тем самым предоставив возможность Битании помимо прочего сбросить с себя большую часть разорительной гонки вооружений, захлестнувшей вскоре весь мир. Для того, чтобы американцы не вздумали с окончанием войны выводить из Европы свои многочисленные армии, британскими спецслужбами была инспирирована активизация деятельности коммунистов во Франции и Италии, а также провоцирование классовых беспорядков в Греции. В 1947 году между союзниками были подписаны очень важные для англичан соглашения, по которым на территории самой Великобритании американскими военными были "на веки вечные" предоставлены все базы, какие только те могли пожелать в самых радужных своих мечтах. Вскоре вся Западная Европа была настолько перенасыщена американской техникой и живой силой, что англичане спокойно могли заняться распродажей своих собственных вооружений "третьим" странам. Первыми была пущена с молотка ударная сила всего британского флота — авианосцы, которые без проблем сплавили в Южную Америку, Канаду, Австралию и получившую независимость Индию. Затем началась "миграция" других кораблей, танков, авиатехники и прочего военного барахла, которое англичане наштамповали за годы войны для борьбы с Гитлером, но которое в глобальной послевоенной стратегии абсолютно не годилось. Американцы не препятствовали этому, наивно полагая, что наблюдают полнейший развал британской военной мощи, но когда наконец сообразили что к чему, то было поздно. Англичане "обули" неопытного Трумэна так изящно, что тот никогда не решился признаться в этом даже сам себе. Впрочем, эта проблема по сравнению со всеми другими проблемами, стоявшими перед американцами в тот момент, была не самой значительной. В конечном итоге мировой авторитет США после войны вознесся на небывалую даже для довоенной Британии высоту, и этот авторитет нужно было умело поддерживать и так же умело направлять его на сокрушение последнего препятствия на пути к мировой гегемонии — этим препятствием являлась не менее авторитетная среди "угнетённых всего мира" так называемая Одна Шестая Часть Суши, на процессы, происходящие в недрах которой, обычными средствами повлиять было невозможно.

Глава 5. Кембриджская пятерка

Теперь совсем уж нетрудно понять, насколько англичане влияли в те годы на всю американскую политику даже в мелочах. А что американцы могли поделать? Атомную бомбу в конечном итоге им предоставили англичане, ЦРУ — тоже по большей части английский подарок, готовая империя с готовой "инфраструктурой" и "ультрафактурой", в которой с таким комфортом начали обосновываться новые хозяева-американцы после войны — и та Британская. Расхожий миф о том, что якобы американцы на каждом шагу обманывали своих разорившихся союзников, не стоит и ломаного гроша. Весь вопрос в том и состоит, чтобы выяснить — кто же кого в конечном итоге надул. Но для того, чтобы уяснить этот вопрос в полной мере, нужно попытаться поближе рассмотреть взаимоотношения самой Британии и СССР, и не хрестоматийные аспекты этих взаимоотношений, вошедшие во все учебники всемирной истории и пропагандирующиеся на каждом углу, а действительные, первые сведения о которых начали всплывать наружу только с окончанием "холодной войны", длившейся без малого полвека…

Имя начальника 9-го управления "Интеллидженс Сервис" по борьбе с проникновением в Западную Европу сталинских агентов Кима Филби известно не только в шпионских кругах. В 1946 году этот человек был главной восходящей звездой в британской секретной службе, в том же году он отправился в Вашингтон помогать американцам в создании прославившегося позже на весь мир ЦРУ, послечего его ждал пост главы всей британской контрразведки. Филби — кавалер ордена Британской Империи, пожалованного отважному патриоту из рук самого короля Британии Георга VI, а также доверенное лицо диктатора Испании генералиссимуса Франко, который в 1936-м лично прикрепил британскому шпиону на грудь "Красный Крест Военной Доблести" — высшую награду испанских фалангистов. В 1963 году Филби вдруг бежал в СССР, и тут весь мир с удивлением узнал о том, что этот неординарный человек является кавалером высшей награды как минимум ещё одной страны — звезды Героя Советского Союза!

…То, что сделал Ким Филби для Москвы, занимая в британской разведке руководящие посты, весьма трудно переоценить, но все, что о его деятельности уже написано или еще будет написано, отразит лишь малую толику достижений этого выдающегося шпиона современности. Стоит только напомнить, что Филби был специалистом того ранга и класса, которому высокопоставленные чиновники и политики не столько доверяли всякую сверхсекретную информацию, сколько сами питались идеями, исходящими от него.[172]

Однако Филби, даже будучи семи пядей во лбу, в одиночку никогда не совершил бы того, за что его так ценил Сталин и все остальные коммунистические руководители после него. Дело в том, что Филби был главой созданной им до войны так называемой "Кембриджской пятёрки" — самой эффективной шпионской организации за всю историю международного шпионажа. Английские аристократы Бёрджесс и Блант, а также выходцы из интеллектуальной элиты английского общества Маклин и Кэрнкросс не были профессиональными разведчиками в полном смысле этого слова, но даже каждый по отдельности они стоили самых лучших шпионов в мире, а все вместе заменили Сталину в самые критические годы войны без всякого преувеличения сотню-другую самых настоящих танковых дивизий, выуживая из сейфов британского правительства сведения, которые то ревниво хранило ТОЛЬКО для себя.[173]

После окончания второй мировой войны "Кембриджская пятерка" стала для Сталина своеобразным "радаром" в большой политической игре за передел мира, позволяя восточному сатрапу искусно маневрировать среди всех мелей и рифов, которыми были переполнены послевоенные отношения Востока с Западом. Достаточно сказать только, что Бёрджесс и Маклин работали в министерстве иностранных дел, причем первый из этой пары был личным секретарем самого министра и имел доступ АБСОЛЮТНО ко сей информации не только своего министерства, но и множества других правительственных учреждений. Дональд Маклин вскоре стал директором секретариата по координированию англо-американско-канадской ядерной политики, а также многих других совместных проектов. Джон Кэрнкросс трудился в министерстве обороны, и потому в те годы для Сталина не являлось секретом абсолютно ничего, касающееся военных программ не только Великобритании, но и всего Запада в целом. Энтони Блант, в отличие от остальных своих приятелей, не служил в министерствах, но он был выдающимся ученым-искусствоведом, чьи труды по теории искусства были известны всему миру. Однако НКВД, естественно, интересовало не искусство, а тесная дружба этого человека с самим британским королем и его многочисленной семьёй, которой он мог для добывания нужных Сталину сведений воспользоваться с не меньшей эффективностью, чем остальные члены группы. К тому же Блант был связным между остальными шпионами и советскими представителями в Лондоне, что снижало риск разоблачения при передаче информации практически до нуля. К слову сказать, ни один из членов "пятёрки" до конца так и не был разоблачен, и хотя трое из них впоследствии были вынуждены бежать в Советский Союз, но уже сегодня британские спецслужбы признают, что даже если бы они этого не сделали и остались на Западе, привлечь их к ответственности все равно не было бы никакой возможности за отсутствием каких бы то ни было доказательств. Про "подвиги" этих шпионов написаны тома, но сами они после себя не оставили ни единого документа, по которому их можно было бы судить даже сейчас — это ли не профессионализм, которого так не хватало многим выдающимся шпионам мира, в один прекрасный момент павших жертвами собственной неосторожности?

К этому всему следует еще добавить тот факт, что ни один из этих шпионов за всю свою "службу" не взял практически ни одной копейки из денег, предлагавшихся Москвой в качестве законного вознаграждения. Можно констатировать тот факт, что сталинская разведка была самой эффективной разведкой в мире исключительно потому, что самые главные ее агенты работали против своей родины исключительно по идеологическим соображениям — все они, невзирая на свое высокородное происхождение, чуть ли не с самого детства были заражены привлекательными даже для некоторых аристократов идеями социализма и коммунизма, и хоть в СССР они после своего побега обнаружили не совсем то (или совсем не то), что хотели бы обнаружить в "стране победившего социализма", но о своем выборе впоследствии нисколько не жалели.

Глава 6. Советские шпионы — Западу

Что еще можно добавить к вышеизложенному? На протяжении почти 20 лет своей весьма плодотворной деятельности "Кембриджская пятёрка", руководимая Москвой, помимо сбора жизненно важных для Сталина сведений, могла вполне эффективно влиять практически на любые события, происходившие тогда в мире. Карьера Филби достигла своего зенита в тот момент, когда он, ожидая назначения на высочайший пост, вполне успешно вылепил контуры будущего американского ЦРУ исключительно по рецептам и рекомендациям самого Сталина. Дональд Маклин, руководствуясь теми же рецептами, координировал деятельность американского "Манхэттенского проекта", рождённого из британского "Тьюб Аллойз", и невооруженным глазом сейчас можно увидеть, что знаменитые похитители атомной бомбы Клаус Фукс и Даниэль Грингласс действовали исключительно по его указаниям и являлись не иначе, как "мальчиками на побегушках" у облеченного полным доверием американцев советского супер-пиона. Кэрнкросс вообще стоял у истоков самой программы, которая появилась в начале второй мировой благодаря исключительно его усилиям, и можно сказать, что они вместе с Оппенгеймером с самого начала задумали построить атомную бомбу для Сталина, используя возможности производственной базы Запада (таким самым образом кукушка откладывает свои яйца в гнёзда других птиц). А о вкладе в общее дело Гая Бёрджесса можно написать целую эпопею — к идеям этого блестящего аналитика и импровизатора прислушивались не только британцы и американцы: многие политические решения Сталина прямо или косвенно были основаны на логических выкладках этого английского аристократа, который в свое время отказался от высокой чести делать карьеру в королевском военно-морском флоте, посчитав традиции, царившие в этом флоте, недостаточно подходящими для своего собственного высокородного происхождения…

Энтони Блант, хотя и наименее подходил для шпионской деятельности, все же не был профаном в ремесле разведчика. Во время войны по предложению британской контрразведки этот "искусствовед" разработал хитроумную систему наблюдения за объектами, которую приняли на вооружение британские и американские секретные службы. Естественно, разработанные методики тут же были переданы в НКВД, которое воспользовалось изобретением своего агента с гораздо большей эффективностью, нежели сами заказчики, и что тут уж говорить? Блант также разработал эффективную систему допросов взятых в плен шпионов, буквально заполонивших во время войны страны-союзницы. Много еще чего полезного для Сталина изобрел Энтони Блант, но самым главным достижением это-го человека была реальная возможность влиять на британскую политику через своего друга — короля, ко мнению которого прислушивались не толь-ко многочисленные политики и военные, но и такие личности, как, например, весьма несговорчивый в вопросах принципиального свойства Уинстон Черчилль. Так что в том утверждении, что Сталин вполне реально мог влиять через своих "джентльменов" и на американцев, ничего невероятного нет. На Рузвельта Сталин влиял несомненно, сейчас это секрета не представляет ни для кого, Трумэн также не избежал этого влияния, однако возникает вопрос — как воспринимал этот факт сам американский президент, воспринимал ли он его вообще, а если воспринимал, то предпринимал ли он какие-то шаги, чтобы из-под этого влияния освободиться?

Глава 7. Видение в Кинлохх-Раннохх

Бывший майор КГБ Александр Сванидзе, рассказ которого журналисту "Дели Ньюс" позволит нам несколько прояснить вопрос о влиянии сталинских идей на американских политиков, сбежал в Америку в 1973 году, и на деньги, полученные от своих новых хозяев, основал в Сакраменто (Калифорния) контрразведывательный центр, в котором готовили специалистов для противодействия проникновению в США и страны Западной Европы советской разведки. В 1985 году Сванидзе отошел от дел, но благодаря сколоченному на службе состоянию он имел возможность полностью посвятить себя и свой досуг любимому делу — изучению истории международного шпионажа. Никаких мемуаров этот человек не публиковал, но всем заинтересованным в таких мемуарах известно, что он собирает материалы для обширного научного исследования на тему советско-американских отношений во время второй мировой войны.

В одной из бесед Сванидзе поведал журналисту о встрече с одним отставным английским разведчиком, случившейся в 1975 году в Бостоне, где тот проживал после того, как его уволили из разведки. Англичанина звали Руперт Виллард, в свое время он работал в МИ-6 под руководством Филби, и в 1946 году, незадолго до того, как Филби отправили в Турцию для проведения особо ответственной заброски агентов на территорию советского Закавказья, Вилларду было поручено собрать исчерпывающие сведения о происшествии, случившемся 15 апреля в горах Шотландии.

В тот день жители шотландской деревни Кинлохх-Раннохх наблюдали в небе несколько огромных светящихся шаров, которые появились со стороны Северного моря, пролетели над деревней и внезапно остановившись над расположенном в окрестностях глубоководным озером Лох-Раннохх, медленно погрузились в его темные воды. Никакого интереса со стороны средств массовой информации к этому происшествию не наблюдалось, потому что жители Кинлохх-Раннохх до этого не единожды пытались привлечь внимание туристов к своей богом забытой глубинке — они попросту испытывали жгучую зависть к жителям деревень, расположенных на берегах всемирно известного озера Лох-Несс в сорока милях к северу от Кинлохх-Раннохх. И дураку было ясно, что эти самые таинственные "шары" — чистая выдумка, явно причерпнутая из фантастических романов Эдгара Фриша, которые тогда неплохо раскупались по всей Англии. Виллард рассказывал, что Филби проявил вдруг непонятный интерес к этим сообщениям, и когда нужный материал был собран, он заставил Вилларда проанализировать его и изложить все свои соображения по этому поводу на страницах подробного отчета. Когда и эта работа была закончена, начальник отдела внимательно изучил этот отчет, и с тех пор Виллард об этом отчете не слышал.

Однако некоторое время спустя название захолустного селения Кинлохх-Раннохх промелькнуло в отчетах некоторых агентов, которые обслуживали линию связи между шифровальным отделом Особого управления и американским консульством. Полностью прочесть эти отчеты Виллард не имел возможности, но, по его мнению, в них речь шла о какой-то секретной операции по дезинформации русского шпиона, засевшего в американском консульстве. Вилларду до сих пор неясно, какое отношение имели к "светящимся шарам" сами американцы, и имели ли они какое-то отношение к ним вообще, но ему тогда показалось, что сам Филби отнесся к проделанной им работе гораздо серьёзней, чем хотел это показать. Впрочем, когда в 1951 году разразился скандал по поводу бегства в СССР Маклина и Бёрджеса, имевших доступ к самым сокровенным тайнам британского и американского правительств, и с которыми "водил дружбу" Филби, Виллард сразу же вспомнил о том старом деле, связанном с "дезинформацией" в Кинлохх-Раннохх. Филби в это время уже несколько лет как работал в Вашингтоне, помогая американцам регулировать работу еще "неоперившегося" ЦРУ, к тому же в США вовсю бушевала эпидемия НЛО-мании, и Виллард понемногу начал кое-что соображать. Когда руководство МИ-5 вызвало Филби из Америки и учинило ему серию допросов, подозревая его в связи с советскими шпионами, Виллард был одним из первых в разведке, кто нисколько не сомневался в том, что его бывший шеф и на самом деле работает на русских. Однако, пробыв до этого в разведке без малого десять лет, он все же не до конца разбирался во всех хитросплетениях политики руководства "Интеллидженс Сервис", и прекрасно понимал это. Он все время чувствовал, что в "СИС-клубе" имеются и другие русские шпионы (глупо было бы об этом хотя бы не подозревать), но не предпринял практически никаких шагов по их выявлению, предпочитая не совать нос не в своё дело.

Когда Филби формально уволили из разведки за неблагонадёжностью, но фактически послали его на Ближний Восток собирать важную стратегическую информацию о советском присутствии в этом регионе, Виллард еще больше утвердился во мнении, что в этом деле что-то совсем не так. Уже после бегства Филби в Советский Союз он, будучи начальником службы внутренней безопасности разведки, попытался разобраться в некоторых делах 17-летней давности, которые вел Филби, но когда перерыл весь архив в поисках "Дела о видениях в Кинлохх-Раннохх" со своим отчетом, то обнаружил, что этого дела в природе (то есть в Центральном архиве СИС) больше не существует. Многие дела, которыми занимался Филби после войны и которые могли хоть как-то его скомпрометировать, шпион попросту уничтожил — от них не осталось даже ссылок в каталогах, только устные предания немногих сотрудников-ветеранов.

Теперь-то уж Вилларду стало прекрасно ясно, что дело "светящихся шаров" напрямую связано с советским шпионажем, но так как, судя по всему, информация эта "продвигалась" не в сторону СССР, а в сторону Америки (Виллард отлично запомнил, что все данные предназначались именно для американцев), то дело становилось запутанным сверх всякой меры.

В один прекрасный момент Виллард поделился своими мыслями с одним из своих приятелей — начальником УПВ (Управлеия политической войны, стоявшем в ту пору в глухой оппозиции к центральному руководству "СИС-клуба"), но тот неожиданно для Вилларда посоветовал ему в этом деле больше не копаться, по тем соображениям, что за 15 лет до этого в нем были замешаны американцы, причем на таком высоком уровне, что всякие попытки хоть как-то в этом деле разобраться могли привести к нежелательным межведомственным осложнениям.

Однако Вилларда это объяснение абсолютно не удовлетворило. Он не послушался дружеского совета, за что в конце концов поплатился своей карьерой. На каком-то этапе расследования ему повстречалось имя некоей Агнетты Фюмер, которая в 1947 году также интересовалась "огненными шарами" из Кинлохх-Раннохх (и которая работала в информационно-аналитическом отделе УПВ, имевшем в те годы очень тесные контакты не только с американской военной разведкой, но и с окружением самого американского президента Трумэна). Когда Виллард попытался навести справки об этой "многообещающей" личности, его вызвал к себе директор "Сикрет Интеллидженс Сервис" и прямо потребовал прекратить копаться в грязном, как он выразился, белье, мотивировав это требование тем, что в результате могут всплыть не совсем лицеприятные факты во взаимоотношениях британской разведки с американскими спецслужбами, что, в свою очередь, весьма негативно отразилось бы на благополучии возглавляемого им "СИС-клуба"…

Однако и на этот раз для шефа внутренней безопасности грозное предупреждение прозвучало как самый настоящий сигнал "фас" — мнение директора его нисколько не волновало, потому что фактически внутренняя безопасность давно перестала отчитываться перед руководством за любые свои действия. Виллард бросил все силы своего отдела на раскапывание интересного дела, обещавшего стать сенсацией № 1 во всей истории международных отношений. Он уже прекрасно чувствовал, откуда и куда дует ветер всей этой "уфомании", и намеревался разобраться во всем этом до конца, но тут произошло непоправимое.

В один "прекрасный" день кто-то расстрелял из автомата семерых агентов Вилларда, пытавшихся проникнуть в имение одного из правительственных чиновников в поисках интересующих Вилларда сведений. Видимо, Виллард своими "раскопками" перешел дорогу каким-то более могущественным силам в "СИС-клубе", чем какой-то там директор. Не успел шеф внутренней безопасности и глазом моргнуть, как его перевели на "повышение" — отправили руководить одним из подразделений таможенной службы в порту Саутгемптона — великолепное начало карьеры для выпускника пограничной академии, но никак не для бывшего контрразведчика, привыкшего разводить интриги в "тихом омуте" на Уайтхолле.[174] Не смирившись с таким поворотом дела, Виллард подал в отставку, но буквально на следующий же день обнаружил в своем почтовом ящике угрожающее письмо, в котором сообщалось, что если он не "угомонится", то ему будет плохо. Виллард, как бывший контрразведчик, прекрасно понимал смысл этого самого "плохо", и решил судьбу больше не испытывать — собрал манатки, и вместе с семьёй переехал в США. Больше он к этому делу не возвращался.

…Выслушав рассказ бывшего британского контрразведчика, Сванидзе очень заинтересовался этим делом, хотя прекрасно понимал, что ценность выложенных Виллардом сведений весьма и весьма сомнительна. По своим каналам он выяснил, что Агнетта Фюмер и на самом деле являлась сотрудницей британского "Управления политической войны", и имела тесные контакты с Хилленкоттером, возглавлявшим "Управление информационного обеспечения", а также генералом Ванденбергом. В июне 1946 года Фюмер обосновалась в штабе Главного политуправления 8-й воздушной армии США в Санта-Фе, штат Нью-Мексико. Сразу же после инцидента в Розуэлле весь персонал УПВ переместился в Денвер (Колорадо), но в списках тамошней британской миссии Фюмер уже не числилась. Не появилась она также и в Вашингтоне, в "штабе Филби", под прикрытием которого и осуществлялась практически вся деятельность УПВ на американском континенте.

Сванидзе по роду своей деятельности сталкивался с проблемами НЛО и в СССР, и в США, но тогда эта уфомания его нисколько не волновала, потому что отдел, где он трудился, не был по-настоящему подключён к слежению за "космическими" программами США, к тому же в технических секретах американцев, с которыми ему удавалось познакомиться, выполняя свои задания, не было и намека на какие-то экстраординарные конструкторские новшества, предполагавшие использование мифических инопланетных технологий. Но годы спустя кэгэбисту-перебежчику все же пришлось задуматься о причинах всей этой шумихи, поднятой в свое время британскими разведслужбами вокруг появления НЛО на территории США, хотя своих собственных "летающих тарелок" в Англии и вообще в Европе тоже оказалось в избытке. Тем более странным было то, что ФБР во главе со своим всесильным шефом Э.Гувером, который за годы и десятилетия, проведенные "на боевом посту", так сросся с созданной им организацией, что служил мишенью для доброй сотни всяческих злых шуток (превратившихся со временем в расхожие поговорки), весьма отрицательно, в отличие от других американских спецслужб, относился к самой идее привлечения англичан к какому бы то ни было сотрудничеству на какой бы то ни было почве более чем отрицательно. Когда Филби в 1949 году появился в Вашингтоне в качестве ответственного представителя английской секретной службы при организующемся ЦРУ, Гувер, словно что-то предчувствуя, повел активную пропагандистскую кампанию против любых контактов с британской разведкой. Свою нетерпимость к английскому присутствию на американском континенте он обосновывал тем соображением, что помощь англичан, разоренных прошедшей войной, может явиться своеобразным "троянским конём", который будет способствовать проникновению в США идей, последствия внедрения которых в умы руководящей верхушки страны можно будет сравнить только с"…последствиями опустошительной эпидемии чумы британского традиционализма для Великой Американской Мечты". Насколько Гувер был прав в своих подозрениях, судить еще рано даже спустя полвека, но с уверенностью можно говорить уже о том, что в чем-то шеф ФБР оказался прав, хотя истинной опасности он так и не разглядел (о чем можно судить хотя бы по тому, с какой лёгкостью он клюнул на приманку, согласившись, хоть и с некоторым скрипом, подключить свою организацию к сбору информации об НЛО в 1950-м году).

Однако кое-какие сомнения по поводу НЛО у Гувера все же оставались до самого конца жизни. В бумагах, отсуженных у Федерального Бюро в 1977 году доктором Брусом Маккаби имеются некоторые сведения о том, что еще в 47-м ФБР установило слежку за наиболее подозрительными, по мнению Гувера, англичанами, особенно теми, кто тесно сотрудничал с ВВС США. В списке подозреваемых в "махинациях" вокруг НЛО имя Агнетты Фюмер стояло первым, хотя характера ее отношений к упавшим в пустынях Среднего Запада США "летающим тарелкам" заинтересованным выявить так и не удалось. Рассекреченные документы ФБР были только вершиной айсберга, скрытого в недрах архивного океана, глубины которого недоступны даже такому пробивному энтузиасту как Маккаби. Однако Сванидзе стало ясно, что к появлению НЛО над американским континентом англичане имеют отношение гораздо более чем непосредственное. Напасть на дальнейший след неуловимой англичанки ему так и не удалось, зато это удалось сделать мне, причем неожиданно быстро — для этого стоило только открыть на нужной странице свою собственную книгу, и это был первый том представленной уже выше "Тайны международного шпионажа"… Как оказалось, Агнетта Фюмер — это агентурная кличка "медсестры" Эвелин Файтон в 1944 году, когда она так искусно водила за нос гитлеровскую контрразведку и гестапо на территории оккупированной Франции.

Глава 8. Сталин-Трумэн

Цепочка Трумэн-Хилленкоттер-Файтон-Филби-Сталин наводила на размышления о том, что проблема НЛО во все времена являлась проблемой только лишь неугомонных уфологов, которые добрых 50 лет перекатывают этот вылепленный из всякого фантастического хлама катыш, подобно жукам-навозникам, по всему белу свету. С каждым годом этот катыш становится всё больше, и ныне достиг таких размеров, что вполне способен поразить воображение даже не склонного к каким бы то ни было преувеличениям вполне ответственного за свои действия материалиста-прагматика. Многие полагают, что для того, чтобы отсеять зерно истины, составляющее первоначальную основу всей этой дурнопахнущей массы, достаточно просто-напросто обязать президента США издать некий Указ о рассекречивании любой информации, касающейся существования НЛО или внеземных цивилизаций. Однако всерьёз уповать на этот Указ было бы наивно, потому что никакие Указы в мире, пусть они исходят даже от самого Всевышнего, не в состоянии хоть как-то серьёзно способствовать отысканию этого мифического зерна. Поиски истины в данном случае будут напоминать поиски пресловутого снежного человека, от которого могут оставаться только довольно впечатляющие любознательную публику следы, но сам он существует только в воображении верующих в него людей. НЛО — есть порождение не далеких звездных систем, и не внутренних параллельных миров — уфология родилась, как и все прочие науки в мире, только из необходимости человечества в восприятии собственной значимости по отношению к окружающему его (и породившему его в конце концов) миру. "Летающие тарелки" существовали всегда и всегда будут существовать как мерило собственных достижений человека на фоне природных процессов, сущность которых он еще не в состоянии постичь. Другое дело, что теорией "летающих тарелок" воспользовались силы, заинтересованы в проталкивании на вершину человеческой организации своих собственных интересов, но постепенно эти интересы видоизменились, "летающие тарелки" утратили своё былое значение, и теория инопланетного присутствия на Земле стала жить собственной, независимой ни от какой политики жизнью. Конечно, несмотря на отсутствие хоть сколько убедительных доказательств внеземной гипотезы, мы все же вынуждены согласиться с тем, что НЛО — некий реально существующий феномен, иначе им не воспользовались бы с необычайной эффективностью 50 лет назад люди, которым позарез нужно было изменить что-то в мировой политике. Однако речь сейчас не о самом феномене как таковом. Речь сейчас именно о политике.

В 1947 году все политики в мире (как нам это сейчас рассказывают) были как никогда ранее сильно озабочены одной-единственной проблемой — как избежать третьей мировой войны. У военных были несколько иные соображения — как ни крути, а настоящий враг уничтожен не был. Производители вооружений не были заинтересованы в новой большой войне, но и полный мир им, как говорится, был не по карману. Как известно, война — это продолжение политики, а политика, в свою очередь — продолжение экономики. Экономика США после второй мировой была в таком прекрасном состоянии, что она могла бы без преувеличения прокормить весь мир. Естественно, этот мир должен был в итоге плясать под американскую дудку, то есть под дудку американских заправил, но это уже другой вопрос. Главное заключалось в том, что не все страны собирались плясать под американскую дудку. Одна Шестая Часть Суши в лице товарища Сталина, невзирая на потери, понесенные во время мировой войны, собиралась проводить свою собственную мировую политику. Многие наиболее информированные (как это, опять-таки, нам рассказывают) специалисты и по сей день твердят о том, что Сталин во что бы то ни стало хотел развязать новую мировую войну, чтобы добиться того, чего ему не удалось из-за внезапного вторжения Гитлера 22 июня 1941-го. Но утверждение это весьма спорно, а в некоторой степени и наивно, и потому принимать его во внимание вряд ли стоит. Сталин в первую очередь был ПОЛИТИКОМ, и прекрасно понимал, что с появлением атомной бомбы время мировых войн ушло безвозвратно, и победителем в противоборстве двух систем выйдет не тот, кто сильнее физически, а тот, кто умнее и хитрее.

Как можно заметить, вся послевоенная мировая политика походила на футбольный поединок между СССР и США, проходивший с переменным успехом сторон. Все остальные государства мира выступали исключительно в роли болельщиков, изредка перебегая из одного лагеря в другой, а в некоторых случаях делая попытки устраивать свои собственные турниры (Индия-Пакистан, Китай-Тибет, Китай-Вьетнам, Англия-Аргентина, Ближний Восток и Центральная Америка…). В конце концов коммунисты проиграли. Они сдали свои позиции, и 70-летняя история государственного коммунизма закончилась. Мир вернулся к истокам своего естественного развития, так сказать, но эти семьдесят лет из его истории не вычеркнуть никак. Многое осталось в наследство новому миру: идеи фашистов, нацистов, маоистов и исламских фундаменталистов — это прямое следствие зловредного влияния дорвавшихся до власти в России коммунистов. Не произойди в 1917 году в Российской империи большевистского переворота, то как знать, возникла ли бы в конце концов вся эта чисто политическая требуха?

Если возвратиться к феномену НЛО, то тут ситуация более определенна. Никаких предпосылок к появлению "летающих тарелок" в небе Земли до второй мировой войны явно не имелось — ни политических, ни технических, ни этических. Это настолько очевидно, что было бы нелепо утверждать обратное. Хотя в 20-е и 30-е годы во всем мире наблюдался бурный расцвет авиации, ударную основу мощи любого государства мира составлял военно-морской флот и танковые дивизии. Напугать потенциального противника можно было только реальными танками и линкорами, армады длиннокрылых бомбардировщиков еще не столь сильно занимали воображение воинственных генералов и хитрых политиков.[175] Средневековые морские "летучие голландцы" могли поразить воображение разве что слишком уж суеверных моряков или несмышленых детей. Но с расцветом реактивной техники сразу после войны запустить вполне соответствующую духу времени "призрак-утку" оказалось проще простого. К тому же у авиастроителей уже имелись некоторые наработки, вполне конкретно способные послужить образцами для будущих "уток" — это, как уже упоминалось, летательные аппараты типа "летающее крыло" и "летающее блюдце". Было замечено, что феномен НЛО в том виде, в каком он существует до сих пор, появился одновременно с закрытием практически всех программ по развитию новых летательных схем, очень перспективных, кстати, схем, но почему-то так и невостребованных в конце концов заказчиками авиационной техники в тот поистине уникальный период развития мировой истории. Главными заказчиками авиационной техники как правило являются именно военные, которые используют эту технику для достижения целей, указанных им политиками. Развитие нового вида авиации, основанного на разработках нетрадиционных схем, могло до максимума обострить борьбу между двумя системами и привести к непредсказуемому результату. Атомная бомба не в счет, так как является только средством для устрашения (сдерживания), но никак не для ведения сколько-нибудь результативной войны. Сталин, как и Трумэн, вполне успешно мог развернуть массовый выпуск нового оружия, но его это, как и Трумэна, абсолютно не устраивало. Политические войны — это прежде всего войны мозгов, когда лихо закрученным интригам придается гораздо большее значение, чем эффективным видам наступательных вооружений. Ни Сталин, ни Трумэн (и ни все после них) не чувствовали себя готовыми к прямому удару по врагу. Американцы вполне обоснованно полагали, что смогут задавить Советы своей экономической мощью. Коммунисты же, в свою очередь, рассчитывали (также обоснованно) на "пятую колонну"[176] в лице множества коммунистических и прокоммунистических группировок, расплодившихся по всему миру после войны сверх всякой меры. В этой ситуации кардинально новые вооружения могли пригодиться разве что для отражения действительной инопланетной агрессии.

Глава 9. Чудо

Генеральная репетиция "инопланетной агрессии" произошла в июле 1947 года на территории американского штата Нью-Мексико в точке, расположенной неподалеку от Розуэлла. Она была задумана в Москве, разработана в Лондоне и приведена в исполнение в Вашингтоне. Цель у этой глобальной провокации была одна — направить мировое общественное мнение в определенное русло. Удалось это сделать заинтересованным в этой операции лицам или нет, об этом судить специалистам иного профиля. Уфологи всего мира на этот коварный вопрос ответить не в состоянии — уровень не тот. Не уровень знаний, а именно уровень понимания глобальности всей проблемы в целом. Но попробуй заикнуться при каком-нибудь докторе уфологических наук о том, что "летающие тарелки" были выдуманы Сталиным и Трумэном для того, что б всякая шваль в виде прославленных, но неугомонных генералов, одержимых манией разрушения и разного рода пацифистов-бунтарей под ногами не путалась и не совала нос в Большую Политику… Порой уфологи ведут себя так, словно только им и открыта истина Бытия.

Между тем и среди самих уфологов нет элементарного единства в вопросах социальной значимости уфомании для всего человечества. Одни твердят, что инопланетяне способны дать землянам счастье и процветание, которого им так не хватало во все периоды их богатой, но лишенной всякой динамики истории, другие же предрекают полномасштабный и несомненный конец света. Это все в целом напоминает самое настоящее сектантство, но в отличие от сектантства урология во всех своих проявлениях не имеет общего вероучения, объединяющего в себе, подобно Библии, основные догмы и постулаты новой религии. По словам одного из наиболее здравомыслящих исследователей феномена НЛО, профессора Принстонского университета Джона Крэгга, международное УФО-движение напоминает сейчас "сборище спекулянтов и мошенников на бирже накануне краха". Некоторые вполне серьёзно именуют уфологию наукой, но о какой научности может идти речь, когда эта так называемая наука совершенно не имеет ни своего предмета для изучения, ни собственной методологии? Как можно, спрашивается, изучать то, чего нельзя не только потрогать руками, но и просто увидеть хотя бы одним глазком?

Впрочем, не так уж и важно, считает кто-то уфологию наукой, или не считает. Главное, что процессы, зашифрованные под этим определением бурлят, и определенным образом влияют на другие процессы, происходящие в обществе. В 1988 году был наконец-то построен первый в истории авиации на самом деле потребовавшийся военным самолет типа "летающее крыло" — Б-2. Его конструкция целиком и полностью основана на разработках Джона Нортропа полувековой давности. Против кого намерены американцы использовать этот бомбардировщик — это очень интересный вопрос, но более интересно нам было бы узнать другое: неужели после второй мировой войны и вплоть до крушения коммунизма у американцев (и всех иже с ними) не было таких врагов, для противодействия которым нужно было бы вооружаться не морально устаревшими "стратоджетами" или "стратофортрессами", а более перспективными "скиммерами" и "летающими крыльями"? То же самое относится и к Сталину: почему он выбрал для перевооружения своей авиации не лучшие модели? Вот вам на закуску один интересный документ, выуженный из архивов бывшего Новосибирского авиационного завода имени В.П.Чкалова, который в том памятном для нас 1947 году был базой для Объединенного конструкторского бюро ныне известного всему миру О.К.Антонова. Этот документ — приказ Народного комиссара авиационной промышленности СССР А.Т.Селезнёва, и выглядит он так:

"Главному директору ОКБ-153 тов. Антонову;

Директору завода № 153 тов. Подбоцкому.

ПРИКАЗ.

1. Работы по перспективному перехватчику под кодовым обозначением "М" — прекратить.

2. Спроектировать и построить сельскохозяйственный самолет с двигателем АШ-21.

19 июля 1947 г."

Для того, чтобы разобраться в сущности этого приказа, необходимо расшифровать обозначения самолетов, упомянутых в нем. "Сельскохозяйственный самолет с двигателем АШ-21" — это всемирно известный впоследствии самолет-труженик АН-2, в рекомендациях не нуждающийся. "Перехватчик под кодовым обозначением "М" — это разработанный незадолго перед этим тем же Антоновым истребитель типа "летающее блюдце" с двумя турбореактивными двигателями РД-10, который обещал достигнуть запредельной по тем временам скорости — в 1500 км/ч. Очевидно, советскому руководству в тот момент вдруг перестали быть нужными эффективные перехватчики, и оно в интересах обороны вполне могло довольствоваться поступившими на вооружение ВВС истребителями МиГ-15, Як-23 и Ла-15, которые с трудом разгонялись до скоростей 900 -1000 км/ч. Считать ли совпадением, что вышеприведенный документ был подписан ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ после того, как Трумэн публично объявил о своем намерении баллотироваться на второй президентский срок? Конечно, ни о каком совпадении не могло бы быть и речи, если бы за месяц до этого Сталин ЛИЧНО не торопил Антонова с завершением лётных испытаний и подготовки в крупносерийное производство перехватчика "М", на который советские ВВС возлагали очень большие надежды. В мемуарах самого Антонова по поводу этого престраннейшего "стоп-приказа" можно отыскать такие многозначащие, но весьма малоубедительные строки:

"Вероятно, наличие МиГ-15, Як-23 и Ла-15 сочли достаточным для обеспечения обороноспособности страны. Кроме того, нашему сельскому хозяйству как воздух был необходим многоцелевой самолет, который можно было бы очень быстро внедрить в крупносерийное производство…"

Весьма сомнительно, чтобы для Сталина, который якобы намеревался развязать Третью Мировую Войну, нужды сельского хозяйства значили гораздо больше, чем нужды ВВС, на создание которых он положил больше сил, чем кто-либо другой на свете. Другое дело, что к этому времени он уже имел вполне достоверные сведения о том, что его новый заокеанский "дружок" Гарри Трумэн, так неожиданно сменивший Рузвельта, не намерен атаковать его страну ни пушками, ни бомбами, ни ракетами. Тогда всё становится на свои места. Сталин, отказавшись после войны от любой западной помощи, приготовился к отражению агрессии совсем иного рода — агрессии мощного долларового (и пропагандистского) вала, готового в любой момент сокрушить хлипкую экономику страны Советов и уничтожить коммунистическую идеологию в самом ее логове. Опасность для СССР с этой стороны была очень велика, и практически ничто не могло спасти империю коммунистов от скорого краха уже в те времена, но эта империя каким-то чудом выстояла и продержалась еще целых полстолетия.

Один советский вождь сменял другого, и позиции коммунистов в мире, казалось, только укреплялись. Что это было за Чудо, что за этим Чудом стояло, и самое главное — какое именно отношение к этому Чуду имели "НЕОПОЗНАННЫЕ ЛЕТАЮЩИЕ ОБЪЕКТЫ" — эти вещи разные исследователи толкуют по разному.

Но разумного объяснения нет до сих пор.

Часть 6. Враги человечества

"Сегодня очень много говорят о том, что в далёкие 20-е и 30-е Сталин скупал у Запада технологии, с помощью которых смог в фантастически короткие сроки вывести отсталую Россию в разряд ведущих мировых держав… Наиболее глупейшей ереси не доводилось слышать. Запад попросту возвращал долг за предприятие, начатое Лениным в 1917 году, и возвращает этот долг по нынешние времена".

В. Моэнс, "История заблуждений", 1990 г.

Глава 1. Новые друзья

В ситуации, когда на поставленные вопросы нет не то что ответов, а даже разумных объяснений, — повествует Тиркельтауб, — на помощь всегда можно мобилизовать логику. С помощью этой самой логики мы сейчас и постараемся хоть приблизительно представить себе, существуют все же "летающие тарелки" на самом деле, или не существуют, причем мы будем действовать не методами член-корреспондента АН СССР И.С.Шкловского, который выдвинул идею об абсурдности существования "летающих тарелок" только лишь на основании провала международной программы СЕТИ ("Поиски внеземного разума" — радиопоиски искусственных сигналов из космоса), а путем простого исключения задействованных в нагнетании проблемы компонентов. Ну и конечно же, как вы можете догадаться, начинать нужно именно с политики.

Как известно, любая трапеза для цивилизованного человека начинается с того, что он берет в руку вилку или ложку, а в особенных случаях еще и нож. Подобными вилкой, ложкой и ножом в нашей "трапезе" будут три главных вопроса:

1. Являлись американцы (и прочие капиталисты) врагами СССР?

2. Засекречивали американцы (и прочие капиталисты) от СССР все свои секреты?

3. Скрывали американцы (и прочие капиталисты) от СССР правду о "летающих дисках", попавших в их руки?

На первый взгляд, двух разных ответов на каждый из этих вопросов и быть не может: ну конечно же, являлись, засекречивали и скрывали. А как же иначе! Ведь борьба двух систем! Идеология!

Однако имеющиеся данные не позволяют предполагать наличия на эти вопросы положительных ответов. Причем эти данные вовсе не секретные, пылившиеся в глубоких подвалах тайных архивов не одно десятилетие, пока пресловутое "рассекречивание секретов" не извлекло их на свет божий. Эти данные, по большому счету, не скрывались никогда, и вот сейчас мы сможем наконец взглянуть на них совершенно по новому.

Итак, начнем с вопроса № 1.

Как можно заключить из всей истории взаимоотношений Востока с Западом, Запад никогда не рассматривал СССР как своего врага. Вот один пример, хоть и взятый из конкретного литературного произведения, но приведенный не литератором-фантазёром, а более-менее компетентным историком.

"…Все предвоенные годы американская политология тщательно изучала Германию, Японию и свою старую маму — Англию. Ни американская дипломатия, ни американская разведка не предпринимали серьезных попыток проникнуть за тот помпезно-величественный, украшенный серпами, молотами и пшеничными снопами фасад, долженствовавший представлять созданное Сталиным государство". (И.Л.Бунич. "Золото партии").

Начиная с 1917 года, с самого момента большевистского переворота в Петрограде, все эти американцы, немцы, англичане и прочие буржуи завязали с Советами самые дружественные контакты, прекрасно понимая, что царская Российская империя для них гораздо опасней, чем новообразованная империя коммунистическая. Весь этот бред насчет "мировой революции" был придуман большевиками для того, что б скрыть истинные цели переворота — это построение рабовладельческого общества "в отдельно взятой стране". Только дурак типа Троцкого мог поверить, что идеи Карла Маркса можно распространить на весь мир, в действительности же Ленин понимал, что капиталисты с возникновением на политической карте мира нового, никогда не виданного, существовавшего только в утопических фантазиях средневековых монархов государства, получат отличную возможность воспользоваться зловещим примером его "свободной республики" и приструнить своих собственных бунтарей-голодранцев, озабоченных еретической "гегемонией пролетариата". И на самом деле, пример советских "рабовладельцев" возымел на западного обывателя ошеломляющее действие — к началу 20-х годов все коммунистические партии развитых капиталистических стран потеряли всякую популярность в народных массах, они сошли с политической сцены, и перестали подбивать народ на бунты.[177] Вплоть до крушения "Империи Зла" в конце ХХ века советские лидеры получали от благодарного Запада за это все, что хотели. Капиталисты вооружили Сталина до зубов, с какой целью — это уже другой вопрос, главное, что на вооружении Красной Армии всегда стояла новейшая техника, разработанная именно на Западе.[178] Советские заводы и фабрики строились по проектам, услужливо подготовленным западными специалистами, даже планы первых сталинских пятилеток были придуманы авторитетными иностранными учеными. Коммунистические лидеры шлялись по лучшим буржуйским курортам и лечебным заведениям, словно были у себя дома, советские дипломаты обосновывались в самых лучших отелях и особняках, не опасаясь никаких провокаций, красные шпионы рыскали в поисках личной поживы по всему Западу, даже не скрывая своей принадлежности к соответствующему ведомству. К этому следует добавить еще то немаловажное обстоятельство, что коммунисты у Запада сами ничего никогда не просили. Если уж буржуйские бюрократы начинали чинить препятствия сталинским эмиссарам, то те не стеснялись и требовать своего, но чаще всего обходилось банальными намёками, которые были понятны сообразительным капиталистам с полуслова. Свидетельства любви буржуинов к Советам мы можем обнаружить почти в любой книге воспоминаний советских руководителей, генералов, дипломатов…

"…Едва наши чемоданы внесли в вестибюль, портье оживился. Посмотрев на наши дипломатические паспорта, он бросился в лифт и исчез. Спустя минуту он появился в сопровождении директора-распорядителя в визитке и весьма модных тогда полосатых брюках, который приветствовал наше прибытие. Тут я убедился, что восточное красноречие не идет ни в какое сравнение с немецким ораторским искусством…

— Ваши превосходительства могут быть совершенно уверены, что им будут предоставлены лучшие номера и специальный стол в отдельном зале ресторана. Ваши превосходительства будут обслуживаться с максимальным вниманием.

…Наконец директор закончил свое патетическое приветствие и жестом пригласил следовать за собой в лифт. Мы оглянулись, несколько посыльных несли куда-то наш багаж. Во втором этаже нам отвели два номера-люкс, каждый из трех комнат. Не успели мы опомниться, как появился наш багаж вместе с посыльными, беспрерывно кланявшимися и повторявшими: "Херр генераль консуль, битте!" Когда, наконец, они удалились, я попрощался с Астаховым и зашел в номер к Залкинду:

— Что бы это обозначало? В конце концов Берлин — крупнейший европейский город и сюда приезжают персоны поважнее нас с вами?

— Присмотритесь! Во всем Берлине кроме нас — ни одного представителя Советской России!"

Это отрывок из книги известного советского разведчика-дипломата Николая Равича "Война без фронта". Действие разворачивается в Берлине 1924 году, через год без малого после того, как был подавлен последний бунт германских коммунистов, направленный на свержение законного демократического правительства Веймарской республики. Но прошло совсем немного времени, и московские вдохновители этого неудавшегося переворота встречают своих злейших (классовых!) врагов с распростертыми объятиями — пошалили, мол, господа-товарищи, и хватит, пора остепениться. Намечавшиеся жертвы кровавого террора не питают зла к своим потенциальным палачам, чего уж там, кто старое помянет… Будьте как дома.

"…Неожиданно у господина Майера заблестели глаза. На стол подали водку, только что со льда, икру, семгу, балык. Он завязал салфетку вокруг шеи и принялся за работу. Когда с закуской было покончено, господин Майер откинулся на спинку кресла, блаженно зажмурился и произнес:

— Абсолютно точно установлено, что ничего не может быть вкуснее русской закуски. Экспортируя эти продукты, большевистское правительство ведет самую конкретную пропаганду через желудок…

— Не все же немцы могут покупать такие деликатесы, — сказал я.

— Наши голодранцы, которые не в состоянии их покупать, и так уже давно распропагандированы. — глубокомысленно изрек господин Майер, — Посмотрели бы вы, что они выделывали в 18-м году в Берлине и в 23-м в Гамбурге. Если бы не Капп и добровольческие корпуса… Впрочем, не будем портить себе аппетит."

Господин Майер, пригласивший советских дипломатов на обед, очевидно, не хотел представлять себе, что с ним было бы, если бы Капп и добровольческие корпуса не смогли защитить в 18-м и 23-м его достояние и его достоинство. Более того — он честно признаётся коммунистам в искренней любви, и даже еще более того — эту любовь он хоть как-то, но все же пытается обосновать.

"— С каждым годом я все больше уважаю большевистское правительство и не понимаю дураков, которые надеются, что оно когда-нибудь падёт…

— Это интересно, — сказал я. — Как вы, капиталист, пришли к такому здравому и верному убеждению?

Майер затянулся, выпустил дым и, раздув ноздри, втянул в себя запах ароматного облака.

— А я исхожу из своей практики. Я имел дело с клиентами из разных стран и разного достоинства, но только обслуживая ваших, мог не опасаться, что меня обжулят. Нет, Советы — это самая верная фирма".

Да, "фирма" и на самом деле была верная. Но тут следует кое-что уточнить — демонстрируя Западу, что они не собираются соваться в чужие дела хоть сто лет (и дома забот невпроворот), советские коммунистические лидеры преподнесли этому Западу в залог все свои личные сбережения. "Два мощных клана — партийная и чекистская номенклатуры — открыто боролись за неограниченную власть, лихорадочно переправляя на Запад и превращая в валюту все, что только можно — на случай своего поражения". (И.Бунич. "Золото партии"). "Министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов через свою жену был связан с американскими и еврейскими финансовыми кругами. Брал очень крупные взятки и от Гитлера перед войной, и от союзников во время войны. Деньги размещал исключительно в американских банках, но "кое-что" осело в Англии и Швейцарии." (В.А.Аламатов. "Мир во лжи"). "СЕНСАЦИОННАЯ НАХОДКА В КОРОЛЕВСКОМ БАНКЕ ШВЕЦИИ! НАЙДЕНЫ ДОКУМЕНТЫ, ПОДТВЕРЖДАЮЩИЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ СЕКРЕТНЫХ СЧЕТОВ ЛАВРЕНТИЯ БЕРИИ НА СУММУ ОКОЛО СТА МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ!" ("Дагенс Нюхетер", 2.5.1995 г.).

Но этого мало. Сегодня выяснилось, что в западных банках на личных счетах лиц из высшего эшелона власти СССР (Хрущев, Ворошилов, Булганин и др.) оседали и миллиарды, спецназначенные в качестве… безвозмездной помощи братским коммунистическим партиям! Не стоит объяснять, что эти миллиарды, добытые рабским трудом народов СССР, и переправленные заграницу, непосредственно служили укреплению западной экономики, подверженной всяческим кризисам, они натурально спасали капиталистов от разорения в критические моменты, и приносили им огромные прибыли — а ведь владельцы всех этих счетов на словах грозили этим самым капиталистам (собственным банкирам, которые для своих клиентов значили более, чем духовные отцы для своей паствы!) всякими страшными карами и до войны, и после нее. Так почему же "проклятые капиталисты" не должны были любить большевиков? Да они их просто обожали, причем обожание это было взаимным. Да, бывший русский император Николай Второй и практически все его министры и царедворцы тоже держали в западных банках свои многомиллионные состояния, но царская Российская империя никогда не могла быть не то что дружественным государством для иных западных держав, но и партнером в любых делах (кроме военных, когда русских потребовалось столкнуть с Германией, Австро-Венгрией и Турцией в качестве "пушечного мяса") ввиду своего извечного стремления к расширению мировой гегемонии под знаменами страшащего Запад панславянизма.

Но Советы — совсем иное дело. С самого первого дня существования Советской власти западные капиталисты прекрасно увидели, что уничтожившие их русских конкурентов-капиталистов "большевики-космополиты" и сами бесконечно откровенно презирают и "великий славянский шовинизм", и всё "мировое пролетарское движение" в целом. Отдельные выскочки в лице Троцкого, Тухачевского и прочих не в счет — с "воцарением на престоле" Сталина в отношениях между СССР и Западом наступили отношения и вовсе идиллические. Кто станет утверждать, что советские коммунисты за долгий период своей истории хоть в чем-то обманули капиталистов? Таких не найдется. Конечно, жуликов хватало в любом государстве и во все времена, но с ними Сталин расправился жестоко. "Мирному сосуществованию двух систем" отныне ничего не угрожало.

Глава 2. Общий фронт

…Прояснив этот вопрос, перейдем к ответу на другой: были ли у капиталистов от коммунистов хоть какие-то секреты?

"…В апреле 1940 года начались советско-американские переговоры по торгово-экономическим вопросам. На переговорах советской стороной среди прочих был поставлен вопрос "о тех препятствиях, которые чинили американские власти в допуске советских инженеров на авиационные заводы" (История второй мировой войны. Т.3. С.352). В эту фразу следует вчитаться. Тут речь не о том, пускали советских инженеров на американские авиационные заводы или не пускали. Их пускали. Только какие-то там американские чиновники вздумали творить ограничения. Это же возмутительно! Так вот: переговоры о том, чтобы и впредь советских инженеров на американские авиазаводы пускали, только уже без всяких ограничений.

Не будем обсуждать сочетание слов "советский инженер на американском авиационном заводе", не будем интересоваться, какого ведомства эти инженеры. Просто вспомним, что на всех американских заводах постоянно отирались наши инженеры разных рангов".

Этот отрывок взят из книги известного историка-публициста Виктора Суворова (бывшего советского разведчика, и, если угодно — предателя нашей Родины, Владимира Резуна), который также оперирует фактами, взятыми не из каких-то там таинственных архивов, а из открытых советских публикаций. Согласно этим самым фактам "советские инженеры", как уже отмечалось выше, допускались на любые заводы и в любые учреждения всех стран в мире (и особенно в США). Контрразведка этих стран занималась по большому счету всем чем угодно, только не ловлей советских шпионов. А теперь постараемся выяснить, чем же в этот момент занималась хваленая американская разведка?

"…Сейчас, когда холодная война позади, многие здравомыслящие аналитики за океаном вынуждены признать, что пропагандистские гении ЦРУ заставляли политиков отчислять миллиарды бюджетных долларов на борьбу с советской угрозой, — пишет в предисловии к мемуарам американского разведчика Вальтера Егера "ЦРУ против СССР" польский публицист Ежи Домбровский. — Но когда понадобилось узнать, что же на самом деле происходит в Империи Зла, пришлось включить телевизор. И выяснилось, что ЦРУ и его братские агентства всегда переоценивали размеры когтей русского медведя, запугивая свои правительства ради увеличения бюджетных вливаний. По этому поводу в ЦРУ разразился самый настоящий скандал. Когда самых верных партнеров американцев на Одной Шестой Части Суши — коммунистов — погнали от власти взявшиеся невесть откуда и весьма подозрительные "демократы", и выяснилось, что новая Россия теперь собирается добиваться мировой гегемонии вовсе не на бумаге, а только одной ей известными (а то и вовсе пока неизвестными) методами, в американской разведке полетели головы. В ЦРУ был сменен весь руководящий состав, убрали в отставку и многих ранее считавшихся бесценными агентов. Обиженные разведчики принялись строчить мемуары. В США опубликованы записки Уильяма Гиланда, работавшего советником по безопасности вместе с Генри Киссинджером в годы президентства Форда и Никсона. Так вот, нехотя признается Гиланд, в начале 70-х годов намеренно сфальсифицированные данные породили настоящую панику. Говорили о стремлении Советов к мировому господству, о том, что их флоты захватывают океаны и отторгают Штаты от сырьевых ресурсов. На самом же деле успехи СССР были куда как более скромными, если не сказать — попросту ничтожными. Многие заокеанские аналитики утверждают, что ЦРУ сознательно допускало утечку сфабрикованной "информации", чтобы расходы на вооружение подстегивали увеличение расходов на разведку, и они в своих утверждениях абсолютно правы. К числу беспрецедентных политических мифов относят "отставание" по бомбам 50-х годов, по ракетам 60-х… Президент Кеннеди, уделивший немало внимания ракетному отставанию, придя к власти, был сильно удивлен: оказалось, что никакого отставания нет! Наоборот, Соединенные Штаты обладали не просто значительным, а решающим перевесом! Анализируя деятельность ЦРУ со дня его официального рождения в 1947 году, зарубежные наблюдатели отмечают, что в Лэнгли в любые времена шли на самый откровенный подлог, чтобы сохранить свои рабочие места, а также пополнить бюджетные поступления. Преобладали ведомственные интересы, игра на преувеличенных страхах. По-настоящему разведывательной работой против СССР не занимался практически никто. Эйзенхауэра, например, в свое время, разведка убедила, что русские не смогут сбить самолет — он полетит слишком высоко. Однако самолет был сбит советскими ракетчиками в свердловском небе. Никто из разведчиков и представления не имел, что делается за "железным занавесом", какие возможности имеются у русских. Нас это просто не волновало".

В этом месте с полным основанием можно заключить, что американцы не лезли во внутренние дела СССР даже в самый разгар "холодной войны". Даже воинственный Черчилль, который не переваривал коммунистов до тех пор, пока их возглавлял раздражавший лично его Сталин, со смертью советского тирана забросил наконец свои наивные идеи "крестовых походов" против СССР и стал самым горячим инициатором сотрудничества лидеров "Большой Четверки" во всех сферах, каких можно. Теперь ни разведка, ни контрразведка не нужны были даже как номинальные структуры. Вот еще один отрывок еще из одной хорошей книги — "Война после войны", автор — американский историк Картер Рассел.

"…Один из советников президента Эйзенхауэра — Мартин Байрон — приводит такую историю: во время своего визита в США экстравагантный советский лидер Никита Хрущев вполне серьезно предложил положить конец лихорадочному соревнованию секретных служб и сохранить триллионы рублей и долларов. Он сказал примерно следующее: "Мы тратим на шпионов огромные деньги, причем часто платим одним и тем же. Почему бы не объединить наши разведки, сократив тем самым ужасные расходы?"

Комментарии излишни. Советского лидера в этом вопросе более всего волнуют не идеологические вопросы (нас все время уверяли, что когда дело касается идеологии, то тут уж все средства хороши), а именно финансовые. Если Хрущев собирался объединять разведки, капиталистическую и коммунистическую, в одну структуру, то против кого в таком случае эта структура должна была действовать? Уфологи на этот вопрос ответили бы очень быстро: ну конечно же, против НЛО! Еще лютый враг Советского Союза, известный национальный герой Америки (и тупой солдафон в придачу) генерал Дуглас Макартур в свое время заявлял во всеуслышание, что"…нации мира должны как можно скорее объединиться и образовать общий фронт против пришельцев с других планет!" (Материалы заседания Политкомитета 33-й Сессии Генеральной Ассамблеи ООН, 27 ноября 1978 г.) Вот тут-то можно приступить и к конструированию более-менее достойного ответа на третий поставленный в начале этой главы вопрос.

Глава 3. УФОлоги-разведчики

…В 1997 году в харьковском журнале "Экзерсист" появилась статья координатора Украинской Уфологической Ассоциации (УКУФАС) Антона Анфалова под очень громким названием: "Правда об НЛО скрывается не только военными, но и уфологами!!!" Крик души отечественного уфолога выражался такими фразами:

"Ведущие уфологические издания России ("Аномалия" в Санкт-Петербурге, "Перекресток Кентавра" в Ростове, "Мир непознанного" в Москве) находятся под контролем ставленников Ажажи и не публикуют факты о сокрытии НЛО в России, которому содействует Ажажа, — пишет Анфалов. — А "оппозиционные" Ажаже издания, такие как журнал "Аномалия" в Москве или "Мир НЛО" УФОС, прикрыты. Как справедливо отметил Пол Стоунхилл в статье "Российские военные и НЛО" ("Четвертое измерение и НЛО", № 6, 1995 г.), наряду с продолжением сокрытия НЛО, "общественная уфология вновь организована и возглавлена функционерами от правительственных организаций, которые в свое время, смешав ее с биоэнергетикой, практически дезорганизовали ее (развалив более 80 % всех общественных групп)… На данном этапе очевидно, что уфологическое движение в России снова пытаются "прикрыть". Что, во многом, и удалось сегодня сделать в рамках отделения "Уфология и биоинформатика" с учетом современной социально-экономической ситуации, когда Ассоциация уфологов СНГ носит скорее формальный характер. Реальных уфологов в России скоро можно будет пересчитать по пальцам, спорадическая деятельность весьма немногих оставшихся УФО-групп разрознена".

…Напомним тем, кто не знает, что В.Г.Ажажа, доктор философских наук — самый авторитетный (после Ф.Зигеля, конечно) отечественный уфолог, получивший почетное ныне звание неутомимого борца за право существования уфологии как серьезной науки еще в те времена, когда это советским режимом официально не только не поощрялось, но и всячески каралось. Как ему удалось пронести знамя уфологии через все эти "тернии к звездам", да еще без ущерба для своей собственной карьеры и даже репутации — просто удивительно. Так что в утверждении некоторых "обиженных" уфологов, что Ажажа является преданным агентом ГРУ,[179] нет ничего невероятного и даже удивительного. Заокеанский коллега нашего "патриарха" — самый авторитетный американский уфолог Аллен Хайнек — с момента Розуэлльского инцидента и до самой своей смерти, наступившей в 1986 году, являлся сотрудником разведки ВВС США и принимал участие во множестве созданных ЦРУ тайных комиссий по НЛО. Сведения эти сомнению не подлежат, так как исходят они в основном от самого Хайнека. Ажажа же в публичных ответах Анфалову с возмущением отвергает выдвинутые лично против него обвинения в сотрудничестве со спецслужбами и контроле за общественными группами. И это его право. Дело тут по большей части в другом.

…Когда профессор Шкловский в свое время выдвинул идею об уникальности (единственности) земной разумной жизни во Вселенной, то она буквально взорвала общественное мнение, и хотя мало кто хотел согласиться с тем, что во Вселенной нет никого, кроме земного человечества, никто никогда (даже сейчас) и не заикнулся о том, что всемирно известный ученый не то что состоял на службе КГБ или ГРУ, но и выполнял хоть какие-то правительственные заказы. Можно, конечно, предположить, что личное мнение Шкловского просто-напросто совпало с желанием политической верхушки США и СССР скрыть следы инопланетного присутствия на Земле, но откровенное сотрудничество признанных уфологов с правительственными структурами несколько озадачивает. Сам Хайнек всегда заявлял, что приступая к работе на военную разведку, он считал поднявшуюся шумиху вокруг "летающих тарелок" верхом невежества и недоумия, но впоследствии "апломб ученого" якобы был поколеблен, и в конце концов он поверил в реальность НЛО гораздо сильнее, чем кто бы то ни был.

"Как никто из ученых Хайнек владел достоверной информацией об НЛО, — пишет в своих мемуарах сподвижник американского ученого Леонард Стрингфилд. — и потому раньше других осознал тот психический шок, что охватывает человека при близких контактах НЛО. Хоть он и жаловался, что его редко допускали к материалам под грифом "Совершенно секретно" и не так часто, как ему хотелось бы, к прочим секретным бумагам, но знал он много, он знал то, чего долго не будут знать его ученые коллеги. И в конце 60-х годов, когда сквозь рогатки цензуры пробились поразительные факты об НЛО, кое-кто из ученых, ранее усыпленных официальными заверениями о надуманности и несостоятельности проблемы летающих тарелок, ополчился на своего собрата за то, что Хайнек так долго молчал, потворствуя официальной лжи об НЛО. И Хайнек признавал вину, но он не только каялся, но и жаловался. Военные чины, говорил он, нередко его призывали не затем, чтобы выслушать мнение астронома, а чтобы продиктовать, как должен он объяснить тот или иной случай наблюдения".

Какими такими секретами владел знаменитый уфолог — так и осталось тайной, невзирая даже на массовое рассекречивание этих самых секретов в конце 60-х и в середине 70-х, да и в наши дни. Но зато тайной не является тот факт, что в 1969 году Хайнек приезжает в Москву, где, нисколько не скрывая этого, пытается установить контакт с доцентом Московского авиационного института Феликсом Зигелем, который, по мнению американского ученого, возглавлял некую советскую сверхсекретную правительственную группу по изучению НЛО. Этот факт взят из книги американского разведчика Эдварда Кайзера, который в свое время имел отношение к проблеме "летающих тарелок" и счел возможным посвятить своих читателей в некоторые тайны деятельности некоторых спецслужб.

Конечно, многим данным, которые преподносит нам "разговорившийся" шпион, мы верить не обязаны, но желание Хайнека познакомиться с Зигелем лично ни для кого не представляет секрета. А то, что Зигель и на самом деле мог иметь отношение к отечественным спецслужбам, вытекает из всей его деятельности на поприще науки. Советские ученые (особенно "выездные"), так же, как и тогдашние валютные проститутки, например, в те времена просто не имели права не сотрудничать с КГБ, и мало кто поверит в то, что такие известные специалисты по изучению вещей, на которые был наложен официальный запрет властей, делали свою головокружительную карьеру у нас в стране только благодаря своему блестящему научному гению. Что-то от них власти, конечно, требовали, и требования эти не могли быть пустяковыми. И если сам Хайнек жаловался на то, что его заставляли скрывать принадлежность рассматриваемых явлений к феномену НЛО, то от наших уфологов никаких жалоб на эту тему никто никогда не слышал. Ни Зигель, ни Фомин, ни Ажажа ни в чем никогда не каялись, никакой вины за собой не признавали, они вошли в Эру Тотального Рассекречивания с гордо поднятой головой и без каких-либо пятен на своей репутации. Ну и конечно же, свои связи с тайными службами они не признавали никогда.

Хотя таким правдоискателям, как Анфалов и подобным ему, известно НАВЕРНЯКА, что без этой связи любая карьера советских уфологов была бы равна абсолютному нулю.

Итак, существует определенное мнение, что отечественная уфология ныне переживает свой закат. По этому мнению, ситуация возвращается к старому: власти снова начинают занимаются уфологической цензурой и прочими штучками, свойственными отсталой социалистической действительности на поприще тотального сокрытия информации. Уважаемых отечественных уфологов, на которых, собственно и держится все отечественное уфологическое движение, сейчас обвиняют в "дружбе" со спецслужбами, в дискредитации всего уфологического движения и прочих, весьма многочисленных, судя по всему, грехах. На первый взгляд все действительно так и есть, но не будем забывать, что сейчас между Америкой и бывшим СССР сложились совсем иные отношения, и угрозы в адрес прижимистых западных демократий облечены в иные, гораздо более пугающие формы. Баланс сил между Востоком и Западом, сложившийся более чем за 70-летнюю историю СССР нарушен окончательно и бесповоротно, и кто может сейчас предугадать, по какому именно пути будет складываться развитие новых отношений в будущем?

Но речь у нас сейчас не о будущем, и даже не о настоящем, а о прошлом. Мы уяснили себе две важные для нашего расследования вещи: во-первых, США и СССР во все времена совместного существования были друг для друга самыми идеальными партнерами, а во-вторых, все уфологи мира (если, конечно, они УФОЛОГИ, а не болтуны из подворотни) просто не имели права не работать на разведку страны, которую они представляли во всемирном уфологическом движении. В таком случае желание американского разведчика (шпиона) Хайнека поближе познакомится с советским разведчиком (шпионом) Зигелем не должно казаться удивительным. Может быть Хрущев и был дураком набитым, но только лишь в той степени, в какой его захотели представить те, кто скинул его с "трона" в октябре 1964-го, да и то, в своих, внутриведомственных, личных интересах. Можно долго спорить о том, а не за дурацкое ли желание объединиться с американцами он поплатился своим тёплым местом, но тогда не стоит игнорировать и тот факт, что буквально нашпигованный американскими суперсекретами Хайнек уже при Брежневе смог свободно приехать в Москву и пожелать встретиться с буквально нашпигованным советскими суперсекретами Зигелем. Встретились они тогда, или не встретились, это уже другой вопрос, интересны сами перспективы такой встречи. Это говорит о том, что либо Хайнек был облечен высочайшим доверием своего американского шпионского руководства, поручившего своему агенту выполнение важной миссии по налаживанию контактов с советскими спецслужбами, либо наоборот — никакими секретами он на самом деле не владел, а приехал в СССР просто полюбоваться красотами нашей Родины и пообщаться со своими советскими коллегами на предмет выяснения перспектив отечественной и всемирной астрономии. Тут вступает в силу еще одно "либо": разведки коммунистов и капиталистов уже давно объединились в одну глобальную сеть, как и хотел того Хрущев, и секреты любого уровня свободно циркулировали по этой сети, а вся история жестокого противостояния ЦРУ, КГБ и им подобных преподносилась (и преподносится) нам с целью скрыть более глобальные секреты, ничего общего с непримиримостью двух политических систем не имеющих.

Глава 4. Последнее предупреждение Кольмана фон Кевицкого

…Вот тут мы и возвращаемся к знаменитому изречению Макартура насчет создании некоего "интернационального фронта" против пришельцев с других планет. При объединенных разведках, как можно предположить с высокой степенью вероятности, просто обязан существовать и Фронт против так рекламируемых уфологами пришельцев, однако власти факт существования этого Фронта пока усиленно замалчивают. Об этом, кроме нашего Анфалова до недавнего времени твердил и один из лидеров международного UFO-движения, руководитель так называемой "Межконтинентальной сети по исследованию НЛО", американский уфолог Кольман фон Кевицкий, автор несомненного шедевра под устрашающим любого "ястреба" названием "Происки Межгалактических вооруженных сил, направленные на порабощение человечества" (неоднократно, кстати, выносившегося им на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, правда, безрезультатно). Кольман, как он сам выражался, "настойчиво досаждал" требованиями заняться проблемами НЛО всем американским президентам от Ричарда Никсона до Билла Клинтона включительно. "И хотя они не очень-то откликались на его призывы, — пишет в своей статье, посвященной Кевицкому председатель Уфологической комиссии Русского географического общества Ю.Райтаровский, — не могли не отдать должное энтузиасту за его приверженность своим убеждениям и невероятную энергию, с которой он их отстаивал".

…Кевицкому, несмотря на всю его энергию и старания, все-таки не удалось выяснить наверняка, существует этот самый Фронт, или не существует. Он так и умер в счастливом неведении, отдав своей идее более половины весьма долгой жизни, зато нашему Ажаже, судя по активности Анфалова, это известно прекрасно. Интернациональный Фронт против вторжения инопланетян был создан еще Зигелем совместно с Хайнеком, причем наверняка задолго до разрекламированной в нынешние времена исторической поездки последнего в Москву. Но власти обеих держав скрывают это от собственных народов. "На сегодняшний день каких-либо положительных подвижек в обществе не наблюдается… — пишет украинский уфолог В. Романченко в своем фундаментальном труде "НЛО и цензура". — К тому, что некоторые уфологи могут "дружить" со спецслужбами и компрометировать уфологию, нужно относиться с пониманием, без бурных эмоций и препирательств друг с другом. Люди — слабые существа и им трудно бороться с Системой. Никто из уфологов не застрахован от того, что завтра не переметнется на другую сторону".

По всей видимости это следует понимать так: назвался уфологом — полезай в разведку (в крайнем случае становись секретным сотрудником, или осведомителем, по-нашему). Причем это относится к уфологам всех стран.

…Мы примерно можем себе представить, чем занимались английская и американская разведки во все времена существования СССР, а теперь пора узнать, чем же на самом деле занималась разведка советская.

"…Разные маменькины сынки и элитарные детки из потомственной номенклатуры рвались в кадры разведчиков, поскольку к этому времени столь героическая профессия стала совершенно безопасной, но по-прежнему высоко престижной и очень выгодной. Проводя большую часть времени на Западе под прикрытием дипломатических паспортов и под крышей разных ведомств от АПН и Аэрофлота до Госконцерта, получая зарплату и деньги на оперативные расходы в валюте, разведчики, балдея от своей сказочной жизни и рискуя разве что быть высланными на родину, занимались за рубежом откровенной "чернухой", порой переводя статьи из открытых западных журналов и посылая их в центр в качестве добытой секретной информации. При этом они легко перевербовывались западными контрразведками, иногда даже не подозревая об этом. В Москву шли такие потоки информации и дезинформации, что обработать ее с помощью тех примитивных средств, которые имелись, было немыслимым". (И.Бунич. "Золото партии").

Очень сильно сказано, и не верится этому с трудом, особенно учитывая отзывы самих американцев и англичан о деятельности своих собственных разведок. Однако наши разведчики не согласны с такой точкой зрения. Бунич — лицо, к разведке отношение не имеющее, он мог и ошибаться, а то и сознательно искажать истину. В нашей разведке все же не одни номенклатурные сынки работали. И не только тупицы, хапуги и предатели. Послушаем же самих чекистов.

"КГБ И ГРУ ВЦЕПИЛИСЬ В ГЛОТКИ ДРУГ ДРУГУ".

Эта строка взята только из одной книги, но ее авторство можно приписать практически любому разведчику-мемуаристу, потому что все они в той или иной степени твердят нам о том, что советские чекистская и военная разведки, не в пример своим западным аналогам, были созданы большевистскими лидерами исключительно для применения в боях, причем в боях жестоких, и не для банальной добычи каких-то там буржуинских секретов, которые буржуины от них скрывать и не думали, а именно для кровавой драки друг с другом. Итог всех этих утверждений был подбит все тем же В. Суворовым. Вот что он написал по этому поводу — довольно просто, емко и исчерпывающе:

"…Монополия чекистской власти может удушить Советскую власть… Но и монополия власти военной тоже может удушить Советскую власть…Пока существуют минимум две тайные организации, ведущие тайную борьбу между собой — можно не бояться заговора внутри одной из них… Но тот день, когда одна организация поглотит другую — станет последним днем для Политбюро".

…Да, советская разведка действовала всегда, и всегда действовала вполне эффективно. Но поле этой деятельности лежало совсем в иной плоскости, нежели добывание иностранных секретов для своей Родины. Внутренние дела каждой страны — это только ее дела. У КГБ и ГРУ был и общий враг — МВД. Карты путала и еще одна тайная организация — Народный контроль. Все эти могущественные структуры были готовы сожрать друг друга, и кто сможет поверить в то, что в создавшихся условиях советская разведка могла вести какую-то эффективную разведывательную работу против буржуев, которые перед коммунистическими правителями и так не скрывали своих секретов?

…То же самое происходило и происходит (правда, в гораздо меньших масштабах) и в противоположном лагере — кто может с этим поспорить? Пули, сразившие в разные времена четырех президентов США, не с Марса прилетели, не из-за океана, и даже не из-за государственной границы. Многих (если не всех) американских президентов пытались лишить жизни именно их собственные недовольные сограждане, организовывая на них покушения, но все эти президенты выкручивались, отделываясь легким испугом. Репутация некоторых из них была подмочена именно благодаря проискам конкурентов. А многие пришли к власти не совсем понятными путями: это тоже борьба за власть, которая при любом режиме — это прежде всего борьба за власть внутри своего круга, а потом уж идеология и прочая пропагандистская шелуха, предназначенная для остальных, ничего не смыслящих в политических делах обывателей. И коммунистические, и западные главари прекрасно понимали, что им друг без друга не выжить, и чем сильнее были идеологические расхождения в политике государств, тем теснее прижимались друг к другу их лидеры. Об этом прекрасно свидетельствует горячее желание Никиты Сергеевича объединить разведки (ближайшие союзники США — англичане или французы — такого, как ни крути, никогда американцам не предлагали), но это только вершина айсберга. Что там на самом деле скрывается в темных глубинах международной политики — остается только гадать.

В этом плане представляет интерес биография уже упомянутого Кольмана фон Кевицкого — прямиком из генерального штаба армии Венгрии (гражданином которой этот будущий уфолог являлся до 1945 года с самого своего рождения), он перемещается в генеральный штаб армии США, затем внедряется в Американский институт аэронавтики и астронавтики, причем став гражданином Соединенных Штатов в самый разгар "холодной войны", одновременно вполне официально продолжает числиться на службе и в коммунистической венгерской армии, получая очередные и внеочередные (!) звания, и надо полагать, зарплату тоже, и тоже ни от кого этого не скрывая. В случае с Кевицким мечта Хрущева, как мы видим, осуществлена без всяких оговорок и условностей. Были и другие, подобные этому "слуге двух господ", и поэтому можно не сомневаться в том, что вся эта уфология была призвана одурачить обывателя, ничего не понимающего в политике, по крупному. Понятно, что и Хайнек, и Зигель стали УФОЛОГАМИ только после того, как какое-то время поработали на разведку. Координатора УКУФАСа Антона Анфилова трудно заподозрить в научной некомпетентности, но его стенания по поводу гонений на отечественную уфологию можно расценивать только как отчаянный вопль оттесненного от кормушки. Ему просто не повезло — он проспал передел власти в новом государстве, и теперь ему приходится пенять только на себя. Неизвестно, как поведут себя в изменившихся условиях западные капиталисты в лице своих лидеров-американцев, но конец всей этой уфологии, способной растянуться на века и даже тысячелетия, может быть только один — пришествие настоящих пришельцев с других планет.

А вот что будут из себя представлять эти пришельцы на самом деле, не предскажут нам сейчас никакие уфологи на свете.

Книга 5. Тайны международного шпионажа, или шпионские истории

Дела давно минувших дней

Перед вами книга, материал к которой собирался из совершенно разных источников много лет. Не все эти источники бесспорны, некоторые даже неправдоподобны, но, как говорится, цель оправдывает средства — книга получилась, она интересна и даже, можно сказать, необходима желающим понять суть некоторых событий, составляющих историю “шпионства” ушедшего столетия. В конце концов вся историческая наука основывается на источниках, которые по большей части создавались людьми заинтересованными, и кто может сейчас с точностью сказать, что именно в нашей “рукописной” (не говоря уж об устной) человеческой истории достоверно, а что нет — порой самая настоящая фальшивка выглядит более чем правдоподобно, а истина настолько фантастична, что не воспринимается всерьёз даже самым информированным знатоком. Тогда-то и множатся всякие версии одного и того же события, и приверженцы каждой из этих версий, руководствуясь своими собственными соображениями, извращают историю настолько, что превращают ее в самое настоящее болото, в котором, в свою очередь, размножаются всяческие миазмы откровенно зловонной дезинформации. Итог сей “эволюции” неутешителен — напрочь испорченные учебники истории, по которым подрастающее поколение ориентируется, выбирая варианты собственного мировоззрения, и тогда уж пенять совершенно не на кого, потому что и сами составители порой не имеют совершенно никакого представления о том, откуда вся эта история берет корни, и куда в конечном итоге движется…

И тем не менее настоящего исследователя никогда не пугает обилие вариантов. И он никогда не будет брать под сомнение какой-то один источник, даже если его опровергают множество других, гораздо более, на вид, достоверных. История богата примерами, когда “гадкий утенок” истины обретал крылья и восставал из обструкции, во мгновение ока разрушая казавшиеся прежде такими незыблемыми бастионы устоявшихся представлений. Особенно много таких “бастионов” пало в последнее время в связи с известными переменами в бывшем СССР во второй половине прошлого десятилетия, но это вовсе не значит, что за последние годы были раскрыты все тайны. Многое запуталось еще больше, и не без сознательной “помощи” профессиональных фальсификаторов, которые порой и сами верят в то, что выдумывают, но зачастую действуют ради сиюминутной выгоды. Безотрадное положение сложилось практически на всех направлениях исторической науки, и история международного шпионажа, пожалуй, пострадала наиболее сильно.

…Имя Маты Хари стало нарицательным не только по отношению к разведчикам всех мастей, но мало кто даже из специалистов до недавнего времени мог даже подозревать, что эта личность к истории всемирного шпионажа могла иметь отношение не просто отдаленное, а вообще никакое, являясь обыкновенной проституткой-выскочкой, ставшей банальной жертвой своих более могущественных конкуренток. Легендарный Рихард Зорге, много десятилетий считавшийся самым главным советским разведчиком, своей деятельностью гораздо больше пользы, скорее всего, принес американцам, предоставив прекрасный повод президенту Рузвельту расправиться не только с “подвернувшейся под руку” (или скорее “под ногу”) Японией, но в первую очередь с главным своим врагом — Британской империей. Что до “обросшего славой” Клауса Фукса, якобы виртуозно укравшего у того же Рузвельта из под самого носа секрет атомной бомбы, то ныне эта личность предстала перед нами самым настоящим козлом отпущения — почти “доказано” уже, что Рузвельт подарил этот секрет своему самому задушевному приятелю Сталину еще до того, как Фукс вообще узнал о существовании практической возможности расщепления ядра атома. И пусть кто-то вопит о том, что современные версии — также всего лишь ВЕРСИИ, но не следует забывать о том, что эти НОВЫЕ ВЕРСИИ пользуются среди сегодняшней любознательной публики гораздо большей популярностью, нежели старые, давно всем надоевшие. Вполне возможно, что лет через тридцать окажется, что никакой Маты Хари в природе не существовало, а ее образ являлся чисто собирательным, наподобие юлиан-семёновского Штирлица-Исаева, что Рихард Зорге — псевдоним высокопоставленного японского самурая-провокатора, предоставившего простаку-Гитлеру некие “достоверные” данные, заставившие последнего вторгнуться в пределы Советского Союза в самый неподходящий для Сталина момент, а Клаус Фукс был не советским шпионом, а американским, и украл бомбу не у Рузвельта, а у Сталина в пользу первого еще до войны. Разницы между всеми этими версиями нет совсем никакой — наиболее здравомыслящими журналистами уже давно подмечено, что всё в мире происходит не так, как необходимо для человеческой истории, а именно так, как того хочет в определенный момент оплачивающая газетную информацию публика.

И на самом деле — что в наше суматошное время есть историческая истина? Кто эти люди, которые выдают себя за ученых исследователей-историков и ломают копья, пытаясь доказать что-то, что в никаких доказательствах по большей части не нуждается? Почему практически любая “непреложная” историческая истина подвергается коренной ревизии каждую тысячу, сотню, а то и десяток лет? Однозначно верных ответов на эти вопросы нам не сформулировать, учитывая изменчивость представлений всего человечества не только на окружающий его мир, но и на собственную историю. В таком случае остается разве что принять на вооружение такое знакомое всем понятие, как АЛЬТЕРНАТИВА.

Научное понятие этого термина таково: альтернатива — это необходимость выбора одной из двух или нескольких взаимоисключающих возможностей. К исторической науке альтернатива, по мнению некоторых наиболее трезвых специалистов, подходит более всего, принимая во внимание царящий в умах потребителей массовой культуры разнобой и невозможность стопроцентного доказательства какого-либо варианта исторической истины предвзятыми в своем подавляющем большинстве учеными-историками. Все в мире, как известно, относительно. Не составляет счастливого исключения и проблема “дел минувших дней”. Если разложить все версии какого-то одного исторического события по полочкам, классифицировать их не по правдоподобности, а исключительно по типам и категориям, сохраняя, так сказать, историческую объективность, то получится весьма интересная картина: из зловонного болота наша история в один прекрасный миг превратится в цветущий сад, и тогда весьма определенно можно говорить о самом настоящем историческом Эдеме, где и волки будут сыты, и овцы целы. Каждый из обитателей этого Эдема сможет выбрать плод себе по вкусу, и даже если и возникнут какие-то трения между приверженцами отдельных версий, то это будет выглядеть не столь принципиально, как если бы доминировала какая-либо одна идея. Альтернатива тем и хороша, что позволяет рассматривать историю не как свершившийся факт, заключенный в позолоченный мавзолей и выставленный на обозрение праздным зевакам забальзамированный труп дряхлого старца, вокруг которого циркулируют претендующие на правдоподобие сплетни и слухи, а как вечно свежую и прохладную струю родниковой воды — кому от этого станет хуже, кроме тех, которые спят и видят, как бы половчее присвоить себе все достижения человеческой цивилизации, не сильно при том напрягаясь?

Но вернемся на землю. Альтернативная история как была, так и остается уделом исключительно так называемой “желтой прессы”, а так называемые “серьезные историки” успешно держат оборону, поворачивая историю только в им выгодное русло. Самое интересное, что некоторые такие историки предпочитают даже допустить происхождение человека не от обезьяны, а от Адама и поверить в весьма многообразные (и столь же бездоказательные) библейские чудеса, чем акцентировать свое внимание на более тщательном изучении наиболее принципиальных моментов человеческой истории, и в частности — истории международного шпионажа. В последнее время и в среде самих “апологетов истины” нет общего мнения на такие вопросы, как результаты воздействия деятельности разведки на основные политические решения за последние 100 лет — один всезнающий “мэтр” утверждает, например, что советская разведка была лучшая в мире, другой это отрицает, противопоставляя гитлеровскую, третий — японскую, а четвертый уверенно заявляет, что против американского ЦРУ не попрут все разведки мира вместе взятые. И при этом ни один из этих знатоков и не подозревает, что в своих исследованиях пользуется исключительно данными, принципиально ничем не отличающимися от данных, использующихся презираемой ими “желтой прессой”. Как можно догадаться, не напрягая излишне собственного воображения, отдельно взятая историческая истина, как и отдельно взятый закон математики, к примеру, не может иметь множественного толкования, и каждый, кто утверждает, что он умнее и сообразительнее своих коллег, рискует попасть в разряд самых откровенных фальсификаторов. Вот тут и следует приступить к рассмотрению некоторых особо показательных примеров.

Широко ныне известный певец нашей отечественной военной разведки (ГРУ), бывший советский шпион Виктор Суворов, в одном из своих замечательных трудов утверждает, что гитлеровская разведка была самой бездарной разведкой во все времена, мало того, он подкрепляет эти свои утверждения убийственными доказательствами. Думающий человек, изучив даже малую часть этих доказательств, придет к аналогичному выводу, но тем не менее после этого в мире всё равно останется немалое количество дураков, которые и не подумают принять очевидное, а будут изучать доказательства, приводимые в своих эпохальных мемуарах другим “историком”, бывшим начальником управления шпионажа и диверсий службы безопасности СД третьего рейха — небезызвестного Вальтера Шелленберга. Эти доказательства, конечно же, также убийственны, как и доказательства Суворова, но доказывают они совершенно обратное утверждаемому одним из лучших отечественных (невзирая на иноземное гражданство) историков-аналитиков последнего десятилетия. И пусть твердят, что недобитому фашисту вряд ли можно доверять хоть в чем-то, но все же непонятно, на каких основаниях “беженец” Виктор Суворов может считаться компетентнее и честнее Вальтера Шелленберга? Если уж сравнивать до конца, то Шелленберг, в отличии от Суворова, клятвопреступником не был никогда, и на официальной лжи его не смогли уличить даже безответственные в своих утверждениях журналисты. Из этого не следует, конечно, что шпиону-перебежчику меньше веры, но отвергать версии нациста, честно пострадавшего за идею (пусть и ужасную), тоже не годится.

Другой пример взят из совсем иной оперы, но он также показывает, что материалы, которые представляют нам некоторые компетентные (по словам других компетентных) историки, могут быть сфабрикованы по тем же рецептам, какие применяют и фальсификаторы из “желтой прессы”. Имена советских биологов-генетиков Н.И.Вавилова и Т.Д.Лысенко известны не только специалистам-агрономам, но и более-менее образованным людям. Несколько меньшее число любознательных прекрасно осведомлено об основных причинах, побудивших этих двух крупных в своей “епархии” ученых скрестить шпаги в защиту двух разных, хотя и одинаково верных (на то время) концепций “наследственности, изменчивости и видообразования организмов а также биологических основах селекции растений”. Тогда победило учение Лысенко, и с тех пор оно использовалось в народном хозяйстве без малого треть века, пока до генетики не добрался “разоблачитель сталинских преступлений” Никита Сергеевич Хрущев. Пострадавший от Сталина Вавилов был реабилитирован (правда, посмертно), Лысенко же пострадал от Хрущева и был “уволен без выходного пособия”, а его так называемую “лысенковщину” объявили вредной для советской науки ересью. Это помешало, правда, разоблачить “сталинского прихвостня” до самого конца и посадить в тюрьму, и про чудеса дедушки Мичурина (на революционных опытах которого Лысенко и создал свою теорию) учителя в школах рассказывали своим любознательным и восприимчивым к любым идеям ученикам еще несколько десятилетий спустя после разоблачения “вредителя”. Да, “лысенковщина”, по мнению многих светил с мировым именем, нанесла огромный вред советской генетике, но, спрашивается, почему такие же самые светила прошлого столько десятилетий считали ее истиной в первой инстанции? Почему потребовалось вмешательство не природы, а политиков (причем политиков не высшего, можно сказать, пошиба), чтобы выяснить, что доминировавшая десятилетия подряд теория (научная версия) в корне неверна, и каким таким образом социалистическое сельское хозяйство, развивавшееся столько времени по “неправильным” законам, вообще дожило до наших дней?[180] И кто даст гарантию, что в один прекрасный момент не окажется, что оба учения — и Вавилова, и Лысенко — совершенно безосновательны, и какой-нибудь агроном Иванов или Петров обрушит на нас третью, “наиболее правильную” версию, которая с помощью заседающего в правительстве Сидорова (которому Иванов или Петров приходится приятелем, или даже родственником) будет тут же принята в качестве официальной, а с ее противниками поступят точно также, как в свое время с предшественниками чересчур талантливого агронома, возмечтавшего стать “патриархом отечественной науки”?

Приведенные примеры показывают, что историческая истина так же изменчива, как и синее море в бурном океане, что очень часто события, отстоящие от настоящего времени буквально на дни, часы и даже минуты не имеют однозначной трактовки, а то и вовсе преподносятся в совершенно ином не только качестве, но и воплощении. Кто сейчас сможет даже приблизительно сказать, что именно произошло в Баренцевом море в 200 милях севернее Мурманска 14 августа 2000 года? Кто сейчас заявит под самой страшной клятвой на свете, что в точке с координатами 69*40” с.ш. и 37*35” в.д. на морском дне на глубине 100 метров до недавнего времени лежала атомная субмарина именно под названием “Курск”? И кто сможет дать свою собственную голову на отсечение, что именно в тот день и именно в том месте ВООБЩЕ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИЛО? Все данные, которыми оперируют “наиболее осведомленные” информаторы, имеют свойство самых настоящих ВЕРСИЙ, и каждая из этих версий имеет право на существование, хотя по большей части среди них истины может и не оказаться. Вполне возможно, что этой истины никогда не узнают даже те, кому по должности она обязана открыться прежде всего. И тем не менее ни одна из версий, коли уж она возникла, не может отвергаться какими бы то ни было “мыслителями”, пока ее несостоятельность не будет доказана фактами, не способными вызвать сомнения даже у самого отъявленного скептика. И пусть этот скептик окажется банальным идиотом, но не будем забывать, что даже у банального идиота имеется соображение, хоть и примитивное, но с помощью которого он вполне способен различать более-менее заметные противоположности.

Итак, уяснив себе, что понятия “научные круги” и “желтая пресса” — всего лишь два разных наименования одного и того же явления, можно перейти наконец к изучению материалов по темам, которые издавна считаются наиболее подверженными фальсификации. Каждый шпион, выйдя в отставку или перебежав во вражеский стан, считает за прямую обязанность настрочить том, другой, а то и целую серию так называемых “мемуаров”, которые, по общему мнению заинтересованных “специалистов”, являются всего лишь разновидностью рассказов капитана Врунгеля или барона Мюнхгаузена. Примечательна в этом плане история бывшего советского шпиона Олега Калугина, который в 1993 году угодил в английскую тюрьму за соучастие в убийстве болгарского писателя-иммигранта Эмиля Маркова, совершенного якобы по приказу КГБ. Поводом для обвинения Калугина послужили его собственные мемуары, однако бывший шпион отвертелся от наказания, заявив, что вся его писанина — сплошная выдумка с целью подзаработать. Какое отношение останется у любознательного читателя к ценности этих “мемуаров”, можно себе только представить, однако сочинения обиженного на Советскую власть по-прежнему пользуются невероятным коммерческим успехом. Невероятно, но это факт — всякая информация, даже на самые, казалось бы, серьезные темы, ценна не столько содержанием, сколько выгодной формой. В этом случае Калугин выступил не как очевидец или участник событий, а как весьма искусный беллетрист, создатель популярных боевиков на уровне знаменитого сочинителя Яна Флемминга.[181] И хотя он прилюдно об этом заявил, рассказанные им истории о “злодеяниях” КГБ вошли практически во все учебники для повышения квалификации и расширения кругозора начинающих современных шпионов.

В данной книге вы найдете истории, которые если и были кем-то когда-то сочинены, то опровергнуть их практически невозможно по той самой причине, что на них не существует “компромата” — они взяты из источников, которые сами в свою очередь, по замыслу неизвестных авторов, должны были послужить в качестве этого же самого “компромата” на другие события, широко известные общественности. Более того — эти истории настолько прекрасно вписываются в общую картину мировой истории, что даже самый заядлый разоблачитель всяческих мифов сто раз подумает, прежде чем решит попытаться подвергнуть сомнению заложенные в них факты. Это, конечно, не говорит о том, что истории эти достойны занять место в каких бы то ни было учебниках, но выбирая во что верить, любой здравомыслящий потребитель исторической информации отнесется к предложенному материалу с определенным интересом. В любом случае ему больше просто ничего иного и не останется.

Часть 1. История с филателией

Перед вами история, которая с равным основанием может считаться и шпионской, и филателистической. В среде филателистов эта история получила хождение еще в незапамятные, можно сказать, времена, и долгое время служила эталоном, по которому оценивались прочие преступления на ниве филателии. К истории шпионажа она до определенного времени не имела совсем никакого отношения, но один за другим стали раскрываться секретные архивы, и выяснилось, что филателистическая окраска этой истории — самая настоящая шапка-невидимка, скрывающая в себе чисто шпионское нутро. Вообще-то шпионаж — вещь, в чистом виде никогда не существовавшая,[182] и почти всегда маскирующаяся более заурядными аспектами человеческих и общественных отношений и проблем. Чаще всего шпионские истории используются сочинителями детективных романов, чуть реже — любовных, в данном случае пришлось прибегнуть к услугам филателистической науки. Так что необычный окрас этой истории не должен сбивать читателя с толку — эта самая настоящая шпионская история, под какой бы личиной она не подавалась.

Глава 1. Гавайи, два цента

…Итак, дело происходило в 1892 году, а точнее — 12 июня. В тот день на своей парижской квартире был найден задушенным некий Гастон Леру, богатый рантье, и следователь криминальной полиции Жюль Массар, пытаясь разобраться в этом убийстве, быстро зашел в тупик: он никак не мог выяснить мотивы преступления. Дело в том, что в доме богача вроде бы ничего не пропало, все вещи, деньги и драгоценности, которыми буквально был набит дом, были на месте. Немного поразмыслив над открывшимися обстоятельствами, Массар сделал выводы, что грабителя интересовала только одна какая-то вещь, о существовании которой скорее всего знали только двое — убитый и убийца.

Вооруженный этим соображением, полицейский обыскивает квартиру более тщательно, чтобы наткнуться хоть на какое-то упоминание о похищенной вещи, и случайно обнаруживает альбом почтовых марок с полной описью коллекции, который был спрятан в потайном отделении книжного шкафа. Опросив некоторых знакомых убитого, Массар узнал, что Гастон Леру был страстным коллекционером, и в отличии от своих коллег интересовался исключительно марками экзотических стран.

…Массар не был филателистом, но все же был немного знаком с миром почтовых марок, и потому, тщательно изучив опись коллекции, обнаружил, что из альбома исчезла одна из марок Гавайских островов, выпущенная почтовым ведомством этой страны еще в 1851 году. Детектив мигом сообразил, что марка эта, по всей вероятности, настолько ценна, что вполне может подвигнуть на убийство. И на самом деле, пообщавшись с филателистами, полицейский выяснил, что пропавшая марка является огромной филателистической редкостью, потому что существует в одном-единственном экземпляре. Речь идет о негашеном экземпляре первой в истории гавайской почты марке достоинством в 2 цента — в то время, как гашеные экземпляры сохранились в некотором количестве, чистый двухцентовик стал самым настоящим уникумом,[183] а соответственно цена на него на филателистическом рынке может быть установлена именно такая, которую будет готов заплатить за нее любой богатый коллекционер.

Массар, не теряя времени, стал наводить справки у всех парижских марочных торговцев, но убийца никому из них пропавшую марку еще не предлагал. Тогда он начал соображать дальше, и наконец подумал о том, что марка могла быть похищена вовсе не для перепродажи — в противном случае вряд ли бы убийца не соблазнился бы драгоценностями, которые в квартире Леру лежали открыто. Украсть марку, подумал Массар, мог только такой же коллекционер — не иначе, и в таком случае ее следы на филателистическом рынке искать совершенно бессмысленно. Следователь снова стал опрашивать филателистов насчет того, кто мог быть заинтересован в приобретении драгоценных “Гавайев” больше всего, и тут впервые всплыло имя некоего Гектора Жиру.

Гектор Жиру был богатым парижским коммерсантом, еще более богатым и респектабельным, чем сам Леру. К тому же оба богача были добрыми друзьями, но Массар уже отбросил прочь всякие сомнения — Жиру, также как и Леру, был страстным коллекционером марок всяких экзотических стран, а инспектор из своей богатой практики прекрасно знал, на какие злодейства порой способен одержимый коллекционер, лишь бы заполучить вожделенный предмет в свою коллекцию. Правда, у Массара не было вообще никаких доказательств того, что Жиру был именно одержимым коллекционером, но добыть такие доказательства полицейскому необходимо было прежде всего. Или же распрощаться с мыслью уличить убийцу в совершенном преступлении.

Итак, следователь Массар решил пойти ва-банк. Несколько недель он посвятил изучению филателии и некоторым особо необходимым навыкам начинающего коллекционера. Затем на каком-то филателистическом празднике он познакомился с Жиру, представившись ему провинциальным собирателем марок, и сказал коммерсанту, что приехал в Париж специально для того, чтобы увидеть знаменитого мсье Жиру и почтительно просить его поделиться секретами филателии. Мэтр Жиру был польщен. Первая часть плана была выполнена, и вскоре скромный провинциал и блестящий парижанин стали неразлучными друзьями.

…Однажды полгода спустя почтительный “ученик” завел разговор о различных филателистических редкостях и как бы невзначай упомянул о первой марке Гавайских островов. С жаром провинциала он стал утверждать, что в каталогах допущена ошибка, и негашеного экземпляра данного двухцентовика вообще уже не существует. Сначала Жиру не возражал, но затем, умело втянутый в дискуссию хитрым сыщиком, позволил себе усомниться в такой непонятной осведомленности оппонента. Массар, почувствовав, что наживка может вот-вот сработать, принялся умело играть на самолюбии филателиста. Он заявил, что если бы чистый экземпляр “Гавайи, 2 цента” существовал на самом деле, то об этом стало бы известно марочным торговцам, тогда как от них до сих пор не поступало никаких сведений. Много чего еще наговорил законспирированный полицейский уязвленному Жиру, но наступил момент, когда тот не выдержал и достал альбом с заветной маркой.

“Ученик” был поражен. Он давно ждал этого момента, но тот все равно наступил слишком неожиданно. На репродукции марка выглядела не так впечатляюще, как в оригинале, но Массар, далекий от филателии как от вида искусства, поневоле залюбовался ею, однако тут же спохватился и поинтересовался у Жиру, давно ли эта марка у него? Наверное, мсье Жиру выложил за сей уникум баснословную сумму денег? А может быть, как это ни трудно предположить, мсье Жиру нагло обманули и вручили весьма тонкую подделку?

Легенда гласит, что страшно возбужденный Гектор Жиру тут же доказал инспектору подлинность марки, а затем сказал, что купил ее несколько лет назад. “Впрочем, вы все равно не поверите, — добавил он, — Я к вашим услугам. Да, Леру не хотел продать мне марку ни за какие деньги, и потому я задушил его…”

…До нас дошли сведения, что на суд над убийцей собрался весь Париж — ведь мсье Жиру был любимцем “высшего общества”. Перед тем, как выслушать смертный приговор, он сказал:

— Я догадывался, кто он на самом деле, мой ученик. Но я не мог не похвастать, что ЕДИНСТВЕННЫЙ В МИРЕ экземпляр негашеных “Гавайев” имеется только у меня!

Гектора Жиру на этом громком процессе защищал один из лучших адвокатов Парижа — Пьер Гурльт. Гурльт говорил о том, что его подзащитный убил мсье Леру в припадке умоисступления, и потом искренне лил слезы над могилой друга, а еще он уверял достопочтимую публику, что обвиняемый — примерный семьянин, очень любит комнатных собачек, всегда честно ведет свои дела и вообще один из уважаемых членов общества… Дамы лили слезы, расчувствовался и сам судья, но закон есть закон, и потому незадачливому обладателю уникального клочка бумаги пришлось получить по заслугам. Эта история терзала умы и сердца любознательной публики более ста лет, пока не выяснились новые обстоятельства, заставившие взглянуть на все это дело совсем с другой стороны. И в итоге оказалось, что…

Впрочем, все по порядку.

Глава 2. Появление двойного агента

Для начала желающему узнать истинную подоплеку приведенной выше истории следует уяснить себе одну немаловажную для нашего расследования вещь — многие детали этой истории выдуманы и “выпущены в свет” известным французским писателем-детективщиком, автором знаменитого романа “Убийство в Желтой Комнате” Гастоном Леру, а имена персонажей “в оригинале” были совсем другими. Но после смерти Леру произведение о “филателистическом убийстве” почему-то забыли включить в собрание его сочинений, а по свету стала гулять “весьма достоверная” байка о каком-то “однофамильце” писателя, убитом якобы из-за весьма ценной марки. Опровергать эту байку никто не спешил, все вышло наоборот, рассказ о мытарствованиях “гавайского уникума” вскоре заполонил все филателистические издания в качестве убедительного примера той фантастической силы, с которой воздействуют почтовые марки на некоторых особо азартных и неустойчивых в моральном плане коллекционеров. Спору нет, некоторые почтовые марки на некоторых не вполне уравновешенных коллекционеров и на самом воздействуют с поистине фантастической силой, но вряд ли более-менее здравомыслящий человек поверит в то, что на этой почве сходят с ума по-настоящему. С ума можно сходить только из-за денег, которые сулят эти марки, между тем как вымышленный “Гастон Леру” проявил верх немыслимого безумства, совершив преступление, которое “имеет право на жизнь” исключительно на страницах захватывающих романов или на экранах кинотеатров.

Вторая неувязка, которая делает “этюд” Гастона Леру (писателя, имеется в виду) неправдоподобным, заключается в том, что в 1892 году, согласно английскому филателистическому журналу “Gibbons Stamp Weekly”, негашеных гавайских “двухцентовиков” в мире насчитывалось не менее трех десятков (а то и втрое больше, судя по данным некоторых других, хотя и менее компетентных изданий), и цена за каждый экземпляр не была баснословной — в каталоге известного филателистического магазина “Golden Stamp” значилось всего 160 фунтов стерлингов — знаменитый “Голубой Маврикий”, к примеру, по тому же каталогу стоил тогда более чем в сто раз дороже! Из-за такой “заурядной” почтовой “редкости”, сами понимаете, пойти на преступление мог только отчаявшийся маньяк-сумасброд, но никак не уважаемый член парижского общества, который к тому же очень любил комнатных собачек.

И третье. С этим самым “гавайским двухцентовиком” связана история более зловещая, чем какое-то банальное убийство на почве “крайне выраженной филателифилии”. И деньги в этой истории играли далеко не первую роль. Можно даже сказать, что они не играли совсем никакой роли, если не считать оплаты услуг некоторых действующих лиц. Ведь дело происходило во Франции, и в те самые времена, когда между французами и немцами, самыми заклятыми врагами со злопамятного 1870 года, когда на Францию императора Наполеона III обрушился “карающий меч” в виде безжалостной прусской армии, существовали такие непримиримые отношения, которые служили самой идеальной питательной средой для всякого рода шпиономании и злоупотреблений в чиновничьей среде обеих стран — и побежденной, и победившей.

…Ровно два года спустя после раскрытия преступления, совершенного Гектором Жиру, путем убийства своего приятеля завладевшего редкостным экземпляром экзотической почтовой марки, во Франции начал раскручиваться политический скандал, впоследствии известный как “дело Дрейфуса”. Прямого отношения к нашей истории это “дело” не имеет, однако оно как нельзя лучше символизирует многие социально-политические процессы, происходившие в тогдашнем французском обществе, и которые явились одной из причин появления так называемого “дела Жиру”. Ненависть рядовых французов к обложившей их непосильной контрибуцией Пруссии была так велика, что позволила французской аристократии под шумок обделывать свои собственные делишки, которые в рамки закона зачастую не то что б не укладывались, а и вовсе эти рамки игнорировали вместе с самим законом.

Главным героем намечающегося исторического расследования является некий Жак Ленуар, отставной унтер-офицер французской армии, к которому летом 1890 года обратился парижский агент германской секретной службы Юрген Блюм с предложением пошпионить в пользу Германии. Блюм прекрасно знал, что и кому предлагал, так как Ленуар, обремененный многочисленной семьей, находился в так называемой почетной отставке, не предполагающей выплаты хоть какой-нибудь пенсии, и потому француз, что называется, шлялся по Парижу и без дела, и без денег, и даже без всяких перспектив. Немец предложил Ленуару выгодное дело, и тот без всяких раздумий согласился, даже не скрывая от агента, что предложение Блюма — это его последняя надежда выкарабкаться. Блюм мог быть доволен — француз “клюнул”, но он тогда еще не мог предполагать самого неприятного для себя во всем этом деле — это того, что Ленуар нуждался в деньгах настолько сильно, что щедрый немец играл в родившемся в его голове плане далеко не ведущую роль.

На следующий же день после знакомства с Блюмом Ленуар написал военному министру Франции письмо, в котором детально изложил сказанное немецким агентом и внес предложение использовать немца для дезинформации тех, кто этого немца послал, а также — чем черт не шутит — попытаться использовать информацию, которую удастся у немца получить. После этого он собственноручно отнес письмо в министерство и стал терпеливо ждать ответа.

Ответ последовал без проволочек. Начальник французского генерального штаба генерал Франсуа Буадефр, на рассмотрение которого тотчас передали послание Ленуара, прекрасно знал, что Блюм является одним из лучших и опасных германских агентов во Франции, и потому быстро сообразил, что у французского унтер-офицера действительно на плечах голова, а не подставка для шляпы. Если Ленуар сумеет завоевать полное доверие Блюма, размышлял Буадефр, тогда с немцами можно начать вести действительно интересную игру, которая может увенчаться в итоге новым, более головокружительным витком карьеры самого генерала. Он вызвал Ленуара и после недолгого собеседования сообщил ему, что записывает его в “отдел статистики” при генеральном штабе и отныне “двойному” шпиону будет идти приличное жалование.

Это было как раз то, чего добивался Ленуар: отныне он получил шанс избавиться от надоевшей уже нищеты. Двойной оклад — и от французского командования, и от немецкого — позволял изобретательному “предателю” жить припеваючи. Однако новоиспеченный агент должен был вызвать полное доверие немца, для чего ему следовало поставлять ему именно ту информацию, которую от него ждали. Блюм немедленно после вербовки буквально засыпал своего нового информатора всевозможными анкетами: немцев интересовали в первую очередь мобилизационные планы и планы французских укреплений на франко-германской границе, а также схемы вооружения, разработанного и проверенного, но еще не введенного в строй, и потому грозящего стать неприятным сюрпризом для немецкой армии в случае нового вооруженного конфликта. Было в тех анкетах также много других важных вопросов относительно французских военных секретов, и потому вскоре почти все сотрудники Второго бюро французского генерального штаба (разведки) были привлечены к сочинению ответов, способных заинтересовать немцев.

Однако при всем при этом игра, затеянная французами, могла в любой момент обернуться против них самих. И хотя “донесения”, которые Ленуар передавал Блюму, перед этим неизменно представлялись на одобрение лично начальнику генерального штаба, в них наряду с дезинформацией содержалось и немало верных сведений, иначе немцы очень быстро распознали бы подделку и предприняли свои контрмеры. Все это попахивало самой настоящей изменой невзирая на цели, с которыми дело затевалось, и в случае утечки информации “на сторону” (то есть за пределы разведывательного ведомства), любой из этих “игроков” (а то и все сразу во главе с начальником генерального штаба) мгновенно могли быть привлечены к суду на основании старого, но грозного французского закона о выдаче конфиденциальных документов, касающихся национальной обороны, иностранной державе.

Впрочем, это вовсе не беспокоило тогда французскую разведку. Игра хоть и была опасна, но стоила свеч, потому что, как написал впоследствии Ленуар в своих мемуарах, он передал своим соотечественникам немало ценных сведений о системе и целях немецкого шпионажа во Франции, чем помог до известной степени противостоять этому самому шпионажу своей контрразведке, и попутно выведал (в основном путем анализа поступающих анкет) многие военные секреты Германии, чем облегчил работу французской разведке.

Глава 3. Шантажист поневоле

…Три года продолжалось “сотрудничество” Жака Ленуара с Юргеном Блюмом, покуда вдруг к Франсуа Буадефру не поступили сведения, что унтер-офицер работает вовсе не на французскую сторону, а на германскую. Одному из агентов контрразведки совершенно случайно удалось перехватить зашифрованную депешу Ленуара, адресованную не Блюму, а самому Максу фон Шварцкоппену, германскому военному атташе в Париже. Также совершенно случайно эту депешу удалось расшифровать, и французская контрразведка с неприятным удивлением узнала, что Ленуар, на услуги которого за три года и вообще на всю “контршпионскую” затею с его участием были ухлопаны поистине астрономические средства, являлся одним из самых эффективных агентов злейшего врага Франции — Германии. В расшифрованной депеше содержались исчерпывающие сведения о новейших французских корабельных 340-мм орудиях, которыми должны были быть оснащены четыре только что построенных и введенных в состав флота броненосца типа “Тулуза”…

Только тут начальник генерального штаба Буадефр осознал, в какое дерьмо вляпался, затеяв эту всю возню, и увидел опасность, которая ему грозила в связи с разоблачением Ленуара. Тщательно все взвесив, он приказал ликвидировать “двойного агента”, но Ленуар каким-то образом пронюхал о готовящемся покушении и при встрече с Буадефром предупредил его, что б не вздумал рыпаться, иначе материалы, касающиеся “игр” с немецкими генштабом попадут прямиком в прессу, причем не только во французскую. Впервые в жизни всемогущий генерал почувствовал себя одураченным, и кем — несчастным унтер-офицером, который за три года до этого буквально умирал с голоду без средств к существованию. Однако делать было уже нечего — шантажист выбрал самый подходящий для своих угроз момент: именно в это самое время происходили некоторые замещения командного состава в военном ведомстве, и Буадефру подобная реклама абсолютно не была нужна. Он ограничился тем, что приказал провести тщательное расследование с тем, чтобы выяснить источники поступающей к Ленуару секретной информации.

Выйти на эти источники французской контрразведке, к немалому удивлению Буадефра, не удалось. К тому же Ленуар упрямо твердил о своей непричастности к утечке действительно секретных данных, заявляя, что его просто-напросто подставили, и утечку следует искать в самом ближайшем окружении генерала. Сначала Буадефр не поверил ему, но после того, как секретной службе удалось перехватить еще две депеши с не менее убойным содержанием, к отправке которых Ленуар не мог быть причастен по причине своего заключения в парижской военной тюрьме на улице Шерш-Миди, в душу генерала закралось сомнение. Он подверг тайной проверке своё окружение, и остановился на одном кандидате — это был сотрудник генерального штаба майор Гектор Жиру, который за год до описываемых событий вернулся с Гавайских островов, где исполнял обязанности военного атташе Французской республики.

…Возвращение Жиру во Францию было связано с оккупацией Гавайских островов американцами, которые свергли королеву Лилиукалани и провозгласили марионеточную республику во главе с проамерикански настроенным президентом Эльми Дали. Американцы выслали Жиру, которого подозревали в шпионаже в пользу Германии, имевшей на Гавайские острова свои виды, но во Франции эти подозрения не распространились, потому что у бывшего атташе оказались хорошие связи в правительстве, дополненные блестящим послужным списком.

Для Буадефра положение становилось угрожающим вдвойне: Жиру был посвящен в гораздо большие тонкости “игры”, чем Ленуар, а потому был не в пример более опасен, нежели унтер-офицер. На счастье, Жиру был, несмотря на свое довольно высокое положение, человеком весьма недалеким и напыщенным сверх всякой меры, что облегчало наблюдение за ним, к тому же у генерала было несколько серьезных единомышленников — профессиональных контрразведчиков, специалистов в своем деле, которые к тому же ради сохранения необходимой секретности были готовы на все. Жиру, правда, затаился после перехвата депеш, которые вовсю постарался приписать Ленуару, но после некоторой проверки его деятельности, организованной в тайне от многих других работников контрразведки, генералу стало ясно, что его помощник в списке подозреваемых должен стоять именно под № 1.

Так как к Жиру было трудно подступиться с любой стороны, принимая во внимание щекотливое положение, в котором оказалось всё Второе бюро французского генерального штаба, Буадефр решил не торопиться и выждать. “Игра” с немцами посредством “двойного агента” Ленуара становилась бессмысленной, но так как теперь следовало во что бы то ни стало решить внутреннюю проблему, Ленуару придавалось особое значение. Его выпустили из тюрьмы, не сообщив, однако, истинных причин освобождения, и генерал принялся разрабатывать комбинацию, которая была призвана убить, так сказать, двух зайцев сразу. Честно говоря, Буадефр не до конца верил в непричастность своего “двойного агента” к германскому шпионажу во Франции — Ленуар имел доступ кое к каким французским военным секретам, которые немцев не заинтересовать не могли никак, и хотя у них во французском генеральном штабе имелся более сильный агент (Гектор Жиру), но Ленуар мог быть им необходим хотя бы для перепроверки некоторых сведений, поставляемых майором, и наивно было бы полагать, что унтер-офицер не соблазнится такой существенной прибавкой к своему “двойному” жалованию — по большому счету Буадефр и сам не являлся особо истинным патриотом своей Франции, а что уж тут говорить о нижнем чине, обремененным постоянными заботами о своей немалой семье? Короче, с некоторых пор генерал стал сомневаться в лояльности окружающих, особенно учитывая то, с какой легкостью немецкой разведке всегда удавалось вербовать агентов во всех слоях французского общества, включая сюда и саму французскую секретную службу…[184]

Комбинация, к которой решил прибегнуть генерал Буадефр, заключалась в физическом устранении Жиру, причем все следовало сделать так, чтобы предатель до самого конца ни о чем не догадался и не решил принять меры наподобие тех, которые предпринял хитрец Ленуар. Естественно, наиболее желателен был “несчастный случай”, но на худой конец годился любой способ, лишь бы следы неизбежного расследования не привели ко Второму отделу. Для разработки и проведения столь ответственной операции генерал выбрал двух своих наиболее проверенных единомышленников — это были его заместитель, генерал Мишель Гонза и директор французской охранки Вильям Кошфер. Кошфер, досконально изучив жизнь и деятельность Жиру в свободные от службы часы, а также его привычки и повадки, обнаружил, что майор коллекционирует почтовые марки, то есть является филателистом, и в его распоряжении имеется полная коллекция марок Гавайских островов, собранная им за время пребывания в этом экзотическом королевстве в качестве военного атташе. Кошфер разработал хитроумную комбинацию, которая хотя и требовала значительных капиталовложений, зато в случае успеха гарантировала исключительно “чистый” результат.

Суть дела заключалась в следующем. Филателия в ту пору уже заявила о себе не только как бездумное собирательство, но и как самая настоящая наука, претендующая на все атрибуты, присущие любой науке на свете. Уже в те годы существовала обширная торговая сеть, поставлявшая почтовые марки непосредственно коллекционерам, наиболее известными мировыми фирмами издавались подробнейшие и богато иллюстрированные каталоги, в которых были описаны и систематизированы практически все почтовые выпуски начиная с 1840 года, когда марки впервые начали появляться в официальном обращении в наиболее развитых странах. Изучив некоторые каталоги гавайских почтовых марок, Кошфер в качестве анонимного коллекционера связался со всеми крупными филателистическими фирмами и выразил пожелание приобрести самую первую марку Гавайев — как мы знаем, тогда этот “негашеный гавайский двухцентовик 1851 года выпуска” еще не был редкостью и оценивался более чем скромно по нынешним меркам.

…Очень скоро на анонимный адрес директора охранки стали поступать первые предложения, и в течение двух недель он стал обладателем тридцати экземпляров этого “уникума”. Средства на приобретение марок поступали по каналам Второго отдела французского генерального штаба — как известно, французская разведка и контрразведка, по примеру немцев, никогда не скупилась на оплату услуг своих агентов, вот эти деньги и были списаны на “приобретение” новых “агентов”, которые в ведомостях секретной службы числились под ничего не выражающими именами. Согласно сохранившимся документам, “услуга” “агента Жана Люфьера”, например, обошлась французской казне в 900 франков, “Мориса Бланшара” — в полторы тысячи, “Ивена Боннэ” — во столько же. “Услуги” последующих “агентов” возросли, некоторых даже существенно, но это объяснялось тем, что все новые и новые экземпляры гавайской марки (которые и были зашифрованы под именами несуществующих людей) агентам филателистических фирм удавалось отыскать все с большим трудом, и за последний “двухцентовик” в “коллекцию” Кошфера военному ведомству Франции пришлось выложить уже три с половиной тысячи.

Конечно, в планы “коллекционеров” не входило скупить абсолютно все “Гавайи № 1” — да это и не удалось бы, потому что некоторые коллекционеры, такие, как всемирно известный богач Филипп Феррари,[185] например, со своими экземплярами не расстались бы ни за какие деньги. Но и того, что оказалось в сетях Кошфера, было достаточно — хоть его филателистическая затея и обошлась французской казне почти в сорок тысяч франков, но эти траты были частью плана, призванного спасти от крупных неприятностей не только одного генерала Буадефра, но и репутацию всей французской военщины, а потому дело стоило тех денег, которые были затрачены на его разработку. Когда подавляющее большинство известных экземпляров необходимой почтовой марки было закуплено, в действие была запущена вторая часть плана.

…Так как все закупки производились на имя ни о чем не подозревающего Ленуара, то на сцену настал черед выходить именно ему. 5 декабря 1893 года унтер-офицер получил приглашение майора Жиру “обсудить некоторые не подлежащие огласке дела”, как значилось в приглашении, и аудиенция должна была состояться вечером следующего дня на квартире Жиру, где он проживал один с момента своего возвращения с Гавайев. Заинтересованный Ленуар принял приглашение майора, и на следующий вечер, применив все способы конспирации, он уже стоял у дверей квартиры Жиру. Однако на настойчивые звонки никто не отвечал, и тут Ленуар услышал в квартире какие-то странные звуки. Наиболее искушенный агент моментально сообразил бы, что в этом деле что-то не так, и без лишнего шума ретировался, но Ленуар не был тайным агентом в полном смысле этого слова, так как соответствующей подготовки не получал, к тому же элементарная осторожность человека, замешанного в шпионские дела на этот раз ему изменила, на что и рассчитывали устроители этого маскарада, прекрасно знавшие своего подопечного. Ленуар заметил, что дверь в квартиру майора приоткрылась, вероятно от действия сквозняка, возникшего из-за открываемого окна, он толкнул дверь, подозревая, что в квартиру пробрались грабители, и достав свой пистолет, вошел внутрь.

То, что предстало глазам пораженного Ленуара, не поддавалось описанию. В гостиной на полу в луже крови лежало тело майора Жиру, исколотое ударами шпаги, брошенной тут же. Все в квартире было перевернуто вверх дном, но убийц и след простыл — окно и в самом деле было распахнуто, и на подоконнике имелись следы грязи с башмаков грабителей. Ленуар снова огляделся, и только тут начал что-то соображать, конкретные мысли в его голову, конечно, не лезли, но он вдруг понял, как некстати ему сейчас становиться свидетелем убийства работника генерального штаба и как трудно ему будет доказать свою непричастность к убийству, особенно в свете посыпавшихся на него незадолго до этого обвинений в сотрудничестве с германской разведкой.

И незадачливый “агент” сделал то, что сделал бы любой другой здравомыслящий, случайно оказавшийся на месте преступления, к которому был абсолютно непричастен — он тихо ретировался. Именно на этом “здравомыслии” обреченного агента и строился план хитроумного Кошфера: как лицо, отдавшее секретной службе почти полвека, он вынужден был просчитать всё, чтобы его план не дал осечки, и потому он просчитал даже те действия своей жертвы, о которых сама жертва не смогла бы в нужный момент отдать себе полного отчета. Дальнейшее было делом техники — как только Ленуар очутился дома, заглянув по дороге в бар, что б опрокинуть стаканчик бургундского и успокоить нервы после увиденного на квартире майора Жиру, к нему вломились агенты полиции, и не дав времени на выяснение отношений, увезли его на аудиенцию с директором охранки, который заканчивал последние приготовления к обстоятельной беседе с арестованным по подозрению в зверском убийстве “предателя”.

Как и следовало ожидать, готовый вроде бы к любым проискам своих недругов, Ленуар оказался абсолютно не подготовлен именно к такому повороту событий. У гораздо более опытного Кошфера в запасе всегда было достаточно приемов, чтобы добиться поставленной цели, в том числе и элементарный блеф, с которым он щедро перемешал имеющиеся в его распоряжении факты. А факты были таковы: выбегающего из квартиры Жиру Ленуара видели двое вызывающих доверие свидетелей — это был сосед майора, а также случайный прохожий, возвращавшийся со службы домой. Вдобавок ко всему в квартире Жиру обнаружили отпечатки обуви унтер-офицера, но что самое главное, в кармане его пальто при обыске было найдено письмо майора, в котором он требовал от Ленуара аудиенции.

Письмо, конечно же, было искусной подделкой, а оба свидетеля, были принужденны Кошфером оказаться в нужный момент в нужном месте в связи с разными обстоятельствами, но отпечатки ботинок Ленуара были настоящими — агенты охранки загодя рассыпали перед парадным входом в дом Жиру некоторое количество липкой глины, которая пристала к подошвам Ленуара и таким образом оказалась в комнате убитого. Однако блеф заключался вовсе не в этом, а в том, что Кошфер сделал вид, будто ему совсем наплевать и на судьбу начальника генерального штаба Буадефра, и на репутацию французской разведки в целом, а потому раскрутка “двойного агента” на ниве настоящего предательства пойдет в совершенно неожиданном направлении. Неожиданность же состояла в том, что на квартире Ленуара при обыске был обнаружен филателистический альбом, в котором хранились… гавайские марки выпуска 1851 года достоинством 2 цента каждая, всего 30 штук. Словом, это были те самые марки, на которые военное ведомство потратило почти сорок тысяч франков.

…Альбом с марками принесли сразу же после того, как Кошфер довел до сознания унтер-офицера мысль, что суть убийства майора Жиру следует искать именно в этих марках. Директор охранки и не скрывал того, что Ленуара попросту подставили — это было бы глупо скрывать, но тем самым блеф достигал своей цели: потрясая перед носом Ленуара счетами из филателистических магазинов за подписью самого Ленуара, который их якобы оплачивал, Кошфер убедил арестованного в том, что убийство проще всего свести к банальному ограблению, что очень понравится и журналистам, и французскому генеральному штабу. Все было продумано до мелочей: если Ленуар откажется передать директору охранки все материалы, которыми он намеревался шантажировать генерала Буадефра, то это его дело — вся операция ради того и затевалась, чтобы убрать гнусного предателя Жиру. Дело уже сделано, и Ленуар, по личному плану Кошфера, вместе с простофилей Буадефром станут классическими козлами отпущения, а разведке не повредит некоторая критика в связи с обнародованием факта провала затеянной ею три года назад дурацкой “игры” с немцами — на смену провинившимся придут более достойные люди, которые подобных ошибок допускать уже не будут. Лично Кошферу такой вариант нравится больше, но возможны и другие варианты, при которых обиженных окажется меньше, а Кошфер поимеет выгоду другого характера.

Ленуар кое-что понял из этого монолога, а кое-что — нет. Он никак не мог взять в толк, каким же таким образом Кошфер сможет объяснить публике мотивы убийства — ведь Ленуар не филателист, к тому же вся эта затея с приобретением нескольких десятков хоть и дорогих, но все же не достаточно ценных почтовых марок выглядит несколько громоздко. Кошфер постарался разъяснить непонятливому унтер-офицеру и это: не обязательно быть филателистом, чтобы не попытаться извлечь выгоду из страсти некоторых богачей к коллекционированию почтовых марок, в частности — филателистических редкостей. По данным Кошфера (состряпанных им же со знанием дела), Ленуар действовал в интересах проживающего в Париже филателиста-миллионера Филиппа Феррари, который в тот момент тратил миллионы, доставшиеся ему в наследство, налево и направо (то есть на покупку марок), и особенно его интересовали всякие редкости. Но редкость является редкостью только тогда, когда она и на самом деле редкость, и Ленуар, по плану Кошфера, задумал провести небольшую аферу, чтобы заставить раскошелиться расточительного Феррари на кругленькую сумму. Сорок тысяч франков, необходимые для скупки гавайских марок, сумма, конечно, порядочная, и простому унтер-офицеру, естественно, она не по зубам, однако учитывая возможности ведомства, к которому он был причислен, собрать ее не составляло труда: Кошфер показал Ленуару списки несуществующих агентов, на оплату услуг которых он якобы брал в казначействе Второго отдела деньги. Конечно, скупить все экземпляры какой-то одной, пусть и не очень многочисленной марки с целью создания уникума — дело немыслимое, но в данной ситуации мог сгодиться и простой раритет:[186] в результате незатейливой операции 40 тысяч потраченных Ленуаром франков могли запросто превратиться в миллион, в любом случае без навара изобретательный мошенник от слишком азартного в своем увлечении Феррари не ушел бы.

Насчет кажущейся громоздкости всей операции директор охранки дал своему пленнику такое объяснение: чем более громоздким будет дело, тем больше возможностей запутать его настолько, чтобы невиновный Ленуар всю жизнь прождал окончания следствия за решеткой, если, конечно, в тюремной камере с ним не случится какая-нибудь неприятность. И вообще, во Франции легче, чем в какой-либо другой стране мира запутаться в бюрократической паутине неповоротливой судебной системы даже кристально честному и известному на всю страну человеку, если за дело берутся такие специалисты своего дела, как Кошфер и его коллеги из охранки.[187] Так что сам Кошфер при любом повороте этого дела ничего не теряет, не в пример несчастному Ленуару. Ленуару предложили честную сделку, и отныне его судьба находится в его собственных руках.

“Двойной агент” после недолгих раздумий пришел к такому же выводу и полностью согласился с Кошфером. Не прошло и нескольких часов, как он уже был дома полностью оправданным, а торжествующий Кошфер докладывал генералу Буадефру, что бумаги Ленуара находятся в его руках, и отныне ни генералу, ни военному ведомству ничего не угрожает. Убийство майора Жиру вызвало некоторый интерес у журналистов, но благодаря стараниям Кошфера и его подручных, интерес этот, сразу же направленный в нужное русло, очень скоро угас…

Карьера самого же Ленуара с этого момента претерпела некоторые изменения. Французской разведке услуги “двойного агента” в связи с полным провалом когда-то предложенной им “игры” с немцами были уже совершенно не нужны, и ему предложили приготовиться ко второму почетному увольнению из французской армии. Пенсии в таком случае опять-таки не предусматривалось, но Ленуару предложили единовременную денежную выдачу в размере годичного оклада и бесплатный билет в Бразилию для него и его семьи в один конец. Это было явным нарушением заключенного с Кошфером соглашения, но Ленуар вполне отдавал себе отчет, что еще дешево отделался, и с готовностью принял это предложение. В феврале следующего, 1894 года, трансокеанский лайнер “Нормандия”, вышедший из Гавра в южном направлении, навсегда избавил Буадефра от ходячего напоминания о его фиаско на ниве “контршпионажа”, и более-менее свободно вздохнули все, кто хоть как-то был причастен к этому позорному для престижа Франции дела.

Глава 4. Мемуары на закуску

…Однако с отбытием “Нормандии” из Гавра и началась эта самая пресловутая история с похищением “гавайского двухцентовика”, которую попытался использовать в своих литературных целях писатель Гастон Леру. Он что-то слышал о загадочном убийстве некоего майора Гектора Жиру в Париже в конце декабря 1893 года, и эта история его заинтересовала. Не доверяясь газетам десятилетней давности, Леру, живший тогда в Брюсселе, явился в Париж и обратился прямиком к Вильяму Кошферу, находившемуся в тот момент на заслуженной пенсии. Он получил от него как раз ту информацию, какую тот счел нужным ему предоставить — рассказ под названием “Убийство филателиста” появился в январском номере бельгийского журнала “Крок” за 1903 год, и больше не переиздавался. Таким образом убийцей стал Гектор Жиру, благодаря интересам бывшего директора французской охранки превратившийся в богатого парижского коммерсанта, а жертвой — рантье Госе де Калам, позднее в многочисленных пересказах безответственных болтунов и сплетников превратившийся в самого Гастона Леру.

Спору нет, история вышла привлекательная, однако еще привлекательней она могла бы стать, если бы в свое время кто-то обратил внимание на мемуары некоего Анри Бови, вышедшие в Бразилии на португальском языке перед первой мировой войной, но популярности не снискавшие и потому благополучно позабытые. Настоящим автором этих записок был не кто иной, как сам Жак Ленуар, от которого мы и можем сейчас судить, как в действительности разворачивались события, озаглавленные Гастоном Леру как “Убийство филателиста”. Конец “двойного агента”- неудачника неизвестен: умер он на чужбине, или вернулся в конце концов во Францию — о том мы не знаем. Потомки Ленуара также не дали о себе знать, и потому с этой стороны историю можно считать оконченной. Но остается еще один аспект всего этого дела — филателия, призванный придать всей этой истории наивысшую степень законченности.

…Любой начинающий филателист владеет информацией о том, что “гавайский двухцентовик” 1851 года в чистом (то есть негашеном) варианте существует в единственном экземпляре, и положение это сохранялось как минимум более целого столетия — об этом написано во всех популярных книжках, освещающий этот вопрос. Более информированные специалисты слышали о том, что во время второй мировой войны в оккупированной гитлеровцами Франции появилось некоторое количество “двойников” этого уникума, но сразу же после войны они все были признаны искусно сделанными в “ведомстве Гиммлера”[188] фальшивками и осели в коллекциях наименее щепетильных коллекционеров в качестве неофициальных новоделов.[189] И уж некоторые самые продвинутые исследователи (в основном не принадлежащие к многочисленной когорте собирателей знаков почтовой оплаты) наверняка знают, что “всплывшие” в 1941 году “Гавайи” при надлежащем к ним отношении всяческих экспертов имеют все шансы из фальшивок превратиться в самые настоящие подлинники. Во-первых, ни один из экспертов еще не доказал, что данные марки поддельны на все сто процентов: владея априорной информацией, основанной на “утке”, выпущенной “обиженным” во время первой мировой войны французами Филиппом Феррари, утверждавшем, что единственный экземпляр негашеного “двухцентовика” имелся ТОЛЬКО В ЕГО КОЛЛЕКЦИИ, владельцы практически всех официальных филателистических изданий признают факт наличия только одного-единственного негашеного “гавайского двухцентовика”, который ныне оценивается чуть ли не в десять миллионов долларов (но оценка эта крайне символична, так как данный кусочек ветхой бумажки хранится в коллекции одного из самых крупных филателистических собраний в мире — в Берлинском почтовом музее, откуда он вряд ли когда-то куда-то денется, разве что будет похищен).

Во-вторых, если с пониманием отнестись к мемуарам “Анри Бови”, переизданным недавно в Португалии уже под настоящим именем когда-то написавшего их “двойного агента”, то вполне определенно можно заключить, что все тридцать закупленных когда-то Вторым бюро французского генерального штаба в том далеком 1893 году вовсе не были уничтожены, а исчезли в глубоких и неприступных до поры до времени архивах французских спецслужб, пока те не были “разорены” бесцеремонными временными хозяевами в лице гитлеровских оккупационных властей во время второй мировой войны. Проследить механизм появления “гавайских двухцентовиков” на рынке сейчас сложно, но сложности эти не носят принципиального характера. Труднее объяснить, почему еще тогда, в 1941 году, гитлеровская филателия не соизволила отметить такое событие, как открытие считавшихся утерянными раритетов, а поспешила объявить найденные марки фальшивками. Может быть они и на самом деле оказались фальшивыми, а приведенная выше история — плод досужего вымысла склонного к мистификациям мемуариста?

Но вполне может случиться так, что тут кроется еще одна тайна, место которой на страницах совсем иного труда.

Часть 2. Невероятная одиссея знаменитого самоубийцы

Всем более-менее информированным любителям истории прекрасно известно имя Альфреда Редля — начальника контрразведывательного отдела австро-венгерской военной разведки в 1901-13 годах. Также известна его роль в развязывании первой мировой войны Антантой и относительно успешном ее ведении на начальном этапе Сербией. Хорошо известно и о том, что, разоблаченный благодаря собственной неосторожности, этот архипредатель покончил жизнь самоубийством, оставив предсмертное письмо, полное раскаяния, но мало кто знает, что эта версия, получившая статус официальной — далеко не единственная, и даже не самая правдоподобная. Каким образом ее удалось протащить заинтересованным в качестве таковой в анналы истории международного шпионажа, не совсем понятно, но зато это можно допустить: данная версия на протяжении почти девяноста лет прекрасно отвечала интересам всемирной истории, но настал момент, и она этим интересам отвечать перестала. И как только это случилось, были “отысканы” другие “документы”, согласно которым вся история выглядела несколько (а то и совсем) иначе. И никаких странностей в этом искать не стоит — история не терпит единожды утвержденной трактовки, и если уж появились иные варианты, то статус “незаконнорожденных” к ним вряд ли может быть применён.

Впрочем, “просмотр” всех этих версий на страницах данного труда не запланирован — у нас совсем иные цели, имеющие мало общего с пресловутым “ниспровержением истин”. Предстоящее расследование скорее должно напоминать калейдоскоп, состоящий из имен, событий и фактов, сопутствовавших этому громкому делу, но по разным причинам не привлекших до сих пор внимания целенаправленных “летописцев международного шпионажа”. И в таком на первый взгляд пренебрежительном отношении к делу этих “летописцев” винить вовсе не обязательно, потому что история шпионажа, по большому счету, не является наукой или даже составной частью всемирной истории — это всего лишь “популярная история”, имеющая к науке как таковой такое же отношение, как сказки братьев Гримм — к теориям Альберта Эйнштейна или законам Исаака Ньютона.

А теперь приступим к рассмотрению официальной версии — самой официальной, правильней было бы сказать, потому что в каждой стране мира имеются свои летописцы, приноравливающие всемирную историю к особенностям национального вкуса граждан именно своей страны. Версия взята из книги шефа австро-венгерской секретной службы Максимилиана Ронге, лично знавшего героя нашего “повествования” и знакомого со всеми секретами представляемого им ведомства, и если уж он и исказил эту историю, то наверняка в гораздо меньшей степени, нежели его “последователи”. В интерпретации Ронге всё выглядело так: летом 1902 года майор (тогда еще) Редль, будучи начальником агентурного бюро при австрийском генеральном штабе в Вене, подвергся мощному шантажу со стороны русской разведки под угрозой разоблачения его гомосексуальных связей. Отвертеться бедному майору было никак, и он был вынужден начать продавать свою родину врагам.

…История в шпионской среде банальная, но она привела, как утверждается, к последствиям для Австро-Венгрии поистине катастрофическим. Самой главной задачей австрийского контрразведчика на новой “службе” было оповещение своих новых хозяев о всех агентурных акциях Вены, направленных против России и ее союзников. Целых десять лет продолжалось предательство Альфреда Редля, за эти долгие годы он выдал русским практически все секреты Австро-Венгрии, какие ему только удавалось раздобыть, а раздобыть ему удалось немало. Помимо несметного множества копий всевозможных секретных документов, кодов, шифров, отчетов, карт, графиков, полицейских рапортов, тайных приказов, мобилизационных планов, описаний всех железных и шоссейных дорог, а также списков австрийской агентуры, достоянием русской разведки стала также секретная карта операций против Сербии на случай войны. Последующее изучение этого плана в штабе сербской армии (куда он оперативно был передан из Петербурга) словно рентгеном высветило для сербов стратегическое мышление лучших умов австрийской армии. Когда в 1914 году наконец разразилась война, лучший сербский полководец — генералиссимус Радомир Путник — с помощью своей маленькой армии нанес австро-венгерской армии ряд тяжелых поражений, и вряд ли ему это удалось, если бы не помощь Редля. Попутно австрийский майор (с годами ставший полковником), не допустил утечки в руки австро-венгерской разведки русских планов, выдав своим работодателям десятки и сотни самых лучших шпионов, действовавших на территории России. Словом, это был такой супершпион, о каком мечтали во все времена все разведки всех стран в мире, и просто непонятно, почему австрийская армия не проиграла войну сразу, а вполне успешно сопротивлялась (и даже наступала) целых четыре года первой мировой войны!

Но об этом потом, а пока же остановимся на самой главной версии падения столь выдающегося шпиона. Согласно истории, Редль попался на удочку им самим же введенному приему — сплошной цензуре почтовых отправлений, которая начала действовать в Австрии в предвоенные годы. И дело якобы происходило так.

Глава 1. Преступление и наказание

…2 марта 1913 года в так называемом “черном кабинете”, где обычно производится вся тайная почтовая цензура, полицейским чиновником, имя которого до нас не дошло, были вскрыты два конверта без адреса отправителя, и предназначавшиеся до востребования на главном почтамте Вены. В обоих конвертах находились деньги: в одном — шесть тысяч австрийских крон, в другом — восемь тысяч. Никаких сопроводительных записок к деньгам приложено не было, но чиновника насторожил тот факт, что конверты эти, судя по штемпелям на почтовых марках, пришли из немецкого городка Эйдкунен на границе Восточной Пруссии и России. Этот Эйдкунен был хорошо известен австрийской разведке как перевалочная база всех шпионских резидентур с Запада на Восток и обратно, и потому стало определенно ясно, что выявить получателя этих странных денег не просто желательно, но и крайне важно.

Начальник венской разведки, капитан Максимилиан Ронге, дал указание вернуть конверты на почтамт и отрядил своих лучших агентов проследить за тем, кто придет их получать. В расположенном рядом с почтамтом полицейском участке было установлено сигнальное устройство, от которого протянули провод к окошку до востребования. Как только человек, которому были адресованы деньги, появился бы у этого окошка, дежурный на почте был должен нажать тайную кнопку, чтобы в полицейском участке раздался условный сигнал, а затем ему следовало как можно дольше тянуть с оформлением выдачи, чтобы двое сыщиков, дежурившие у аппарата, успели явиться на почту и задержать получателя писем.

Однако с акцией задержания получателя подозрительных денег вышла задержка почти в три месяца — за ними никто не приходил, и создавалось впечатление, что эти четырнадцать тысяч крон были вовсе никому не нужны. Капитан Ронге, поначалу с еле скрываемым нетерпением ожидавший результатов, к концу мая уже подумывал свернуть столь многообещающую операцию, решив, что шпион, которому предназначались деньги от русских (в этом у него никакого сомнения не было), почуял неладное, заметив слежку за почтамтом, и решил не испытывать судьбу. Помощник капитана, лейтенант Кампф, склонный по своей природе к самым невероятным фантазиям, вполне серьезно предположил, что человек, которому были адресованы конверты, наверняка служит в венской контрразведке, или же имеет в ней своего информатора — этим и можно объяснить тот факт, что за четырнадцатью тысячами крон, которые сами по себе являются суммой порядочной, так никто до сих пор не явился. И хотя в предположении Кампфа присутствовало рациональное зерно, Ронге запретил ему даже думать об этом. Ему стало не по себе при одной мысли о том, что кто-либо из его сослуживцев может служить источником утечки секретной информации.

24 мая Ронге наконец отдал приказ о снятии поста наблюдения возле почтамта и изъятия подозрительных конвертов с деньгами. Однако, не успели агенты приступить к демонтажу сигнализирующего устройства в полицейском участке, как зазвонил звонок, которого они уже совершенно не ждали. Фельдфебель Шепке в этот момент сидел в уборной, а сержант Матушич вышел в ближайшую лавку за сигаретами. Когда оба агента появились наконец перед окошком выдачи на почтамте, почтовый служащий, пославший сигнал, сообщил, что неизвестный только что получил деньги и вышел на улицу. Агенты выскочили вслед за ним, но увидели только отъезжающее от почтамта такси.

Постгассе, на которой располагается венский почтамт, улица весьма оживленная, но, как назло, именно в этот момент на ней не оказалось ни одного пустого такси. На извозчике же догнать быстроходный автомобиль было немыслимо, и поэтому Шепке и Матушич очень скоро сообразили, что самым натуральным образом провалили ответственное задание. Решая, как докладывать начальству о своей вопиющей халатности (как бы там ни было, а звонка они все же дождались), агенты с полчаса топтались на площади перед почтамтом, и тут им несказанно повезло. Матушич первым увидел приближающееся к ним такси, на котором прямо перед их носом улизнул неизвестный с четырнадцатью тысячами в кармане. Таксист вернулся на свою стоянку перед почтамтом, тут-то его и взяли в “оборот” оскандалившиеся контрразведчики.

Не прошло и минуты, как Шепке и Матушич мчались на этом самом таксомоторе к кафе “Кайзергоф”, расположенному в совсем другом конце Вены — именно там таксист, по его утверждению, и высадил интересующего сыщиков незнакомца. По дороге, исполняя профессиональный долг, они тщательно обыскали салон машины, и под сиденьем Шепке обнаружил замшевый футляр от перочинного ножа. Предположив, что эта находка каким-то образом может быть причастна к искомому ими лицу, он сунул футляр в карман.

…Тем временем такси подъехало к “Кайзергофу”, и агенты поспешили внутрь. Однако в этот час в кафе было пусто, и допрос, учиненный кельнеру, показал, что в последние полчаса никто из посетителей в него не заходил. Стало очевидно, что подозреваемый просто сел в другое такси, и разыскав ближайшую стоянку дежурных таксомоторов, Шепке и Матушич выяснили, что некий шикарно одетый господин с подходящими приметами как раз совсем недавно сел в другое такси и уехал. Удача снова улыбнулась сыщикам: один из таксистов совершенно случайно запомнил, что его коллега повез пассажира в отель “Кломзер”, располагавшийся в десяти минутах езды от “Кайзергофа”.

Окрыленные сыщики помчались дальше. Прибыв в “Кломзер”, они первым делом кинулись к портье и поинтересовались у него, не приезжал ли кто-нибудь из постояльцев на такси за последние полчаса. Портье удовлетворил их любопытство, и среди прочих назвал имя некоего Редля, полковника. Шепке и Матушич многозначительно переглянулись. Они прекрасно знали, что лет восемь назад Редль, будучи еще майором, был начальником контрразведывательного отдела военной разведки в Вене, а в 1905 году был переведен с повышением в Прагу, где родился, вырос, и знал там всех и всё. Тогда Шепке вытащил из кармана замшевый футляр, найденный им в такси, и показал его портье.

— Спросите ваших постояльцев, не потерял ли кто-нибудь из них эту штуку. — сказал он.

Портье взял футляр и положил его в ящик на стойке. Сыщики удалились в другой конец фойе и в ожидании нужного им лица занялись просмотром утренних газет. Примерно через минут двадцать в фойе по лестнице спустился Редль и отдал портье ключ. Портье достал из ящика футляр, предоставленный ему насторожившимися полицейскими, и спросил, не его ли, случаем, эта штука?

— Ну да! — радостно ответил Редль, даже не обратив внимания на усиленно делающих вид, что они тут не при чем, сыщиков. — Ну конечно же, это мой! Благодарю вас.

Он сунул футляр в карман и вышел из гостиницы. Шепке и Матушичу стало ясно, что их часть задания почти уже выполнена. Они выскочили из гостиницы вслед за Редлем, но за порогом разделились: Матушич поспешил за полковником, а Шепке — к ближайшей телефонной будке. В страшном смятении сыщик набрал секретный номер тайной полиции и сообщил своему начальству все, что ему довелось узнать. Теперь настала очередь вытянуться лицам начальства, когда переданная агентом информация достигла их ушей…

Тем временем Шепке преследовал Редля по длинному бульвару, и тот наконец обратил внимание на то, что за ним тянется “хвост”. Не видя возможности оторваться от настырного преследователя, он на ходу вынул из кармана первую подвернувшуюся под руку бумажку, быстро разорвал ее на несколько частей и кинул себе под ноги. Шепке, посчитав, что дальнейшая погоня за преследуемым бессмысленна, собрал клочки и поспешил с ними в управление.

…Капитан Ронге, начинавший свою карьеру под началом Редля, до самого последнего момента не мог поверить в то, что его бывший начальник, придирчивый учитель, до сих пор являвшийся для него образцом для подражания, каким-то образом причастен к делам русской разведки. Получив от Матушича неожиданное сообщение по телефону, он тотчас помчался на почтамт и забрал специальную форму, которую заполнил получатель конвертов с деньгами. Затем он вернулся в управление, заперся в своем кабинете и стал сравнивать почерк на этом документе с почерком Редля, зафиксированным в тетрадке, где последний перед своим переводом в Прагу давал последние советы преемникам в разведке — в свое время Редль посчитал этот документ слишком секретным для того, чтобы отдавать его на перепечатку машинистке. Сомнений не могло быть никаких — деньги на почте получил именно Редль.

Однако это пока ни о чем еще не говорило — деньги по почте получают все-таки не только одни шпионы. Ронге успокаивал себя именно этим соображением, но так совсем не считал главнокомандующий разведкой Конрад фон Гётцендорф. Как только Гётцендорфу доложили о случившемся, он сразу всё понял.

— Не стоит обольщаться. — сказал Гётцендорф понуро. — Деньги пришли из Эйдкунена — этого знаменитого шпионского гнезда… Полковник Редль обязан сознаться, и как только это произойдет, дайте ему пистолет. Всё должно свершиться до утра.

Тем временем в управление примчался Шепке с “оброненными” Редлем бумажками и передал их находившемуся в прострации Ронге. Капитан тщательно склеил обрывки — это были три квитанции на заказные письма, отправленные незадолго перед этим в Брюссель, Лозанну и Варшаву. Прочитав адреса, Ронге помрачнел еще больше — было похоже, что Гётцендорф был абсолютно прав: по брюссельскому адресу располагался соединенный штаб французской и русской разведок, по лозаннскому — иностранное бюро итальянской секретной службы, а варшавским адресатом Редля оказался хорошо известный австро-венгерской разведке пронырливый русский шпион доктор Геге Кац.

…В полночь к главному входу отеля “Кломзер” подкатил полицейский автомобиль, и из него вышли четыре офицера в парадных мундирах. Они неторопливо поднялись по широкой лестнице и через несколько минут они появились в номере Редля. Полковник, судя по всему, ждал их — при виде вошедших он встал и раскланялся.

— Я знаю, зачем вы пришли, господа. — казалось бы невозмутимо сказал он. — То что вы неминуемо ко мне придете, я понял еще сегодня днем, сразу же после того, как портье вручил мне потерянный мною футляр от перочинного ножика. Я сам испортил себе жизнь, и потому заранее написал прощальные письма…

Редль указал на бумаги, аккуратно сложенные на столе.

— Нас интересует не это. — ответил Ронге. — Мы должны знать масштабы и продолжительность вашего предательства.

— Все, что вы хотите знать, — ответил Редль, — вы найдете в моей квартире в Праге. — А теперь дайте мне револьвер.

Но ни у одного из офицеров, невзирая на четкое и ясное указание Гётцендорфа, при себе оружия не оказалось, и тогда один из помощников Ронге вышел на улицу, где поджидала охрана, принес браунинг с одним патроном и вручил его полковнику. Через минуту всё было кончено. Когда Конраду фон Гётцендорфу доложили о самоубийстве Редля, он назначил тайную следственную комиссию из высших офицеров разведки, которые тотчас отбыли в Прагу.

Результаты осмотра квартиры предателя оказались потрясающими. До сих пор мало кто из раскрытых шпионов мог оставить следователям столь подробный “отчет” о своей деятельности. Когда расследование завершилось, стало предельно ясно, что полковник Редль целых десять лет был важнейшим агентом русской разведки. Деньги, которые платили ему его “наниматели”, позволяли вести Редлю жизнь, какую не мог себе позволить даже высокопоставленный Гётцендорф. Кроме роскошно обставленной квартиры в Праге и большого дома в Вене у полковника контрразведки, получавшего жалованье всего в 6 тысяч крон в год, обнаружилось дорогостоящее имение под Комарно на Дунае, в гараже которого стояли четыре самых современных автомобиля. Его сослуживцы всегда считали, что Редль располагает какими-то личными средствами, но на самом деле он жил не просто как богач, а как самый настоящий миллионер. До сих пор считается, что тогда удалось обнаружить всего лишь малую часть состояния Редля, потому что царская разведка, как известно, отличалась невиданной щедростью, и потому резонно было бы предположить, что Редль “стоил” в несколько раз больше, чем удалось выявить. В последовавшей через год после описанных событий мировой войне австрийцы за автомобили и шампанское предателя расплатились чересчур дорогой ценой. Многие вполне серьезно утверждают, что всей своей деятельностью Редль в немалой степени содействовал поражению не только Австро-Венгрии, но и Германии, а по большому счету явился прямым виновником крушения трёх империй.

Глава 2. Жизнь после смерти

В той версии, которая только что предстала перед нами, всё прекрасно, кроме одной маленькой детали: она неправдоподобна. По подобному сценарию были в разные времена состряпаны самые известные версии и других известных событий из истории международного шпионажа, и во всех этих версиях фигурирует одна и та же банальщина — какого бы высокого класса не был агент, его провал в итоге следует исключительно в результате его же собственной “неосторожности”, а то и целого ряда поступков, на которые способен только потерявший ориентацию в пространстве и времени и не отдающий отчета в своих действиях человек. В качестве одного из примеров можно привести хотя бы того же Рихарда Зорге — по официальной версии, “засыпался” сам и погубил всю свою организацию исключительно по причине… неосторожного пользования радиопередатчиком. Леопольд Треппер, руководитель легендарной “Красной Капеллы”, раскинувшей свои сети по всей Германии и оккупированным ею во время войны странам, имел аналогичную проблему. Гуго Кароль, венгерский антифашист, вхожий в канцелярию самого адмирала Хорти, попался в руки врагов только потому, что забыл стереть отпечатки своих пальцев на ручке сейфа. Да что там говорить, можно вспомнить и Штирлица, который чуть было не провалил всё своё дело, наплевательски отнесясь к самой главной, пожалуй, своей задаче на ниве шпионажа — более-менее тщательному инструктажу своего не худшего, можно сказать, агента относительно исключительной важности системы паролей и условных знаков. Конечно, любой шпион может попасться на самой глупой банальности… но если бы в официальной истории шпионажа это случалось хотя бы периодически, то это было бы не так подозрительно.

…Как мы можем заметить, “важнейший агент русской разведки накануне первой мировой войны” полковник Редль мало того что “попался” на самой откровенной мелочи, так он еще угодил, как утверждается, “в свои же собственные сети”, рассыпая улики против себя на пути своих преследователей широким веером. Авторы этой версии вовсю хотят нас уверить в том, что всех этих “улик” было достаточно, чтобы хотя бы бросить тень на репутацию столь высокопоставленного и чересчур авторитетного в шпионских кругах лица. Но между тем, в тексте этой истории нет и намека на то, что у австрийской контрразведки был хоть какой-то повод для ареста Редля, кроме его собственного признания, сделанного, в конце концов, по совершенно непонятным мотивам. Легенда гласит, что в одной из своих предсмертных записок Редль записал такие слова: “Легкомыслие и страсти сгубили меня. Я расплачиваюсь своей жизнью за собственные грехи”. Из этой информации можно сделать вполне определенный вывод, что Альфред Редль сдал себя сам — вероятно, надоела собственная жизнь, и таким оригинальным способом он решил покончить с ней все счеты. Однако промелькнувшее слово “расплачиваюсь” явно подводит всю версию. Для самоубийцы смерть, как известно, не расплата, а избавление, и потому приходится снова говорить о “досадном проколе”, который, конечно же, не был запланирован ни одной из сторон.

Однако речь не об этих мелочах. Самое главное заключается в том, что шпионы такого калибра, как Альфред Редль, не вербуются такими методами, какие приводятся в официальной версии. По дошедшей до нас характеристике, якобы составленной русским военным атташе в Вене в 1902 году для своего петербургского начальства, Редль “…человек лукавый, замкнутый, сосредоточенный, очень работоспособный. Склад ума мелочный. Вся наружность слащавая. Речь мягкая, угодливая. Глаза постоянно улыбающиеся, вкрадчивые. Более хитер и фальшив, нежели умен и талантлив. Циник”. Другие сведения дополняют эту характеристику: Редль, никогда не был богатым, чересчур завистлив к чужому благополучию. Подвержен “содомскому пороку”, который “окупается дорого", отчего Редль вынужден “кредитовать” себя в долг.

…Трудно представить, чтобы австро-венгерская контрразведка не была хотя бы осведомлена о пороках и пристрастиях своего высокопоставленного члена, раз уж об этом была прекрасно осведомлена русская разведка. Ни вымышленный гомосексуализм Редля, ни более правдоподобно выглядящая его тяга к неправедному богатству не помешали бы начальству и сослуживцам майора (а затем и полковника) хотя бы теоретически предположить, что тот способен вести двойную игру. Тут одно из двух: либо шпион совсем не выглядел продажной сволочью (как оно следует из дошедших до нас характеристик), либо всё же выглядел, но действовал исключительно по заданию своего венского начальства, предоставляя русской разведке первосортную “липу”. Контрразведка любой страны, как известно не только специалистам — наиболее прогрессивное подразделение в системе обороны, и можно сколь угодно хулить правительство или армию в целом, но в контрразведке, как правило, идиоты не работают. Исключения, если они и встречаются, лишь подчеркивают это правило, но рассматривать в качестве исключения ВСЮ австро-венгерскую разведку сверху до низу по меньшей мере было бы глупо.

Непонятно также поведение австро-венгерских контрразведчиков к определению масштабов утечки информации. Вместо того, чтобы не мешкая ни секунды схватить предателя и допросить его, они устраивают ему самый натуральный побег — иначе это не выглядит. Идея эта исходит от самого главы имперской секретной службы, и это даже более, чем подозрительно, причем вовсе не в отношении Гётцендорфа, а в отношении источника, из которого эта романтическая сказка в свое время выплыла на свет. Поэтому даже самый поверхностный анализ вышеприведенной истории позволяет нам оставить ее в покое и заняться исследованием других источников, которые до поры до времени были скрыты от постороннего глаза. Но только до поры до времени.

…С момента “тотального рассекречивания всяческих архивов” на свет всплыло великое множество самых разнообразных историй, большая часть которых основана на фактах, которые даже теоретически невозможно подвергнуть какой бы то ни было проверке. И тем не менее “не всё то дерьмо”, как говорится, “что воняет”. При умелом обращении даже заведомую фальшивку всегда можно использовать для выявления действительного факта, и сделать это гораздо проще, чем кажется. В истории с предательством Альфреда Редля вполне определенно можно говорить о том, что вся информация, взятая из книги Ронге под названием “Развитие военной разведывательной службы в габсбургской монархии” (и препарированная затем Ричардом Роуаном, известным американским “историком шпионажа”) носит явный отпечаток мотивов и вкусов не только самого автора, потому что сейчас любому простофиле, неравнодушному к истории, ясно что так называемым “мемуарам” очень мало веры, особенно если они выходят из под пера лица, причастного к спецслужбам — написать голую правду такому лицу не позволят прежде всего силы и обстоятельства, благодаря которым мемуарист и получил в свое время доступ к этой самой правде. Версия о гомосексуальности и фальшивости Альфреда Редля появилась только лишь потому, что любому зеваке, из которых по большей части и состоит нынешняя читательская аудитория, с помощью этих понятий можно очень быстро и доходчиво обрисовать “действительный” облик натурального предателя родины. Тут налицо попытка создания самого настоящего стереотипа — раз предатель, то значит аморален и гнусен обликом. В общем, это всё похоже на сказку для детей, которая окупается многомиллионными тиражами.

Но вот теперь настал черед и других источников, которые столь долго лежали под спудом, что их появление воспринимается многими “специалистами” как продукт самой настоящей “мемуаристики”. В случае с предателем Альфредом Редлем это проявляется весьма интересным образом. В 1997 году в Праге вышла в свет книга чешского журналиста Оскара Куптины под названием “Проданный корпус”, в которой автор пытается объединить новые данные, взятые из давно забытых источников, касающихся “одиссеи” небезызвестного “Добровольческого чехословацкого легиона” в пределах бывшей Российской империи в 1916-20 годах. В главе, посвященной деятельности так называемого “Филиала Чехословацкого Национального совета в России”, располагавшегося в 1917 году в Киеве, приводятся такие строки:

“…После Февральской революции в Петрограде и свержения русского царя Николая II, в среде радикально настроенных чешских легионеров возник план свержения габсбургской монархии в Австро-Венгрии и провозглашения независимой чехословацкой республики. Несколько ведущих офицеров, объявивших себя членами сербской террористической организации “Черная рука” (в которую они вступили еще до войны, пропитавшись идеями панславянизма), разработали так называемый “Устав террористических чехословацких групп”, согласно которому в случае подходящей обстановки на юго-западном фронте чехословацкому корпусу следовало пробиться в Австро-Венгрию через Кавказ и Персию и проводить там индивидуальный террор, разрушать железные дороги, взрывать стратегически важные мосты и туннели, вызывать социальные беспорядки, подогревать антиправительственные, антигосударственные и антидинастические настроения и тем самым готовить твердую почву для всенародного восстания…

…В число заговорщиков входил и бывший начальник пражской контрразведки полковник Альфред Войтех Редль, отосланный на фронт в конце 1914 года после катастрофического провала его агентуры в Восточной Галиции, стоившего свободы и жизни лучшим австрийским шпионам. Поговаривали, что Редль, как агент сербской “Черной руки”, объединившей в своих рядах не только одних сербов, сам был сербско-русским шпионом, но это были всего лишь слухи, от которых полковник всячески открещивался. Тем не менее именно через него в Киеве осуществлялись контакты чешской “Черной руки” с русской разведкой, принявшей самое деятельное участие в создании информационного центра корпуса…

…Сразу же после Брестского мира, заключенного большевиками с Германией и ее союзниками в марте 1918-го, идейный руководитель националистического чехословацкого движения Томаш Масарик, спешно прибывший в Россию, предотвращает раскол корпуса и объявляет его составной частью французской армии. Всякая “вольница” пресекается самым жестоким образом, подвергаются гонению как явные интернационалисты, так и откровенные националисты….

…Примерно в это же время полковник Редль входит в контакт с английским шпионом Сиднеем Рейли, который под видом сербского офицера посещает Киев, и при непосредственном участии большевистского резидента Фикера заговорщики разрабатывают план убийства Масарика. Однако заговор проваливается, Рейли и Фикеру удается скрыться, а Редлю не везет — после весьма условного суда его с уцелевшими после беспощадных чисток членами “Черной руки” расстреливают как…немецких шпионов!”…

Итак, перед нами новый поворот старой истории. В рассказе Куптины явные нелепицы обильно перемешаны с очевидными несуразицами, что и послужило поводом для особо скептически настроенных критиков объявить все, что в этом сочинении касалось Альфреда Редля, чистым вымыслом. Однако новоявленные обличители почему-то не сочли нужным отметить, что основные факты, послужившие основанием для этого вымысла, в действительности имели место. Например, “чешское отделение” знаменитой террористической организации “Черная рука”, созданной в начале века сербскими офицерами, одержимыми идеей создания “Великой Сербии”. Конечно, “чешское отделение” сугубо сербской подпольной организации — чистый абсурд, невзирая на привлекательность этой идеи лично для Куптины, однако в чехословацком корпусе в России имелась своя, национальная “Черная рука”, не имевшая к сербской совсем никакого отношения. Официально эта организация называлась “Группа 12 октября”, и идейные руководители ее ратовали за немедленное выступление всех пленных чехов и словаков на стороне русской армии против Австро-Венгрии Организация имела свой легальный печатный орган — журнал “Революция” (в котором печатал некоторые свои статьи и небезызвестный Ярослав Гашек), немалую “партийную” кассу и даже свою импровизированную службу разведки и контрразведки. Однако существование “Черная рука” прекратила не в результате чисток в 1918 году, в после изменения политической обстановки в России после февральского переворота 1917 года. Оскару Куптине зачем-то понадобилось объединить эти два действительных факта в один, и возможно, он сделал это несознательно.

Однако следующую выдумку несознательной никак не назовешь. То, что Сидней Рейли и на самом деле весной 1918 года под видом сербского офицера посетил Киев — факт несомненный, подтвержденный не только самим Рейли в своих мемуарах, но и многими другими документами, никогда ни от кого не скрывавшимися и не верить которым особого повода не имеется. Однако цель этого посещения была несколько иная — англичанин по заданию своего руководства в Лондоне занимается переброской с “мятежного” Дона в оккупированный британским экспедиционным корпусом Мурманск Александра Керенского, спасая “любимца революции” от неминуемой расправы от рук как “красных республиканцев”, так и “белых монархистов”. “Большевистский резидент Фикер” также лицо реальное, под этим псевдонимом скрывался один из самых верных агентов главы русской контрразведки (перешедшего после революции на сторону большевиков, генерала М.Д.Бонч-Бруевича) — А.И.Филькенштейн, и этот Филькенштейн также находился в Киеве в те неспокойные дни с официальным заданием держать под контролем украинское националистическое движение, но в сговоре одновременно и с австро-венгерским контрразведчиком, и с английским шпионом он вряд ли мог состоять, а даже если и состоял, то эти сведения не дошли бы до нас даже в пересказе, потому что и у англичан, и у большевиков есть веские основания хранить тайну о готовившемся покушении на Томаша Масарика — главного претендента на пост президента независимой Чехословакии.

Вот теперь можно перейти и к личности чудом воскресшего после так шикарно разрекламированного самоубийства Альфреда Редля, которого Куптина “отослал на фронт” после какого-то мифического провала агентуры в Восточной Галиции. То, что присутствие этого “самоубийцы” в чехословацком корпусе в Киеве и его расстрел после неудавшегося покушения в 1918 году не подтверждаются ни одним официальным или неофициальным документом, еще, сами понимаете, ни о чем не говорит, и потому списывать со счетов этот факт довольно рано. Всякое упоминание о деятельности Редля во время войны могло быть просто-напросто вымарано из истории еще в те времена, которых не застали даже самые старейшие из исследователей данной темы. Если Редль и на самом деле был тем, за кого его выдает неблагодарная история, и если он каким-то чудом остался живым после своего “грандиозного провала” (по официальной версии, конечно, но не по версии чешского журналиста, который официальную версию просто проигнорировал), то вряд ли вся его дальнейшая деятельность проходила под старым именем. Тут уж приходится верить либо “недоношенному официозу”, либо буйной фантазии Куптины. Но есть и третий вариант — поверить и тому, и этому, но понемногу.

Глава 3. Следы ведут в Киев

В первой версии наиболее сильная деталь — сам факт существования Альфреда Редля, офицера австро-венгерской контрразведки, и причастность его к делам русской разведки. Во второй не подлежит никакому сомнению существование в Чехословацком корпусе, дислоцированном под Киевом оппозиционной Национальному совету этого корпуса организации под названием “Группа 12 октября” (“Чёрная рука”) и наличие в руководстве этой оппозиции опытного офицера австро-венгерской контрразведки, чеха по происхождению, но обладателя совсем другого имени — во всех документах, остававшихся открытыми для любого желающего на протяжении более восьмидесяти лет, фигурировало имя Франца (Франтишека) Винтера. Однако это имя не встречалось ни одному исследователю ни до, ни после 1918 года — биография этого офицера покрыта самым настоящим мраком тайны, и даже его конец далеко не бесспорен — судить-то его судили, об этом твердят все источники, а вот с расстрелом — дело темное. Ни одному историку не попался пока еще ни один документ, в котором было бы зафиксировано исполнение приговора заговорщикам. Из этого можно заключить, что Винтер и его сообщники вовсе не были расстреляны, точно также, как и Редль в свое время не наложил на себя руки.

Однако тут следует сделать ряд небольших, но крайне важных для нашего расследования отступлений. В мемуарах известного британского шпиона Роберта Кокрофта, который в 1918 году посетил Киев с германскими войсками под видом мелкого болгарского коммерсанта, упоминается некий чешский полковник А.Редлинский, взятый в плен немцами в сражении у станции Бахмач, что в 150 километрах от Киева к востоку, и которого выкупил (!) у немецкого командования большевистский эмиссар, имени которого, к сожалению, Кокрофт узнать не смог (или же не захотел этой тайной поделиться). Даже если допустить, что англичанин этот эпизод просто выдумал, то тут имеет место довольно странное совпадение, которое заставляет поверить в то, что биография “гнусного предателя родины” полковника Альфреда Редля гораздо красочней, нежели нас старались в том уверить. В книге Куптины имя Кокрофта не упоминается ни в каком качестве, записки же англичанина не выводят ни на один из источников, которыми пользовался чех. Один автор умер задолго до того, как появился на свет второй, так что в каком бы то ни было творческом сговоре заподозрить обоих весьма затруднительно. А так как тезис о том, что “идеи носятся в воздухе” применить к этому делу можно только с очень большой натяжкой, то вполне определенно можно допустить два варианта: полковник Альфред Редль прожил минимум на пять лет дольше, чем повествуется в официальной версии, или же под одним этим именем скрывались два разных человека.

Как и та, так и другая версия по своему сильны, но не будем забывать, что во всех случаях, включая и официальную, Редль-Редлинский был очень крепко связан с русскими и большевистскими (тоже русскими) разведками, и мимо этого факта трудно пройти спокойно, потому что во всех трех случаях эти связи замыкались на одном-единственном лице — начальнике русской (а впоследствии большевистской) разведки и контрразведки — М.Д.Бонч-Бруевиче. Трудно даже предположить, что почти в одно и то же время существовали три бывших австро-венгерских контрразведчика с одинаковыми инициалами и связанных с одним и тем же Бонч-Бруевичем. Но даже если все трое выдуманы разными авторами от начала до конца, то тогда можно только подивиться такому поразительному совпадению, особенно учитывая самую сильную сторону самой слабой, на первый взгляд версии — это связь “куптиновского” Редля с английским шпионом Сиднеем Рейли.

Настоящее имя “англичанина” Сиднея Рейли — Семен Маркович Розенблюм, место рождения — Одесса, гражданство (при рождении) — российское, а национальность — сами можете догадаться какая. Однако на родине проходит лишь малая часть жизни будущего знаменитого шпиона, университетское образование он получает в Германии, а школу жизни постигает в Англии, где закрепляется основательно. В 23 года Семен Маркович, “перекрестившийся” в Сиднея Рейли, принимает участие в английской этнографической экспедиции по дебрям Амазонии, где подпадает под влияние одного из членов этой экспедиции — майора английской разведслужбы Роберта Фрейзерджилла. Отныне любознательный молодой человек, склонный к риску, на всю оставшуюся жизнь отравлен шпионской романтикой, и через несколько лет является одним из самых лучших агентов британской “Сикрет интеллидженс сервис”, специализирующимся по извечному врагу Британской империи — России.

Пути Рейли к вершине успеха на столь значительном поприще весьма замысловаты и местами крайне запутанны, но многие факты его биографии не представляют собой особого секрета. В 1912 году Рейли приезжает в Петербург и поступает на службу в военно-морской концерн “Мандрочович и Шубарский” (“Мандро”). Эта деятельность позволяет уже довольно матерому шпиону завязать нужные связи в нужных кругах, и довольно скоро он становится “хозяином” всей русской резидентуры английской разведки. Во время империалистической войны главной задачей Рейли на “восточном направлении” было оказание помощи русской контрразведке в ее борьбе против немецкого и австро-венгерского шпионажа. Однако после прихода к власти большевиков в 1917-м и заключения Брестского мира единственной целью Рейли становится свержение ленинской диктатуры и возвращение России в военный лагерь Антанты. К этому моменту авторитет Рейли в шпионских кругах возрос настолько, а его личные связи оказались столь обширными, что не имея практически никаких полномочий со стороны своего руководства в Лондоне, он подчинил себе всю антибольшевистскую шпионскую сеть во главе с официальным резидентом английской разведки в России Эрнестом Бойсом.

Обширные связи практически во всех сферах политической и общественной жизни России позволили Рейли приступить к осуществлению нового плана незамедлительно. С помощью своего давнего агента — бывшего главного военного прокурора при штабе Западного фронта, а ныне председателя Центральной уголовно-следственной комиссии при Наркомате юстиции Северной области[190] В.П.Орлова, “затесавшегося” на службу к большевикам по своим личным мотивам (невиданные доселе возможности “самофинансирования” путем “экспроприации эксплуататорских классов”), Рейли получает надёжные документы на имя Рейлинского, агента Петроградского уголовного розыска. Покровители Орлова — сам Феликс Дзержинский и уже известный нам Д.М.Бонч-Бруевич, которые по каким-то не вполне понятным и до сих пор причинам полностью доверяют своему протеже, и потому законспирировавшийся английский шпион в это смутное время может чувствовать себя в Петрограде совсем как дома.

Однако на данном этапе у шпиона появляется еще одна неотложная работа — совместно с Орловым он занимается спасением бывших царских офицеров, которым грозит неминуемый расстрел за отказ сотрудничать с новой властью. С помощью английских денег, немерянным потоком проходящих через руки Рейли, удается вызволить из тюрем и переправить в Архангельск и Финляндию почти три тысячи офицеров. В мемуарах, которые оставил после себя Орлов, приводится упоминание об одной операции по спасению одного из самых главных агентов Рейли на Украине, зашифрованного под псевдонимом “Прукопник”, но на этот раз не из лап чекистов, а из германского плена.

…Материалов по этому делу не сохранилось практически никаких, и потому тут также приходится верить на слово мемуаристу, в данном случае — Орлову. Книга этого “слуги всех господ” под названием “Убийцы, фальсификаторы и провокаторы” впервые вышла в Брюсселе в 1935 году, и хотя на Западе она некоторое время пользовалась определенной популярностью, но практически все “серьезные историки” единодушно сошлись во мнении, что этим “запискам” верить можно с очень большой осторожностью, потому что многие данные, приведенные Орловым, явно сфальсифицированы, а то и просто выдуманы, что б привлечь читательский интерес и быстро наполнить карманы оказавшегося “на мели” в изгнании самого настоящего “убийцы, фальсификатора и провокатора”. Дело о спасении “Прукопника” осталось лишь небольшим эпизодом, не привлекшим никакого внимания исследователей, но для нас оно интересно прежде всего тем, что подтверждается данными, взятыми из мемуаров некоторых других “писателей”, которым доверия хоть также мало, но оно все же имеется по той простой причине, что тезису “идеи в воздухе носятся” веры еще меньше.

В данном случае следует начать хотя бы с того, чтобы попытаться объяснить существование такого странного, на первый взгляд, псевдонима, как “Прукопник”. “Прукопник” в переводе с чешского означает “Пионер”, и особо мудрить в происхождении этого термина относительно агента английского шпиона Рейли, каким-то образом попавшего в плен к немцам в самом сердце Украины, не обязательно. “Пионер” (“Прукопник”) — это название газеты, издававшейся в 1917-18 годах в Киеве чехословацкими легионерами-коммунистами, и вплотную сотрудничавшими с чешскими радикалами-республиканцами из организации “Черная рука”, о принадлежности к которым полковника Альфреда Редля твердит нам со страниц своих собственных “записок” журналист Оскар Куптина. Если принять версию о том, что Редль, Винтер и Редлинский — одно и то же лицо, то вырисовывается достойная внимания интересная цепочка: наш герой, высокопоставленный офицер австро-венгерской контрразведки, “покончивший с собой” еще в 1913 году, спустя 5 лет оказывается в руках англичан и перебрасывается в Архангельск, где его следы теряются… до следующих “записок” следующего “мемуариста”!

Глава 4. Маленький секрет физика Вильсона

Рассказ о дальнейших похождениях нашего героя в России следует начать несколько издалека — от этого никуда не деться, учитывая подозрительную заинтересованность в его судьбе англичан, которых трудно уличить в необоснованных интересах как к чему-либо, так и к кому-либо. Однако заинтересованность эта в Альфреде Редле налицо, и хоть на данном этапе это доказать сложно, но попытаться проследить всю цепь превращений одного лица в другое весьма занятно.

Итак, одно из звеньев этой интересной цепи — это официальная история о том, как в конце 1918 года с полуофициальным визитом в Москве побывал английский физик Чарльз Томсон Вильсон — изобретатель знаменитой “камеры Вильсона” (электронной трубки, созданной ученым для применения в первых телевизионных приёмниках). Впрочем, нобелевским лауреатом Вильсон стал только девять лет спустя после описываемых событий, а в 1918 году он был простым капитаном радиосвязи британского экспедиционного корпуса в Архангельске.

…В хорошо оформленной и богато иллюстрированной биографии Чарльза Вильсона, вышедшей в Лондоне через пять лет после смерти этого ученого, приводится хрестоматийный рассказ об этом полуюмористическом вояже британского интервента в самое сердце Советской России, вошедший впоследствии во все труды, посвященные Вильсону. Этому рассказу очень хотелось бы верить, потому что другого у нас попросту нет, да к тому же он записан со слов самого Вильсона и подтверждается некоторыми другими источниками, в том числе и советскими. Но самое главное, в конце концов, состоит в том, что он интересен и воспринимается “на слух” без всяких “если”, что нетипично для многих других рассказов многочисленных “западных эмиссаров”, побывавших в “большевистском логове” в те критические для мирового коммунистического движения времена.

Вкратце дело выглядело так.

В декабре 1918 года капитан вооруженных сил Его Королевского Величества Ч. Т. Вильсон отправился с инспекцией всех радиопостов британской армии, дислоцированной на доброй половине нынешней Архангельской области. Цель инспекции — перевод всех радиостанций “на один ключ”, чтобы во время готовившегося наступления на окопавшуюся в непроходимых северных лесах армию красных не происходило досадных недоразумений. Инспекция требовала скорейшего ее проведения, и потому Вильсон отправился в путь на аэроплане, ведомом опытным летчиком. Однако на каком-то этапе путешественникам не повезло — самолет был сбит зенитным огнем, и так будущий телевизионный гений попал в плен к большевикам. Расстреливать проклятого интервента красные, правда, не стали, а привезли его в Вологду, приставили чекиста и первым же поездом отправили в Москву (нелишне будет отметить, что Вильсон ехал в международном вагоне первого класса — с прислугой и ванной).

В Москве “пленного” Чарли Вильсона поселили в большом доме, где, помимо него были собраны все иностранные офицеры, попавшие к большевикам в плен на разных фронтах гражданской войны — англичане, американцы, французы, греки, сербы, бельгийцы, австралийцы, японцы и прочие. Пленные содержались без охраны, но бежать не могли, так как были связаны офицерским честным словом, данным большевикам. Кормили всех как на убой, обслуживание было по первому разряду, но в обязанность им вменялось ежедневно посещать московские театры, где со своими концертами тогда выступали такие знаменитости, как Собинов, Шаляпин, Нежданова…

Несколько недель продолжалось это странное “заточение”, Вильсон успел даже влюбиться в одну американскую корреспондентку и предложить ей свои руку и сердце, и вот наступил момент, когда его без всяких объяснений снова посадили на поезд и отправили обратно в Вологду (в том же вагоне первого класса, причем уже вместе с невестой), а затем вывели обоих на линию фронта и сообщили, что они совершенно свободны и вольны возвращаться к своим в Архангельск.

…Налицо “грязный” пропагандистский трюк большевиков, и сам Вильсон впоследствии все уши прожужжал всем заинтересованным, что вернулся к своим он самым настоящим большевистским агитатором, в качестве личной инициативы он даже устроил в одной из пивных Архангельска что-то вроде импровизированной пресс-конференции, где на разные лады расхваливал Советскую власть, за что немедленно был посажен на пароход и отправлен на родину в Англию.

— Мне здорово повезло, — любил заканчивать Вильсон свой рассказ в кругу друзей, знакомых и журналистов. — Я посмотрел Россию своими глазами и теперь не поверю никакой пропаганде против Советов.

…Верил ли сам ученый в то, что говорил, или не верил, но вот нам-то уж верить ему вовсе не обязательно, потому что существуют сведения, что в ту суровую зиму он привез из Москвы в Архангельск вовсе не свою будущую жену (которая впоследствии всегда поддакивала мужу, когда тот заводил старую шарманку о своей удивительной “одиссее” по бескрайним российским просторам), а некоего белогвардейского поручика Шлягина, пробиравшегося из Киева на север к англичанам. Сведения эти, правда, существуют только в виде версии, к которой тоже нет особого доверия, но эта версия самым удивительным образом пересекается еще с одной версией, примененной совершенно к иному делу, и мы эту версию, конечно же, рассмотрим немедленно.

Дело касается контрразведывательной сети, раскинутой в 1918-19 гг. интервентами на всей территории оккупированной ими Северной области, куда входили Архангельск и Мурманск. Как известно, главные силы интервентов включали в себя еще так называемый Славяно-Британский легион, который состоял не только из русских добровольцев, но и сербских, польских, чехословацких. И все эти братья-славяне, в свою очередь, поставляли своих лучших спецов и в органы белогвардейской контрразведки, которая в Северной области была самой сильной контрразведкой всего белого движения в России. Так, одним из помощников начальника архангельской контрразведки капитана Рихарда Келле (латыша по национальности) в 1919 году, перед самым уходом из города англичан, был некий поручик Йозеф Штепанек, благодаря которому был предотвращен переход к красным чехословацкого полка, развернутого на позициях в районе города Шенкурск — важного стратегического пункта в обороне белогвардейцев. Официальная история гласит, что агентам Штепанека тогда удалось добыть важные сведения о намечающемся восстании в полку, и потому своевременно проведенные аресты и расстрелы помешали красным прорвать линию фронта в этом районе. Откуда взялся этот Штепанек, куда потом делся, история умалчивает, но, оказывается, интересующие нас сведения можно добыть и по совсем другим каналам — в данном случае даже вовсе не из мемуаров, а из самой банальной прозы, которой, как водится, доверия еще меньше, чем сказкам братьев Гримм.

Источник называется так: “Возврата нет”, и автор ее, некий В. И. Конопин, являлся одним из тысяч или даже десятков тысяч советских писателей — певцов романтики Гражданской войны во главе с Серафимовичем, Фадеевым, Панкратовым. Не останавливаясь на всех достоинствах романа, следует сразу же перейти к искомому предмету — это эпизод, где начальник мурманской контрразведки поручик Понятовский в беседе с командиром ингушского кавалерийского эскадрона ротмистром Селлером упоминает имя некоего полковника Штопанского.

“- Я пришел на Мурман, где всё качалось. — втолковывал Понятовский Селлеру за бутылкой водки. — Я выправил положение громадного края и повернул его в сторону союзнической ориентации. И сейчас я могу сделать всё, что пожелаю, меня боятся даже генералы! А тут какой-то выскочка Штопанский указывает мне, кого я должен расстреливать, а кому в ножки кланяться!

— Я не стал бы с этим типом ссориться. — заметил Селлер, плеснув себе в стакан водки. — говорят, его англичане из самого Киева в Архангельск приволокли. Они с чистенькими руками хотят остаться, но и не нам же, русским, чехов усмирять?

Поручик поморщился.

— Так пусть и разбирается со своими чехами в Архангельске. А в чужой монастырь со своим уставом не суются. Шлепнуть его, что ли… да так, что б концы в воду?

Селлер кивнул.

— Я бы лично так и поступил — с меня взятки гладки. Но вам, Аркадий Викторович, не советую. С англичанами шутки плохи.

— Да мне и наплевать на англичан! — взбеленился Понятовский. — не сегодня — завтра они исчезнут, как будто их и не было. И твой Штопанский вместе с ними. А мне после него всё расхлебывать тут…

— Говорят, этот Штопанский — опасный террорист у себя в Чехии. — проговорил ротмистр, задумчиво пережевывая соленый огурец. — А в Киеве вознамерился ухлопать своего президента, который явился с визитом.

— Наплевать на президента. — дернул рукой захмелевший поручик. — И на Киев тоже наплевать…

— Я не о том. — продолжал Селлер. — Штопанский — это хитрый и опасный человек, и вряд ли с ним вам удастся разделаться, как с большевистскими подпольщиками. Да и не поручик он вовсе, а самый настоящий полковник. Какого рожна, спрашивается, Келле перед своим подчиненным так распинается?”

Кроме вышеприведенного куска диалога двух мурманских белогвардейцев имя таинственного Штопанского не упоминается в книге больше нигде, и потому достоверно нельзя понять, кто это такой, откуда взялся и куда исчез, и вообще — каким это таким образом он умудрился вмешаться в планы всемогущего Понятовского. Кстати, очень многие герои романа Конопина — вымышленные, а настоящего начальника мурманской контрразведки звали С.И.Барнс, и он не был таким запойным пьяницей, каким выведен в книге “Возврата нет” Понятовский. Даже если допустить, что Штопанский — вымысел, а не прототип реально существовавшего Йозефа Штепанека, то тогда удивляет поразительное сходство некоторых деталей во всех рассмотренных нами версиях относительно полковника Редля и его предположительных “двойников”: Винтера, Редлинского, “Прукопника” и Шлягина.

В идеале можно допустить, что во всех источниках идет речь об одном и том же человеке. Все они имеют отношение к контрразведке, и по крайней мере трое из них — чехи. Двое из них поручики, а двое — полковники, но зато все в 1918-19 годах бывали в Киеве. И возвращаясь к капитану Вильсону, которого, судя по его собственным воспоминаниям, взяли в плен большевики и привезли в Москву, чтобы показать западному интервенту все прелести коммунистического режима, можно предположить, что он предпринял эту “командировку” совсем по другому поводу. Учитывая, какой свободой передвижения по Советской России пользовался английский супершпион Сидней Рейли, следует взять на вооружение версию о том, что Вильсон, официально числившийся офицером связи, весьма успешно осуществил связь Архангельска с Москвой, которая в те времена, по воспоминаниям Орлова, являлась самым настоящим “пересыльным пунктом” на пути, которым перебрасывались с Юга на Север и обратно всякие “белогвардейские офицеры”, а попросту — личности, выполнявшие всякую работу для большевиков в самых разных регионах, ибо трудно поверить в то, что большевики хотя бы не догадывались о том, что творится у них под самым носом и не имели никакой возможности пресечь эти “безобразия”. В официальной отечественной историографии очень мало внимания уделяется той роли, которую играли бывшие австро-венгерские контрразведчики славянского происхождения в российской гражданской войне, и потому тут опять следует кое-что прояснить. И начать надо именно с личности, которая никогда серьезно не рассматривалась ни нашими историками, ни западными, в качестве фигуры, имеющей хоть какое-то заметное значение не только в истории, но и в истории тайных служб в частности.

Глава 5. Слуга трёх господ

История жизни и деятельности нового нашего героя — В. И. Кривоша в изложении каждого отдельно взятого автора, посвятившего некоторое количество строк своего труда этому несомненно интересному человеку, может уложиться буквально на ладони: даты рождения и смерти, род деятельности в общих чертах, и краткая характеристика: слуга трех господ. Каждый исследователь стремится привнести в биографию Кривоша нечто новое, неизвестное, зачастую взятое из неведомо каких источников, и почти всегда освещающее этого “тёмного мерина” с неприглядной стороны. Наиболее объективные данные, пожалуй, содержатся в книге бывшего помощника военного прокурора Юго-Западного фронта А.Г.Рукавишникова “История немецкого шпионажа”, вышедшей в 1930 году в Берлине, но и там их кот наплакал. Поэтому в этой главе вполне уместно было бы сложить всю информацию, накопленную совершенно разными писателями-специалистами, и попытаться некоторым образом ее препарировать, чтобы разобраться наконец в том, какое именно отношение имел этот “слуга трех господ” к тайне нашего “сокрушителя трех империй” — полковника Альфреда Редля, и вообще что это был за тип, заслуги которого в истории международного шпионажа все берут под большое сомнение, но без упоминания о котором в своих “академических трудах”, тем не менее, никак не могут обойтись.

…Владимир Иванович Кривош родился в венгерском городе Комаром, 1 декабря 1865 года. Отец его, чиновник городской управы, по национальности чех (с сильными украинскими корнями), в молодости успел попутешествовать по белу свету, и от него молодому Кривошу досталась тяга к иностранным языкам, которую будущий шпион впоследствии сделал самым главным своим ключом к жизненному успеху. Когда Кривошу исполнился 21 год, он приехал в Россию, где поступил вольнослушателем в Санкт-Петербургский университет на факультет восточных языков, а спустя год стал студентом этого же факультета. Еще через год он оформил все нужные документы для принятия российского подданства и в сентябре принял присягу.

Итак, проучившись в университете два года, многообещающий студент вдруг бросил его, чем занимался следующие два года, доподлинно неизвестно, однако в 1891 году молодой человек был принят на службу в петербургское почтово-телеграфное ведомство, где вскоре, поразив свое начальство совершенным знанием восьми основных иностранных языков и целым “букетом” других (включая новомодный эсперанто), был переведён в одну из структур русских спецслужб, так называемую Цензуру иностранных газет и журналов.

Надо сказать, что под прикрытием этой самой Цензуры в те времена весьма успешно действовали знаменитые “черные кабинеты”, осуществлявшие тайное вскрытие всей почты империи, включая, в самую первую очередь, дипломатическую, и весьма сообразительная и эрудированная личность, каковой Кривош являлся без всякого сомнения, имела все возможности для блестящей карьеры именно на этом поприще. За следующие семь лет Кривош досконально овладел всеми главнейшими стенографическими системами на многих языках и даже разработал две своих собственных, названных им “русской” и “универсальной”. В 1898 году наш герой получил первый классный чин коллежского регистратора,[191] и в целях более полного изучения иностранного опыта в делах перлюстрации (так называется тайное вскрытие почты) был послан в Париж, что говорит о его очень высокой квалификации.

…Какими именно знаниями обогатился Кривош за границей, доподлинно неизвестно, но за следующие пять лет своему служению новой родине он обогатил отечественную “науку перлюстрации” многими несомненно полезными открытиями, за самое “незначительное” из которых получил орден Св. Владимира 4-й степени от самого Столыпина: это был “новый способ вскрытия писем, не оставлявший ни малейших следов вскрытия даже для опытного взгляда перлюстратора”. В изобретательском багаже способного специалиста были также способы изготовления печатей, которые от настоящих при тогдашнем техническом уровне отличить не было никакой возможности, но более всего он гордился созданными им “Самоучителем русской скорописи” и “Самоучителем стенографии, применимой ко всем языкам мира”. Уже в начале нового столетия Кривош стал одним из виднейших специалистов в этой области, и потому постоянно приглашался для ведения заседаний самых разных государственных комиссий различного ранга секретности. С декабря 1904 года по август 1906-го он состоял при секретном отделении Департамента полиции в качестве переводчика-дешифровщика, а после этого пять лет провел в “Особом делопроизводстве Морского Генерального Штаба для заведования агентурой”.

…В июле 1904 года в составе Особого отдела Департамента полиции, в котором сосредоточились все дела о государственных преступлениях, было создано сверхсекретное “Особое отделение по розыску о международном шпионстве”. Так как Кривош был хорошо знаком и с криптографией, он был немедленно приглашен в это отделение в качестве переводчика-дешифровщика. Нельзя сказать, чтобы и до этого Кривош жил бедно, но именно начиная с этого момента окружающим бросается в глаза явная склонность его к разгульной жизни. Желание пожить на широкую ногу не относится, вообще-то, к значительным порокам, но если такую жизнь начинает вести лицо, причастное к высшим государственным тайнам, то это по меньшей мере выглядит подозрительно.

Практически все материалы, которые хоть в какой-то степени способны служить источниками для воссоздания биографии этого неординарного человека, твердят нам о том, что когда Кривош получил возможности для создания агентуры для секретной службы Морского генерального штаба, то стал позволять себе значительные вольности с казенными деньгами. В изданных недавно в Харькове “Выписках из альбома лиц, зарегистрированных жандармской, сыскной и общей полицией по подозрению в шпионстве на 1916 год” в разделе, посвященном Кривошу, приводятся такие строки:

“…Допрошенные по делу в качестве свидетелей, сослуживцы В.И.Кривоша, хорошо его знавшие, характеризовали его как человека выдающихся способностей, но в высшей степени алчного к деньгам, и не особенно разбирающегося в способах их приобретения, включительно до утайки наградных денег, выдававшихся ему из Морского Генерального Штаба для передачи некоторым чиновникам, оказывавшим услуги Морскому Штабу… Так, получив однажды от своего начальника по Морскому Генеральному Штабу М.И.Дунина-Борковского несколько тысяч рублей для открытия новых цензурных пунктов, Кривош и новых пунктов не создал, и отчета о расходовании полученных средств не представил”.

Другой источник, не менее “академический” (“Материалы тайных следствий”, Г.Д.Бахтер, 1991, СПб.), сообщает:

“…Заметное улучшение материального состояния Кривоша В.И., когда он начал широко жить и приобрел дорогой автомобиль, свидетели относят к периоду 1909–1910 года… Примерно в это же время Кривош стал распускать слухи о полученном им наследстве в 1 миллион крон после умершего своего отца, но свидетели, зная Кривоша за человека лживого, не доверяли его рассказам о наследстве… В результате разразился громкий скандал. Кривош был вынужден не только с позором оставить морское ведомство, но и в декабре 1911 года подать прошение об отставке с другой должности, которую он занимал — младшего цензора”.

Но, как говорится, если личность гениальна, то она гениальна до конца. Предвидя, что в своих преследованиях власти не остановятся ни перед чем, Кривош принялся их самым натуральным образом шантажировать. Он каким-то чудом умудрился снять фотокопию с подлинника доклада о его награждении орденом Св. Владимира 4-й степени, в котором было весьма неосторожно упомянуто о способах вскрытия корреспонденции, одобренных лично Николаем II — на документе имелась собственноручная императорская пометка: “Согласен”, а так как практика перлюстрации противоречила законам Российской империи, то нетрудно догадаться, что находящийся в руках пройдохи документ был самым настоящим компроматом против высшей власти, и этот пройдоха прекрасно этим компроматом воспользовался. Кривош не только избежал преследований за “поведение, недостойное ответственного государственного чиновника”, но и весьма разумно полагал, что сумеет блестяще произвести новый виток своей карьеры, принявшись за реализацию собственных идей по организации новой сверхсекретной придворной перлюстрации.

…Не прошло и нескольких недель с момента разжалования Кривоша, как он обратился к царю с шикарно разрекламированным им планом бесперебойно доставлять государю перлюстрированные материалы так называемого “выдающегося государственного значения и интереса”. Как и следовало ожидать, проект получил ход, и 1 февраля следующего, 1912 года, “изгнанник” получил специально для него созданную должность помощника заведующего Собственной его императорского величества библиотеки, в которой хранились все секретные издания. И именно под “прикрытием” этой самой Собственной библиотеки Кривош и принялся создавать новую сверхсекретную службу. Не сохранилось достоверных сведений о том, была эта служба в конце концов создана, или не была, об этом можно судить только по воспоминаниям самого Кривоша, которым доверия в общем-то ничтожно мало. Существуют многочисленные косвенные свидетельства существования придворной перлюстрации, но достоверно о ней не знали даже руководители других секретных служб империи, которые впоследствии в своих многочисленных мемуарах однозначного ответа на этот весьма интересный вопрос дать так и не смогли.

Однако было бы наивно полагать, что столь выдающийся интриган удовольствовался бы всего лишь одной какой-нибудь, пусть и самой престижной и “хлебной” должностью. Параллельно с созданием придворной перлюстрации Кривош принимал самое активное участие в работе так называемого “Шифровального департамента” Министерства иностранных дел и вскоре руководил целой армией сотрудников, занимавшихся разбором копий шифротелеграмм, вскрытых на Главном телеграфе столицы — это были донесения дипломатов своему руководству, в том числе из Москвы, Варшавы, Киева, Одессы и других городов, где размещались иностранные консульства. Весной 1912 года Кривош принимает самое непосредственное участие в делах Государственного совета и получает чин статского советника, что соответствует полковничьему званию.[192] Отныне дальнейшая его карьера, как можно полагать, вне всякой опасности. Может так оно и было, если бы не появились новые соблазны в виде грянувшей в скором времени первой мировой войны.

Сразу после начала войны Кривош поступил в разведотдел штаба Восьмой армии генерала Брусилова, действовавшей против Австро-Венгрии в Галиции.[193] Довольно скоро в его распоряжении имелась довольно боеспособная агентурная сеть, созданная им с помощью своих бывших сослуживцев по цензуре В.И.Пирогова и Г.Р.Шнапцева. Агенты Кривоша проникали в Австро-Венгрию через нейтральную еще пока Румынию, у которой с любыми сопредельными странами еще не было паспортно-визовой системы. Осваивая достаточно новое для него — опытного перлюстратора и дешифровальщика (имевшего, ко всему прочему, и немалый опыт работы с агентурой) — дело организации разведывательной работы в военных условиях, Кривош был настроен весьма оптимистически, однако его поджидали новые испытания. Не прошло и полугода, как Кривош был арестован.

…Это событие произошло 6 апреля 1915 года в городе Самборе, расположенном на занятой в ходе военных действий русской армией территории Галиции, и Кривошу, занимавшему официальную должность переводчика при штабе Восьмой армии, было предъявлено обвинение не иначе как “по подозрению в военном шпионстве”. Это было как нельзя некстати, и не помогло даже заступничество самого Брусилова, неоднократно заявлявшего следствию, что Кривош “оказал русской армии своей работой неоцененные и незабываемые заслуги”. Всё было тщетно, но следствию тем не менее, несмотря на все усилия и многочисленные компрометирующие обстоятельства прежней деятельности Кривоша, так и не удалось от подозрений перейти к конкретным обвинениям в шпионаже в пользу противника. Поэтому составленная по итогам расследования справка завершалась лишь предположением, что подследственный статский советник, уличенный во лжи и денежных злоупотреблениях, совершенных в прошлом, мог преследовать корыстные и даже преступные цели…

Как известно, в судебной практике дореформенной России “имела хождение” формулировка “оставлен в подозрении” в совершении того или иного преступления, ставившая крест на возможности дальнейшей карьеры подсудимого, чья вина так и не была доказана. После окончания расследования, не принесшего ожидаемых результатов, начальником Охранного отделения, ведавшим подобными делами, было решено внести представление о высылке Кривоша в Сибирь, в Иркутскую губернию “…под гласный надзор полиции на основании п. 17 ст. 19 Правил военного Положения на всё время действия этого Положения”. Кривош, наверняка уверенный в своей безнаказанности, искренне возмущался таким решением: “На мое прошение о том, чтобы меня судили и за малейшее преступление поступили со мною по законам военного времени, мне официально ответили, что суда надо мною не будет за неимением оснований к обвинению!.. Мне, таким образом, было отказано в такой малости, как СУД, и мои обвинители не дали даже возможности сказать что-либо для опровержения того гнусного обвинения, в котором меня подозревали, и моя ссылка была основана исключительно на низком доносе!”

На этот раз выручить зарвавшегося авантюриста не смог даже сам царь, а свой убойный компромат Кривош пустить в ход разумно поостерегся. Карьера Кривоша в императорской России завершилась полной катастрофой — статский советник превратился в иркутского ссыльного, да еще подозреваемого в шпионаже, и состоял под надзором местных жандармов, которые в условиях военного времени с личностями, подобными Кривошу, церемонились не особенно.

…Целых полтора года бывший “гений перлюстрации и дешифровки” прозябал на задворках великой империи, проклиная “низких доносчиков” и “гнусных обвинителей”. И мольбы “несчастного” Всевышним были услышаны — Февральская революция явилась Кривошу в роли феи-волшебницы, в одно мгновение превратившей афериста-хапугу в жертву произвола низложенного строя. По распоряжению министра юстиции нового демократического правительства А. Ф. Керенского все ссыльные были немедленно возвращены домой в Россию, и весной 1917 года Кривош снова примеряется к куску пожирнее, прикидывая, с какой бы стороны ему забраться в самое чрево столь любимых ему секретных служб.

Однако тайная полиция и подобные “конторы” после весеннего переворота переживали далеко не лучшие времена. Кривошу пришлось на время затаиться, и только после того, как в октябре власть в Петрограде захватили большевики, бывшему статскому советнику улыбнулась настоящая удача. Новым хозяевам страны позарез требовались специалисты калибра “невинной жертвы царского произвола”.

Сразу же после большевистского переворота Кривош обратился непосредственно к Ленину с предложением услуг, умолчав, правда, о своей работе в царских спецслужбах, но всячески выпячивая свои профессиональные способности и раскрывая свои гениальные планы. Для начала многообещающего “новобранца” прикомандировали к новообразованному наркомату иностранных дел в качестве переводчика, где он некоторое время переводил речи Троцкого и прочих большевистских вождей иностранным послам, а в декабре того же года Кривош — участник мирной делегации, выехавшей из Москвы для переговоров с немцами в Брест-Литовск. После завершения переговоров Кривош прочно обосновывается в секретариате Ленина в качестве помощника заведующего Н. П. Горбунова, и казалось, судьба опять забросила его в высший эшелон власти, но опасность подстерегала замаскировавшегося, но всегда готового к действиям афериста с другой стороны.

Оказывается, в Петрограде Кривоша знали слишком многие, в том числе и те, кому он когда-то перешел дорогу и жаждущие расправы над своим обидчиком. В 1918 году в руки хозяина большевистской ВЧК Ф.Э.Дзержинского не без помощи тайных “доброжелателей” попали некоторые материалы секретного следствия по делу “недоказанного германского шпиона”, проведенного в 1915 году. Большевикам в этот трудный для своей власти момент совсем не с руки были обвинения мирового сообщества в том, что они привлекают к сотрудничеству всяких проходимцев, и Кривоша сначала деликатно отстранили от должности, а потом и вовсе арестовали, предъявив обвинение в “попытке дискредитации Советской власти”. Дело слушалось в Революционном трибунале, и Кривош приложил массу усилий, чтобы выкрутиться из создавшегося положения. На суде он заявил буквально следующее: “Неужели непонятно, что товарищу Ленину совсем не интересно знать, кем я был в прошлом… Всё это происки тайных врагов Советской власти, потому что я всегда мечтал об освобождении России от самодержавия!”

Однако отвертеться от наказания бывшему статскому советнику не удалось — он угодил в тюрьму хоть и не как замаскировавшийся враг народа, но как взяточник и махинатор (можно только представить себе, сколько он смог наворовать, находясь на службе нового российского правительства, тем более учитывая, что вокруг большевиков всегда крутились хапуги более крупного масштаба, но остававшиеся безнаказанными даже в самые критические минуты своей биографии), но тут случилось невероятное: через полтора месяца тюремные нары самым чудесным образом были заменены Кривошу на место… переводчика Военного контроля — так тогда называлась большевистская разведка и контрразведка под управлением бывшего царского генерала М.Д. Бонч-Бруевича (перешедшего вслед за своим братом, известным большевиком и другом самого Ленина В.Д. Бонч-Бруевичем на службу к большевикам)! Общепринятое объяснение такому интересному факту однозначно — большевикам позарез были нужны “спецы” в такой деликатной сфере, как “шпионство”, и потому, “соблюдя лицо”, они вернули Кривоша на достойное его выдающихся способностей место.

Третий виток карьеры Кривоша раскручивался более стремительно — в марте 1919 года он — особо секретный сотрудник разведотдела штаба Западного фронта, в июле того же года — переводчик-дешифровальщик Особого отдела ВЧК, а через год он уже заведует отделом проверки документов в том же отделе. Непосредственный начальник Кривоша в те годы — печально известный Генрих Ягода, которого его подчиненный пережил на много лет. Под “прикрытием” этого выдающегося чекиста Кривош снова стал прокручивать темные делишки и в июле 1920 года попался на получении взятки “за пропуск за границу”. На сей раз обвинение было настолько серьезным (документы были предназначены контрреволюционеру, давно разыскивавшемуся чекистами) что хапуга был приговорен к расстрелу, в последний момент замененному 10-летним заключением.

Что там говорить, Кривоша и на этот раз выручила квалификация. Не отсидев и нескольких месяцев, он был снова освобожден, и невзирая на бывшие грехи перед новой властью, направлен на работу в святая святых новообразованных спецслужб — Спецотдел, где привлекается к разработке сложнейших шифров и их дешифровке. Дальнейший жизненный путь этого уникального человека напоминает скорее шутку потерявшего всякую объективность биографа-графомана: через семь месяцев Кривош снова был арестован “за принятие мер к выезду из страны” и снова был приговорен к расстрелу, но был помилован. В мае 1922-го — очередное освобождение и очередное назначение в контрразведку. Ровно год спустя — арест “за несанкционированные контакты с представителями чехословацкой миссии” и приговор к 10-летнему заключению в концлагерь. В 58 лет Кривош стал узником знаменитых Соловков, где пять лет просидел на теплой должности начальника метеостанции, но в октябре 1928 года постановлением коллегии ОГПУ неисправимого преступника вновь освободили досрочно и снова направили на работу во всё тот же Спецотдел.

Возможно, к концу жизни Владимир Иванович Кривош всё же несколько угомонился, потому что благополучно пережил всех своих зарвавшихся начальников в период “большого террора” 30-х годов, и закончил свою “замечательную” жизнь в 1942 году. С тех пор история знает этого человека как уникального полиглота и беспринципного авантюриста, выдающегося энциклопедиста и удачливого жулика, но на ниве международного шпионажа достойного места ему отведено так и не было. А между тем — весьма напрасно.

Глава 6. В поисках древней Гипербореи

…Стоит только удивляться такой поразительной живучести бывшего царского чиновника, к тому же погрязшего в грязных делишках вокруг продажи важных государственных секретов врагам родины. Многие вполне резонно полагают, что до революции Кривош немало помог большевикам, выдавая подпольщикам секреты царской охранки, однако весь резон проходит, стоит только получше рассмотреть судьбы сотен и тысяч подобных Кривошу “помощников” после того, как власть большевиков окрепла настолько, что в услугах “посторонних” специалистов уже не нуждалась. По всем законам логики и даже природы несомненного хапугу Кривоша большевики должны были бы поставить к стенке без всякого сомнения, но этого не происходит. Гениальный прохвост в свое время шантажировал самого царя, но с новыми хозяевами страны подобный номер вряд ли бы прошел — прецедентов, по крайней мере, не было. Значит, дело тут в чем-то другом, и это “что-то другое” до сих пор находится за пределами исследовательских возможностей самых разных специалистов-историков.

Как мы прекрасно увидели, карьера Кривоша во многом подобна карьере австро-венгерского контрразведчика Альфреда Редля — оба занимали ответственные посты, на которых были способны влиять на судьбы своих империй весьма существенно, но открыто (иначе не скажешь) вели себя так, будто находились на содержании иностранных разведок. Вместе с тем тут наблюдается одно очевидное расхождение: хотя Кривош попадался неоднократно, но от этого карьера его нисколько не страдала, причем как на царской службе, так и при большевиках, зато полковник Редль был уличен в предательстве один-единственный раз и поплатился за это. “…До сих пор специалисты, изучающие этот случай, — произнес свое веское слово по этому делу в книге “Искусство разведки” знаменитый ас американского шпионажа и создатель ЦРУ Аллен Даллес, — не перестают удивляться, как это русские в столь чрезвычайно важном деле позволили такую небрежность при передаче денег своему агенту. Это тем более странно, что почтовая цензура была одним из самых хорошо отработанных контрразведывательных приемов, используемых царской охранкой”. Ну конечно же, в этом деле все не столько очень удивительно, сколько крайне подозрительно. Австрийский полковник при всей свой изобретательности просто не мог закончить свою жизнь и деятельность таким примитивным образом, а это говорит только об одном — “залипуха” о его мифическом провале и последовавшем самоубийстве рождена в недрах самой разведки, чтобы скрыть более важные вещи. Только в недрах какой именно разведки — вот в чем вопрос.

В свете вышеизложенных соображений наступила пора рассмотреть один из самых интересных моментов ранней большевистской истории, к которому наши герои имеют самое непосредственное отношение. Дело касается отношений только-только дорвавшихся до власти коммунистов с представителями явления, известного науке как “оккультизм”. Долгое время идеология революционного во многом советского государства считалась подчеркнуто материалистической, в ней, согласно распространявшимся десятилетиями штампам, как бы не было места “буржуазному мракобесию” и “нездоровым сенсациям”, но тем не менее в большевистском руководстве сразу же отыскались люди, занимавшие высокие посты и вполне серьезно полагавшие, что занятия оккультизмом реально могут способствовать укреплению “социалистической государственности”. Эти люди создали так называемый Специальный отдел ОГПУ-НКВД, который на долгие годы стал базой для проведения оккультных экспериментов под непосредственным руководством чекистов. История эта общеизвестна, но никто никогда не связывал ее с “делом о предательстве полковника Редля”, а потому сейчас ее следует рассмотреть несколько с иной стороны.

…В самом начале 1920 года некий Александр Барченко, заведующий Мурманским морским институтом краеведения, организовал хорошо оснащенную экспедицию в пустынные тундры Кольского полуострова с тем, чтобы всесторонне обследовать загадочное ущелье на берегах одного из реликтовых озер, ныне известное под названием Ловозеро. С незапамятных времен из этого малонаселенного района приходили шокирующие сообщения о каких-то паранормальных особенностях этого места, а также о странной болезни, которой подвержены лопари — местные жители. Болезнь заключалась в том, что порой целые стойбища в определенный момент времени впадали в некое подобие транса и походили на самых настоящих зомби. Экспедиция Барченко финансировалась Петроградским институтом по изучению мозга и психической деятельности, которым в те годы руководил знаменитый академик В.М.Бехтерев,[194] и можно сказать, что идейным вдохновителем был именно он. Этого ученого всегда привлекала перспектива открытия возможности телепатического воздействия на большие массы людей, достаточно вспомнить, что идея распространения коммунизма при помощи телепатии позволила ему занять видное место на вершине коммунистической науки. Но Бехтерев по своим практическим возможностям был мелкой пешкой в сравнении с теми, кто на самом деле стоял за его спиной — а это были люди из ВЧК-ОГПУ, которые намеревались заполучить в свои руки действенное психотронное оружие не для распространения какого-то там коммунизма, а для оболванивания масс, чтобы превратить их в послушных своей воле рабов.

Конечно, об этом вслух тогда говорить принято не было, и экспедиция Барченко выглядела как чисто научное предприятие, и даже общемирового масштаба. В состав этой экспедиции входило несколько чекистов, в чьи задачи входило присматривать за руководителем, который являлся то ли скрытым масоном, то ли явным розенкрейцером, что для большевиков было практически одно и то же — ко всем этим “братствам”, конкурирующим с марксизмом-ленинизмом по популярности, они относились с крайней подозрительностью. Одним из таких соглядатаев был некий В.Неманич, функционер Особого Отдела ВЧК в Москве. Об этой экспедиции, как утверждается, благодаря стараниям ОГПУ доподлинно мало что известно и до сих пор, однако имя этого чекиста фигурирует также в кратком отчете одного из ее участников — психиатра Георгия Унгаро. Этот отчет “всплыл” в западной прессе в 1970 году, но серьезные специалисты с пренебрежением отнеслись к документу, опубликованному во французской газете “Веко”, и только более пристально рассмотрев некоторые факты, можно прийти к выводу, что документик этот не так уж спорен, как кажется на первый взгляд.

В своём “отчете” Унгаро долго и нудно описывает, как в течение более чем полутора лет экспедиция транжирила народные деньги, занимаясь ни приведшими в итоге ни к каким результатам исследованиям. “Мы открыли следы очень древней цивилизации, — пишет в предисловии путешественник, — и это, несомненно, была затонувшая в доисторические времена Гиперборея, легенды о которой существуют практически у всех народов Евразии. Среди безлюдных лапландских сопок мы обнаружили впечатляющие памятники практической магии и получили неопровержимые доказательства того, что местные шаманы являлись последними жрецами этой таинственной цивилизации. Плоды нашей экспедиции в течение длительного времени с успехом использовало высшее советское руководство и именно нам Советская власть обязана своими поистине сногсшибательными успехами во внутренней и внешней политике, и это красноречиво подтверждено тем фактом, что впоследствии практически все участники экспедиции и пославшее нас руководство ВЧК и Института по изучению мозга были уничтожены, когда Сталину потребовалось скрыть источники своей силы”.

…Георгий Унгаро, правда, ни словом не обмолвился об источнике своей потрясающей прозорливости — в июле 1921 года он бежал с Кольского полуострова, и вскоре очутился в Чехословакии, где спустя год издал книгу “Культура и наука Гипербореи”. Ничего особо интересного, правда, в этой книге не оказалось, в ней не было упомянуто даже об экспедиции, в которой он принимал участие в 1920-21 гг, и вообще, она являлась скорее фантастической, чем научной работой, и потому была очень быстро забыта. После этого следы Унгаро теряются, и поговаривают, что он был выслежен и похищен агентами НКВД и сгнил в подвалах Лубянки. Каким образом в руках редактора “Веко” очутился его “отчет” — о том никому неизвестно до сих пор, но мы сейчас копаться в этом деле не будем.

Кроме явной белиберды насчет “следов доисторической цивилизации” (которых кроме экспедиции Барченко не удосужился пока отыскать никто) и весьма пространных описаний способов и результатов “исследований” парапсихологических возможностей местных шаманов, в “отчете” содержатся также более-менее конкретные описания некоторых участников экспедиции. Чекисту Неманичу посвящены довольно интересные строки, и выглядят они так:

“…Владимир Иванович Неманич, умнейший человек, работал еще в царской разведке и контрразведке, но за свою алчность имел много неприятностей. Большевики спасли его от царской каторги, но и на службе у новой власти он успел порядочно нагадить своим благодетелям. Этот пример красноречиво показывает, что не может быть человек хорош во всём — один-единственный порок способен перечеркнуть все его достоинства. Владимир Иванович рассказывал мне, что руководил всей разведкой Юго-Западного фронта в империалистическую и Западного фронта в гражданскую, а кроме того, некоторое время был резидентом шпионской сети, действовавшей во Львовском военном округе еще за 15 лет до войны, и как специалист, я склонен ему верить, хотя в своих рассказах он не так правдив, как хочет показать. Даже доверяя мне, он не рискнул признаться, что является обыкновенным хапугой, за что и страдает. Эту свою патологическую страсть он старался замаскировать более возвышенными мотивами, но в конце концов он был никудышным психологом, и потому мне не составляло особого труда раскусить его. Как раз накануне его назначения в экспедицию Неманич снова “отличился”: он помог бежать за кордон бывшему сотруднику контрразведки, хозяйничавшей в Архангельске при английской оккупации — некоему Йозефу Штуреку (как признался мне Неманич, Штурек был его школьным товарищем, которого он просто не мог не спасти от неминуемой гибели). Другого бы большевики шлёпнули без суда и следствия, но Неманич, как специалист высшего класса был им нужен, к тому же он сумел доказать, что к белогвардейским организациям не принадлежит, а действовал только из корыстных побуждений. Делом Неманича якобы занимался сам Дзержинский, и постановил “сослать” его в тундру, а что б зря хлеб не ел, приставили его к нам. Однако через несколько месяцев, когда мы возвратились в Мурманск на зимовку, Неманича снова отправили в Москву на старое место работы…”

Тут настала пора нам кое-что прояснить. Мало того, что даже скупые сведения об этом Неманиче самым непосредственным образом совпадают с некоторыми моментами биографии Кривоша, так еще и выясняется, что Неманич — это фамилия жены этого самого Кривоша (“Материалы тайных следствий” Бахтера). К тому же тут выплывает интересное совпадение, мимо которого, конечно же, прошли многие “историки всемирного шпионства”. Это совпадение заключается в том, что Альфред Редль появился на свет в городе Комарно, который расположен на словацком берегу Дуная менее чем в пятистах метрах от венгерского Комарома, где в том же году родился и Кривош.

…Официальные версии (всегда рассматривавшиеся, конечно же, без всякой связи друг с другом) вполне справедливо гласят о том, что два этих “уникума” родились в разных странах, однако не следует забывать о том, что эти “разные страны” в те времена были частью одной державы, и маленький Альфред с маленьким Володей (или Владеком) запросто могли встречаться и, если поднапрячь воображение, то можно хотя бы теоретически предположить, что они даже ходили в одну школу, так как оба были чехами и происходили из одного сословия. Вот потому-то и резонно сейчас предположить, что бывший сотрудник архангельской контрразведки Штурек, которому Неманич-Кривош помог бежать за кордон в 1920 году, был ни кем иным, как бывшим полковником австро-венгерской разведки Альфредом Войцехом Редлем.

Глава 7. Новости из Бразилии

Итак, мы вполне определенно можем заметить, что официальная версия самоубийства предателя Редля не имеет никаких заметных преимуществ перед версией, по которой этот человек продолжал свою жизнь (и деятельность в том числе) и после описанных в этой истории событий 1913 года. Не будем сейчас размусоливать вопрос о том, каким именно силам понадобилось “умертвить” австро-венгерского полковника — это компетенция более серьезных исследователей, имеющих доступ к более значительным источникам. Пока же эти источники сохраняют гробовое молчание, как не появилось и специалистов-историков, готовых к немедленному действию. Все приведенные выше факты и попытки соединить их определенным образом могли бы в конечном итоге завести в пустоту более-менее азартного исследователя, но тут в бой вступает история, которая и послужила затравкой ко всему этому расследованию. На этот раз все сведения взяты из переписки бразильского писателя Марко Байяна со своим коллегой из США Виктором Фелтоном. Однако тут следует кое-что уточнить.

Переписка Байяна с Фелтоном была опубликована в 1992 году внучкой Фелтона в нью-йоркском журнале “Eh!” (№№ 12–15) и представляла интерес исключительно для почитателей автора нескольких десятков вполне заурядных детективных романов, из которых только два-три были изданы в Европе, но ничего интересного именно для нас в ней не было. Зато интересны для нас сведения об одном из писем Байяна Фелтону, которое по каким-то причинам издано не было, и эти сведения представил нам не кто иной, как один из почитателей американца, известный всему миру как…Уильям Сомерсет Моэм.

…Нет нужды описывать все литературные достоинства этого английского писателя и все недостатки документализированности его произведений — об этом и так всему миру известно немало. Но не присовокупить к нашему “досье” информацию, появившуюся в рассказе Моэма “Король шпионажа” было бы просто глупо. Тем более что тезис “идеи в воздухе носятся” в этом случае применить вряд ли имеется какая-либо возможность — даже если вполне резонно допустить, что все данные были беллетристом попросту выдуманы, признать, что он стал жертвой невероятного совпадения смог бы только весьма отважный смельчак.

Итак, приступим сразу к делу. Рассказ “Король шпионажа” был написан Моэмом в 1949 году в Америке, и впервые увидел свет в бостонском журнале “Литературное обозрение”. После этого рассказ долго не переиздавался, и вошел только в посмертное собрание сочинений автора в 1966-м. Речь ведется от лица вышеназванного бразильского писателя Марко Байяна, который делится некоторыми наблюдениями детективного характера со своим американским коллегой-приятелем, и происходит это якобы в 1938 году.

“…У нас в Куритибе сейчас нет продыху от австрияков, бежавших из Европы от Гитлера. Некоторые надеются через Бразилию попасть в Соединенные Штаты, но многие намерены тут обосноваться навсегда. Одного из них я повстречал повторно — в первый раз еще треть века назад, когда он скрывался от преследовавшей его австро-венгерской секретной службы, и звали его Жозеф Фуггер. Я с ним познакомился, когда он пришел в 1903 году в редакцию “Диариу популар” (где я тогда работал), и попытался продать нам историю о том, как шпионил для русских. Из этого ничего не вышло — слишком уж неуклюжа была история. Редактор выставил Фуггера за дверь, а вскоре его выдали Австрии, но не как шпиона (потому что шпионов не выдают), а как вора и мошенника. Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что на родине Фуггера судили как русского шпиона и приговорили к высшей мере наказания — 8 годам тюремного заключения.

Детали этого дела никому не были известны, и редактор “Диариу популар” долго кусал себе локти, да и я чувствовал себя не в своей тарелке. Сенсация буквально уплыла из рук. Но вот два месяца назад значительно постаревший Фуггер явился ко мне и предложил написать о его похождениях книгу. На этот раз мне было интересно выслушать его рассказы, какими бы невероятными они не были. Я дал Фуггеру денег на обустройство, но в назначенный день он не пришел, а нового адреса я его не знал. Мне ничего не оставалось, как терпеливо ждать, но через неделю терпение лопнуло, и я нанял частного детектива, чтобы он попробовал разыскать моего должника. Мне вдруг показалось, что с Фуггером не все ладно, и вполне могло случиться, что он привез за собой из Германии такой шлейф проблем, который мог запросто погубить всю его жизнь. Это было чересчур интересно, и обидно было, если бы австриец оказался простым мошенником.

К счастью (или к несчастью?) всё оказалось не так. Почти две недели понадобилось ангажированному мною сыщику, чтобы напасть на след Фуггера. Бывший шпион скрывался в одном из притонов на окраине Куритибы, где залечивал огнестрельное ранение. На мои расспросы относительно приключения, в котором он поучаствовал, Фуггер отмалчивался, и тогда я стал упрекать его в том, что он не воспользовался моей помощью, предпочтя ей прозябание в этом рассаднике заразы. Фуггер ответил, что не хотел подвергать мою жизнь опасности, и тогда-то уж я на него насел, пригрозив, что сообщу в полицию, если он не откроется мне, как и было условлено ранее.

Фуггер сдался, и рассказал, что сразу же после того, как он получил от меня деньги, на улице ему повстречался человек, благодаря которому он в 1903 году угодил в венскую тюрьму. Это был работник австро-венгерской секретной службы, некий Клаус Гохберг, и этотГохберг в свое время и подставил Фуггера (который тогда работал конторщиком армейского склада), состряпав дело о шпионаже. Фуггер на самом деле к шпионским проблемам никакого отношения не имел, он был простым махинатором, и незадолго до этого присвоил большую сумму денег, о чем Гохберг какими-то путями прознал, но решил выслужиться перед своим начальством, заявляя, что изловил опасного русского шпиона. Фуггеру каким-то чудом удалось сбежать из-под ареста и перебраться в Бразилию, но австро-венгерская разведка настигла его и там.

Гохберг предоставил суду сфальсифицированные документы, по которым конторщик якобы выдал русским планы совместных действий Австро-Венгрии и Германии по нападению на Россию через некоторые наиболее перспективные для успешного наступления районы в случае войны. На след всплыл ряд фотографий, писем, набросков и различных документов, якобы посланных Фуггером своему связнику в Варшаву, но Фуггер не признавал своей вины, заявляя, что такие важные документы мог бы добыть только человек, работающий в Генеральном штабе, но никак не простой конторщик заштатного армейского склада. И тем не менее несчастный был осужден по высшему разряду и отбыл свой срок полностью.

Освободившись в 1912 году, Фуггер достал из тайника украденные когда-то деньги и переехал в Швейцарию, а в 1920 году, после крушения Австро-венгерской империи, вернулся на родину. Спустя 17 лет ему снова пришлось бежать из Австрии, на этот раз от Гитлера, потому что прошли слухи, что кроме евреев и цыган нацисты у себя в Германии преследуют также всех предателей, которые и в первую мировую, и до нее шпионили в пользу Антанты, хотя те отсидели свои сроки. И вот, очутившись в Бразилии, Фуггер снова решил поселиться в Куритибе, но внезапно встретил Гохберга, который выходил из германского консульства в компании с одним австрийским нацистом по имени Эдуард Хардак, которого Фуггер знал еще по Вене. Фуггер попытался уклониться от этой неприятной встречи и посчитал себя незамеченным, но в тот же вечер в дом к нему ворвались какие-то типы и попытались Фуггера убить, однако австрийцу удалось выскользнуть на улицу и бежать. Пистолетная рана, которую нанесли ему незнакомцы, была не смертельной, но болезненной, и Фуггер скрылся в притоне, который содержал один из его знакомых соотечественников на окраине города, чтобы залечить ее и обдумать то положение, в которое он попал.

По мнению Фуггера, Гохберг работал на нацистов, и хотел убить Фуггера не потому, что тот когда-то якобы работал на русскую разведку, предавая тем самым Австро-Венгрию и Германию, а потому что полагал, что Фуггеру известно о кое-каких его делишках тридцатипятилетней давности — по мнению Фуггера, Гохберг сам передавал военные секреты русским и попросту хотел устранить возможного свидетеля. При этом Фуггер намекнул, что знает о похождениях Гохберга гораздо больше, чем хочет показать, и тогда я, в свою очередь, намекнул ему, что он обещал мне рассказать какие-то более интересные истории, чем до сих пор я услышал от него. Однако Фуггер принялся юлить, заявляя, что в свете новых событий он боится связываться с прессой, и тогда я обозвал его мошенником, снова пригрозив передать в руки полиции. Другой на моём месте оставил бы в покое этого негодяя, но я чувствовал, что Фуггер и на самом деле знает очень много, просто набивает себе цену. В конце концов мы договорились, что он переедет ко мне и мы вместе начнем работу над книгой, доходы от которой поделим пополам.

Как я и полагал, Фуггер согласился, правда, не без некоторого деланного колебания. Вечер того дня мы провели, восстанавливая в деталях подробности дела, из-за которого Фуггер провел в австрийской тюрьме целых восемь лет. В 1899 году Фуггер поступил служить на военный склад во Львове, бывшем тогда частью Австро-Венгрии, и впоследствии имел доступ к военным секретам, но это были вовсе не те секреты, в продаже которых русским его обвинил Гохберг. Конечно, наивно было бы думать, что армейского конторщика не посещал соблазн получить дополнительный приработок, связавшись с одним из русских шпионов, кишмя кишевших в тех местах, и в итоге этот соблазн пересилил — в один прекрасный момент к Фуггеру заявился его шурин — брат жены-украинки — некий Константин Гекайло, австро-венгерский подданный, но русский шпион.

Гекайло ничего не стоило склонить готового на предательство родственника к тому, чтобы тот держал его в курсе всех армейских новостей и сплетен в офицерской среде, куда Фуггер, благодаря своей должности, был вхож. Очень скоро Фуггер скопил денег на новый дом, чего он никогда не смог бы сделать, если бы жил на одно жалованье или даже на средства, получаемые путём махинаций с казённым имуществом. Однако новая его ипостась требовала максимальной осторожности, и он предпринял все шаги, чтобы “левые” доходы не сильно бросались в глаза его недоброжелателей.

Но всему хорошему, как водится, всегда приходит конец. За три года своей тайной деятельности на ниве шпионажа Фуггер так хорошо научился выведывать всяческие тайны, что с удивлением обнаружил, что на русских в его ведомстве работает не только он один. Почти половина знакомых ему офицеров вела себя крайне подозрительно, и некоторые жили на широкую ногу, что явно не соответствовало их жалованью. Одним из таких был старший интендант майор Карл Плочек, который очень часто выезжал в иностранные командировки, и после каждой такой поездки покупал своей жене роскошные дорогие наряды. Поговаривали, что Плочек попросту ворует армейское имущество, но Фуггеру более других было известно, что и прикарманенных денег майору не хватило бы на столь разгульную жизнь, и догадливый конторщик заключил, что Плочек возит в Париж и Рим не иначе как военные секреты.

Продолжая развивать свои наблюдения, Фуггер выяснил, что в Париже Плочек неизменно посещает общий штаб французской и русской разведки. Это открытие испугало Фуггера — неужели он открыл то, что по какой-то странной причине прошло мимо внимания австро-венгерской секретной службы? Не говорит ли это о том, что и тайная служба переполнена русскими агентами, некоторые из которых занимают высокие посты? Фуггер знал, что большая война между Германией и Францией неизбежна, и было предельно ясно, кто на чьей стороне в этой войне выступит, и тот факт, что подданные империи своими же руками готовят Австро-Венгрии поражение в этой войне, сильно его взволновало. Впрочем, поразмыслив, он понял, что большинство тех, кто работал на русских, не являлись австрийцами по национальности — это были чехи, венгры, поляки, которых в любви к престарелому Габсбургу вряд ли можно было бы заподозрить, но это было слабым утешением. Фуггер не был настоящим австрийцем — его предки были выходцами из Италии, полтора века назад осевшими в австрийской Каринтии, но лично он, занимаясь предательством, преследовал исключительно корыстные цели, мелкошовинистический национализм был его натуре чужд.

На каком-то этапе своих наблюдений Фуггер обнаружил, что русские эмиссары и сами частенько посещали своих агентов, ничуть не опасаясь разоблачения. Два раза конторщик замечал Плочека в компании с неким Неманичем, будапештским коммерсантом, который на проверку оказался русским резидентом из Петербурга — это Фуггер выяснил, когда подслушал разговор интенданта с женой. Он еще подумал тогда — до чего ж беспечны бывают агенты, доверяя шпионские тайны женщинам. Жена самого Фуггера всегда считала, что он только “слегка” приворовывает у себя на складе, что совсем не было чем-то предосудительным, но пришла бы в страшный ужас, узнав о его истинной деятельности. В конце концов Фуггер не выдержал и решил получить с обнаглевшего Плочека деньги, подвергнув его тайному шантажу. И эта выходка в итоге вышла ему боком.

Фуггер написал Плочеку анонимное письмо, в котором грозился разоблачить его, если интендант не вышлет до востребования на львовский почтамт 10 тысяч крон. Он всё верно рассчитал, продумал план операции до мелочей, но все же где-то допустил ошибку. Деньги он получил, причем пришел за ними изрядно загримировавшись и не отметив за собой никакой слежки. Но буквально на следующий же день Фуггера арестовали по обвинению в присвоении казённых денег. Прозревший Фуггер прекрасно понял, чем это ему может грозить, и подкупив тюремную стражу, выбрался на волю. Прихватив с собой одну из “заначек”, он с помощью Гекайло добрался до Гамбурга и отплыл в Бразилию.

…Бразилия в те годы была самой настоящей “второй родиной” для всех европейских шпионов, надеющихся скрыться от возмездия вдали от преданной ими родины. У Фуггера имелось достаточно средств, чтобы обустроиться в этой стране и вызвать из Львова семью, тем более что в Куритибе проживало немало его родственников и приятелей, перебравшихся в свое время Южную Америку в поисках лучшей жизни. Однако он не учел коварства Клауса Гохберга, который разработал сразу два великолепных плана — первый по “извлечению” беглеца из заморской страны, не выдающей беглых шпионов, а второй по обвинению его в шпионаже уже после выдачи. То обстоятельство, что в суде ни словом никто не обмолвился об истинной роли в этом деле Фуггера, указывало на то, что по-настоящему он разоблачен так и не был. Все обвинения и “доказательства” были липовыми, и крутились вокруг секретов, к которым Фуггер не смог бы иметь доступа при всем его желании, но об этом знал только он сам да еще Гохберг. Это и навело Фуггера на мысль, что не все в этом деле чисто, и он влез в самое настоящее осиное гнездо, заправилой в котором и был Гохберг. И тогда Фуггер, чтобы спасти свою шкуру, решился на отчаянный шаг, который погубил его окончательно: он сдал со всеми потрохами и Плочека, и всех остальных шпионов, за которыми следил столько лет.

Эффект от этого действия был для судьбы Фуггера совершенно обратным. В результате ареста названных конторщиком лиц на свет всплыла целая шпионская сеть, главой которой являлся личный адъютант командующего Львовским округом, однако в этих делах Гохберг принимал минимальное участие, и, как показалось Фуггеру, был очень чем-то обеспокоен, что только усилило подозрения последнего по поводу причастности контрразведчика ко всем этим предателям. Но кроме подозрений у Фуггера ничего другого не было, а так как влиять на ход процесса он совсем не мог, то его осудили, что называется, “за компанию” с более именитыми своими коллегами. Срок, как уже указывалось, он отсидел полностью, хотя неоднократно пытался подкупить охрану и устроить себе побег.

Не все мне в этом рассказе показалось убедительным, но я не стал возражать, потому что было уже довольно поздно, тем более что Фуггер утверждал, что назавтра я услышу более значительные вещи. Однако этих “значительных вещей” мне услышать так и не довелось, потому что ночью австрияк удрал, и повторные поиски его, на этот раз более длительные, успехом не увенчались. Тогда я написал некоторым своим друзьям в Австрию, чтобы они проверили рассказ Фуггера по своим каналам, и те данные, которые я получил в результате этой переписки в главном совпали с этим рассказом. Мелочей же, как и истинной подоплеки тех событий, не знал никто из них, молчали об этом и всевозможные письменные источники по данной теме. До сих пор мне неясно, как относиться к рассказу этого Фуггера, да и Фуггер ли он вообще? При желании он мог бы обобрать меня более существенно, но только в том случае, если б и на самом деле был мошенником или вором.

На след Гохберга, который якобы имеет дела с германским консулом в Куритибе, я также не вышел, хотя использовал все свои связи, однако с немалым для себя удивлением обнаружил, что в консульстве служит некий Конрад Гузандер, немецкий шпион, работавший в годы войны в Киеве и передававший русские секреты в Вену. Может его имел в виду Фуггер, подменив имена “персонажей”?

Итак, на первый взгляд дело выглядит бесперспективным, хотя я искренне считаю иначе. Прекрасно было бы, если б вы, мой друг, используя свои связи, взялись мне помочь в этом нелегком расследовании. Все дополнительные данные предоставлю по первому же вашему требованию”.

…Как мы видим, перед нами обычная шпионская история в пересказе знаменитого писателя, которому можно верить, а можно не верить, потому что беллетристы типа Моэма обычно редко придерживаются исторической правды. В приятелях у Моэма числился и Байян, и Фелтон, и поэтому выдумать несуществующее письмо одного к другому ему не составляло особого труда. Но в том-то и дело, что в этом рассказе встречаются такие факты и такие имена, которые литератор не смог бы выдумать даже при всём своем желании. Во-первых история с Жозефом Фуггером вовсе не вымышлена, и в общих чертах она повторяет историю, в которой полковник Альфред Редль был замешан самым непосредственным образом — именно он, а не Гохберг, как явствует из рассказа Моэма, затеял в 1903 году провокацию по обвинению Фуггера, который в официальных документах именуется Константином Гекайло. Гекайло и на самом деле “бегал” в Бразилию после того, как понял, что попался, но из официальной версии так и не ясно, был он шпионом на самом деле, или нет. Зато промелькнувшая в рассказе мнимого Фуггера фамилия “Неманич” наводит на подозрения, что не все тут так просто, как кажется.

…Известно, что любая фамилия более-менее распространена, если только, конечно, она не чересчур экстравагантна, и фамилия Неманич также не является исключением. Однако было бы подозрительно просто считать совпадением тот факт, что в двух разных источниках фамилия Неманич фигурирует в связи с “инспекцией” русской резидентуры в Австро-Венгрии, даже более того — в одном и том же месте, а именно во Львове. Мы знаем, что фамилия жены нашего Владимира Ивановича Кривоша была Неманич, и именно под этой самой фамилией он мог фигурировать в “отчете” психиатра Георгия Унгаро, часть которого была рассмотрена выше. Далее — именно в период с 1898 по 1904 год Кривош “разъезжает по заграницам” под предлогом “более тщательного изучения иностранного опыта”, и примерно в то же самое время, по “воспоминаниям” Фуггера, во Львове начинает появляться некий “венгерский коммерсант” Неманич, который тесно контактирует с некоторыми впоследствии уличенными в шпионаже в пользу русских австрийскими офицерами. И Плочек, и Неманич посещают одни и те же адреса во Франции, Италии и других странах, которые позже объединятся против Тройственного Союза в блок под названием Антанта — это штабы известных разведывательных организаций, причем в Париже и Брюсселе находились совместные франко-русские службы шпионажа и контршпионажа. И поэтому не напрягая излишне собственной фантазии, можно вполне определенно заключить, что в творении Моэма под именем Неманич фигурирует именно наш герой Кривош.

Теперь перейдём к некоторым другим именам, появившимся в поле нашего зрения благодаря творческой неутомимости английского писателя, который, как известно, к шпионским тайнам никогда не тяготел. Конрад Гузандер и Эдуард Хардак — это не один человек, как “подумал” Байян, расписывая свои соображения в послании к Фелтону, а два, причем во время первой мировой войны они вместе участвовали в одном деле — они и были теми немецкими шпионами, которые, по словам Фуггера “работали в годы войны в Киеве и передавали русские секреты в Вену”. Тут следует уточнить — “работали” эти двое не где-нибудь, а на самых вершинах киевского отдела почтового шпионажа, в так называемом “Чёрном кабинете”, который являлся одним из самых важных звеньев в системе русской контрразведки того периода под руководством еще более опасного немецкого шпиона Карла Циверта, немца по происхождению, но русского подданного, более полувека отдавшего службе в российской почтовой цензуре. Всех троих судили по законам военного времени, Циверта расстреляли, а Гузандер и Хардак получили длительные сроки заключения.

Впрочем, “длительные сроки” в связи с последовавшими в 1918 году известными событиями в России (подписание большевиками Брестского мира с Германией) обернулись для шпионов освобождением, однако на свою историческую родину эти двое совсем не спешат, а остаются в Киеве до самого прихода туда Советской власти в самом конце 1919 года. За это время они завязывают контакты с резидентами британской, французской и всех белогвардейских разведок, обосновавшихся на территории Центральной Украины, но цели и результаты этого сотрудничества скрыты от нас непроницаемой завесой тайны. Известно только, что по договору с французами эти два германца, почти всю жизнь прожившие в Киеве, вербуют новых агентов в рядах Добровольческого чехословацкого легиона для проведения разведывательной деятельности в чешских частях, перешедших на сторону красных, и в конце концов всплывает имя Сиднея Рейли, который переправляет одного из таких агентов на север России, и этот агент уже известен нам — это ни кто иной, как “поручик Йозеф Штепанек”, который затем становится помощником начальника архангельской контрразведки, и которому два года спустя помог бежать из Советской России “выдуманный” Унгаро В.И.Неманич. Слишком много общего у Йозефа Штурека с Йозефом Штепанеком, чтобы включать это “невероятное совпадение” в разряд каких бы то ни было совпадений. И уж совсем было бы некрасиво игнорировать версию о том, что цепочка Редль-Редлинский-Винтер-Прукопник-Шлягин-Штепанек-Штурек-Гохберг самым непосредственным образом может замкнуться снова на Альфреде Редле, который якобы покончил жизнь самоубийством еще в том далёком 1913-м…

* * *

Как мы видим, любая банальная (в изложении официальных историков) шпионская история в результате более пристального к ней внимания вполне способна превратиться в самый настоящий запутанный детектив. Наша история, конечно же, еще далеко не закончена, но уже видны все ее слабые стороны. Одним из самых спорных моментов в ней является возраст Редля-Гохберга — в 1938 году, когда он якобы устроил охоту за в чем-то провинившимся перед ним “бедолагой” Фуггером, знаменитому “архипредателю” было уже за семьдесят. Однако для деятельного человека, каким несомненно и являлся Редль, как известно возраст — не обязательно помеха. Если сравнивать с ним его же одногодку Кривоша, то еще в 1941 году, судя по воспоминаниям знавших этого авантюриста людей, Кривош был “бодрым и жизнерадостным профессором хиромантии” (! — видимо, участие в “оккультной” экспедиции Барченко не прошло для “чекиста” Кривоша-Неманича “даром”).

(Если уж искать совпадений до конца, то два сына Кривоша сразу же после окончания второй мировой войны каким-то чудом выбрались из СССР и уехали в Южную Америку, долгое время жили в Бразилии, а дни свои окончили в Чили. Конечно, это не о чем особенном еще не говорит, но стоит принять во внимание факт, что следы “школьного товарища” их выдающегося папаши также теряются на этом экзотическом континенте, то задуматься все же следует).

Итак, перед нами прошел целый калейдоскоп событий и фактов, связанных одним общим делом, и при дальнейшем расследовании на свет могут всплыть если не новые факты, то новые вопросы — наверняка. Впрочем, расследованием это можно назвать лишь условно — представленный материал является лишь обобщением эпизодов, никогда не скрывавшихся от широкой общественности, некоторые из этих эпизодов спорны, некоторые и вообще фантастичны, но все они прекрасно укладываются в общую картину. Ежели еще учесть, что вся история международного шпионажа спорна и фантастична, написанная зачастую только на основании “рассекреченных” когда-то и кем-то “шпионских дел” и воспоминаниях всяких мемуаристов, истинные возможности и цели которых в большинстве случаев не представляют никакого сомнения, то можно только поражаться тому интересу, с каким “проглатывает” все эти “материалы” любознательная читательская публика. Впрочем, это уже дело вкуса, а нам теперь разве что остается приступить к изложению следующей истории.

Часть 3. На полях Первой Мировой

Этот рассказ про то, какие казусы порой сопровождают серьезные дела на ниве шпионажа не только в мирное время, по крайней мере публике это преподносится именно как казусы. В свое время на Западе имел хождение рассказ английского писателя Яна Джекобса под названием “Свежие новости”, который долгое время считался плодом фантазии автора, но через десяток-другой лет этот рассказ стал фигурировать в разных шпионских книжках в качестве достоверной истории. Вещь, правда, не такая уж и невероятная, учитывая тотальную фальсификацию исторических данных в угоду оплачивающей эту продукцию публике, и серьезные исследователи к этому эпизоду истории международного шпионажа отнеслись соответственно. Но с течением времени произошло невероятное — в один прекрасный момент отыскались пожелтевшие письма какого-то германского полковника, в которых он рассказывал своим родственникам историю аналогичную той, которую описал Джекобс. “Свежие новости” обрели, так сказать, новое дыхание, и тут снова вышел конфуз — через некоторое время оказалось, что этого германского полковника никогда не существовало, а “письма” были изготовлены каким-то шутником уже после того, как Джекобс закончил свою литературную карьеру. История снова “повисла в воздухе”, но фальсификаторам не так-то легко было от нее отказаться, и потому она стала претерпевать значительные метаморфозы, положив начало целой серии захватывающих рассказов, в каждом из которых присутствовал тот или иной элемент десятистраничной фантазии Джекобса. Короче, все это походило на банальный сюжет для обычной “фабрики слухов”, пока состоятельный однофамилец главного героя “Свежих новостей” не решил положить беспримерному издевательству конец. С результатами этого расследования вы сможете ознакомиться несколько ниже. А пока — как это вышло из-под пера “первооткрывателя” Яна Джекобса.

Глава 1. Замечательное путешествие Сэма Гейтса из Хэлвешэма

Дело было летом 1916 года, как раз во время знаменитой “Верденской мясорубки”. В то время, как французские войска сдерживали натиск кайзеровских полчищ на восточном участке фронта, англичане прикрывали их приморские фланги, и им тоже доставалось весьма изрядно. Разведывательные германские аэропланы кишмя кишели не только над линией фронта и в тылу британской армии, но и на самой Англией, высматривая цели для бомбежек с дирижаблей и для засылки диверсантов. В одно прекрасное июньское утро один такой аэроплан, подбитый зенитным огнем, сел на брюквенное поле вблизи Гастингса в Южной Англии, и его пилот, воспользовавшись тем, что его появления никто не заметил, принялся за экспресс-ремонт своей машины.

Впрочем, один свидетель этого несанкционированного вторжения у немца все же имелся. Это был семидесятилетний старик по имени Сэм Гейтс, прореживавший турнепс для своего хозяина. Внутренний мир Гейтса был так беден, что впору было говорить о новом типе цивилизованного человека, который, прожив всю свою жизнь в сельской глубинке, настолько не придавал значения окружающему, что даже не ведал о том, что за проливом, на континенте, идет опустошительная война. Для него новости из газет ассоциировались с байками заезжих путешественников, а то, чего он не мог увидеть своими глазами, для него просто не существовало. Вместе с тем Гейтс был крайне раздражительным типом, и когда он увидел, как на хозяйское поле села “мерзкая, шумная и вонючая штуковина”, он не мог оставить этого просто так.

Старого Сэма охватил страшный гнев. До аэроплана было около ста метров, но старик бешено замахал руками и закричал:

— Эй вы, взбесились, что ли? На брюкву нельзя садиться! Мистер Додж за это не похвалит!

Германский летчик не обратил на древнего старика совсем никакого внимания, он вертелся под мотором, исправляя неполадку, но когда Гейтс, кипя от возмущения, приблизился к нему вплотную, вылез из-под капота и навел на англичанина пистолет.

— Старый дедушка. — резко сказал немец на ломаном английском. — Я очень занят. Если вы будете мешать мне или попытаться убежать, я застрелю вас. Вот.

Сэм уставился на ужасный блестящий барабанчик и только сейчас, казалось, осознал, в какой переплет попал. Он с трудом перевел дыхание и сел прямо в брюкву. Летчик быстро наладил мотор, на это у него ушло десять минут, и собрался было забраться в кабину и улететь, но вглядевшись в лицо Сэма Гейтса, вдруг воскликнул:

— Майн готт! Пауль Юпертс!

Старик вскочил, ничего не понимая, а летчик повел себя уж совсем странно. Он вплотную подошел к Сэму, слегка подергал его за бороду, точно хотел проверить, не поддельная ли она, затем то же самое проделал с волосами.

— Как тебя зовут, старик? — наконец спросил он удивленно.

— Сэм Гейтс.

Летчик пробормотал что-то на своем языке — на его лице были написаны явные изумление и нерешительность. Немного попялившись на Гейтса, он принял решение, оформившееся в неприятную для старика фразу:

— Вот что, старый дедушка, я потребовать, чтобы ты меня сейчас сопровождал.

Сэм Гейтс было заартачился, но на свет снова появился противный маленький револьвер.

— Не рассуждать! — потребовал летчик. — Очень необходимо, чтобы ты без промедления сел в мой аэроплан и полетел со мной. Иначе я застрелю тебя как собаку. Вот.

— Хорошенькое дельце! — пробормотал Гейтс и перекрестился. Он не собирался умирать такой постыдной смертью, но непродерганный турнепс… И что с ним станет в конце концов по окончании этого непредвиденного путешествия?

Немец пристегнул старика ремнями к заднему сидению, исправленный мотор дико взвыл, и аэроплан легко взмыл в чистое утреннее небо.

— Господи прости! — только и прошептал Гейтс. Он вовсю глядел вниз, на оставленное незаконченным поле, на море, через которое аэроплан летел в сторону Франции. Сначала старик думал, что сойдет с ума, но потом успокоился, решив, что бояться смерти уже слишком поздно: во-первых, свое он, Сэм Гейтс, уже прожил, а во-вторых, умирать следует достойно. Он вознес короткую молитву Господу, который, по его представлениям, должен был сейчас находиться где-то здесь, поблизости, в этих облаках, и невольно подумал о том, что “эроплан” не такая уж и дрянь, какой казался, и было очень даже замечательно попасть на небо эдаким манером…

Сколько времени прошло, Сэм Гейтс не знал, только вдруг показалась Франция. Над сушей их обстреляли зенитные орудия, но аэроплан легко увернулся от разрывов и вскоре устремился вниз. Еще через несколько минут он сел на поле, какие-то люди в серой униформе побежали к ним и залопотали что-то на “тарабарском” наречии. Летчик вылез из аппарата, отстегнул Сэма и сказал:

— Старый дедушка, теперь ты должен идти со мной.

У Гейтса затекло все тело, он еле двигался, но все же доплелся до какого-то домишки с оцинкованной крышей, где его закрыли в крохотной комнатушке. Снаружи приставили стражу с примкнутыми к винтовкам штыками. Через час или два за англичанином в сопровождении двух солдат явился какой-то важный на вид чин и привел его в другой дом. В просторном кабинете в плетеном кресле сидел еще более важный, не по-военному толстый человек с устрашающим моноклем в глазу, весь в медалях, и вошедшие долго козыряли ему и щелкали каблуками. В этом же кабинете оказался и летчик, привезший старика на своем аэроплане.

После того, как внимание толстяка целиком сосредоточилось на Гейтсе, он вскочил, подбежал к нему, и заговорил на английском:

— Как звать? Откуда? Возраст? Имя и место рождения предков?

Он, видимо, очень заинтересовался Сэмом и тоже подергал его за волосы и бороду — убедиться, настоящие ли. После многословного перекрестного допроса толстяк и летчик отошли в сторонку, продолжая разговор на английском языке.

— Исключительное сходство, — сказал толстяк. — но что с ним, по вашему можно сделать?

Летчик ответил:

— Меня осенила идея. Сходство столь разительное, что его просто необходимо использовать на пользу дела. Пауль Юпертс, наш самый лучший шпион, дал нам больше информации, чем целая агентурная сеть в каком бы то ни было другом месте, и англичане это прекрасно знают. За его голову обещано вознаграждение в 25 тысяч франков. Дважды он им попадался, и оба раза бежал. Его фотография есть у всех ротных командиров и штабистов, он самое настоящее бельмо у них на глазу. И вот я предлагаю следующее: завтра, как мне известно, англичане атакуют высоту 701, которую мы по тактическим соображениям решили оставить. Если после атаки они наткнутся на труп Пауля Юпертса, скажем, во второй линии, они о нем позабудут. Вы же знаете, дотошностью они не отличаются — простите мою самоуверенность, но я два года учился в Оксфордском университете и могу судить о них более-менее точно. Пауль Юпертс сможет тогда беспрепятственно продолжать свое дело.

Толстяк с медалями покрутил усы, вынул из глаза монокль и задумчиво посмотрел на летчика.

— Где Пауль сейчас? — наконец спросил он.

— Работает садовником в монастыре святой Элоизы в Майтонан-от, а это, как вы знаете, не более чем в миле от главного штаба британской армии.

Толстяк возбужденно прошелся по комнате.

— Да, ваш план превосходен. Единственная закавыка в том, что атака англичан уже началась.

Он вдруг окинул старого Сэма таким взглядом, каким мясник глядит на призовую телку с выставки, и небрежно бросил:

— Да, сходство удивительное… Жаль упустить такой случай. — Затем уже по-немецки добавил: — Стоит попробовать, и, если дело выгорит, я позабочусь о том, чтобы высоким властям стало известно о вашей находчивости и прозорливости, господин капитан. Велите обер-лейтенанту Шульцу отправить этого старого болвана с двумя конвойными на восточный край траншеи 38. Когда поступит приказ отходить, пускай прикончат его. Только не уродуйте и положите его на спину.

Тотчас по окончании этого разговора летчик козырнул и удалился, сопровождая свою жертву. Старый Сэм не понял конца разговора и не совсем уловил то, что говорилось по-английски, но почувствовал, что дело оборачивается худо и что надо бы скорее выяснить свое положение. Поэтому, когда они вышли наружу, он озабоченно спросил:

— Эй, послушайте, мистер, а когда же я вернусь наконец к своему турнепсу?

Летчик посмотрел на него и с приятной улыбкой ответил:

— Не печалься, старый дедушка, ты вернешься к земле очень скоро!

Сэм понял все дословно, но он отчего-то не поверил немцу и встревожился еще больше. Через несколько минут его затолкали в кузов большой серой машины, где уже сидели четыре солдата. Местность была голая и жуткая, сплошь огромные ямы и рвы, оглашаемые ревом орудий и воем снарядов. Над головой сердито жужжали аэропланы. Гейтсу показалось, что его вдруг переправили из царства Божия в самую преисподнюю. Старик и представить себе не мог, как бы в этом аду смогли расти турнепс и брюква, которые он возделывал на полях своего хозяина дома.

…Скоро машина остановилась у разбитой стены. Сэма потащили куда-то вниз, и он очутился в землянке, где трое офицеров пили шнапс и курили вонючие сигары. Солдаты взяли под козырек и передали отпечатанную на машинке депешу. Офицеры пьяно воззрились на Сэма, а один подошел и тоже дернул его за бороду. Затем что-то крикнул солдатам на своей тарабарщине, и те вывели старика в глубокую и узкую траншею. Конвоир, толкнув Гейтса в угол, что-то проворчал и скрылся.

Старый Сэм совсем выдохся. Он лежал, тяжело дыша, у земляной стены, ожидая, что в любую минуту его разорвет на куски одна из этих адских штук, которые становились все назойливее. Вдруг он различил свисток — из-за угла показался солдат-конвоир. Сэму страшно не понравился его взгляд. Приблизившись ярдов на пять, солдат вскинул винтовку и направил ее на Сэма. Не иначе как инстинкт заставил старика броситься лицом вниз на дно траншеи, и едва он это сделал, как раздался сильный взрыв. Прежде, чем потерять сознание, Сэм успел заметить, как солдата завалило землей…

…Сознание вернулось внезапно. Гейтс огляделся и обнаружил, что находится в большой комнате, сплошь заставленной нарами с лежащими на них мужчинами, среди которых сновали люди в хаки и белых халатах. Он сел, потер голову и спросил:

— Эй, мистер, где я сейчас?

Кто-то засмеялся, а один молодой в выцветшей военной форме подошел и сказал:

— Ну, старина, ты побывал прямиком в аду. Но кто ты, черт побери, такой?

— Мне кажется, старик англичанин. — сказал кто-то из дальнего угла комнаты.

Подошел еще кто-то:

— Цел и невредим. Только слегка оглушило. Отведите-ка его к полковнику — вдруг шпион?

Юнец, тронув Сэма за плечо, спросил:

— Ты можешь идти, дядя?

Гейтс обалдело огляделся.

— Еще как! — выпалил он.

— Вот это старик! — одобрительно зашевелились окружающие.

Молодой человек взял Сэма под руку и помог подняться. Они вошли в комнату, где за столом сидел пожилой добродушный офицер.

— Господи помилуй! — воскликнул офицер, глянув на Сэма. — Брэдшо, ты знаешь, кого это ты ко мне привел?!

— Нет… — простодушно ответил молодой. — А кого, сэр?

— Ха-ха! — все простодушие слетело с офицера во мгновение ока. Он быстро встал из-за стола и нервно потер руки. — Порази меня гром, если это… не Пауль Юпертс!

— Пауль Юпертс? — опешил молодой. — Вот так так!

Старший офицер обратился к Сэму.

— Ну, опять ты попался, Пауль. На этот раз мы будем осмотрительней, голубчик.

Тут Сэм наконец взорвался.

— Слушайте сюда, сэр! — гневно заговорил он, комично размахивая руками. — Мне все это порядком надоело. Меня зовут не Паулем, а Сэмом. Я как раз прореживал турнепс…

Его прервал дружных хохот всех находившихся в комнате.

— Здорово! — воскликнул старший. — Чертовски здорово! Ну не удивительно ли, эти шпионы не только язык выучивают, но ведь не поленятся и диалект какой-нибудь освоить!

Он вернулся за свой стол и занялся бумагами.

— Ладно, Сэ-эм, — продолжил он уже более миролюбиво. — Дадим тебе возможность доказать кто ты такой. Мы не звери ведь, не то что твои хозяева. Так откуда же ты все-таки родом? А? Сейчас посмотрим, силен ли ты в топографии…

Сэм недовольно засопел и продолжил:

_ Я как раз прореживал сегодня грядку турнепса в полвосьмого на ферме мистера Доджа в Хэлвешэме, когда прилетел один из этих чертовых эропланов и сел прямо на брюкву. Я ему — убирайся, мол, а тут из машины вылазит парень, направляет на меня револьверт и говорит: “Ты должен сопровождать меня… я…”

— Так-так, — прервал его излияния старший офицер. — Все это очень интересно и убедительно в вашем изложении, но теперь скажите мне, где же находится этот ваш Хэлвешэм? И как зовут местного викария?[195] Уверен, что это вы знаете.

Старый Сэм потер подбородок.

— Его преподобие Дэвид Прайс, мистер, и это хороший, богобоязненный человек. А работаю я у мистера Доджа, он хозяин большого поместья, а еще у него конный завод в Ньюмаркете.

— Чарльз Додж? — переспросил младший офицер.

— Ну да, Чарли Додж. — удовлетворенно кивнул Сэм. — Узнайте, знаком ли он со старым Сэмом Гейтсом.

И тут старого Сэма пронзила великая догадка. С этого-то и надо было начинать!

— Скажу вам даже больше. — заговорщически сказал он. — Я даже знаю, где находится этот самый Пауль, шпион, которого вы ищете. Он работает садовником в… — Сэм нахмурил лоб и, помяв шляпу, наконец вспомнил: — Майтено!

Старший офицер так и ахнул:

— Майтонан-от! Бог ты мой! Невероятно! Да откуда же тебе это известно, старик?

Сэм как мог детальней рассказал о своем сегодняшнем приключении, все присутствовавшие в комнате его на этот раз и не думали перебивать. Наконец он закончил, и почувствовав усталость, попросил перекусить и пива. Его требование было немедленно удовлетворено. Пока старик ел, старший вызвал еще одного офицера.

— Срочно позвоните в генштаб, — сказал он ему, — и пусть возьмут садовника в монастыре, что на вершине холма, и сообщат нам.

…После сытного обеда Сэм закурил трубку, и ароматные клубы самосада заполнили комнату. Кто-то открыл второе окно, а молодой офицер, тот, который первый заговорил со стариком, вдруг воскликнул:

— Черт побери! Такого душистого табака нигде, кроме Норфолка, не сыщешь! Теперь я уверен на все сто, что старик не виновен. Честное слово, не виновен!

Примерно через час в комнате появился еще один офицер.

— Депеша из генштаба, сэр. — доложил он старшему. — Садовник из монастыря святой Элоизы арестован, есть все основания полагать, что это небезызвестный Пауль Юпертс.

Старший офицер поднялся и так и просиял весь. Он подошел к старому Сэму и с чувством потряс его руку.

— Ну, мистер Гейтс, какой же вы молодец! Вы и представить себе не можете, что вы для нас сделали. Ваша честь восстановлена. Благодарное правительство наверняка отметит вас соответствующей вашему деянию наградой, может даже крестом Виктории. А пока — что могу сделать для вас лично я?

Старый Сэм почесал подбородок.

— Я хочу вернуться домой. — сказал он.

Полковник улыбнулся.

— Что ж, даже это можно устроить.

— Я хочу поспеть к чаю. — уточнил Сэм.

— А в какое время вы пьёте чай?

— В пять или около этого.

Добряк улыбнулся еще шире.

— Ясно. — сказал он и повернулся к офицеру, стоявшему у стола. — Рейкс, кто-нибудь летит сегодня через пролив с донесением?

— Да, сэр, — ответил тот. — Капитан Дженнингс вылетает в три.

— Попросите его ко мне.

Через десять минут с улицы вошел молодой человек в форме летного офицера.

— А, Дженнингс, — обратился к нему начальник. — Тут есть одно дельце. Оно касается чести британской армии. Мой друг, вот он, Сэм Гейтс, прибыл сегодня из Хэлвешэма в Норфолке, чтобы передать нам одно очень важное сообщение. И я обещал ему, что он вернется домой к чаю. Вы можете взять пассажира?

Молодой человек вскинул голову и засмеялся.

— Господи! — воскликнул он. — Вот это дед! Да, пожалуй смогу. Где это захолустье?

Достали большую карту военно-геодезического управления, и молодой человек внимательно ее изучил. Ровно в три часа старый Сэм опять устремился на “эроплане” в небо. Без двадцати пять он высадился посреди брюквенного поля мистера Доджа, которое покинул почти треть суток назад. Веселый молодой человек пожал ему руку и полетел дальше, в глубь страны. Старый Сэм сел на землю и осмотрел поле.

— Хорошенькое дельце, доложу я вам, — пробормотал он и глянул вдоль рядов нетронутого турнепса. У него было в запасе еще двадцать минут, и он не спеша пошел вдоль грядки, которую начал утром, и закончил ее. Затем собрал инвентарь и двинулся домой.

Вот такую удивительную историю поведал в свое время своим читателям Ян Джекобс. Как литературное произведение она банальна, как исторический факт — невероятна. Однако многочисленных последователей английского писателя, решивших обратить его литературный талант на пользу и без того богатой истории “всемирного шпионства”, это обстоятельство нисколько не смутило. Достаточно сказать, что со временем на свет всплыли многочисленные подробности, такие, как подтверждения награждения старика Гейтса орденом Виктории и даже рыцарским званием. Некоторые не иначе как всерьез взялись утверждать, что впоследствии Гейтс неоднократно привлекался к выполнению шпионских заданий в тылу германских войск, хотя не владел ни одним языком, кроме родного английского, и к концу войны стал чуть ли не самым результативным агентом союзников. Так, Рокуэлл Присчен, автор популярной “шпионской” книжки “За линией фронта”, в главе, посвященной Сэму Гейтсу, пишет следующее:

“…Вторым заданием малограмотного, но по-крестьянски сообразительного фермера на службе своей родины была передача немцам сфабрикованных английской контрразведкой сообщений под именем истинного Пауля Юпертса. На каком-то этапе потребовалось его самое непосредственное участие в операциях по дезинформации противника. Благодаря Гейтсу немцы проиграли несколько важных сражений, и когда германское командование наконец сообразило, что его весьма искусно водят за нос, ему осталось только подсчитывать урон, нанесенный в результате этой хитроумной игры своим войскам…”

Этими строками прекрасно характеризуется вся остальная деятельность нашего героя, вошедшая в анналы всемирной шпионской истории. Никогда прежде литературные опыты не служили основанием для такой широкомасштабной фальсификации, перехлестнувшей всякие границы, но маститые историки об этом упорно молчат. Трудно предположить, что они поверили в эту белиберду с неграмотным семидесятилетним английским фермером, который якобы помог своему правительству выиграть мировую войну. Также трудно предположить, что они просто игнорируют попытки своих более предприимчивых коллег дополнить историю за счет собственной фантазии. Остается допустить, что фальсификация исторических данных не является чем-то из ряда вон выходящим, и причины тому могут быть разные, но их рассматривать сейчас мы не будем. Нас ждет более интересное занятие — путешествие в 1916 год, в тот именно год, когда на арене мировой истории появилось интересующее нас имя — Сэм Гейтс.

Глава 2. Похищение секретного архива

“…Сейчас уже совершенно ясны причины, в результате которых германская секретная служба оказалась несостоятельной в начале войны… Очень скоро для держав Антанты стало ясно, что немцы, несмотря на все свои старания, добиваются своей секретной службой столь жалких результатов, что их поневоле приходится скрывать. Лишь в отдельных эпизодах подпольной борьбы германская разведка сумела добиться некоторых успехов, и то лишь благодаря исключительно террору, к методам которого германцы тяготели с древних времен…”.

Эти слова взяты из книги американского писателя Р.У.Роуана “Очерки секретной службы”, впервые вышедшей в Лондоне в 1938 году. Эта книга хороша не столько своей занимательностью и показной правдоподобностью изложенного материала, сколько четкостью определений в отношении того или иного разведывательного органа или события, к которому этот разведорган в той или иной мере был причастен. О бездарности германской разведки в военные времена твердит не только Роуан, но только он один смог более-менее убедительно обосновать причины страшных провалов германской разведки после начала обеих войн в Европе ХХ века. Ни прославленный педантизм немцев, ни их вошедшая в поговорку “узколобость” тут совершенно не причем. Все дело в том, что на немцев не хотели шпионить даже деклассированные элементы завоеванных ими стран, тогда как в тылу их армий всегда оставались миллионы жаждущих насолить оккупантам. И потому если успехи германской контрразведки можно обозначить в процентном отношении как 100, то успехи агентурной разведки едва ли будут заметны на фоне этого числа.

В этом плане успехи разрекламированного Джекобсом немецкого шпиона Пауля Юпертса, который “был у англичан как бельмо на глазу”, вызывают некоторое вполне обоснованное сомнение. Наиболее успешно германские разведчики периода первой мировой войны действовали только в некоторых особенно отсталых странах Ближнего Востока, правители которых были недовольны колониальной экспансией Британской империи. Даже ирландцы, ненавидевшие поработивших их англичан, не изъявляли сколько-нибудь заметного желания укрывать немецких шпионов даже за солидное вознаграждение. А что уж там говорить о Франции и Бельгии, на территории которых развернулись важнейшие сражения войны? Между тем Пауль Юпертс на своем поприще добился невозможного — он в одиночку противопоставил себя всей франко-британской контрразведке, сделал очень много, и хотя в конце концов проиграл, относить этот проигрыш на счет его некомпетентности преждевременно. Провал его был поистине анекдотичен — по распространенной версии, за свой провал он мог благодарить только свое “узколобое” начальство. Таких провалов не знала ни одна разведка в мире, но тем не менее подобные этому конфузы имели место в действительности. И самое странное — это то, что о них умолчали как германские историки и мемуаристы (по вполне понятным причинам), так и британские, французские и прочие, которым только дай порыться в грязном белье опозорившейся германской разведки.

Все эти реальные истории сохранились в виде вполне реальных документов, и этому опять-таки способствовали сами немцы, в интересах которых было бы эти истории подвергнуть забвению путем уничтожения всех документов, в которых они были воплощены. И вроде бы это дело было на жестком контроле самых компетентных функционеров германской разведки, но что-то не сработало, и произошла очередная широкомасштабная утечка весьма важной (по крайней мере для журналистов) информации. Вальтера Николаи по праву называют самым выдающимся мастером германской разведки (конечно, после знаменитого Штибера, который “творил” за целых полвека до окончания первой мировой), этот человек, заняв во второй половине войны высокий пост начальника германской разведки и контрразведки, собрал огромный архив, в котором чего только не было, в том числе и описания всех провалов своей агентуры в тылу противника.

После войны, однако, этот архив в руки победителей так и не попал, поэтому о его размерах и качестве эти победители могли только догадываться. Когда в 1919 году Николаи обратился с запросом в свое правительство, куда сдать этот архив, то выяснилось, что правительству вовсе не до него. Ни одно учреждение не согласилось принять тонны бумаги с секретным содержимым, опасаясь привлечь к себе нездоровый интерес англичан и французов, которые могли устраивать побежденным всякие пакости и по более ничтожным поводам. С большим трудом бывшему начальнику кайзеровской разведки удалось перевезти свыше сорока восьми тысяч секретных дел в имение одного крупного помещика в Восточной Пруссии, подальше от пронырливых западных шпионов, но вскоре вокруг этого имения стали появляться лица, в этой местности до сих пор неизвестные. Тогда Николаи уговорил бывшего председателя совета директоров Круппа Альфреда Гугенберга предоставить ему в помещении издательства “Шерль” более надежное место для хранения архива немецкой разведки.

Самой важной частью этого архива были, конечно, как утверждается и поныне, личные дела секретной агентуры в разных странах, якобы дававшие возможность заставить бывших немецких шпионов вновь приступить к работе против победителей Германии. Британская, французская, бельгийская и американская разведки пристально следили за действиями Николаи, каждая из них надеялась завладеть архивом. В конце концов Николаи перевез архив в Берлин, но после проведенной проверки выяснилось, что не хватает около трех тысяч дел. Более полувека ходили слухи, что эти дела удалось выкрасть по дороге в Берлин некоему профессору Боллюсу, тайному руководителю бельгийской разведки в Германии. Как вышеназванный Боллюс это сделал, ни Николаи, ни кому либо другому так и не удалось выяснить, но зато можно не сомневаться в том, как он впоследствии выкраными бумагами распорядился.

Дело в том, что профессор Боллюс никогда не был руководителем бельгийской разведки в Германии, более того, он к разведке вообще никакого отношения не имел. Как утверждает в своих послевоенных записках бывший начальник германского генерального штаба Макс Гофман (“Удар в спину Германии”, 1926 г), Франк Боллюс был “мелким гангстером из Эйпена”, умудрившимся после войны сколотить приличную банду из бывших дезертиров и офицеров, оставшихся не у дел в связи с реорганизацией германской армии. За манипуляциями Николаи Боллюс следил, полагая, что тот намеревается перепрятать награбленное во Франции и Бельгии золотишко и рассчитывая поживиться в условиях послевоенной неразберихи весьма значительной добычей. Однако Николаи, будучи специалистом своего дела, вовремя разглядел происки этого бандита и предпринял меры — он набрал охрану, состоявшую из самых преданных ему офицеров разведки, отъявленных головорезов, и это на каком-то этапе дало свои плоды, но в конце концов он пал жертвой предательства. Один из офицеров охраны был подкуплен Боллюсом и за значительную мзду передал бандиту часть архива.

…Эта версия не лишена определенной доли юмора, но сами немцы, которые во всех своих поражениях склонны видеть только предательство и измену, ей свято верят. Верит также немецкий историк Густав Крауф, только в значительно модернизированный ее вариант: документы продал Боллюсу сам Николаи, пытаясь отвлечь нежелательное внимание ко всему архиву в целом, и Боллюс в интерпретации Крауфа был не бандитом, а германским журналистом-экстремистом, то есть газетчиком, способным на всякие пакости, лишь бы “выдернуть” из-под носа зазевавшегося что-нибудь достойное внимания публики. Николаи прекрасно понимал, что немалая часть его архивов является бесполезным грузом, но немецкая педантичность не позволила выкинуть ненужное в мусор, а возить с собой всякое барахло было накладно. Вот он и отобрал из этой кучи бумаги, которые посчитал пригодными для проведения отвлекающего маневра — это были отчеты о подлинных провалах германской разведки во время войны.

Тут стоит кое-что уточнить. Ни для кого не секрет, что германская разведка с уходом со сцены Большой Истории Бисмарка и его подручного Штибера утратила в глазах германского военного и политического руководства все свое значение и находилась в роли самой настоящей бедной родственницы. Неудивительно, что провалы немецких агентур в других странах приняли тотальный характер и в мирное время, а с началом войны и вовсе были ликвидированы контрразведкой этих стран подчистую, что б не путались под ногами. Склонность к импровизации, свойственная германцам, всегда выходила их шпионам боком, и тут никак не могло обойтись без всяких казусов и даже конфузов. Однако эти казусы и конфузы по большей своей части были настолько анекдотичны, что в их действительность не мог поверить ни один более-менее здравомыслящий человек. Продавая журналисту Боллюсу самую достоверную информацию о проколах собственной разведки во время мировой войны, Николаи трезво рассудил, что Германии обнародование этих сведений вряд ли навредит, а только-только нарождающейся германской разведке нового типа будет на руку, так как усыпит бдительность ее врагов. Он рассчитал все правильно, однако германской разведке в будущем это хоть на самом деле не навредило, но и не помогло, потому что немцы всегда упускают из виду то обстоятельство, что от хорошей теории до хорошей практики не один только шаг, и даже не десять.

Боллюс, как и следовало ожидать, тут же пустил полученные сведения в оборот, состряпав из них целую серию статьей и очерков о бездарных действиях германской разведки во время войны, но эти подлинные материалы, опубликованные в прессе, и впрямь выглядели как анекдоты, препарированные талантливым фантазером-юмористом. Англичанам не с руки было выставлять германскую разведку на посмешище, иначе грозил возникнуть справедливый вопрос о судьбе тех гигантских сумм, которые были отпущены британским правительством своей контрразведке на ликвидацию “широких и опасных сетей германского шпионажа” в Англии и в тылах союзных армий на континенте во время войны. Поэтому вся деятельность Боллюса по дискредитации германского шпионажа пошла, можно сказать, насмарку — особенного имени на всех этих публикациях он не сделал, и хотя его продукция неплохо оплачивалась газетными концернами в далекой от европейских проблем Америке, даже там всерьез ее никто не принял. Когда мода на эту продукцию прошла, публика позабыла и о Боллюсе, и о слабостях германской разведки, разрекламированных им в столь экзотической форме.

Зато очень скоро это “наследство Боллюса” стало весьма оперативно растаскиваться всякими белетристами-прозаиками, подобными Яну Джекобсу. Джекобс, никогда не тяготевший к военной, и тем более шпионской тематике, все же не упустил возможности “порыться” в “наследии” своего менее удачливого коллеги, и отобрал для себя некоторые сюжеты, один из которых позже он превратил в занимательный полуфантастический рассказ под названием “Свежие новости”. Английская публика приняла это творение популярного писателя более благосклонно, нежели творчество “чересчур зарвавшегося” журналиста Боллюса, но спустя еще некоторое время произошло невероятное: с появлением на мировом информационном рынке такой вещи, как “альтернативная история”, адепты которой используют для своих сочинений практически любой материал, подворачивающийся им под руку, абсолютно все сведения, взятые из “архива Николаи” и препарированные затем беллетристами, получают “новое дыхание” — “альтернативные историки”, занимаясь откровенной подтасовкой и используя самые разнообразные художественные произведения в качестве полноценных документов, сами того не ведая способствовали реанимации историй, имевших место в действительности. “Свежие новости” — один из примеров трансформации подлинных документов под личиной “альтернативной истории”, и хотя в нынешнем своем виде подавляющее большинство этих документов претерпело значительные изменения, тем не менее можно вполне уверенно констатировать факт зарождения некоей “исторической археологии”, псевдонауки, которую в условиях тотального засекречивания спецслужбами разных стран многих интересных материалов, связанных с прошедшими войнами, иначе назвать никак невозможно. По крайней мере историю прямо-таки невероятного провала германского шпиона Пауля Юпертса мы можем очистить от наслоений, нанесенных профессиональной кистью Яна Джекобса, а затем сопоставить ее с публикацией в американском журнале “Р-Кроникл” 1929 года за подписью некоего Стивена Траута, под именем которого, по мнению Крауфа, скрывался не кто иной, как сам Франк Боллюс.

Глава 3. Агент "Тигровые глаза"

…Через некоторое время после начала второй мировой войны, сразу же после того, как союзники отбросили чересчур разогнавшиеся германские армии от Марны и война приняла явно вырисовывающийся позиционный, а потому и неопределенно затяжной характер, кайзеровские генералы, до этого в большинстве своем признававшие только кавалерийскую разведку боем, стали соображать, что без своей постоянной агентуры за линией фронта им не обойтись никак. Возможности только-только оперившейся авиации, невзирая на перспективу, оставляли желать лучшего, а иных способов узнать, что творится по ту сторону фронта, не было. В то время как союзники получали всю необходимую информацию от тысяч и тысяч добровольцев из числа населения оккупированных областей Франции и Бельгии, немцам такие услуги предоставлять никто не собирался. Им могли помочь только платные предатели, которые, конечно же, отыскались быстро, но их количество было так мизерно, а подготовка так ничтожна, что германскому генеральному штабу эта помощь не сулила никаких ощутимых выгод. Тогда-то немцы и озаботились созданием шпионских школ, которые бы в экстренном порядке взялись выпускать агентов для ведения шпионажа за линией фронта.

Одна из самых важных таких школ была открыта в Антверпене — втором по величине и значимости городе оккупированной Бельгии. “Нужна была большая смелость, — пишет один из самых авторитетных “историков всемирного шпионства” прошлых времен Р.Роуан — чтобы поместить этот шпионский центр в таком кипящем ненавистью городе, как Антверпен”. Но на взгляд некоторых других, не менее компетентных историков, только немцы со свойственной им склонностью к дешевым импровизациям могли устроить подобное заведение в подобном месте. Даже Роуан признает в конце концов, что от провала задуманного дела немцев спасли только “ум и рвение” руководства школы. Но Роуан — историк-популяризатор, от ученого-исследователя в нем так мало, а литературу, которую он выпустил за свою долгую жизнь, можно считать даже не учебниками для первоклассников, а книжкой с интересными картинками для годовалых детей. Может быть он не знал, что почти за четыре года своего существования антверпенская школа не выпустила практически ни одного шпиона, принесшего реальную пользу кайзеровским армиям — все эти Джеймсы Бонды, за редким исключением, становились известны союзной контрразведке уже в тот самый момент, когда переступали порог этого заведения, потому что пройти мимо внедренного в штат этой школы и тщательно законспирированного предателя не имели никакой возможности.

История твердит, что школу основал военный комендант Антверпена, ветеран разведывательной службы майор Вернер Гросс, который привез с собой полный штат лучших инструкторов, какими только располагала германская секретная служба на тот момент. А первым и единственным директором этой школы стала некая Эльза Штрагмюллер, бывшая студентка Фрейбургского университета,[196] получившая перед самым началом войны степень доктора философии и проработавшая несколько месяцев в ведомстве гражданской цензуры в оккупированном немцами Брюсселе. Утверждается, что эта фрейлейн в совершенстве владела многими европейскими языками, обладала невероятно аналитическим складом ума и обнаружила незаурядное понимание военной стратегии и тактики, что позволило ей перед новым ответственным назначением в Антверпен в самые кратчайшие сроки пройти обучение в школе шпионажа в Лёррахе близ Фрейбурга. На самом деле молниеносная карьера этой фрейлейн стала возможной только благодаря ее любовнику Гроссу, с которым она познакомилась при невыясненных обстоятельствах в 1913 году и сумела удержать его внимание к ней до самого окончания войны.

Эльза Шрагмюллер происходила из очень старинной, но также очень бедной вестфальской семьи, и тем страннее выглядит тот факт, что после поражения Германии в 1918-м она выходит замуж за одного из отпрысков известного германского промышленника-миллионера Гуго Стиннеса, имея приданное в виде акций американских химических заводов почти на полмиллиона долларов. Правда, вскоре этот брак распался, и “фрейлейн Доктор”, как ее прозвали французы и бельгийцы во время войны, исчезает бесследно, оторвав от “империи” своего мошенника-тестя приличный кусок. О ее конце ничего никому неизвестно, также как и об истинном лице этой ловкой авантюристки, которая по многим данным, некоторые из которых “всплыли” еще две трети века назад, была двойным агентом и получала “зарплату” как от немцев, так и от американцев.

…Двойные агенты в главном шпионском руководстве Германии всех времен не такая уж и редкость, и особенно ярким примером может служить биография главы гитлеровского абвера Вальтера Канариса, который на каком-то этапе своей карьеры со всеми потрохами продался англичанам и информировал их обо всех планах Гитлера и его окружения. Эльза Штрагмюллер поступила более дальновидно — она не стала связываться с искушенными в вопросах разведки (и потому особо опасными в данном случае) англичанами или подверженными тотальной коррупции французами, а обратилась сразу к начальнику разведки американского генерального штаба Рольфу ван Деману. Это произошло еще до войны во время поездки Штрагмюллер в Америку на семинар “Новой философской школы” Герхарда Герцога — довольно сообразительная молодая женщина, познакомившись с “матерым германским разведчиком” Вернером Гроссом, этим “сундуком шпионских секретов”, понимала, что только-только нарождающейся военной разведке США, лихорадочно изыскивающей эффективные способы проникновения на европейский континент в обстановке назревающей большой войны, как воздух нужны в Германии свои агенты. А так как и англичане, и французы в те времена к американцам относились с громадным пренебрежением, то требовался независимый от их влияния источник информации. Штрагмюллер заключила с Деманом “контракт”, связником должен был быть капитан береговой артиллерии США Ричард Вильямс, посланный в конце лета 1914 года в Бельгию якобы для оказания помощи американцам, застрявшим с начала войны в Европе.

Целых два года “фрейлейн Доктор” сотрудничала с Вильямсом, пока тот не был вынужден бежать из Бельгии в связи со вступлением США в войну.[197] Но к этому времени “агент Тигровые глаза” (оперативный псевдоним Эльзы Штрагмюллер) наладила свои каналы связи с американцами, более эффективные, в том числе и с использованием радиопередатчика. Конечно, некоторую часть своих выпускников и своих агентов она противникам Германии не сдавала, а ориентировала их на добывание сведений, которые выставляли ее заведение в выгодном свете перед германским руководством и отсутствие которых не навлекло бы на нее саму тени подозрений в нечестной игре. Но именно благодаря Эльзе Штрагмюллер американская экспедиционная армия, начавшая боевые действия во Франции в начале 1917 года, располагала офицерами, гораздо более осведомленными насчет боевых методов и обучением резервов во вражеском лагере, чем большинство офицеров Антанты, не говоря уже о ближайших планах германского командования, а тем более разведки. До этого момента все сведения о германском шпионаже в тылу союзных армий передавались американцами прямиком в объединенный штаб англо-французских войск, что существенно повысило престиж американской секретной службы в глазах европейцев — это на данном этапе было главнее всего, так как открывало доступ к наиболее охраняемой информации секретных служб самих англичан. Таким образом было выявлено немало опасных германских шпионов, обосновавшихся в основном в Париже и Лондоне, а также во многих важных портах на берегу Ла-Манша.

Однако немало германских агентов действовало и непосредственно за линией фронта в тылу англо-французских войск. Одним из таких был наш герой Пауль Юпертс, которого “прославил” английский писатель Ян Джекобс и который в 1916 году “попортил немало крови” командованию британских войск, окопавшихся на левом фланге Западного фронта. Юпертс имел связь непосредственно с руководителем шпионской школы в Антверпене посредством комбинированных способов — главным из них было использование почтовых голубей. По словам англичан, голуби постоянно летали над фронтом в таких количествах, что определить, где почтовый голубь, а где дикий было просто невозможно, и уж еще и попасть в такого голубя не мечтал ни один даже самый меткий стрелок. Пару штук, правда, в районе Ипра, где действовал Юпертс, удалось подстрелить, но вынести из найденных при этих голубях бумажек с донесениями хоть какой-либо полезной информации не представлялось возможным ввиду исключительности шифра, которым эти донесения были зашифрованы. Этот шифр был раскрыт только после капитуляции Германии благодаря американцам, и это свидетельствует о том, что составлен он был специалистом, который прекрасно знал о том, что все германские шифры были известны англичанам чуть ли не с самого начала войны,[198] а значит, он работал против Германии, но, как это ни странно, и не на Антанту. Этим шифром владела только Эльза Штагмюллер, как и многими другими, с помощью которых она передавала собранную информацию своим хозяевам-американцам.

Англичане прекрасно понимали, что передаваемая им нейтральными пока американцами ценнейшая информация относительно германского шпионажа у них в тылу не берется из воздуха, что на хитрецов-янки работает по меньшей мере группа внедренных в германские разведорганы агентов. И это бесило англичан сверх всякой меры — у них, обладающих лучшей разведкой в мире (после России), подобного источника не было. Анализируя информацию, они пытались выявить хотя бы характер этого источника, но все было тщетно — “фрейлейн Доктор”, даром что баба, продумала все до мелочей, она прекрасно знала, что американцы, в отличие от британцев, ни в коем случае не пойдут на торговлю собственной агентурой, какие бы выгоды эта торговля им не сулила. В этом плане американцы были сродни русским, которые проблемам безопасности своих агентов, какого бы качества эти агенты не были, уделяли внимание на порядок больше, чем англичане или французы, а о немцах и говорить не приходится.[199] Тем не менее для англичан скорейшее выявление американского источника было вопросом жизни или смерти: полагаясь на предоставляемую американцами информацию, они прекрасно понимали, что рискуют, потому что неопытных (по их твердому убеждению) американцев немцы запросто могли обвести вокруг пальца, подсунув в один прекрасный момент искусно состряпанную дезинформацию. Поэтому, пользуясь относительным затишьем на фронте, они мобилизовали большую часть своих резервов на поиски шпиона, который пользовался неподдающимся расшифровке шифром.

Глава 4. В бой вступают американцы

Если британская контрразведка, по утверждению известного английского историка Уильяма Баркера, работала лучше разведки только благодаря промахам своих врагов, то британская разведка процветала только за счет бездарности своих коллег-французов. Конечно, бездарность французской разведки вовсе не означает, что французские шпионы были хуже германских, они-то как раз и были одними из самых лучше подготовленных на континенте, но самодовольство и летаргия руководства французской разведслужбы, в которой оно пребывало как до войны, так и во время боевых действий, давно вошли в поговорку. На стол высоким французским начальникам ложились самые достоверные сведения от засланной за линию фронта агентуры о состоянии германских вооруженных сил и планах германского генерального штаба, но эти начальники в лице полковника Эрмели и генерала Андрэ предпочитали верить только собственным фантазиям. “Французы сорок лет бредили реваншем, — свидетельствует французский военный авторитет генерал Б. Пала, — но в результате можно говорить о том, что благодаря своей разведке Франция оказалась неподготовленной к войне и могла считаться жертвой неожиданного и внезапного нападения. Французская разведка начала мировую войну с того, что принесла победу Германии”.

С победой Германии на начальном этапе войны генерал, конечно, загнул, но все же стоит согласиться с тем соображением, что если бы не Британия с Россией, то немцы вступили бы в Париж еще до наступления осеннего листопада, и тогда итальянцы не раздумывали бы над тем, покидать им Тройственный союз, или воевать на стороне врагов Антанты.[200] Казалось бы, горький урок первых серьезных поражений заставит французскую разведку более реалистично относиться к донесениям своих ловких агентов, ан нет. Англичане, составляя бюджет на создание разведывательных сетей, действующих на территории Германии и в оккупированных ею странах, очень быстро сообразили, что сами французы предоставляют им выгодный шанс перехватить инициативу в свои руки, и переориентировали своих шпионов не на хлопотное проникновение в тыл германских войск, а на выуживание добываемой французскими лазутчиками информации и с такой же периодичностью отвергаемой французским руководством. Для этого в Париж был специально направлен капитан морской разведки Клемент Хатчинс, который весьма умело и эффективно руководил самой настоящей шпионской сетью, работавшей против “братьев по оружию”. Французская контрразведка ворон по столбам, конечно же, не ловила, но ее руководство до самого конца войны не заподозрило о нечестной игре англичан, целых четыре года с хладнокровной бесцеремонностью “обшаривавших карманы” своих ближайших союзников.

Впрочем, этим союзникам, генералитет которых даже немцев поражал своей бездарностью, такое положение пошло только на пользу. Если в первые годы войны на Западном фронте благодаря этой оригинальной операции англичан и не было выиграно практически ни одного сражения, то благодаря ей не было ни одного и проиграно, что непременно случилось, если бы английская разведка так кардинально не вмешалась в дела французской. Среди прочих материалов, полученных сотрудниками капитана Хатчинса, были сведения и о германском шпионе Пауле Юпертсе, действовавшем в ближайшем тылу британского корпуса в окрестностях Ипра. Вообще-то французы эти бумаги хотели и сами передать своим союзникам, но в самый последний момент вмешался сам генерал Жоффр, главнокомандующий французской армией, который не переносил англичан на дух, и приказал сведения о Юпертсе “попридержать до лучших времен”.

Англичане всегда с пониманием и чисто нордической невозмутимостью относились к мелким пакостям своих французских союзников, однако тут им стало не по себе. Раздувать скандал, правда, было преждевременно, но предпринимать кое-какие шаги следовало немедленно. Хатчинсу было дано указание выяснить, откуда именно к французам поступили сведения о Юпертсе. Это оказалось не так-то просто, потому что все источники были зашифрованы, а доступ к секретным шифрам французской разведки для англичан был невозможен по ряду причин, одной из которых было недоверие французов к своим невольным союзникам. И тогда Хатчинс решил обратиться к русским, к которым французы такого недоверия никогда не испытывали.

Английский разведчик поспешил к представителю русской разведки в Париже капитану Максиму Теперу, с которым был знаком еще до войны и который был женат на англичанке. Хатчинс прекрасно понимал, что его русский коллега вряд ли поверит какой-нибудь выдуманной истории, и потому, зная об офицерской порядочности Тепера, решил открыть ему карты. И тут Тепер буквально ошеломил Хатчинса, заявив, что Юпертс — русский шпион, и работает на русский генеральный штаб. Правда, он сразу же поправился и добавил, что все сведения, которые этот шпион собирает в тылу британских войск, уходят в Брюссель тамошнему представителю американской разведки капитану Биглю, а тот после ознакомления передает их русским через американского посла в Дании. Таким образом воюющие русские и нейтральные американцы оказались в одной упряжке, водя за нос и французов, и англичан. Когда Хатчинс выразил удивление по поводу того, зачем русским понадобилось шпионить за своими союзниками, Тепер задал встречный вопрос: а зачем англичане шпионят за французами? Русский генеральный штаб, пояснил он, озабочен внутренней обстановкой, сложившейся в России, и полагает, что очень, очень скоро русским армиям придется отвлечься от войны, чтобы заняться подавлением очередной революции. А рассчитывать на англичан в этом деле русским было бы крайне неразумно, учитывая взаимоотношения двух великих империй на протяжении последних нескольких сот лет. Не смогут помочь ни лентяи-французы, ни болтуны-итальянцы, зато американцы представляются самыми подходящими партнерами России в послевоенном мире. А так как американцы также не могут в полной мере доверять всем другим европейским нациям во многих важных делах, кроме русских, то прямая обязанность самой лучшей в Европе русской разведки — помочь американцам получить представление о будущих их союзниках из независимых, так сказать, источников. И Пауль Юпертс представляет только одно из направлений интереса американцев — это возможности британской военной машины в условиях глухой обороны противника.

Вообще-то Хатчинс за годы, проведенные в разведке, привык ничему не удивляться. И ответ на последний вопрос, почему русский выдает секреты своей родины потенциальному неприятелю, он переварил также быстро. Оказывается, Тепер, проходивший некогда стажировку в политическом сыске и благодаря этому довольно хорошо знакомый с истинным положением во внутренней жизни своей страны, считает, что очередную революцию, которая вырисовывается все четче и яснее, господствующему режиму России не пережить уже ни за что, а чем все закончится в конечном итоге — одному Богу известно. Возможно, многим офицерам придется сматываться за границу, а так как у него (Тепера) лично очень много общего именно с Великобританией, то оказать пару-другую услуг разведывательной службе своей будущей новой родины совершенно не излишне именно сейчас.

Хатчинс неожиданно понял, что ему также неожиданно удалось произвести самую удачную вербовку за всю свою карьеру. Хотя Тепер и не обещал начать работать на англичан в полном объеме и немедленно, но было очевидно, что “парой-другой услуг” дело тут не ограничится. Как оказалось позже, полтора года спустя, он передал англичанам не только все архивы русской разведывательной миссии в Париже, но много другого “добра”, которое в свое время значительно облегчило англичанам работу по “всовыванию палок в колеса” нарождающимся добрососедским советско-американским отношениям в 20-е годы. И хоть вся эта возня в конечном итоге вышла хитроумным англичанам боком, Хатчинсу “вербовка” Тепера помогла сделать поистине головокружительную карьеру.[201] Впрочем, речь сейчас не об этом.

Итак, капитан Хатчинс узнал, что за спиной его родины назревает беспрецедентный военно-политический заговор с целью значительно ущемить интересы великой Британской империи после победы над Германией и Австро-Венгрией. Он собрался было броситься с этой информацией к своему руководству, но Тепер остудил его пыл, посоветовав не торопиться и воспользоваться полученной информацией наиболее выгодным образом — для начала следовало поймать этого Пауля Юпертса и заставить давать его показания, тем более что хоть Юпертс и работает на вражескую разведку, но об этом он, закоренелый тевтонец, даже не подозревает. Его шеф, который послал Юпертса на задание — и тот не является русским шпионом, полагая, что работает только на американцев.

Однако Тепер, невзирая на свое относительно высокое положение, тогда не знал (и о чем англичане узнали только после войны), что участие русских в этом деле, заключается в том, что это благодаря стараниям их резидентуры в Германии преподавательский состав разведшколы в Антверпене почти на четверть состоял из агентов русской разведки, которые приглядывали и за “фрейлейн Доктором”, и за всеми остальными лицами, за которыми стоит приглядывать агентам русской разведки в этом случае. Существуют сведения, что и сама мысль устроить разведшколу именно на территории оккупированной страны была внушена Вернеру Гроссу тоже русскими, и одним из “советчиков” был адъютант “матерого разведчика” Герхард Шарп, продавшийся русской разведке еще до войны за 50 тысяч золотых рейхсмарок ежегодно плюс соответствующие премиальные.

“Удачливый русский шпион” Пауль Юпертс, продолжая собирать информацию о системе английской обороны на левом фланге Западного фронта, и не подозревал, в какой чудовищный переплет попал, согласившись работать на разведорганы своей родины только лишь за ордена и медали. Зато он прекрасно отдавал себе отчет в том, что как только его поймают в британском тылу, то тотчас же расстреляют. Один раз он уже попадался, но ему удалось бежать, причем такое везение он отнес исключительно на счет своей сообразительности. И ему было совершенно невдомек, что этот побег, как и задержание, были организованы теми, против кого он так плодотворно работал. Как только Хатчинс получил сведения о Юпертсе, он сразу же принялся за разработку планов по его поимке, но тут в дело вмешался помощник Тепера, лейтенант Займовский.

…У Займовского, этого молодого, но от природы сообразительного и имевшего неплохой практический разведывательный опыт офицера была плохая привычка подслушивать разговоры своего начальства, но в данном случае эта привычка сыграла очень положительную роль для дела, за которое он болел душой. Когда лейтенант узнал о том, что его начальник, капитан Тепер, решил запродаться англичанам, ему и в голову не пришло набиваться к нему в сообщники в надежде получить свои дивиденды с этого дела. Однако в миссии не было никого, кому бы он мог доверять, и тогда он поступил настолько разумно, насколько этому могла помочь его сообразительность — он обратился прямиком к американцам в лице Гарольда Фелтона, военного наблюдателя армии США в Париже. И правильно сделал, потому что Фелтон, являясь одним из самых доверенных помощников ван Демана, был в курсе всех русско-американских “шашней” во Франции, и прекрасно понимал, что в один прекрасный момент ему придется спасать своих агентов не от германцев, а от неразборчивых в средствах и скорых на расправу французов, или что еще хуже — от завистливых к чужим успехам англичан. И поэтому он был готов к любым неожиданностям.

Тепер, однако, не знал имени агентурного руководителя Юпертса, который тайно работал на русских и американцев — эти сведения под семью замками хранились только в двух местах планеты — в русском генеральном штабе и в личном сейфе полковника ван Демана, и зарубежным миссиям о таких вещах знать не полагалось.[202] Не знал этого, естественно, и Фелтон, однако он опасался, что изловив шпиона, англичане узнают это имя быстрее него, и тогда англичане подомнут под себя не только французскую разведку, но и американскую — русская им в любом случае была не по зубам, хотя они и могли ей здорово напакостить. Фелтон в своих размышлениях пошел дальше — он допустил даже и то, что англичане попросту уничтожат “агента Тигровые глаза”, тайно сообщив о нем куда надо за линией фронта и подставив под удар самого прощелыгу Тепера, что б отбить у неопытных американцев тягу к сепаратным соглашениям с русскими за их спиной. В конце концов этот вариант показался Фелтону наиболее вероятным, и он решил спасать положение любой ценой.

Глава 5. Прекрасное спасение шпиона Юпертса

…Наиболее сильной стороной молодой и не зацикленной на штампах и шаблонах американской разведки являлось то, что в экстремальных ситуациях разведчикам не только позволялось, но и вменялось в прямую обязанность действовать самостоятельно, без какой-либо оглядки на вышестоящее начальство. Перед Фелтоном стояла реальная цель, поставленная как раз такой экстремальной ситуацией, и он использовал для ее достижения все имеющиеся у него под рукой средства, не тратя времени для связи с ван Деманом или Вильямсом. Вильямс мог бы потребоваться для передачи экстренного сообщения в Антверпен, но для этого также уже не было времени. Фелтон поступил по другому — он явился к начальнику агентурного отдела французской разведывательной службы полковнику Эрмели и предложил ему поучаствовать в одной многообещающей операции по дезинформации немцев путем засылки к ним агента, снабженного ложными сведениями. В качестве этого агента он предложил использовать настоящего германского шпиона, одного из тех, кто был недавно пойман французской контрразведкой и томился в ожидании расстрела. Туповатый, невзирая на свое ответственное положение, Эрмели с готовностью клюнул на приманку, тем более что командование было недовольно действиями полевой разведки, прохлопавшей внезапное наступление немцев на Верден, и потребовало активизировать деятельность разведки агентурной. Так что американец со своим планом появился как раз вовремя.

Времени у Фелтона было мало, но с задачей он справился самым лучшим образом. Он предъявил французу состряпанное им же самим донесение, якобы поступившее от его агента в Камбре, и в донесении содержались сведения о том, что немцы задумали ложный маневр на рубеже Эна — Сомма, чтобы отвлечь хоть часть союзных войск от Вердена, где уже несколько месяцев шла кровопролитная для обоих сторон битва, ныне известная в истории как “верденская мясорубка”. Американец рассчитал все правильно — именно в этом месте планировалось наступление союзников на правый фланг кайзеровской армии, и потому французское командование всполошилось — им не к чему было привлекать к этому району излишнего внимания противника. По плану Фелтона французам следовало устроить побег одному из недавно пойманных немцев, что б тот рассказал своему руководству о том, что план их прекрасно известен союзникам, и они укрепили оборону на Сомме так хорошо, что все попытки провокации принесут немцам только вред. Для этого самому Фелтону следовало проникнуть к немцу в тюрьму и, прикинувшись германским шпионом, потерявшим связь с Центром, сообщить ему всё с глазу на глаз, а затем, воспользовавшись своим служебным положением, организовать побег шпиона за линию фронта.

Как и следовало ожидать, французы резко отрицательно отнеслись к идее отпустить с таким трудом пойманного шпиона на свободу, однако ясно видимые выгоды намного перевешивали этот единственный недостаток плана американца. Они отыскали какого-то самого завалящего простофилю, которого немцы даже не удосужились как следует обучить приемам конспирации перед засылкой, но Фелтон только посмеялся над этими потугами изобразить чистую игру. Он потребовал, что б ему предоставили наиболее толкового немца, иначе не результаты можно не рассчитывать. После более детального разбора многообещающего плана Эрмели пришлось согласиться с американцем. В тот же вечер Фелтона под хитроумным предлогом произвести перевербовку германского шпиона допустили в камеру Фридриха Бергсона, который попал в искусно расставленную французами сеть в Париже 15 июня.

…Бергсон был одним из лучших пойманных французами шпионов кайзера в Париже, и мог просчитывать действия противника на несколько ходов вперед, но личной игры американца ему раскусить не было суждено. На словах Фелтон принялся передавать Бергсону информацию, сфабрикованную им совместно с французами в штабе полковника Эрмели, но то, что нужно было знать только ему самому и немцу он, опасаясь подслушивания, написал на бумаге. Немцу следовало тотчас при переходе линии фронта известить свое начальство о том, что англичане вышли на след Пауля Юпертса, и тому следует немедленно исчезнуть.

Бергсон недолго ломал голову над истинной личиной американца: возможно Фелтон и провокатор, возможно он врет с целью обеспечить успешное проведение какой-то операции, затеянной французами или англичанами, но если Юпертсу и на самом деле грозит какая-то опасность, то его следует спасать, а если нет, то спасаться следует самому — Бергсону вовсе не улыбалась перспектива быть расстрелянным после короткого и весьма условного суда.

Короче, Фелтон рассчитал все правильно, но он все же опоздал. Англичане схватили Юпертса в монастыре святой Элоизы в Майтонан-от, где он замаскировался под садовника, примерно в тот же момент, когда Бергсон переходил линию фронта после “побега” из тюрьмы. Когда американец узнал об этом, он готов был взвыть от досады. Приходилось начинать все заново, но новый план родился мгновенно, и он был еще более дерзким, чем предыдущий.

…Англичане, в отличие от церемонных до неприличия французов, расстреливали пойманных шпионов после первого же допроса, независимо от результатов этого самого допроса, и если бы они так поступили и с Юпертсом, то для Фелтона все было бы просто прекрасно. Но Юпертс был нужен англичанам вовсе не для расправы, а для того, чтобы получить от него очень ценную информацию — это было имя его руководителя в Антверпене. Фелтон не мог быть уверен, что немец не расколется на первом же допросе, и потому приходилось спешить. В немалой степени американцу помогла и нерасторопность англичан в тот момент в связи переменой некоторых планов в их штабе, и потому операция обещала пройти более гладко, чем при иных обстоятельствах.

…Вечером того же дня Фелтон явился на парижскую квартиру своего коллеги, начальника английской разведки Джона Кулларда, с которым он был очень хорошо знаком, и рассказал ему специально выдуманную по этому случаю историю, что якобы Юпертс перед самым своим арестом успел заложить в один из складов боеприпасов у линии фронта бомбу с часовым механизмом, и если все эти боеприпасы взорвутся, то намечающееся наступление окажется под угрозой срыва. Юпертс, конечно же, ни за что не расскажет, где он спрятал бомбу, по крайней мере до взрыва, потому что ему в любом случае грозит расстрел, а англичане обычно не имеют привычки торговаться с диверсантами, чего бы это им не стоило. Но Фелтон знает, как разговорить шпиона, потому что у него есть информация, за которую Юпертс сознается во всем, чем угодно. Тут на свет выплыла другая экстренно сочиненная американцем история, и касалась она якобы отца немца — Карла Юпертса, который умер странной смертью за несколько лет до войны, и причины гибели которого Юпертс тщетно пытался раскрыть. Фелтон показал англичанину несколько документов (также спешно изготовленных им накануне), из которых явствовало, что Карла Юпертса убили агенты германской секретной службы — старик оказался французским шпионом, но доказать этого не могли, и потому решили отделаться от него тайно.

Куллард же, конечно, и мысли не мог допустить, что американец врет самым бессовестным образом в угоду жизненно важного для него плана, и потому с радостью ухватился за предложение Фелтона немедленно доставить Юпертса с передовой в Париж. Но от Майтонан-от до столицы было не менее ста пятидесяти миль, и потому использование обычного транспорта грозило поставить под угрозу весь план. Английских эскадрилий, дислоцированных в окрестностях Парижа, в тот момент не было, телефонная связь со штабом в Аррасе по какой-то причине забарахлила (Фелтон позаботился и об этом), посвящать же французов в суть дела было слишком накладно. И тогда Фелтон вызвался слетать в Аррас вместе с летчиком из американской добровольческой эскадрильи “Лафайетт”, который (совершенно, конечно же, “случайно”) оказался в этот момент в Париже вместе со своим самолетом. Дело было только за Куллардом — он должен был написать записку начальнику разведки в Аррасе Лидуэллу с требованием допустить американца к Юпертсу.

Как потом оказалось, англичанин был не так прост, как могло показаться с первого взгляда. Конечно, он верил Фелтону, но одновременно он получил предостережение от Хатчинса, что американцы попытаются вмешаться в затеваемую англичанами операцию для того, чтобы сохранить инкогнито своего ценного информатора в Антверпене. Проблема представлялась неразрешимой, но англичанин, как и Фелтон, решил сыграть в свою собственную игру — он выдал американцу пропуск в прифронтовую зону и написал Лидуэллу, что б позволил Фелтону встретиться с Юпертсом с глазу на глаз, но в нужный момент перехватить инициативу. Конечно, если бы Куллард знал об истинных намерениях Фелтона, то ни за что не пошел бы на такой рискованный шаг. Однако его погубило проснувшееся вдруг в нем тщеславие — руками американца он рассчитывал предотвратить диверсию на прифронтовом складе, и приписать заслугу себе, и в этом он был прав. Ошибка его заключалась в том, что решив обмануть своего заокеанского коллегу, который, неплохо знал и самого Кулларда, и англичан в целом, сам попал в ловко расставленные хитроумным и готовым на всё американцем сети.

…Через какой-нибудь час Фелтон входил в камеру к давно приготовившемуся к смерти Юпертсу. Первоначальный план его заключался в том, чтобы застрелить шпиона прямо в камере, сымитировав нападение отчаявшегося немца на офицера американской разведки, но план изменился в течение буквально одного мгновения, стоило только Фелтону взглянуть на Юпертса. Юпертс как две капли воды походил на его помощника — лейтенанта Сэмюэла Гейтса, который в данный момент находился в Брюсселе с тайной миссией, но под официальным прикрытием. Как только Фелтон остался наедине с Юпертсом, он сказал ему, что действует по заданию германского генерального штаба, на который работает еще с довоенных времен, и что он надеется не только спасти Юпертса от расстрела, но и устроить ему побег. Он просветил немца, сообщив о его невымышленном сходстве с Гейтсом, умолчав, естественно, об истинном задании своего помощника, и кратко проинструктировал Юпертса о том, как себя следует вести. Через несколько минут Фелтон вышел из камеры и сообщил Лидуэллу неприятную новость — Юпертс не германский шпион, а американский разведчик, который поставлял немцам ложную информацию о расположении и боеспособности британских войск в районе Арраса с целью выявления настоящего германского шпиона в английском штабе, а законспирированность этой операции от англичан объяснялась тем, что лично у него, Гейтса, имеются серьезные подозрения в том, что германские шпионы проникли и в британскую разведку.

Эта ложь была настолько вопиющей, что Лидуэлл ни на секунду не усомнился в правдивости рассказанной Фелтоном истории. Фелтону нужно было во чтобы то ни стало вырвать Юпертса из рук подозрительных англичан, и он воспользовался всеми предоставленными ему возможностями. Лидуэлл попытался связаться со своим начальством в Париже, но связь еще не была налажена, и поэтому ему пришлось действовать самостоятельно. Сложившаяся ситуация не устраивала его, и он решил как можно быстрее избавиться от этого неприятного дела, отправив Юпертса в Париж в распоряжение Кулларда. Он отдал указание приготовить автомобиль, но Фелтон предложил ему другой, более быстрый способ — на самолете, на том самом, на котором он прилетел в Аррас.

Британский разведывательный биплан “Авро-512” мог спокойно брать на борт четырех человек, если выкинуть из просторной кабины стрелка-наблюдателя тяжелую пулеметную установку и боезапас к ней. В эту кабину влезли Юпертс с сопровождавшим его британским офицером и Фелтон. С американским летчиком было заранее договорено, что он полетит не в Париж, а за линию фронта, и под предлогом потери ориентировки сядет в тылу германских войск. Так все и вышло: немцы захватили всех четверых и переправили в свой штаб. Юпертс при допросе подтвердил, что в его спасении участвовали оба американца, и отношение к этим двоим тотчас изменилось. Фелтон сожалел только о том, что ему пришлось подставить ничего так и не понявшего британского офицера, но, как известно, “лес рубят — щепки летят”. В данном случае цель полностью оправдала средства, а о судьбе британца особо беспокоиться не приходилось — в плену вражеским офицерам жилось не так уж и плохо, к тому же у него появились все шансы спокойно дожить до конца войны.

Специально для немцев у Фелтона была приготовлена еще одна история. Так как Америка в тот момент еще не воевала, и даже возможность ее вступления в европейскую войну немцами всерьез не рассматривалась, то капитан имел право покинуть оккупированную территорию в любой момент. Американский летчик также не мог подвергаться преследованию, особенно учитывая тот факт, что американцы спасли германского шпиона от неминуемой расправы. Но вот это обстоятельство как раз и вызывало у немцев определенные подозрения. Фелтон прекрасно предвидел это, и потому заявил, что невзирая на симпатии американского правительства к странам Антанты, очень многие американцы все же симпатизируют немцам,[203] потому что имперские амбиции британцев и французов не находят понимания даже в офицерской среде вооруженных сил США. В связи с этим действия Фелтона нельзя рассматривать как предательство по отношению к своей стране — по сути, никакого предательство и не было и по отношению к Англии, а в случае раскрытия причин произошедшего Фелтону грозят лишь неприятности по служебной линии. Но Фелтон, мол, рассчитывая на порядочность немцев, которым также искренне симпатизирует, считает, что до этого не дойдет — официальная версия, по которой американский летчик сбился с курса, была убедительна даже сама по себе.

Короче, Фелтон с честью выполнил поставленную им самим перед собой задачу по спасению репутации американской разведки на европейском театре военных действий. Теперь ему предстояло позаботиться о ликвидации последствий. Когда он встретился со своим шефом ван Деманом и представил ему обстоятельный отчет о проведенной операции, тому не оставалось ничего иного, как полностью согласиться с капитаном по поводу правильности выбранного решения. Когда США через несколько месяцев вступили в войну, Фелтона отправили наблюдателем в Россию. К сожалению, его следы там теряются, и больше об этом находчивом американском разведчике нам ничего не известно. Американский летчик, благодаря которому план Фелтона смог воплотиться в жизнь, уехал домой, но в феврале 1917-го снова оказался во Франции, но теперь уже как кадровый пилот американских ВВС. Английский офицер, павший жертвой неминуемого противоборства американской и британской разведок, как известно, благополучно пережил плен и после войны продолжил свою карьеру в разведке. Зато Пауль Юпертс…

О дальнейшей судьбе Пауля Юпертса следовало бы рассказать особо, хотя и в общих чертах. Учитывая тот факт, что он был “засвечен” перед всеми вражескими разведками, его определили инструктором в шпионскую школу Эльзы Штагмюллер. На новом месте он принес немало пользы американцам и русским, о чем узнал только в двадцатые годы от сбежавшего в Германию чекиста, который во время войны участвовал в налаживании будущих русско-американских отношений в обход англичан и французов. Впрочем, до самой своей смерти, наступившей в 1925 году, Юпертс не верил в это, а его особо никто и не убеждал. Всю правду, видимо, знали только американцы да германский полковник Николаи, у которого в архиве и отыскалась эта невероятная история. Комментарии, как говорится, излишни.

Часть 4. На сопках Манчжурии

… Нельзя писать книгу о нераскрытых тайнах международного шпионажа и хотя бы краем не упомянуть об интересах советской разведки в Китае в 20-е и 30-е годы. Заслуживающей доверие литературы на эту тему существует очень мало, документов, сами понимаете, еще меньше, из них достоверных — кот наплакал, к тому же пойди проверь, где настоящая бумага, а где плод фантазии "литератора" из НКВД или КГБ прошлых лет. Еще есть информация, исходящая от разведок и контрразведок других стран, которых это касалось прежде всего — Китая, Японии, США и Великобритании, но выбирая источники, к импортной продукции следует относиться еще осторожней, чем к отечественной. Впрочем, как доподлинно известно, глаза страшатся, а руки делают. Сделаем и мы из того, что имеется в наличии на данный момент, более-менее правдоподобную картину того, чем занималась советская разведка в огромной стране, где и в мирные годы не стихали залпы всяких войн — и малых, и больших, и освободительных, и не очень, а уж вооруженным конфликтам по поводу и без повода и вообще было несть числа.

Глава 1. За двумя китайскими зайцами

…Китай начала ХХ века, как известно не понаслышке, не представлял собой единого государства в полном смысле этого слова, а его политическое и экономическое положение к моменту прихода к власти большевиков в России было настолько сложным, что даже китайским историкам в этом не разобраться до скончания мира. После сокрушительного поражения в японо-китайской войне 1894-95 годов и подавления "боксерского" восстания, ознаменовавших начало пробуждения древней страны от тяжелого раннефеодального сна, Китай фактически превратился в английскую колонию, что, несомненно, было шагом вперед в сравнении с прошлыми "слишком уж застойными" временами. Обретению настоящей независимости Китая не помогла даже антимонархическая революция 1911 года — довольно прогрессивная поначалу партия Гоминьдан во главе со своим лидером Сунь Ятсеном была довольно слаба для того, чтобы освободить всю страну и занять ее историческую столицу Пекин, и потому юрисдикция центрального правительства распространялась только на несколько провинций Южного Китая со столицей в Чунцине. В результате к началу 20-х годов Китай оказался раздробленным на многочисленные "княжества", где полноправными хозяевами были так называемые провинциальные военные лорды — китайские генералы, опирающиеся на подконтрольные им войска и захватившие власть в ряде провинций в свои руки. Номинально они все были гоминьдановцами, однако нередко были случаи, когда такие генералы вели боевые действия не только друг с другом, но и против правящего "чунцинского" режима, в любом случае верховному командованию полностью никто из них подчиняться и не думал даже на бумаге.

После окончания гражданской войны в России и установления Советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке большевики обратили самое пристальное внимание на положение в Китае, в частности — в Маньчжурии, куда бежало множество белогвардейцев, не смирившихся с поражением антибольшевистской коалиции и разрабатывавших планы отторжения от красной России ее восточных владений, опираясь на помощь и поддержку Японии и других заинтересованных в этом деле держав. Вооруженные нападения на земли Забайкалья и Приморья таких непримиримых врагов Советов, как атаман Семенов и генерал Савич попортили немало крови не только местным большевикам, но и центральному руководству в Москве. И потому одной из важнейших задач военной разведки в 20-е годы стало получение точной и своевременной информации о планах руководителей белой эмиграции, окопавшейся в Харбине (Маньчжурия).

…Первой попыткой повлиять на активность бандитских вылазок с территории Китая была довольно успешная деятельность резидента военной разведки Христофора Салныня, прибывшего в Харбин в 1921 году под видом бежавшего из России крупного коммерсанта. Внедрение шпиона в эмигрантскую среду произошло без излишних сложностей благодаря неуемной фантазии этого неординарного человека, но не в меньшей степени — наличию практически неограниченных средств, выделяемых ему Разведупром РККА без всяких проблем. Благодаря "своим капиталам" Салнынь, представившийся харбинским эмигрантам Христофором Фогелем, объявил так называемый "конкурс на лучший проект вооруженной акции против Советской России", и тем самым привлек к себе очень многих бывших белых офицеров, которые представляли для большевиков немалую опасность. Некоторые из предоставленных Салныню проектов были вполне осуществимы и нанесли бы Советам огромный вред, но разведчик все их отвергал один за другим под предлогом их нереальности и авантюрности. Тем временем благодаря этим контактам разведка изучала личности и возможности "засветившихся" белогвардейцев, составляла на них картотеку. Через этих же офицеров Салнынь получал информацию о возможных провокациях и вооруженных выступлениях на дальневосточной границе, которая тут же передавалась в Центр, перепроверялась и передавалась на пограничные заставы.

Однако один Салнынь-Фогель, даже будь он семи пядей во лбу, не мог защитить дальневосточные границы СССР в одиночку, потому что Манчжурия тех времен являлась настоящим рассадником так называемого "белобандитизма". Деятельность не желавших сдаваться белогвардейцев по формированию "отрядов вторжения" продолжалась вплоть до 1929 года по всей линии КВЖД[204] с центрами в Харбине и Хайларе, и противостоять ей могла только могущественная широкоразветвленная по всему Северному Китаю сеть. И без блокирования с представителями других "силовых структур" тут обойтись никак не могло.

Определенную помощь военной разведке в налаживании такой сети в определенный момент оказал Иностранный Отдел ОГПУ, отрядивший немало своих агентов для обеспечения задачи, поставленной советским правительством. В 1922 году в Пекин в качестве военного атташе был направлен один из "внедренцев" практики строительства концентрационных лагерей в гражданскую войну, красный комкор Анатолий Геккер, которому на этот раз было поручено создать первую легальную резидентуру в Китае. Одновременно с ним в Харбин для аналогичных целей приехал некий Владимир Иштук, прошлое которого настолько туманно, что рассказать о его происхождении практически нечего.

Работа этими "посланцами" была проделана огромная, но практически безрезультатная, так как постоянные реорганизации, вызванные неразберихой в московском руководстве, сводили на нет усилия разведчиков. В конце концов все резидентуры в Манчжурии и Монголии были переданы в подчинение разведотдела 5-й дальневосточной армии, а некоторые разведсети, перемалывавшие впустую немалые суммы денег, и вовсе были ликвидированы. К началу 1923 года разведывательная работа в Харбине и Мукдене велась так вяло, что все донесения в Центр представляли собой банальные переводы из китайской прессы. Советская разведка в Китае переживала не лучшие времена.

Однако вскоре положение резко изменилось. 26 января 1923 года лидером китайской революции Сунь Ятсеном и советским политическим представителем в Китае Адольфом Иоффе было подписано советско-китайское соглашение, после чего в Китай начали прибывать группы политических советников из Москвы. Нет особенной нужды говорить о том, что почти половину состава таких групп составляли сотрудники военной разведки. В одну из групп под предводительством знаменитого командарма Василия Блюхера вошел и Христофор Салнынь. Первейшей заботой этого "ветерана" было оказание помощи в организации разведки китайской национально-революционной армии и работа против спецслужб Японии, которая не скрывала своей агрессивности к своему менее развитому соседу, а также против разведок Англии, Франции и США.

Работа шла настолько успешно, что уже менее чем через три года военная разведка имела свои резидентуры в шестнадцати районах Китая. Благодаря стараниям советских агентов в Китае разгорелась давно подготавливаемая китайскими коммунистами гражданская война, и в связи с этим в Пекине был создан военный отдел, главнейшей задачей которого было направление "дружественного" Китая на "социалистические рельсы". Параллельно с этим был организован Пекинский разведцентр, которому были подчинены все резидентуры в стране. Но фактически этот разведцентр выполнял роль разведывательного органа исключительно военного отдела, ориентированного на скорейшее развязывание беспорядков в китайских городах с целью скорейшего возникновения войны, и не уделял практически никакого внимания безопасности СССР. Это вызвало некоторое недовольство московского руководства, но так как и в Москве, вследствие внутрипартийных интриг, начавшихся после воцарения Сталина на посту генерального секретаря ЦК партии, не было единого мнения по поводу наиболее целесообразной политики СССР в Китае, назревал новый, гораздо более мощный кризис.

…Одним из самых непримиримых противников столь поспешной советизации новой китайской революции был заместитель наркома иностранных дел Максим Литвинов.[205] Прекрасно понимая, что открытая поддержка китайских коммунистов может серьезно поссорить СССР с законным китайским правительством (тогда как победа коммунистов при таких "покровителях", которые и сами не знают, чего хотят, была делом сомнительным), он принялся строчить в Политбюро кляузы на главного политического советника в Китае М.Бородина, который направил усилия своей китайской резидентуры на подготовку смещения Чай Кайши с должности главнокомандующего гоминьдановской армией и замену его военачальником-коммунистом. Против самодеятельного "экспортера революции" ополчился также Блюхер, прознавший, что в Шанхае под руководством КПК довольно быстрыми темпами началось формирование отрядов китайской Красной гвардии и организация вооруженного восстания, конечная цель которого — провозглашения революционного правительства по типу советского и создание китайской Красной Армии. Блюхер прямо заявил, что директивы Бородина преступны и телеграфировал об этом лично Сталину.

Однако Сталин и сам не знал, что следует предпринять в сложившейся ситуации, и потому решение за него приняли наиболее реакционные его коллеги по партии. Под натиском воинственного Троцкого генсек приструнил Литвинова и пригрозил Блюхеру, после чего чересчур авантюрный план Бородина был принят к исполнению. Неизвестно доподлинно, кто выдал этот план Чан Кайши, но без предательства со стороны обиженных военных советников тут обойтись не могло никак. Всегда осторожный Сталин тут дал явную промашку, которая повлекла за собой очень плачевные последствия. Хитрый Чай Канши упредил и советских большевиков, и китайских коммунистов — он немедленно двинул свою армию на Шанхай, и 12 апреля 1927 года начавшееся восстание было потоплено в крови, а все его китайские руководители казнены без суда и следствия. По приказу Чай Канши в советском консульстве в Пекине был произведен внезапный обыск, нанесший сильный удар по позициям военной разведки в Китае. В ходе обыска полиция изъяла огромное количество секретных документов, среди которых оказались шифры, списки агентуры и документация по поставкам оружия КПК из СССР, а также инструкции китайским коммунистам по оказанию помощи в разведработе. Самым "сильным" документом, попавшим в руки гоминьдановцев, стали директивы из Москвы, в которых прямо указывалось на необходимость провоцирования скорейшего конфликта между Китаем и западными странами невзирая на средства (вплоть до крайних мер). Китайцам стало известно о всех аспектах деятельности военной и боевой организаций КПК, в которых заправляли непосредственно руководители Разведывательного управления, что облегчило ее разгром.

…Сразу же после того, как во главе нового гоминьдановского правительства, которое стало на крайне правые социал-демократические позиции, чуждые большевикам, воцарился Чай Канши, советские политические и военные советники были вынуждены покинуть Китай, а сотрудники военной разведки — перейти на нелегальное положение. Это был провал не только советской разведки, но и всей советской политики на Дальнем Востоке. В результате оперативную работу военной разведки в Китае практически пришлось начинать заново.

Центром деятельности "реставрированных" резидентов с конца 20-х годов стал Шанхай. Выбор на этот "мегаполис Востока" пал не случайно — Шанхай был самыми настоящими воротами для проникновения иноземного влияния на континентальный Китай, он был на втором месте после Мукдена сосредоточием всей китайской тяжелой промышленности, по легкой же занимал лидирующее место на всем Дальнем Востоке и Юго-Западной Азии. Кроме того там располагались все наиболее крупные национальные и иностранные банки, но самое главное заключалось в том, что иностранцы которых в Шанхае в те годы насчитывалось более миллиона (!) человек, проживали в специальных районах, пользующихся правом экстерриториальности — местному законодательству они не подчинялись. Все это создавало весьма благоприятную почву для работы советской разведки, и она с огромной выгодой для себя воспользовалась представившимися возможностями. Таким образом было положено начало новому, более организованному этапу советского шпионажа в Китае.

…В самом конце 1927 года в Шанхае начала действовать нелегальная сеть во главе с "пионером" советского шпионажа в Китае, знакомым нам уже Христофором Салнынем, на этот раз "всплывшим" под видом американского коммерсанта Кристофера Лауберга. Связником сети с советским посольством в Пекине была жена одного из подчиненных "Лауберга", работавшая в посольстве шифровальщицей. Для прикрытия своей деятельности Салнынь создал экспортно-импортную торговую фирму с филиалом в Пекине и торговыми агентствами почти во всех крупных китайских городах и портах. К середине 1928 года резидентура распространила свою деятельность и на Харбин, и прикрытием для разведчиков служила консервная фабрика, официальными хозяевами которой считался один эмигрант из России, добровольно сотрудничавший с советской разведкой, по имени Леонид Буртый. И через некоторое время восстановленная сеть снова начала приносить весьма значительные результаты.

Основной задачей, стоявшей в этот период перед резидентурами РККА, было информирование Центра по вопросам политической деятельности нового нанкинского правительства, его внутренняя и внешняя политика, военный потенциал вооруженных сил чанкайшистов, уровень развития промышленности и сельского хозяйства страны. Помимо сбора информации резидентура Салныня-Лауберга занималась тайной переброской из СССР в Китай оружия и передачей его китайским коммунистам, а также на нее была возложена задача проведения диверсионных операций. Так, одной из самых успешных операций такого рода стала ликвидация в 1928 году фактического главы пекинского правительства генерала Чжан Цзолина. Этот генерал, крайне обозленный итогами деятельности Бородина в 1926-27 годах и не желающий усиления влияния на Северный Китай и Манчжурию нанкинского правительства Чан Кайши, занял откровенно прояпонскую позицию. Интересы СССР это затрагивало прежде всего хотя бы по той причине, что в результате постоянных провокаций "белокитайцев", направляемых генералом, против советских служащих, было поставлено под угрозу нормальное функционирование КВЖД. Москва приказала ликвидировать Чжан Цзолина немедленно, но поставить это дело так, чтобы на советскую сторону не пало вообще никаких подозрений. Основания к успеху поставленной задачи имелись — опасный для Советов генерал, несмотря на стремление к сближению с японцами, нажил себе немало врагов и в генеральном штабе микадо. Для проведения этой сложной и рискованной операции на помощь к Салныню был направлен профессиональный террорист и диверсант, сотрудник ИНО ОГПУ Наум Эйтингон, позднее получивший известность как организатор ликвидации Якова Блюмкина, убийства Льва Троцкого, покушения на германского посла в Турции фон Папена, а также как самый главный консультант интербригад по вопросам партизанских операций во время гражданской войны в Испании 1936-39 гг.

Однако с убийством Цзолина провокации против КВЖД и южных границ советского Приморья не прекратились. Более того, начало следующего, 1929 года, ознаменовалось началом постоянных обстрелов советской территории регулярными китайскими войсками, и тогда было решено приступить к разгрому сосредоточенной на советской границе китайской группировки силами специально сформированной для этой цели Особой Дальневосточной армии под командованием Блюхера. Тотчас была задействована вся разведывательная сеть Северного Китая, предоставившая разведотделу ОДВА самые исчерпывающие данные о противнике, на основании которых и был разработан план предстоящей операции. Боевые действия начались 17 ноября 1929 года и завершились всего четыре дня спустя. В ходе боев противник понес большие потери и был разбит. В плен попало свыше 10000 китайских солдат и офицеров, в том числе и высших, захвачено большое количество оружия и боеприпасов, снаряжения и техники. Существенную роль в разгроме китайской армии сыграли заброшенные перед наступлением в тыл противника диверсионные группы, которыми руководил специально вызванный в штаб армии Салнынь. Главным итогом победы Красной Армии стало подписание 22 декабря 1929 года в Хабаровске советско-китайского соглашения, восстанавливающего нормальное положение на дальневосточной границе и КВЖД.

Глава 2. Японские самураи на службе у Разведупра

…С разгромом "белокитайцев" в деятельности советской разведки в Китае наступил новый этап. На мировую арену к этому времени начали выползать более зловещие тени, и ни о каком "экспорте революции" большевикам пока не приходилось думать — на смену "козням белокитайцев" пришли "происки японской военщины", с которой на данном этапе Москве вовсе не хотелось портить отношения. Огорченные неудачами своих китайских вассалов, самураи решили взять "дело освобождения Дальнего Востока" в свои руки. Еще в 1923 году харбинская резидентура получила информацию о наличии у Японии планов создания в Северной Маньчжурии так называемого "независимого мусульманского района" с целью развертывания разведывательной работы в мусульманском движении на территории советской Средней Азии. Но было ясно, что японцы одной разведкой не ограничатся и в конечном итоге приступят к попыткам прямых захватов. В 1927 году сеульской резидентуре удалось достать один весьма ценный и интересный для советского руководства документ, получивший название "меморандум Танаки" (по имени премьер-министра Японии генерала Танаки Гиити), в котором излагалась программа японской военной экспансии и даже борьбы за мировое господство. В этом меморандуме прямо указывалось на скорейшую необходимость нападения на Советскую Россию и насильственного отторжения от нее Дальнего Востока и Сибири вплоть до Урала. Ясное дело, в устах такого высокопоставленного японца это звучало не простой угрозой, и потому советской разведке следовало принять все необходимые меры для вскрытия более подробных планов по осуществлению намечающегося вторжения. Теперь от результатов работы советских шпионов зависела безопасность не менее как всего советского государства.

…Советское полпредство в Токио начало функционировать еще в 1925 году, сразу же после подписания так называемого Пекинского договора, но постоянной разведывательной резидентуры при нем не было. Некоторое время обязанности резидента исполнял некто Владимир Сверчевский, но его деятельностью в Центре были весьма недовольны, так как этот функционер в основном занимался интригами внутри полпредства и ни о каком добывании хоть каких-то секретов для своей родины не думал. В результате в конце 1926 года Сверчевский был отозван назад в Москву, а на его место был назначен более подходящий для этой должности специалист В.П.Алексеев, до этого бывший шефом легальной сети в Шанхае. Однако и Алексеев не справился с поставленной задачей, хотя ему эпизодически удавалось получать важную информацию во время официальных приемов и конфиденциальных бесед с аккредитованными в Токио иностранными дипломатами. Поэтому вся тяжесть разведывательной работы против нового, более опасного и хитрого врага Советской России, снова легла на плечи китайских, а также корейских резидентов.

…За четыре года до разгрома китайцев в Манчжурии сотрудник харбинской резидентуры В.Пудин завербовал дочь одного белогвардейского полковника, которая работала горничной в доме высокопоставленного чиновника японского генерального консульства в Харбине. Через нее были получены важные японские документы, в том числе и шифры. Через несколько лет, после поражения китайских коммунистов в гражданской войне, Пудину удалось заполучить материалы, из которых стало известно о подготовке японцев к полной оккупации Манчжурии и создания на ее территории Независимого Маньчжурского государства (которое несколько позже воплотилось под названием Маньчжоу-Го). Однако было ясно, что в самом Китае советской разведке поживиться чем-то стоящим вряд ли удастся, токийская резидентура также мышей не ловила, несмотря на постоянные реорганизации в ее составе, и тогда было решено бросить все силы на проникновение в оккупированную японцами и считавшуюся частью Японии Корею, в которой отсутствовали специфические условия, присущие японскому обществу и не существовало такого жесткого контрразведывательного режима, как в метрополии.

Первой по-настоящему крупной удачей советской разведки в Корее и вообще на Дальнем Востоке против Японии за все эти годы была вербовка японского офицера Хироси Отэ, который много лет служил в Главном жандармском управлении в Сеуле и слыл одним из самых компетентных специалистов по России. Его задачей было поддержание контактов с представителями белой эмиграции и вербовка среди русских, китайцев и корейцев агентуры для разведывательной деятельности на территории СССР. Отэ в тот период своей жизни испытывал значительные материальные затруднения, и потому склонить его к сотрудничеству с советской разведкой не составляло особого труда, тем более что он сам искал встречи с руководителем сеульской резидентуры И.И.Чичаевым. Поначалу, правда, возникло опасение, что японцы затеяли провокацию, но вскоре оно рассеялось, и практически все документы, которые Отэ передавал советской разведке, представляли немалую ценность не только для советских пограничников, но и для советского правительства, так как, кроме всего прочего, они заключали в себе и весьма точную информацию относительно всей международной политики Японии.

Помимо информации Отэ содействовал успешному приобретению советской разведкой еще многих источников в японской армии и спецслужбах. Прямо удивительно, сколь большое число причастных к высшим японским секретам лиц в Сеуле испытывало "значительные материальные затруднения", но это было так на самом деле, и потому советская разведка прямо-таки купалась в обилии поступающей из штаба японской Корейской армии, Главного жандармского управления и даже из управления самой японской разведки информации. Зачастую это выглядело неправдоподобно, и Москва встревожилась, полагая, что среди этой информации скрывается искусно замаскированная дезинформация, но время все поставило на свои места — Разведупр в тот период оперировал самыми качественными данными. Достоянием советской разведки только из рук самого незначительного японского агента сети в Сеуле — капитана Джиро Терасима из Центра координации деятельности штабов армий, стали многочисленные секретные сводки и журналы Генерального штаба и других центральных японских органов, оперативные документы штаба Квантунской армии и Харбинской военной миссии, оперативно-стратегические материалы штаба Корейской армии, а также материалы военного министерства — на выбор.

Но это было только начало. После создания на территории Маньчжурии в 1932 году марионеточного прояпонского государства во главе с китайским экс-императором Генри Пу И советский агент Хироси Отэ добился перевода в жандармское управление в Харбине. Это было связано с тем, что именно в Харбине теперь размещались основные японские службы, осуществлявшие претворение в жизнь "меморандума Танаки" о конфронтации с СССР. Сотрудничество Отэ с советской разведкой продолжалось до 1939 года, пока Москва не заподозрила своего верного агента в том, что он был раскрыт японскими спецслужбами и перевербован. Впрочем, после окончания второй мировой войны выяснилось, что это было не так, и Отэ был полностью реабилитирован.

Тем временем наконец-то наладило свою работу разведывательное отделение в Токио. Так как планов (по крайней мере явных) "завернуть" Китай на социалистические рельсы у советского руководства больше не возникало, предпочтение вновь было отдано делу защиты дальневосточных границ СССР, а в связи с тем, что "главным смутьяном" в этом регионе теперь выступала исключительно Япония, то токийской резидентуре придавалось первостепенное значение. И "токийцы" не подвели. В 1934 году новому резиденту Б.И.Гудзю удалось завербовать жандармского унтер-офицера Кейдзо Аримуру, начальника охраны советского консульства. Так как Аримура работал в японских спецслужбах, он имел доступ и к документам отдела Главного жандармского управления, который вел работу против СССР и советских дипломатов и вплотную сотрудничал со многими разведывательными японскими структурами. В распоряжении нового агента также имелась фотолаборатория управления, благодаря чему добывание секретных документов было поставлено на плановую основу.

…Аримура имел такой широкий доступ к такому неограниченному количеству всевозможных документов, что перетаскать всю эту гору в резидентуру было просто невозможно физически. Поэтому используя фотоаппарат, полученный в резидентуре, японец фотографировал только оглавления документов, из которых потом руководством советской разведки выбирались самые необходимые. И уж можно не сомневаться в том, что это были такие документы, о доступе к которым мечтал любой агент любой разведки в мире. Включенный в агентурную сеть под псевдонимом "Кротов", Аримура, как утверждается, стал чуть ли не самым главным виновником провала практически всех планов японской военщины против СССР, но, к сожалению, где-то после вступления Японии во вторую мировую войну Аримура был раскрыт японскими спецслужбами и перевербован, о чем показал детальный анализ сложившейся ситуации в связи с некоторыми странностями, замеченными при контактах с ним. Работу с Аримурой с сожалением было решено свернуть, но к этому времени в Японии у советской разведки появились и другие, не менее ценные источники развединформации в высших японских военных и политических кругах, и потому потеря такого ценного агента была относительно безболезненной.

Нет нужды перечислять все победы советской разведки против Японии накануне второй мировой войны, а тем более ее поражения — об этом позаботились другие историки. Но уместно было бы более подробно рассмотреть несколько примеров того, каким путем на самом деле достигалось большинство этих побед и какова природа многих поражений. Для этого придется обратиться к источникам, поступившим от некоторых лиц, покинувших в свое время пределы СССР, попросту — предавших свою родину, бежавших за границу и принявшихся строчить мемуары не столько в надежде воскресить истину, сколько с намерением заработать на чужбине на модной теме. Однако слишком многие детали, фигурирующие в трудах этих совершенно разных людей, совпадают настолько удивительным образом, что это позволяет заключить, что речь идет все-таки о подлинных событиях.

Глава 3. На сопках Манчжурии: Чжан Цзолин и сын

Владимир Михайлович Фардобин с 1921 по 1934 годы состоял на действительной службе в Особом отделе Дальневосточного военного округа, начинал простым бойцом отряда специального назначения, а закончил свою карьеру на службе у Советов военным следователем Хабаровского управления НКВД. 8 октября 1929-го Фардобин перешел китайскую границу в районе города Цзимлян, и через Шанхай и Японию прибыл в США. Сильно в Америке он, правда, не "светился" и никаких особенных советских тайн американцам не выдавал. Только в последнее время удалось узнать, что за годы своей чекистской бытности Фардобин, пользуясь своим служебным положением, втихомолку "потрошил" финансы УНКВД и неведомыми путями переправлял довольно крупные суммы в американские банки, что позволило ему впоследствии долгое время безбедно существовать на своей новой родине, имея шикарную виллу в окрестностях Майами и даже завести себе новую, американскую семью.

После смерти Сталина в 1953 году небольшое американское издательство "Палм Бич Клифф" выпустило средней толщины книгу под названием "Записки чекиста" на английском языке, в которой Фардобин рассказывает читателям о своих похождениях на ниве разведки и контрразведки в первое десятилетие советской власти на Дальнем Востоке. В этой книге явные небылицы настолько незатейливо перемешаны с действительными фактами, что этот труд не мог сбить с толку даже падкого на сенсацию американского обывателя, и потому эти "Записки" прошли практически незамеченными за пределами Флориды. Впрочем, это не помешало Фардобину заключить с "Палм Бич Клифф" контракт еще на одну книгу, в которой он намеревался продолжить начатую тему, и хотя дописать он ее не успел по причине своей несколько странной смерти в самом начале 1955 года, в руках у редактора оказались некоторые материалы, которые он включил в переиздание "Записок чекиста" в 1956 году.

На этот раз книга называлась "Тайная война на Дальнем Востоке", и благодаря хорошо поставленной рекламе ее тираж разошелся гораздо быстрее предшественницы, однако без объяснения каких-либо причин жена Фардобина запретила дальнейшие переиздания и контракт с "Палм Бич Клифф" аннулировала. Ничего странного в этом не было — в средствах она не нуждалась, в рекламе — тоже, и потому вскоре имя одного из многочисленных сталинских чекистов-перебежчиков кануло в небытие.

Но не канула в небытие сама книга этого заурядного мемуариста — суммарный тираж почти в 30 тысяч экземпляров не позволил ей этого сделать окончательно. И хотя к ней впоследствии не обратился ни один из более поздних исследователей "сталинских секретов", при умелом соединении ее с некоторыми другими источниками можно выделить кое-какие интересные картины далекого прошлого, правдоподобность которых на первый взгляд сомнительна, но только не более, чем на первый взгляд. Так, в одной из глав Фардобин рассказывает про некоего Григория Шанько, агента НКВД, который, неоднократно посещая Харбин и Мукден под видом английского коммерсанта, на протяжении 1925 года завербовал множество людей из окружения китайского генерала Чжан Цзолина, фактического хозяина Маньчжурии, и эти люди не только передавали советскому шпиону важные секреты, касающиеся политики Китая относительно СССР, но и влияли на действия и даже довольно смелые намерения Цзолина.

Если верить Фардобину, то все доклады Разведывательного управления РККА московскому руководству в те годы — не более, чем липа (если только не предположить, что эти доклады не были сфальсифицированы в самой Москве позднее для надувательства потомков), тем более что автор утверждает, что Шанько лично завербовал даже сына генерала-диктатора — Чжан Сюэляна, который в те годы хотя только-только начинал свою военную карьеру, но был в курсе всех секретов и планов своего отца. Ларчик открывался просто — в распоряжении разведки Дальневосточного военного округа имелись огромные средства, которыми руководство оперировало со всей эффективностью, на которую только способна организация, имеющая самостоятельные источники финансирования и далеко идущие цели. Насколько огромны были эти средства, можно судить хотя бы по тому факту, что когда Шанько потребовалось добиться расположения одного китайского сановника, от которого кое-что зависело в одной из операций разведки, "коммерсант" преподнес его жене бриллиантовое ожерелье стоимостью в 15 тысяч долларов. Сколько же тогда стоила вербовка самого Сюэляна? Фардобин затрудняется с точностью ответить на этот вопрос, хотя ему это было сделать раз плюнуть, если бы он и на самом деле эту историю выдумал. Поэтому создается устойчивое впечатление, что кое-чему в его книге верить все же можно.

…Ни для кого не секрет, что дорвавшиеся до власти в 1917 году большевики получили в наследство от свергнутого царского режима такие средства, перед которыми меркнут богатства всех американских миллионеров вместе взятых и сопоставимы только с сокровищами сказочной Шахеризады. Многие историки без тени всякого сомнения утверждают, что именно благодаря этим богатствам большевики и удержались у власти в первые, самые критические годы своего господства, причем деньги были пущены не на банальную закупку оружия и снаряжения для отпора белогвардейской контрреволюции, а на подкуп многих западных политиков и капиталистов, от которых напрямую зависела судьба русской революции. На первый взгляд подобное утверждение весьма спорно — разве можно подкупить, например, Рокфеллера, который и сам мог купить на свои деньги любого политика вплоть до президента США? Вместе с тем Рокфеллер, если бы захотел, мог на свои средства основать целую армию, способную вымести "большевистских бандитов" из России в течении одной скоротечной компании, а ведь речь идет не об одном Рокфеллере и даже не об одних американцах. Понятно, большевики расплачивались с подобными рокфеллерами не золотом и бриллиантами, а отказом от мировой гегемонии, свойственной политике России со времен Петра I. Но настоящие владыки мира предпочитали делать политику руками других людей, и коли уж интересы капиталистов и большевиков совпадали, то этим людям должны были платить последние — это был своего рода вступительный взнос во всемирный клуб магнатов.

Вот так и получается, что всякие президенты Вильсоны и лорды Черчилли, на словах грозившие Советской власти всевозможными карами, на деле являлись платными агентами большевиков, иначе ничем больше не объяснить потрясающую "бездеятельность" этих могущественных политиков в тот момент, когда большевики были подобны неповоротливому жуку, взобравшемуся на острие тонкой и длинной булавки, если не принимать, конечно, на веру набившие оскомину версии о том, что за своих русских братьев по классу вступился весь мировой пролетариат. Причина, конечно, может крыться в чем угодно, но если подходить к этому интересному явлению с самой естественной стороны — со стороны кармана для бумажника, так сказать — то ларчик просто открывается: иметь дело с "беспринципными большевиками" могли такие же самые беспринципные западные политики — по-настоящему принципиальные долго не живут. Всемирная история богата примерами вопиющей коррупции высших государственных чиновников, долгое время считавшихся неподкупными, можно тут встретить как министров, так и президентов, и даже королей. И потому тому же Ленину (а потом и Сталину и прочим его последователям) не составляло особенного труда покупать мнение всех политиков якобы враждебных Советской власти государств. Не соглашались немногие, о чем, естественно, быстро начинали жалеть.

Итак, в утверждении Фардобина, как мы видим, не может быть ничего уникального, тем более — неправдоподобного. Китайские вельможи в любые времена отличались крайней, прямо-таки басенной жадностью, за лишний грош готовы были удавиться, а уж за мешок золота с легкостью изменили бы все свои жизненные принципы. Междоусобица 20-х годов этому способствовала настолько, что коммунистам не стоило бы особого труда присоединить Поднебесную к бывшей Российской Империи, дело было только в соответствующей товару цене. Но договор между советскими вождями и западными магнатами не предусматривал такой возможности, и потому советской разведке приходилось ограничиться разведением интриг и тайному провоцированию гражданской войны в Китае с неведомым и для них самих результатом. Однако игра стоила свеч, и скоро мы узнаем, почему.

Советская разведка в Китае оперировала большими финансовыми средствами, но применить эти средства в полном объеме не представлялось возможным в силу вышеизложенных причин. Если бы понадобилось, то сам Чжан Цзолин поставил бы всю свою армию под красные знамена международного большевизма за одну короткую ночь. Но тогда снова пришлось бы говорить о вмешательстве Советов в чужие дела. Фардобин утверждает, что был подкуплен только сын продажного генерала, но цели этого действа на первый взгляд довольно расплывчаты. Как известно, интервенция "белокитайцев" против Советского Дальнего Востока началась почти сразу же после убийства генерала Цзолина, которое ныне приписывают диверсантам из ОГПУ, но бывший советский чекист намекает на то, что поразительная долгожевучесть главы "Пекинского правительства" не устраивала не только его собственного наследника, но и руководство Восточно-Сибирского военного округа, пользовавшегося в те годы почти невероятной независимостью от московского правительства. Как только подкупленный русскими Сюэлян стал хозяином Маньчжурии, он стал открыто готовиться к войне… со своими северными соседями, и получив от них в конце концов по зубам, стал строить козни против японцев, что обернулось в конечном итоге созданием марионеточного прояпонского государства Маньчжоу-Го. Чем все закончилось, ясно из учебников истории — Китай был поделен между японцами и гоминьдановцами, и ни те, и ни другие в друзьях Советского Союза не числились.

Впрочем, из книги Фардобина явствует, что политику в Китае делали вовсе не правительства заинтересованных государств, а исключительно второстепенные для Большой Политики силы. С советской стороны это было якобы руководство Дальневосточного военного округа, с японской — главное командование японской армии в Корее (позже — японская Маньчжурская армия), которое в какой-то момент начало проводить на континенте свою собственную, отличную от правительства в Токио, политику. Мнения центрального китайского правительства Чай Канши никто даже не спрашивал — всё упиралось в независимого от него генерала (позже — маршала) Чжан Цзолина, который получал деньги и от русских, и от японцев, и почти до самой своей смерти (вызванной взрывом бомбы под вагоном поезда, в котором он ехал) относительно успешно выполнял заказы своих "нанимателей". Однако со временем он потерял всю свою перспективность, так как старику стали надоедать эти игры, хотелось покоя и стабильности. Версий о причинах и заказчиках его убийства много, и все они блещут определенным остроумием, и в этом плане верится также и Фардобину, тем более что Чжан Сюэлян не первый в плеяде царственных отцеубийц, вошедших в мировую историю.

"…Решение о выделении средств на вербовку наследника маньчжурского правителя, — писал Фардобин в своей книге, — было принято лично начальником Дальневосточного управления НКВД комиссаром госбезопасности 2-го ранга Наумом Иосифовичем Комаровым…3 марта 1928 года во дворе управления на два грузовика были погружены тридцать трехпудовых ящиков с золотом из спецфонда 3-го отделения Секретно-политического отдела ГУГБ, подчиняющегося непосредственно Комарову и в сопровождении усиленной охраны отправлены в Благовещенск. Вся операция была настолько засекречена, что после нее не сохранилось практически никаких документов, однако я знал, что получателем ценного груза был мукденский коммерсант Даниэль Колт — псевдоним Григория Шанько (Шанько тогда "разрабатывал" Чжан Сюэляна, крайне недовольного тем, что его папаша собирался сдать Пекин гоминьдановцам, хотя получил от японцев деньги на перевооружение своей армии. Японцы не доверяли наследнику, он это прекрасно знал, и потому искал сочувствия в противоположном лагере, так как для него не было секретом, что дела дальневосточного советского руководства не имеют совсем ничего общего с действительной политикой Москвы, направленной на поддержку китайских коммунистов, и самым большим и искренним другом китайских "удельных князей" типа Чжан Цзолина на данном этапе являются вовсе не японцы, англичане или американцы, а именно дальневосточное ГПУ. Впоследствии он "водил дружбу" с Блюхером, который по своей должности и влиянию был военным диктатором всего Дальнего Востока, и даже посещал с визитами Владивосток и Хабаровск, информируя советское руководство об этапах создания японцами марионеточного государства Маньчжоу-Го).

Но золото отправлялось не только из Хабаровска, но и из Владивостока. Замах был настолько велик, что обеспечением секретности занялся Специальный отдел Приморского УГБ, и в результате японцы ни о чем не догадывались вплоть до самой смерти Чжан Цзолина. Но и тогда они не могли поверить в то, что мы просто купили всех китайцев, которые при других условиях могли бы стать их союзниками, увели этих союзников у них из-под самого носа, "перебив" звонкой монетой, короче, оставили бедного императора Хирохито в дураках. И уж ни за что бы они не поверили в то, что в этом помогли нам многие из их соотечественников, в том числе и высокопоставленных. Одним из таких был адъютант советника Чжан Цзолина — Доихара Кендзи, полковник разведывательного отдела японского генерального штаба…"

Глава 4. На сопках Манчжурии: полковник Доихара

Личность Доихара Кендзи заслуживает отдельного рассмотрения, и на страницах данного исследования в полной мере это сделать было бы очень затруднительно. Но если поверить Фардобину и хоть на мгновение допустить, что Кендзи был платным агентом НКВД, то тогда следует признать, что, во-первых, знаменитый на весь мир Рихард Зорге был для хрущевской пропаганды кем-то вроде сталинского Стаханова, а во вторых, весь честной японский народ вместе со своим не слишком сообразительным императором до самого конца второй мировой войны находился в заложниках у таких отъявленных хапуг и мошенников, которые по беспринципности и лицемерию превосходили даже своих "нанимателей" — русских большевиков. Ведь Доихара Кендзи, по распространенной версии, был самым главным проводником идей потерявшего всяческую политическую объективность японского премьер-министра Танаки, он был глазами и ушами японской армии на континенте за пределами Кореи, он был в конце концов самым лучшим японским шпионом в Китае и достойным примером для подражания многим поколениям японских разведчиков включая нынешние времена. Короче, это был ас шпионажа и отъявленный патриот своей родины, а тут какой-то русский "беглец" Фардобин заявляет, что гордость японской нации не только способствовал, но и был главным организатором крушения всех планов Империи Восходящего Солнца в отношении советского Дальнего Востока!

Бьющая в глаза лубочность этого утверждения не позволяет сходу принять его на веру даже хоть в какой-то части, однако поразмыслив над ним более продолжительное время, можно заметить, что прорех и хвостов в этой версии не так уж и много, как кажется на первый взгляд. Стоит вспомнить примеры аналогичного свойства и характера, например историю "атомного шпионажа" — тогда на Сталина работал чуть ли не весь научно-технический персонал американского "Манхеттенского проекта". Есть еще более вопиющий пример: глава британской контрразведки и один из "архитекторов" ЦРУ Ким Филби — был также одним из самых продуктивных агентов Советов. Да что там Филби — поговаривают, что сам Мартин Борман передавал самую секретную гитлеровскую информацию прямиком в Москву начиная с самого начала своей нацистской карьеры, по крайней мере эта версия солидными историками отвергается не особенно активно. Вот и получается, что ничего невероятного в утверждении Фордобина в том, что главарь всей японской разведки в довоенные времена Доихара Кендзи ни на секунду не раздумывал над предложением командования Особого отдела 5-й Дальневосточной армии посотрудничать с Советами, нет. Дело было только за качеством связи и количеством средств, отпускаемых заинтересованной стороной на развитие этого сотрудничества…

Можно запросто догадаться, что услуги одного полковника Доихары стоили Советам гораздо больше, чем всех "фыньтянских генералов" во главе с самим Чжан Сюэляном. Пронырливый японец был фактическим создателем государства (а потом и империи) Маньчжоу-Го, когда потребовалось, он с треском выгнал из Мукдена строптивого наследника "фынтянской клики", возомнившего себя властителем всего Китая, и заменил его прозябавшим в безвестности Генри Пу И — последним китайским императором, свергнутым в 1913 году антифеодальной революцией. Безвольный Пу И также заупрямился новому назначению, но у Доихары были средства заставить этого отставного монарха поработать на Японию. Советы в лице "красного дальневосточного короля" В.К.Блюхера с радостью пошли на эту замену, потому что Сюэлян свое предназначение выполнил, организовав небольшую войну с СССР в 1929 году, чем заставил московское руководство проявить должное внимание к охране дальневосточных границ Советской империи и тем самым пойти на усиление позиций в этом руководстве самого Блюхера. Теперь предстояла игра крупнее — опытному интригану, превосходно изучившему все тонкости восточной дипломатии в бытность главным военным советником центрального правительства Китая, удалось заманить в Маньчжурию гораздо более крупного хищника (Японию), успешная борьба с которым сулила поистине колоссальные козыри в не менее значительной борьбе за власть в самой Москве. И в этих условиях Доихара Кендзи был поистине незаменим.

"…Пока в самой Японии шли дебаты по поводу того, — повествует Фардобин далее, — стоит начинать в Китае какую-либо военную или политическую акцию, или не стоит, Квантунская армия самостоятельно приступила к планомерной оккупации всей Маньчжурии. Наибольшую угрозу для Японии представляла Великобритания, почувствовавшая, что ее собираются выкинуть с Дальнего Востока навсегда и готовившаяся вынести этот вопрос на обсуждение Лиги Наций, но это были проблемы советского и японского правительств. Ни Хондзио,[206] ни Блюхер не собирались останавливаться в достижении своих собственных целей. Однако хитрый японец и мысли не мог допустить, что его просто-напросто используют — в декабре 1931 года полковник Доихара под видом инспекции наиболее опасных участков границы посетил Благовещенск, где ему было выдано золото на подкуп китайского генерала Иру Ма, которого незадолго перед этим японские войска выбили из Цицикара. Ма отступил на север, здесь его и нашел Доихара и стал якобы уговаривать его перейти на сторону японцев, даже предложил ему почетный пост военного министра нового государства. Торговля продолжалась недолго, и в конце концов сошлись на миллионе долларов золотом. Хондзио полагал, что проблема решилась благодаря исключительно его дипломатическому гению и потому продолжал вынашивать планы "умиротворения" и других китайских генералов, которые с готовностью брался осуществить Доихара, имевший с каждой "сделки" десять процентов комиссионных.

К началу 1932 года японская армия, не встречая особенного сопротивления ни со стороны китайцев, ни со стороны Советов, взяла под контроль всю территорию Маньчжурии, и таким образом первая часть плана Блюхера была осуществлена. Теперь нужно было приступать к нагнетанию обстановки на берегах Амура, и в этих условиях пришлось полагаться исключительно на своих японских "партнеров" — Доихара Кендзи и его помощника Итагаки Сейсиро, потому что русские руководители имевшихся к тому времени разведывательных резидентур в Харбине, Мукдене, Сеуле и Пекине погрязли в коррупции и интригах и частично были отозваны домой. Начался планомерный подкуп руководящего состава Квантунской армии, которые зачастую не имели никакого представления о том, от кого в конечном итоге получают деньги. Ящики с золотом переправлялись из Благовещенска в Нуньцзян на самолете и далее в Гирин под охраной особой команды полевой жандармерии. Таким образом за период с 1931 по 1934 год было переправлено около 20 тонн золота,[207] и можно сказать, что все это золото и обеспечило Блюхеру практически неограниченную власть на Дальнем Востоке, и звезда могущественного командарма закатилась только тогда, когда он, поверив в свое высшее предназначение, стал допускать одну ошибку за другой.

…Я в то время находился уже в Америке, но продолжал следить за событиями на Дальнем Востоке не только из газет, но и из своих собственных источников, которые некогда создал специально для такого случая. Первым проколом командарма была продажа властям Маньчжоу-Го Китайской Чанчуньской железной дороги[208] в 1935 году, и это показалось очень подозрительным Сталину, перед которым Блюхер до этого за свои действия практически не отчитывался. Могу предположить, куда ушли полученные деньги — на уплату услуг Доихаре и подобных ему. Но Блюхер не рассчитал сложившейся расстановки сил — к этому моменту с неразберихой в московском руководстве было покончено, и Сталин был уже не тот "один из правительства", каким он был во времена нэпа. Последовавшие за этим кровавые чистки кадрового состава Дальневосточной армии были частью сталинского плана по устранению Блюхера с политической сцены — зарвавшийся командарм представлял уже угрозу не только Сталину, но и всему государству. Между тем Блюхер недооценил опасности и продолжал раскручивать маховик военной напряженности на границах подвластных ему владений в надежде вызвать долгожданный конфликт между японской Квантунской и советской Дальневосточной армиями, и это в конце концов вышло ему боком. После неудачно проведенной операции в районе озера Хасан, в которой потери Красной Армии были почти вдвое больше, чем у японцев, Блюхера сняли с его поста, увезли в Москву и убили в подвалах НКВД — суда не было. До сих пор ходят слухи, что командарм умер от пыток, может это и так, но ясно, что такой исход был запланирован — именно так расправлялись монархи в средние века с непокорными вассалами. Но дело было сделано: в результате стараний Блюхера японцы объявили войну Чан Кайши, и Сталину, который за десять лет до этого принял ошибочное решение поддержать некомпетентных в вопросах большой стратегии китайских коммунистов, пришлось исправлять положение. Это было нелегко — разведсети в Китае как таковой не существовало, японцы, сотрудничавшие с Блюхером, новым хозяевам советского Дальнего Востока не доверяли, к тому же большинство из них, по сути, получило уже от Советов все, что хотело, а самое главное звено связи Блюхера с полковником Доихара — начальник Дальневосточного управления НКВД Генрих Люшков — сбежал в Маньчжурию и ничем Сталину в его проблеме помочь не мог. В этих условиях всю дальневосточную политику СССР приходилось создавать заново".

…Несколько путаные размышления Фардобина по поводу проводившихся на дальневосточных границах СССР политических и военных игр не позволяют до конца поверить в то, что именно так все и было, и не только потому, что его версии идут вразрез с официальными. Однако ничего неправдоподобного в утверждениях "мемуариста" нет. Не секрет, что к началу 30-х годов официально ликвидированная за десять лет до этого Дальневосточная республика продолжала существовать в иной ипостаси, и ее руководство подчинялось московским властям лишь номинально, тем более что эти власти по не совсем понятным для окружающих причинам совсем не стремились распространять свое влияние на всю империю. Каждый член большевистского правительства в те "смутные времена" пытался проводить свою собственную политику в отношении так называемых "окраин", не желая уступать первенство своим коллегам, что и явилось прекрасной питательной средой для скрытой до поры до времени анархии. Но к 1938 году Сталин наконец победил всех своих конкурентов на "престол" в самой Москве и вплотную занялся "дальневосточными делами".

"Дальневосточное наследство", однако, оказалось более скромным, чем виделось с другого конца континента. Импорт революции в Китай, предпринятый было в 20-х, не удался, китайские коммунисты влачили жалкое существование, а прямым захватам сопредельных территорий мешала мощная японская Кванутунская армия, расположившаяся со всеми удобствами на границе. В то время как у Сталина хватило сил прибрать к рукам Дальневосточную армию, японское правительство оказалось бессильным перед лицом своих собственных вооруженных сил, а те ни на какие соглашения с новым хозяином идти не хотели. Единственный, кто мог бы хоть в чем-то помочь Сталину, был Доихара, но ключей к нему Блюхер никому не передал, а Люшков, осуществлявший с японцем непосредственную связь, сбежал, спасая собственную шкуру. Вместе с ним исчез Шанько и многие другие участники "дальневосточной игры".

Но больше всего Сталина интересовали источники тех десятков тонн переправленного через дальневосточную границу золота, которое осело в карманах продажных китайских и японских генералов и политиков. Неизвестно, попали ему в руки хоть какие-то более-менее правдоподобные документы по этому делу, но судя по всему, арестованный Блюхер перед смертью со Сталиным никакой информацией не поделился, иначе все завершилось бы публичным судом. Сколько десятилетий считалось, что средства на подкуп разведкой нужных лиц выделялись централизованно и контролировались соответствующими органами в Москве, но новые данные не позволяют поддержать эту версию даже в какой-нибудь ее части. Вообще-то советские лидеры, особенно в первое десятилетие-полтора существования нового государства, всеми силами стремились переложить расходы на разведку на плечи самой разведки, о чем свидетельствует хотя бы опыт того же самого Якова Крюкова (известного больше как "агент Дубль"), который содержал нелегальную разведывательную сеть в Париже на средства, получаемые от основанной им торговой фирмы. Не составляла исключения и разведка Дальневосточного округа — "жалованье" агентам платили руководители местных структур, черпая деньги не из госбюджета, а из многочисленных предприятий и банков, развернутых за границей — в Китае, а позже и в Японии. Многочисленные упоминания про агентов-нелегалов, которые работали якобы под "прикрытием" разных фирм, имеют совсем другую природу — эти все фирмы нужны были резидентурам не для "прикрытия", а для банального "прокорма", так как у Советов, как это ни удивительно было бы признать, далеко не всегда хватало средств на эффективную разведку.

Однако успешная работа заграничной резидентуры и тотальный подкуп высших должностных лиц иных государств — совершенно разные вещи, если учитывать финансовые затраты. Не все иностранные агенты Сталина, подобно Филби или Оппенгеймеру соглашались работать задаром в угоду каким-то там коммунистическим идеалам. "Династия Цзолиней" стоила большевикам (то есть Блюхеру) недешево, еще дороже стоил "самый главный разведчик Японии" — Доихара. Никаких доходов никаких "нелегальных" предприятий не хватило бы на то, чтобы заставить этих вполне "исторических личностей" работать на врагов своей родины. Между тем 20 тонн золота только за три года сплошных международных интриг — это вам не кожаный бумажник обнищавшего миллионера, это цифры в масштабах целой страны. Так откуда же оно взялось у руководства дальневосточной Красной Армии в одни из самых "голодных" лет существования Советской России?

Глава 5. Казна "Азиатской дивизии"

…Очень много разговоров ходит про так называемую "казну Азиатской дивизии" — до сих пор не найденный легендарный клад времен гражданской войны. Клад этот был якобы спрятан где-то в монгольской степи на границе с Манчжурией в 1920 году известным "белобандитом" генералом-бароном Унгерном, когда после неудавшегося рейда на Верхнеудинск (Улан-Удэ) его дивизия была разбита красными частями Дальневосточной армии, и этот неудавшийся полководец с остатками своего воинства, преследуемый по пятам настырной вражеской конницей, поспешил скрыться в соседнем Китае. Однако скрыться Унгерну не удалось — входившие в его отряд монголы изменили своему предводителю и сдали красным. 15 сентября 1921 года барона расстреляли в Иркутске, но, как утверждается, казна его "Азиатской дивизии", состоявшая из не менее полутора тонн золота и драгоценных камней, в большинстве своем отбитых у китайцев во время завоевания Монголии и взятия ее столицы Урги (ныне Улан-Батор), исчезла бесследно.

Самая живучая легенда о местонахождении клада Унгерна гласит, что после того, как красные в погоне за остатками "Азиатской дивизии" вторглись из Забайкалья на территорию Монголии и привезли с собой в Ургу новое монгольское "Временное народное правительство", барон решил прорываться в Китай, чтобы попытаться договориться с англичанами и создать взамен уничтоженной дивизии новое войско. Красные буквально висели на хвосте Унгерна, и тогда было решено припрятать казну в укромном месте и уходить налегке.

"…Подъесаул Камет Ергонов был одним из немногих, кому барон мог полностью и безоговорочно доверять. — пишет в своей книге "Из истории российского кладоискательства" доктор исторических наук П.Р.Рачковский. — Подсчитав варианты, Унгерн поручил ему осуществить план сокрытия казны, состоявшей на данный момент из 26-ти пятидесятикилограммовых ящиков с золотом. Задача была очень трудной, и даже невыполнимой, но Ергонов был уверен в успехе, так как знал места, по которым проходило отступление, как свои пять пальцев. По плану подъесаулу предстояло доставить золото в китайский Хайлар, а оттуда на поезде — в Харбин. Но это был лучший из вариантов, потому что ни Унгерн, ни Ергонов не питали иллюзий, что тяжелонагруженному каравану удастся оторваться от преследующей красной конницы и дойти хотя бы до китайской границы. Потому на карте, которая была у бурята, было отмечено несколько мест на пути следования, где можно было укрыть казну Дивизии в случае опасности ее захвата.

Ночью несколько десятков верных Ергонову во главе с ним самим солдат-бурятов быстро собрались и отбыли в неизвестном направлении. Через несколько дней они были замечены в одном из глухих бурятских улусов, где поменяли уставших лошадей, и не останавливаясь на отдых, проследовали в сторону китайской границы. Еще через время значительно поредевший отряд наткнулся на конный разъезд красных, патрулировавший в нескольких верстах к северу от озера Буйр-Нур, но беглецам удалось уйти. Красные пустились в погоню, но она закончилась безрезультатно. Только через несколько дней им снова удалось обнаружить этот отряд, пытавшийся прорваться в Китай. В завязавшейся перестрелке все беглецы были убиты. В одном из убитых опознали ближайшего помощника барона Унгерна — подъесаула Ергонова. Когда стало известно о миссии Ергонова, были предприняты поиски спрятанной им казны "Азиатской дивизии", но все было тщетно".

…С тех пор прошло немало лет, и также немало самых разнообразных экспедиций занимались поисками золота барона Унгерна, но никто так и не смог заявить об успехе этих поисков. Распространены также версии, что никакого клада на самом деле не существовало, потому что Унгерн к моменту своего разгрома был самым настоящим политическим и финансовым банкротом, от которого отвернулись даже прежде щедрые по отношению к нему англичане, и потому прятать ничего не мог. Наиболее правдоподобной является версия, что все золото, которое имелось у барона, он с собой в походы не брал, а хранил основную часть казны своей дивизии в одном из монастырей священного города буддистских монахов-лам Гандана. И этого золота там было не "несчастные" полторы тонны, а по меньшей мере в двадцать раз больше!

Этой версии придерживается известный бельгийский ученый-востоковед Шарль Стеллер. Раздобытые этим исследователем документы и прямо, и косвенно свидетельствуют о том, что за год военных действий против оккупировавших Монголию китайцев Унгерн захватил у них поистине неисчислимые богатства, большинство из которых те, в свою очередь, награбили в монгольских монастырях под видом военной контрибуции. Кроме того, Унгерну в "наследство" от небезызвестного "преемника Верховного правителя Российского государства адмирала Колчака" — атамана Семенова, досталось и похищенное из "золотого эшелона"[209] на перегоне Нижнеудинск — Иркутск в январе 1920 года золото в количестве 55 пятидесятикилограммовых ящиков. По мнению Стеллера, общее количество золота, которым распоряжался Унгерн во время своей "монгольской кампании", равнялось 20–30 тоннам, но не следует забывать и о большом количестве драгоценных камней, которые являлись личным капиталом барона, и которые тот получил от монгольского императора Богдо Гэгэна в качестве вознаграждения за освобождение своей персоны из китайского плена и возвращение ему власти над всей Монголией,[210] а также от многих монгольских магнатов, которые уповали на барона, принявшего буддизм, как на защитника своих интересов в условиях экспансии коммунистических идей из красной России. Сами понимаете, таскать такие "тяжести" за армией не только вряд ли возможно, но и крайне неразумно. Для того, чтобы обеспечить нужды армии в походе, вполне достаточно ничтожной доли этого богатства, и если поверить в то, что заявленные доктором П.Р.Рачковским 26 пятидесятикилограммовых ящиков с золотом, которые Унгерн во время отступления доверил заботам своего подручного Ергонова, и на самом деле являются той "ничтожной частью", то возникает вполне закономерный вопрос: куда же тогда в таком случае подевалась основная часть "казны Азиатской дивизии"?

Между тем ларчик, что называется, открывается просто. Об этом нам могут рассказать как и требующие серьезной проверки источники, так и официальные документы, которые подвергать проверкам не обязательно. Правда, информация, содержащаяся в последних, зачастую настолько зашифрована, что понять ее правильно способен только специалист, но тем не менее и не особо искушенный в подобных делах исследователь может открыть для себя кое-что интересное. Для начала следует остановиться на событиях, которые сопровождали установление в Монголии Советской власти. В самом начале 1921 года в Ургу, спешно оставленную изрядно потрепанными войсками Унгерна, вступили части экспедиционного корпуса Дальневосточной Красной Армии под командованием комкора К. Неймана. В тот же день там же объявилось и так называемое Временное народное правительство во главе с новоявленным "вождем всего монгольского народа", двадцативосьмилетним авантюристом из Урги Сухэ-Батором,[211] которого большевики выбрали в качестве проводника идей марксизма-ленинизма в стране отсталых пастухов и жадных буддистских монахов. Очень быстро Сухэ-Батор сделал из Временного правительства постоянное, и приступил к наведению в стране новых, социалистических порядков. Но с этим неожиданно вышла досадная закавыка.

…Еще во время формирования нового монгольского рабоче-крестьянского правительства, которое происходило в Кяхте, старинном городе русских переселенцев на границе русского Забайкалья с Монголией, советское руководство пообещало Сухэ-Батору передать этому правительству часть средств, которые будут захвачены у белогвардейцев после их окончательного разгрома, в том числе упоминалась и "казна Азиатской дивизии". Когда Урга была взята и остатки неприятельских войск были вытеснены в Китай, все трофеи и на самом деле были оставлены братьям-монголам, однако ни крупицы золота эти братья от своих благодетелей-покровителей так и не получили. Когда Сухэ-Батор обратился за разъяснениями по этому поводу лично к "дальневосточному диктатору" Блюхеру, тот только пожал плечами, заявив, что проклятый Унгерн, которого красные накануне захватили с помощью подкупленных гвардейцев-монголов "неуловимиого" барона, не хочет выдавать тайны своих сокровищ, и потому "младшему брату" придется подождать.

Унгерн же, оперативно переправленный чекистами в Иркутск, а затем в Новониколаевск (Новокузнецк), и на самом деле подвергался мощному физическому и моральному давлению, но народная молва упорно твердит о том, что чекисты от упрямого барона ничего не добились, за что, разозлившись, и расстреляли его в середине сентября того же года. К этой версии следует относиться весьма скептически, потому как истина, заложенная в ней, явно противоречит практике большевистских спецслужб тех лет, первейшей задачей которых при захвате потенциальных богачей было не уничтожение их, а последовательная (если нужно, то и длительная) обработка на предмет выявления припрятанных сокровищ. В случае с Унгерном большевикам уже некуда было спешить, как в случае с царем Николаем Вторым, например, тем более что дело касалось не кучки золотых монет, зарытой в огороде под кустом смородины. Тем странней выглядит поспешная ликвидация этой потенциальной "курицы", так и не снесшей "золотого яйца". Как бы сильно Унгерн не ненавидел большевиков и как бы сильно он им не доверял, но он все же смог бы поверить их обещаниям сохранить ему жизнь в обмен на золото, тем более что на допросах, согласно дошедших до нас сведениям, речь шла о посредничестве представителя иностранной державы, в данном случае американцев, у которых с Советами уже установились доверительные отношения и которые надеялись получить с этого дела свои комиссионные.

Однако чекисты, если верить другим документам, справились со столь сложной задачей сами и без помощи недешевых посредников. Вероятно, они все же развязали несговорчивому барону язык, не связывая себя с ним какими-либо обещаниями, и даже не прибегая, как это ни странно утверждать, к пыткам. У большевиков специально для таких случаев имелся метод покруче утомляющих допросов с пристрастием — этот метод был рожден в недрах Спецотдела ОГПУ под руководством его главы Глеба Бокия, и имел несколько необычную для понимания обыкновенного человека природу. Короче, этот метод заключается в так называемом психотронном воздействии на испытуемого человека с целью принудительного изъятия из его мозга интересующей дознавателей информации, и может считаться дальнейшим развитием эффекта телепатии, над окончательной доводкой которого тогда много и упорно работал знаменитый русский (и советский) профессор Бехтерев. Одним из самых результативных сподвижников гениального ученого был Бернард Кажинский, который и преподнес в дар Бокию многократно опробованный им еще с 1918 года в петроградском Институте Мозга метод дознания не желающих делиться информацией преступников. У Кажинского, в свою очередь, имелось немало не менее талантливых ассистентов, и одним из них был некий Владимир Сагилевич, который еще до первой мировой войны неоднократно демонстрировал на публике возможности не только телепатической мысли на расстояние, но и передвижения предметов при помощи этой мысли (так называемый телекинез). И пусть кто-то твердит о том, что и Бокия, и Сагилевича расстреляли в 1937 году за то, что они столько лет морочили голову Сталину всякой мистикой и хиромантией, добившись потрясающих результатов только на бумаге, но кто толком сможет объяснить тот факт, что за полторы недели до суда над томящемся в чекистской темнице бароном Унгерном в Новониколаевск прибыли именно две эти личности. Визит был зафиксирован документально, была объяснена и причина прибытия — инспекция состояния дел Сибирского бюро ЦК РКП(б) в связи с начавшимися крестьянскими волнениями в этом регионе.

Вообще-то причина эта выглядит правдоподобно, только не в той части, где оговаривается участие в этой инспекции Сагилевича. Сагилевич был научным работником, а не чекистом или партийным функционером. Конечно, высокое начальство вольно брать с собой в путешествия кого ему заблагорассудится, но необходимо согласиться с тем, что рационального объяснения присутствия одного из ведущих парапсихологов страны в одном месте с потенциальным "клиентом" именно его ведомства никто никогда публике не представлял. Поспешный расстрел Унгерна в новониколаевской тюрьме 15 сентября 1921 года служит косвенным подтверждением тому факту, что Сагилевичу удалось "разговорить" опального миллиардера и передать чекистам тщательно скрывавшуюся им тайну.

Теперь возникает вопрос о том, как воспользовались большевики полученной от Унгерна информацией. Очень просто. В октябре того же года, когда Сухэ-Батор уехал в Москву жаловаться Ленину на обманувшего его Блюхера, к стенам священного Гандана подошли возвращавшиеся с рейда по приграничным землям регулярные части 27-й конно-стрелковой дивизии Дальневосточной Красной армии под командованием А.Дягура. Под видом проведения "зачистки" города от "белогвардейских шпионов" красные приступили к планомерному обыску местных монастырей, но вскоре бросили это неблагодарное занятие и тихо ретировались. Официальная версия твердит, что красные просто испугались дипломатических осложнений, потому что возмущенные такой бесцеремонностью монгольские монахи обратились за заступничеством к англичанам, имевшим в те годы на дальневосточном театре немалый вес. Однако эта версия оспаривается другой версией, не менее интересной, которая подтверждается рассказами многих участников тех событий. Дягур, получивший указание самого Блюхера не возвращаться без "казны Азиатской дивизии", сданной Унгерном на хранение настоятелю самого крупного монастыря Хара-Байян — ламе Замдзину Боло, имел на руках самые точные данные и обнаружил сокровища сразу, но скорее всего он просто договорился с ламой о возврате золота, и тот решил, что с новой властью лучше не спорить. Один из участников того "освободительного" похода, старший писарь Самуил Иссерсон, уроженец Эстонии, спустя много лет после описываемых событий поведал одной таллиннской газете о том, что при возвращении армии домой ее обоз увеличился более чем на полсотни подвод, и эти новые подводы охранялись специальным отрядом чекистов, которые не подпускали посторонних к ним на несколько десятков метров. Всякие сплетни вокруг содержимого этих подвод пресекалось самым жестоким образом, но все же упорные слухи о том, что в обозе везли награбленные у монахов драгоценности, оказались чересчур живучими.

* * *

Итак, в свете всего вышеизложенного можно вполне определенно говорить о том, что советский шпионаж в странах Дальнего Востока в межвоенный период имел мало общего с интересами нового большевистского государства в целом. С присоединением так называемой "марионеточной" Дальневосточной республики к Советской России в 1922 году относительная самостоятельность дальневосточных наместников от московского руководства не претерпевала сколько-нибудь заметных изменений, и только с "падением" Блюхера в 1938 году Сталин кое-как подчинил вторую половину своей империи возглавляемому им Центру. Целых 16 лет руководство Дальневосточного НКВД самым натуральным образом водило за нос Сталина, оскорбляло его самолюбие и унижало его достоинство, пытаясь определять всю восточную политику СССР самостоятельно, оно покупало и продавало китайских и японских политиков и военачальников на вес и объем живой массы и требовало для себя самых немыслимых привилегий. Все конфликты и даже войны на окраине империи были развязаны Блюхером и его приспешниками в ущерб великой большевистской идее и не были оправданы ни политической, ни экономической, ни военной или какой-либо другой необходимостью. Советская разведка в Китае и Японии проявила натуральную неспособность к ведению оперативной работы, а создание кое-какого подобия заграничных резидентур стало возможным только благодаря тотальному подкупу традиционно продажных разведок и контрразведок восточных государств. Провал попытки коммунистического переворота в Китае в 1927 году и последующий захват Маньчжурии японцами — дело рук Блюхера, посчитавшего, что положение "защитника границ первого в мире коммунистического государства от поползновений западных империалистов и восточных националистов" гораздо выгоднее роли простого "соседа дружественного Китая". Вспомним, что своей известностью легендарный командарм был обязан вовсе не своим победам на полях сражений Гражданской войны, а именно роли "диктатора Дальнего Востока". Сталин в конце концов посчитался с ним за своеволие, но все могло быть гораздо серьезней — возможно, Блюхер и на самом деле метил на место "отца народов" в Москве, и потому вся его деятельность на поприще "усмирителя воинствующих китайцев и зарвавшихся японцев" могла иметь целью расчистить себе путь к этому посту самыми радикальными методами. Многих подробностей мы, скорее всего, уже не узнаем никогда, но тот факт, что вся дальневосточная разведка на протяжении долгих 16 лет являлась не орудием против несуществующих врагов, а всего лишь аргументом в пользу компетентности Блюхера как возможного главы государства, сейчас оспорить достаточно трудно.

Ходят упорные слухи, что в этот период у Сталина на Дальнем Востоке имелся только один альтернативный блюхеровской "разведке" шпион — это был знаменитый Рихард Зорге, который, работая в Китае, а затем и в Японии, держал своего московского шефа в курсе всех замысливаемых его "владивостокским конкурентом" планов и махинаций. Это вполне походит на правду, особенно учитывая, как Сталин обошелся со своим неординарным информатором — когда опасность в лице строптивого "диктатора" миновала, сатрап решил разделаться с Зорге также, как он разделывался и со многими другими неоправданно хорошо осведомленными о его планах и методах подручными, а когда ему это не удалось, то попросту "сдал" Зорге японцам, воспользовавшись услугами доставшегося ему в "наследство" от Блюхера Доихара Кендзи (вспомним, что Зорге в конце концов был казнен японцами как английский шпион, хотя на допросах твердил о своей любви именно Сталину).

Однако Сталину после разгрома "дальневосточной оппозиции" так и не удалось наладить в Китае и Японии действительно боеспособную разведку, потому что за те "гроши", которыми вполне довольствовалась вся остальная советская шпионская резидентура по всему миру, ни "жадные китайцы", ни "хитрые японцы" продаваться не захотели. Басня о том, что Москву зимой 1941-го спасли какие-то мифические "сибирские дивизии", снятые с советско-маньчжурской границы благодаря переданной Зорге информации о "южном направлении" японской агрессии, была пущена в оборот более поздними "летописцами", чтобы сделать из Зорге, этого известного по всей Японии скандалиста и бабника по заказу обиженного на Сталина Хрущева полноценного Героя Советского Союза. На самом же деле Сталин, не имея своих глаз и ушей в этом "танкоопасном" регионе, всю войну держал столько армий, сколько хватило бы на то, чтобы завоевать всю Юго-Западную Азию с Австралией впридачу. Если он верил Зорге, который шпионил за своими соотечественниками, то он не верил Зорге, который оказался способен на нечто большее. Достоинств этого неординарного авантюриста никто не сможет умалить, в конце войны Сталин понял, что Зорге вовсе не намеревался его обманывать, сообщив о японских планах и возможностях настолько точно, насколько это не смогли бы сделать даже сами японцы, но все это даже в самые критические месяцы войны не имело никакого значения. Запущенная когда-то машина без надзора ее создателей сломалась — Япония все же была разгромлена, а Китай наконец стал коммунистическим. Правда, со временем это обернулось более реальными угрозами СССР со стороны оккупировавших Империю восходящего солнца американцев и непокорного "маленького китайца" Мао Цзедуна, но на этом месте эту страницу советского шпионажа на Дальнем Востоке пора закрывать — нас ждут другие истории.

Часть 5. На страже британских секретов

…Согласно общему мнению, накануне второй мировой войны английская разведка провела ряд успешных операций по выявлению и уничтожению мощной германской агентуры на территории Великобритании и по нейтрализации “пятой колонны” в лице английских нацистов, объединенных в так называемый “Британский союз фашистов”. Но рассматривая некоторые другие версии, можно прийти к выводу, что все было несколько (а то и совсем) иначе: немцы не переоценивали своих возможностей в борьбе с хвалёной британской контрразведкой, и потому, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие шпионской сети в Англии, тщательно засекретили своих агентов и предоставили им полную свободу действий, что породило, в свою очередь, беспрецедентную волну злоупотреблений со стороны германских шпионов, прикарманивавших значительную часть отпущенных им на ведение разведывательной работы средств. Можно сказать более точно — подавляющее число германских шпионов в Англии в предвоенные годы отправлялось на северный берег Ла-Манша вовсе не за британскими секретами, а за приличными заработками, которые им обеспечить было в состоянии только родное ведомство, руководство которого не имело совсем никакого представления о реальных способах ведения разведки в условиях усиленного противодействия британской контрразведки.

В своих послевоенных мемуарах знаменитый шеф гитлеровской политической разведки Вальтер Шелленберг виртуозно обходит эту щекотливую проблему, маскируя провалы своей агентуры в Великобритании до войны и во время нее исключительно “маниакальным стремлением Гитлера все превращать в принудительную беспорядочную гонку”, благодаря чему к началу войны германская разведка оказалась совершенно неспособной к сбору полезной информации не то что о вооруженных силах и оборонной промышленности потенциального противника, но даже о настроениях в английском обществе. Те германские агенты, которые не были уничтожены или перевербованы, снабжали руководство рейха исключительно той информацией, которая устраивала лично Гитлера — это были победные реляции о полном разложении политической машины англичан, о нежелании их воевать против немцев, о тотальном развале оборонной программы. За эти “ценные” сведения агенты осыпались буквально золотым дождём, им присваивались звания, титулы и почетные должности на родине. “Таким образом, — сокрушается далее Шелленберг, — в Германии того времени нечего было и говорить о развертывании нашей разведки… Удивительно высокую ее эффективность можно объяснить только безжалостной тратой человеческих и финансовых ресурсов”.

Что именно прославленный гитлеровский разведчик подразумевает под определением “удивительно высокая эффективность” — непонятно, ибо не сохранилось сведений практически ни об одной по настоящему эффективной операции германской разведки в довоенной Англии, тем более удивительной. С поистине удивительной эффективностью обогащались многие наиболее поворотливые агенты абвера, СД и прочих германских разведывательных структур, не подвергая себя риску разоблачения, и потому не стоит слишком удивляться тому факту, что с момента начала боевых действий непосредственно против гораздо более слабой в военном отношении в тот момент Британии (воздушная “Битва за Англию” и морская “Битва за Атлантику”) гитлеровцы терпели сплошные фиаско, а их эпизодические успехи как раз и следует списать на “безжалостную трату ресурсов”, которая в конце концов и привела Третий рейх к краху. К началу войны ни Гитлер, ни его более “зрячие” подручные так и не смогли разглядеть в Британии достойного противника. Особенно это касалось разведки министерства иностранных дел, которое проблемы сбора хоть какой-то информации о потенциальном противнике в мирное время должны были касаться прежде всего,[212] но “…только после окончания войны все узнали, насколько плохо была поставлена служба информации в этом министерстве…” (П.Леверкюн. “Служба разведки и контрразведки”).

…В любой разведке все всегда в конечном итоге упирается в руководство, в его профессионализм и организаторские способности. В гитлеровской же разведке все было наоборот, и особенно это проявилось “на английском направлении”. Ни Шелленберг, ни Канарис,[213] ни Риббентроп[214] и пальцем не пошевелили для того, чтобы создать сколько-нибудь эффективную службу перепроверки сведений, предоставляемых своими “самыми лучшими” агентами с Британских островов, и если не касаться только личных качеств этих более-менее значительных фигур “новой и сильной Германии”, то с полным на то основанием можно предположить, что они все прекрасно понимали, но не желали вступать в конфликт со своим гораздо более глупым начальством. Англичане ловко использовали это положение, выпячивая слабые стороны своей обороны и маскируя сильные и заранее зная, что Гитлер все равно будет рассматривать эту картину в перевернутый бинокль. И при этом англичанам не особенно приходилось тратиться на перевербовку пойманных гитлеровских шпионов — всю “полезную работу” делали за них хорошо законспирировавшиеся и неуязвимые (до поры до времени) германские “кроты”, которые ни в коей мере не собирались рисковать, “тягая из огня” истинные британские секреты, ценность которых была невелика хотя бы потому, что суть их не устраивала лично Гитлера — единоличного “законодателя мод” во всей внешней политике созданного им хоть и блистательного, но примитивного и нежизнеспособного монстра под названием “Третий рейх”.

Как яркую и характерную иллюстрацию к вышеизложенному весьма уместно будет привести несколько историй, каждая из которых фигурирует в некоторых трудах некоторых “романтиков шпионажа” как “Блестящая операция английской контрразведки накануне войны по выявлению важного немецко-фашистского агента”. При изучении деятельности секретных служб существуют определенные трудности, вызванные тем, что рассказы, дошедшие до нас, исходят по большей части от лиц, истинная суть событий от которых была скрыта, а потому за подтверждением или опровержением таких рассказов нынешним исследователям приходится отправляться в совершенно иные области истории а то и вообще за ее пределы. Зачастую поиски истины длятся десятилетиями и даже столетиями, а иногда успех приходит тогда, когда его меньше всего ожидаешь. Так получилось в случае и с “Блестящими операциями” — каждая из этих историй стала хрестоматийной и в ближайшее столетие пересмотра их не ожидалось, но всплывшие подобно дохлой рыбешке в мутной воде некоторые факты, ни прямо, ни косвенно, на первый взгляд не сочетавшиеся с другими фактами, на которых они были основаны, позволили посмотреть на все это дело совсем с другой стороны. Итак, приступим.

Глава 1. Средство доктора Кейбера

…Начать следует с небольшой истории, которая в свое время появилась сначала в анналах устного, а затем и письменного “шпионского фольклора” и на первый взгляд выглядит как заправская байка. Однако у этой “байки” имеются вполне реальные корни, которые более полувека якобы тщательно скрывались британскими спецслужбами, скрывались до тех самых пор, пока одному из нынешних руководителей “СИС” не пришла в голову крамольная мысль поделиться некоторыми давними секретами своего ведомства с широкой общественностью. Имя этого смельчака, правда, осталось скрытым непроницаемой завесой секретности, но зато хорошо известно имя человека, которому было поручено донести эту историю до масс — это английский публицист и бывший разведчик Лорд Дансен, автор довольно интересной книжки под названием “Занимательные шпионские истории, подтвержденные документально”. Дансен провел большую работу, собрав под одной обложкой массу документов, якобы рассекреченных спецслужбами в последние годы, но на вопрос, насколько всем этим документам можно верить, он так и не ответил. Впрочем, в его изложении интересующая нас история получила новое дыхание и ныне выглядит так.

…В самом конце 1937 года в английском Хартфорде (20 километров к северу от Лондона) появился некий Норман Смит, приехавший в Англию якобы из Канады, и у британской контрразведки каким-то образом появились устойчивые подозрения насчет того, что этот тип — тщательно законспирированный германский шпион, выведывающий важные военные секреты и передающий их неведомыми путями прямиком в Берлин. Однако время было не военное, и потому “взять за жабры” Смита никак не удавалось, и отчасти потому, что как таковыми военными секретами этот субъект не интересовался, а интересовался исключительно слабыми местами британской обороны на случай войны или вооруженного конфликта. Выявить связи лазутчика также не удалось, и следящим за ним агентам британской контрразведки только и оставалось что наблюдать, как Смит разъезжает на скоростном мотоцикле вокруг аэродромов и военных полигонов и не совершая, на первый взгляд, никаких подозрительных действий, но на самом деле узнавая очень и очень многое.

“…Однажды Смиту удалось раскрыть тайну, касавшуюся военных самолетов в одном районе… — повествует Дансен. — Эту тайну знали только несколько человек, и самое страшное заключалось в том, что в обширном районе на востоке Англии на аэродромах не было ни одного военного самолета, и даже в случае крайней необходимости мы смогли бы перебросить туда всего лишь несколько боевых машин. Сумей Смит передать эту тайну домой, откуда он прибыл, и господа, создавшие концлагеря, разделались бы с нами как с младенцами. Обо всем этом сразу доложили правительству, но оно в то время было занято другими делами. И тогда-то те, кто наблюдал за Норманом Смитом, решили обратиться к крайнему средству”.

Указанное средство заключалось в физическом устранении нацистского агента, однако все нужно было сделать так, чтобы не возбудить никаких подозрений в причастности к этому уничтожению английской контрразведки. С этим было гораздо сложнее, потому что Смит был дьявольски хитер и осторожен. На экстренно проведенном совещании было решено прибегнуть к услугам специалистов, которые в конце концов и придумали весьма оригинальный способ разрешения проблемы.

“…У Нормана Смита был дом в Хартфорде, где он держал огромную немецкую овчарку, — продолжает Дансен. — свирепую собаку бельзенской выучки, из тех, при помощи которых немецкие дамы поддерживали “дисциплину” среди заключенных женщин. Отравить овчарку было бы совсем не легко, потому что ее охраняли приставленные к ней Норманом Смитом две или три злые дворняги — как эсминцы, оберегающие линкор. Все упиралось в эту собаку, и похоже было, что нет никакого способа управиться со Смитом ночью, поскольку дневной “работы” контрразведчики в то время избегали. Но один из специалистов — доктор Кейбер — был не менее хитер, чем немецкий шпион, и он задал агентам массу вопросов, и выяснил, что довольно часто Норман Смит ездит к морю и останавливается там в каком-нибудь отеле. Хитроумный план созрел мгновенно и так же мгновенно началась подготовка к его осуществлению.

…Через несколько дней, как и ожидалось, Норман Смит поехал в Дил и остановился в большом отеле с видом на море. Приехал он, разумеется, без собаки. И на первое же утро своего пребывания у моря Смит отправился на прогулку и у площадки для гольфа поссорился с какими-то тремя гуляющими. Он побежал в полицию и заявил, что подвергся нападению и что ему впрыснули под кожу что-то смертельное. Он показал на руке точку, как от укола булавкой, утверждая, что сразу после нападения обнаружил на этом месте каплю жидкости, запахом напоминающую пот. И полиция пригласила двух врачей, и те провели анализы и обследования, но результаты обследований показали, что Норман Смит совершенно здоров. И к концу недели все, во всяком случае полиция, успокоились. Когда речь идет о ядах, концы таких нитей всегда находятся, и их найти еще легче, когда речь идет о разных бактериальных штуках, потому что эти последние встречаются еще реже, чем яды; ну а если речь идет о каком-нибудь неизвестном яде, то такое встречается совсем редко, и полиции тем более очень скоро удается напасть на след.

…Набравшись сил, Норман Смит отправился к себе домой, в Хартфорд. Он был в приподнятом настроении благодаря добытой информации, какой именно, контрразведке установить не удалось, но, видно, именно той, за которой шпионы и отправляются на берег моря. И в день приезда его собственная немецкая овчарка его… загрызла. Да, это было поистине безнаказанное убийство, если мы только имеем право назвать убийцей собаку. Но доктор Кейбер никогда после этого себя убийцей не чувствовал, просто-напросто он одурачил бедный старый закон, действуя в интересах своей контрразведки и, конечно же, всей страны. Средство, которое он приготовил специально для этой операции, было очень тонкое и совершенно безвредное. Но оно изменило запах Нормана Смита. Норман Смит стал пахнуть по-другому. Ну а какая немецкая овчарка могла бы с этим примириться?”

…Как мы видим, история с безнаказанным убийством нацистского шпиона как нельзя наглядней иллюстрирует проблемы, с которыми в предвоенные годы якобы столкнулась британская контрразведка. Стараясь задобрить предполагаемых союзников в будущей европейской войне, Гитлер после прихода к власти запретил вести разведку в Англии, заявляя, что всю нужную информацию способен получить по дипломатическим каналам, но его, как всегда, никто из подчиненных не послушался. В Англию, вопреки высочайшему приказу, приезжали десятки опытных германских специалистов из разных шпионских ведомств, получивших задание выведать потенциальную способность дряхлеющей империи к новым битвам и готовность к вступлению в замысленный Гитлером “Европейский Союз Наций”. Задача перед этими шпионами ставилась конкретная — добыть нужные лично для фюрера доказательства нежелания англичан вмешиваться в намечающийся передел сфер влияния в Европе. Нельзя сказать, чтобы англичане так уж сильно были обеспокоены произошедшими в Германии с приходом к власти нацистов переменами. Свое влияние на европейские дела они утратили еще со времен образования Бисмарком Германской империи в 1871 году, британским заморским колониям Гитлер не угрожал, кроме того он выступал более-менее компетентным гарантом нераспространения “красной угрозы” на европейском континенте, и что было самым удивительным, так эта та искренность, с которой он желал дружбы с Британией при любом раскладе сил. Все британцы, от премьер-министра и до самого последнего нищего включительно, испытывали к Гитлеру взаимные чувства. Тезис о нацизме, “как величайшем мировом зле”, появился лишь почти спустя девять месяцев после начала второй мировой войны, 11 мая 1940 года, на другой день после того, как новым премьер-министром Великобритании стал Уинстон Черчилль, заявивший во всеуслышание, что он начинает “свою личную войну” против Гитлера,[215] а до этого германские агенты чувствовали себя по другую сторону Ла-Манша весьма вольготно. И байка о “безнаказанном убийстве” даже в интерпретации Лорда Дансена выглядит весьма правдоподобно лишь в той части, где упоминается о нежелании английского правительства вмешиваться в деятельность германских шпионов на территории своего государства.

Британская контрразведка, согласно этому рассказу, проявила беспрецедентную самодеятельность — во-первых, она погубила агента, засланного из дружественной страны (неважно, с какими целями — это было проблемой только самого английского правительства) и, что главнее, скрыла от своих хозяев сам факт преследования всех германских агентов без указания, одобрения, или даже намека свыше. Таким образом она нарушила закон дважды, но учитывая тот факт, что руководители британских спецслужб были более дисциплинированными, нежели их германские коллеги, которым наплевать было даже на указания и интересы самого Гитлера, то можно легко понять, что документы, которыми оперировал Дансен при написании своей книги, были сочинены теми же людьми, которые в свое время выпустили и байку о “безнаказанном убийстве”. Таким образом рассказы о блестящей работе британской контрразведки являются не более чем рассказами, но не потому что работа ее на самом деле была далеко не блестяща. Англичане в силу природных особенностей своего характера лишены многих недостатков, присущих представителям других наций, особенно южных, любой англичанин всегда найдет выход из любой ситуации не прибегая к крайним мерам, в реальности (а не по Дансену) нашла такой выход и британская контрразведка. В ситуации, когда любая другая секретная служба приступила бы к активным и даже лихорадочным действиям, английское руководство ограничилось проведением серии мероприятий по усилению службы охраны наиболее важных промышленных и военных объектов, а также пассивной слежкой за германскими шпионами, не расходуя сил напрасно по их обезвреживанию и доказыванию их вины. Сущность многих германских агентов, не желающих рисковать, “таская каштаны из огня”, англичане раскусили сразу же, создавая им все условия для “плодотворной работы”, они даже не озаботились тем, чтобы подкидывать таким дезинформацию, прекрасно понимая, что это только может навредить делу.

Дезинформация предназначалась для дураков, полагающих, что они хоть в чем-то помогают своему рейху, те же умники, которые не попадали в первые две категории, выводились из игры совсем иными методами, нежели фигурируют в рассказе Лорда Дансена, и эти методы в целях экономии времени и средств особым разнообразием не отличались — для начала нежелательному лицу просто сажали “на хвост” наиболее опытных филеров, которые, как привязанные, открыто следовали за указанными объектами повсюду, где те не появлялись. Кто-то через некоторое время убирался обратно на континент, докладывая начальству о своем “провале”, кто-то в результате такой “психологической войны” превращался в таких же мошенников, как и лица из первой названной категории. Наиболее настырных и непонятливых подвергали мощному шантажу с последующей перевербовкой, и круг таким образом замыкался. Вот так и получается, что за все предвоенные годы германскими шпионами на континент не было передано ни крупицы информации, которая могла бы впоследствии помочь Гитлеру в противоборстве с “непокорной” Британией, а если такая информация все же время от времени появлялась в Берлине, то к заслугам самих германских шпионов это никакого отношения не имело…

И тем не менее шпионская литература переполнена всякими страшными историями о жестокой борьбе двух разведок накануне второй мировой войны. В то время как Шелленберг (ни Канарис, ни и Риббентроп по понятным причинам нам своих мемуаров не оставили) твердит о полном провале германской разведывательной программы во второй половине 30-х годов против Англии, сами англичане изо всех сил пытаются уверить любознательную публику в обратном — мощная гитлеровская шпионская сеть на острове представляла огромную опасность для обороноспособности Великобритании, германские шпионы шныряли по всей территории Великобритании и похитили массу самых важных секретов, но славные британцы ценой невероятных, нечеловеческих усилий все же победили врага. Рассказы таких “исследователей”, как Дансен, переполнены холодящими кровь подробностями, но ни в одном из этих рассказов нет практически никаких сведений о целых полчищах германских агентов другого рода, которые нигде не шныряли, а годами безвылазно, у всех на виду, ни от кого не скрываясь, сидели в Лондоне и других крупных центрах Англии, передавали в Берлин “массу чрезвычайно ценной информации”, но тем не менее не привлекли внимания “славной британской контрразведки” ни на минуту. Имена их общеизвестны, судьбы тоже. Готхард Финк, Теофиль Женни, Йозеф Фриз, Дитрих фон Шинкель, Карл Юттнер — вот они, кавалеры многочисленных наград и лауреаты почетных титулов, вернувшиеся в Германию с началом войны и авторы многочисленных “мемуаров”, посвященных “успешной разведывательной деятельности” против англичан в межвоенные годы (герои военных лет нас пока не интересуют).

И никто никогда не подвергал их рассказы сомнению, включая и самих англичан. И только сейчас, в свете новых данных, кое-кто начинает замечать в этих рассказах некоторые (а то и вопиющие) несоответствия, но открытия таких исследователей сильно не афишируются — ведь очень хлопотно, а то и опасно переписывать историю заново. И потому гуляют по свету явно нелепые рассказы о германских шпионах-героях типа того, который положен в основание этой главы, и будто бы извлеченные из бездонных архивов британских спецслужб. И рассказы эти порой выглядят настолько правдоподобно, что их не в состоянии игнорировать более поздние “певцы шпионской романтики” в разных странах. Не будем эти рассказы игнорировать и мы — вот один из них.

Глава 2. Прозрение шпиона Грейвса

…В последние предвоенные годы и в Англии, и в Германии велись форсированные работы по созданию радиолокационной техники, и естественно, и той и другой стороне крайне необходимо было знать, насколько далеко в этом деле продвинулась противная сторона. Немецко-фашистская разведка усиленно искала агента, способного проникнуть в английскую радиопромышленность и получить необходимые сведения о состоянии разработок радарного оборудования, и главной целью являлась английская фирма “Бердмор и Ко” в Глазго — главный поставщик радиооборудования для вооруженных сил Великобритании. Но устроить своего агента в эту фирму немцам долгое время не удавалось, пока на горизонте не появился некий Карл Грейвс, специалист по радиоэлектронике, который до службы в нацистских секретных службах работал техником в одной из берлинских фирм по производству аппаратуры связи и некоторое время находился в Англии на стажировке и неплохо выучил английский язык.

Грейвс поступил на службу в Первое отделение абвера[216] в 1935 году, и за три года стал заправским шпионом, выполняя ответственные задания во Франции, Голландии и некоторых других европейских странах. Выбор руководства для проникновения на завод в Глазго пал именно на него и в начале 1938 года, после некоторой дополнительной подготовки, Грейвс выехал в Швейцарию, где три месяца проработал в радиотехнической мастерской. Вскоре он уволился по какой-то уважительной причине и появился в Лондоне с паспортом швейцарского гражданина, затем переехал в Глазго и поселился в скромном пансионате. Теперь ему предстояло досконально ознакомиться с городом и поискать подходящую работу, чтобы приступить к “штурму цитадели” — фирмы “Бердмор и Ко”.

После двухнедельных поисков Грейвс нашел подходящее место техника в одной из местных радиотехнических мастерских, которая только-только разворачивала свою деятельность, и хозяину которой как воздух нужны были квалифицированные специалисты. Грейвс, не мешкая, приступил к работе и быстро перезнакомился со всеми своими коллегами по мастерской, но ближе всего сошелся с одним старым токарем по фамилии Гриффит, который много рассказывал о себе и о своей семье. Грейвс высоко ценил это новое знакомство, так как оказалось, что сын токаря Джон был многообещающим конструктором и работал как раз в нужной шпиону фирме. Прошло еще немного времени, и Грейвс стал в доме этого токаря своим человеком. Он быстро обнаружил, что у его нового друга имеется свободная комната, которую тот не прочь сдать хорошему человеку, и под предлогом того, что в пансионате якобы не слишком подходящие условия для спокойного проживания, закинул удочки. Как и следовало ожидать, старик обрадовался намеку Грейвса на вполне естественное желание коллеги сменить жилье, и вскоре шпион отпраздновал новоселье.

Таким образом первая часть плана была выполнена — теперь Грейвс мог общаться непосредственно с сыном токаря минуя посредника, чем он незамедлительно воспользовался, и скоро молодой конструктор и Грейвс были не разлей вода. Джон Гриффит с радостью проводил вечера в компании Грейвса, и им было о чем поговорить — оба были завзятыми спортсменами и путешественниками, однако тогда как немец буквально завалил друга всякими историями, которые с ним приключались за его долгую жизнь, Гриффит таковыми похвастаться не мог, и потому в основном рассказывал про свою работу — про фирму и своих коллег. И вот наступил момент, когда конструктор похвастался шпиону, что его фирма получила важный правительственный заказ.

Немец этого только и ждал. Как водится при получении большого контракта, на заводе фирмы тотчас объявили прием на работу специалистов радиотехнического профиля с очень высокой оплатой труда, а так как Грейвс был очень хорошим специалистом, то его друг предложил ему подать заявление. Естественно, шпион так и сделал, но загвоздка заключалась в том, что на английские оборонные предприятия не нанимали иностранцев, и потому “швейцарцу” Грейвсу ничего больше не оставалось, как искать другие пути к сейфам конструкторского бюро фирмы “Бердмор и Ко”. В этом ему, ни о чем не подозревая, помог сам Гриффит: желая утешить товарища, конструктор пригласил его осмотреть конструкторское бюро, где он работал, для чего использовал свое служебное положение заказал для Грейвса пропуск на завод.

Грейвс с радостью принял это приглашение, и вскоре желанная для него экскурсия состоялась. Во время осмотра конструкторского бюро шпион увидел в углу полуоткрытый сейф, из которого торчали какие-то чертежи и расчеты. Во время короткого разговора он узнал, что Гриффит как раз работает над проектом новейшего радарного оборудования, серийное производство которого уже начало разворачиваться, и в этом сейфе хранится как раз то, что с этим проектом связано. Грейвс решил во что бы то ни стало добраться до содержимого этого сейфа и скопировать его — получив от ничего не подозревающего Гриффита некоторые подробности работы службы охраны фирмы, он разработал четкий и очень смелый план проникновения в конструкторское бюро и немедленно принялся приводить этот план в действие.

Во время следующего посещения конструкторского бюро, которое Гриффитс ему опять устроил без всяких усилий, Грейвсу удалось сделать слепок ключа нужного сейфа — первая часть нового плана была выполнена. Теперь следовало проникнуть ночью на завод, забраться в конструкторское бюро во время двадцатиминутного перерыва для ночной смены и сфотографировать все интересующие германскую разведку бумаги. Сложность заключалась в том, что пропуск Грейвс мог получить только тогда, когда его друг был на смене, а это в планы шпиона не входило. Приходилось подумать о том, как бы добыть пропуск иным путем, но прошло еще некоторое время, когда такой случай подвернулся. Гриффит был завзятым спортсменом, и вскорости он собирался взять отпуск и отправиться на тренировочные сборы в Лондон.

…Как только конструктор уехал, Грейвс выкрал его удостоверение и мастерски заменил на нем фотокарточку. Следующим вечером он без всяких проблем проник на территорию завода через проходную, и пронес с собой фотоаппарат. Двадцатиминутный перерыв начинался ровно в полночь, и Грейвс пересидел четыре часа в туалетной комнате. Как только рабочие места опустели, лазутчик пробрался в конструкторское бюро и принялся действовать. Спокойно отворив сейф сделанным со слепка ключом, Грейвс стал быстро доставать из него бумаги и фотографировать их, особо крупные листы прикрепляя кнопкой к кульману. Через пятнадцать минут работа была закончена, бумаги были возвращены в сейф, и Грейвс вернулся обратно в туалетную комнату, где благополучно дождался окончания ночной смены и вместе с толпой вышел с завода. В тот же день он встретился со своим связником и передал ему добытые материалы.

Через неделю Грейвс через связника получил из Центра зашифрованное сообщение, в котором ему предписывалось немедленно затаиться и не привлекать к себе внимания. Причина была очень веской — как стало известно германской разведки, в Глазго прибыл один из самых лучших офицеров английской контрразведки капитан Тренч, и было предельно ясно, что появление его именно в этом месте и именно в это время вовсе не случайно.

…Капитан Саймон Тренч был самым настоящим асом в своем деле, на своем веку он изловил немало всяких шпионов и заслужил репутацию лучшего британского “охотника за головами”. Когда английская разведка в Германии информировала свое руководство о том, что нацисты получили секретную документацию по производству радарного оборудования в Англии, кандидатура Тренча на распутывание этого дела ни у кого не вызвала никаких сомнений. Сыщик тотчас собрался и приехав в Глазго, обосновался в фирме “Бердмор и Ко” в качестве инспектора. В круг его обязанностей в этой должности входил контроль за работой уборщиц, дежурных, посыльных, а также проверка выхода на работу. Таким образом у капитана были идеальные условия для наблюдения за всем персоналом фирмы, благодаря которым он надеялся изловить замаскировавшегося шпиона раньше, чем тот сможет навредить британским интересам по-настоящему.

Свою охоту за германским шпионом Тренч начал с тщательной проверки персонала фирмы, имеющего доступ к документам конструкторского бюро, и особенно к чертежам, копии которых появились в Берлине. Очень много времени сыщик проводил около главного сейфа — искал “след”. Осмотрел он и содержимое сейфа, и сам сейф, пытаясь понять, каким образом злоумышленник подобрался к нужным чертежам, но все бумаги были на своем месте согласно реестру, ведение документации отвечало инструкциям, а сам сейф был в идеальном порядке. Однако более тщательно ознакомившись с состоянием находившихся в сейфе документов, Тренч обратил внимание на одну странность: в углах некоторых листов он обнаружил следы канцелярских кнопок. Это показалось профессионалу подозрительным, и он принялся искать следы от кнопок на чертежных досках. Таковые отыскались сразу же, и они полностью совпадали с размерами заинтересовавших капитана листов, но странность в том и заключалась, что никому из чертежников и в голову бы не пришло крепить чертежи к доскам кнопками — для этого имеются совсем другие приспособления. А это говорило только об одном: таким образом эти чертежи фотографировались человеком, не слишком знакомым с устройством конструкторских кульманов, но очень сильно спешившим во время фотосъемки.

Тем временем Грейвс затаился, но, заочно хорошо знакомый с одним из лучших британских контрразведчиков, он не строил совершенно никаких иллюзий относительно того, что Тренч очень скоро нападет на его след. Ожидание было невыносимо, и немец решил затеять небольшую провокацию с целью выяснения намерений сыщика: по новому плану следовало устроить так, чтобы подозрения пали на его друга-конструктора, и если с Гриффитом что-то случится, то тогда уж шпиону следует оставить дальнейшие попытки проникнуть на фирму и немедленно покинуть Глазго от греха подальше.

Одним прекрасным утром, когда Гриффит вернулся с ночной смены, Грейвс, Грейвс обратился к нему с невинной просьбой одолжить ему некоторые специальные чертежные инструменты якобы для срочной “халтуры”. Молодой конструктор настолько уважал своего друга, что вызвался тотчас вернуться на завод и принести необходимые вещи. Не подозревая ни о чем, Гриффитс пришел в свой кабинет, но как только он переступил его порог, агенты, которые дежурили в конструкторском бюро, задержали его и немедленно вызвали капитана Тренча.

Тренчу показалось чересчур подозрительным возвращение конструктора на рабочее место после ночной смены и он, конечно, поинтересовался у Гриффита о цели его возвращения. Тот, недоумевая по поводу такого поворота дела, рассказал капитану все как было, и Тренч понял, что теперь настал его черед приступать к активным действиям. Он тотчас организовал группу захвата и отправился домой к Гриффиту. Но Грейвса, естественно, и след простыл. Матерый шпион издали наблюдал, как дом окружила полиция, и понял, что догадки его оказались верны: контрразведка расставила ловушки на заводе фирмы “Бердмор и Ко”, и потому ему там больше делать нечего.

Встретившись со связным на одной из вилл в окрестностях Глазго и обрисовав ему сложившуюся ситуацию, Грейвс получил указание “залечь на дно” и ждать дальнейших инструкций из Берлина. Через несколько дней на виллу прибыл курьер германской разведки капитан Фукс, он похвалил своего агента за великолепно выполненную работу и сообщил, что Грейвсу на выбор предлагается два варианта: или пересидеть в укромном месте, пока английская разведка успокоится и Тренч отправится назад в Лондон, или же попытаться выполнить ответственное задание в самом Лондоне, пока английский ас находится в Глазго, и сразу же после успешного завершения вернуться в Берлин за заслуженными наградами.

Грейвс заинтересовался новым заданием, и узнал, что через некоторое время в Лондоне должна начать работу комиссия по радарному обеспечению армии, состоящая из представителей правительства и руководителей фирмы “Бердмор и Ко”, и ход и результаты этих важных переговоров очень интересуют германскую разведку. Кроме Грейвса, получить требуемую информацию немцам было не от кого, и потому от уже проявившего себя с лучшей стороны агента ждали положительного решения. После недолгих раздумий Грейвс согласился.

…В Лондон Грейвс прибыл с полученными от Фукса документами голландского коммерсанта и поселился в помпезном “Гранд-отеле”, где снимали номера все участники предстоящего совещания, для конспирации шпиону пришлось отпустить усы и надеть солнцезащитные очки. Номер он снял на втором этаже отеля, как раз рядом с номером одного из руководителей фирмы “Бердмор и Ко”, с которым вскоре познакомился, чему способствовали немалые чаевые, с щедростью раздававшиеся Грейвсом обслуживающему персоналу. Казалось, что все идет как надо, однако капитан Тренч опять спутал все карты.

…Сразу же после того, как Грейвс ускользнул из рук контрразведки в Глазго, Тренч разработал сразу несколько равноценных вариантов ликвидации нацистского шпиона. Капитан вполне отдавал себе отчет в том, что немецкой разведке наверняка удалось узнать о намечающемся совещании между правительством и “Бердмор и Ко”, и один из вариантов предусматривал, что заняться сбором необходимой информации будет поручено именно Грейвсу. В связи с этим возвращение Тренча в Лондон становилось не просто желательным, а крайне необходимым, что он и сделал, а по прибытии организовал тщательную проверку всех постояльцев “Гранд-отеля”.

Проверка, как и ожидалось, принесла свои плоды. Подозрительную особу выявили быстро — это и был голландский коммерсант, под личиной которого скрывался германский шпион, но его причастность к шпионским делам надо было еще доказать. Обыск, проведенный в номере Грейвса в его отсутствие, не дал практических результатов — гардероб и чемоданы Грейвса были характерными для коммерсанта, найденные бумаги не вызывали никаких подозрений — это были счета, рекламные проспекты, ценники и прочая коммерческая атрибутика. Обыск производили осторожно, стараясь не сдвигать вещи со своих мест, заглянули во все щели и даже простучали стены и полы, но искомая ниточка так и не была найдена. Тренч, впрочем, не отчаивался, потому что неожиданно получил косвенное свидетельство подозрительной деятельности “коммерсанта” — это были обнаруженные в ящике письменного стола очки, стекла у которых были не диоптрийными, а обычными. Зачем, спрашивается, честному человеку очки с таким “секретом”? Тренч понял, что он на верном пути.

Итак, “голландский коммерсант” Грейвс был взят под наблюдение, но сам он об этом пока и не подозревал. Первые подозрения у него появились только через некоторое время после начала слежки, и произошло это в кондитерском кафе, где он договаривался со своим связником насчет нового “почтового ящика”. В какой-то момент Грейвс обратил внимание, что за соседний столик сел человек, который, как показалось шпиону, чересчур долго возился со своим портфелем. То же самое показалось связнику, и они решили не испытывать судьбу и прекратить встречу, тем более что обо всем уже договорились. Однако подозрительный субъект также быстро расплатился и вышел следом за немцами. Сомнений не оставалось никаких — это слежка. На ближайшем углу Грейвс распрощался со связником и они разошлись в разные стороны.

События, однако, пошли совсем не так, как хотелось бы Грейвсу. Хотя ему удалось сбить преследователя со своего следа, в отель ему возвращаться было же нельзя. Было ясно, что капитан Тренч все-таки выследил его. В этом случае следовало пересидеть несколько дней на конспиративной квартире, а затем готовиться к бегству в Германию.

Однако и Тренч времени даром не терял. Связника, которому Грейвс передал инструкции, удалось задержать, и тот раскололся на первом же допросе. Так капитан узнал про “почтовый ящик”, который был устроен на реформаторском кладбище в центре Лондона, и инструкции по его использованию. Засаду на Грейвса было решено устроить именно возле этого тайника, который представлял собой мраморный светильник в изголовье одной из могил. Операция проходила так: группа из пяти человек соорудила наблюдательный пункт на крыше часовни, отстоящей на несколько десятков метров от тайника, другая группа “коротала время” в близрасположенном баре “Малютка”. Между двумя группами была установлена надежная телефонная связь, а полицейское оцепление приведено в полную боевую готовность.

Однако прошло еще почти пять суток, прежде чем операция принесла успех. Вечером шестого дня непрерывного наблюдения с часовни был замечен подозрительный человек, который остановился у тайника и положил на могилу возле светильника букет цветов. Один из наблюдателей заметил, что незнакомец оставил в светильнике какой-то пакет, и стало предельно ясно, что это как раз тот, кто нужен. Не успел Грейвс отойти от “почтового ящика” и двадцати шагов, как он был окружен и схвачен. Таким образом мечта капитана Тренча сбылась: Грейвс был обезврежен как шпион, и после соответствующей “обработки” он был готов ответить работникам контрразведки на многие вопросы.

Понимая, что собранных против него улик вполне достаточно для вынесения смертного приговора, Грейвс запирался недолго. Он рассказал все, ничего не скрывая, и прекрасно видел, что изловив его и получив от него сведения о германском шпионаже в Англии, капитан Тренч сделал только полдела. Грейвс был слишком квалифицированным агентом, чтобы отдавать его под суд, и Тренч уже рассматривал пойманного шпиона в качестве своего агента для работы именно в Германии. К его удовольствию Грейвс согласился на это без излишних выкрутасов и даже предоставил капитану железные гарантии искренности своего согласия в виде особо ценной информации, которую наиболее дальновидные агенты придерживают как раз для такого случая.

…Таким образом Грейвс превратился в классического агента-двойника, и англичане, снабдив его искусно сделанной дезинформацией, отправили в Германию уже как своего агента. Смена хозяев осталась втайне, что позволило шпиону передать англичанам массу ценной информации. Начало второй мировой войны застало Грейвса в Берлине, но дальнейшая его деятельность, как утверждает рассмотренный нами источник, до сих пор покрыта мраком тайны. Разоблачили его гитлеровцы, или он до самого конца войны работал на англичан — неизвестно. Возможно, он сменил имя, а возможно по какой-то причине бросил разведку вообще. Возможно, что Карл Грейвс существовал только в воображении автора этой не лишенной некоторого познавательного интереса истории, но как бы там ни было, а нам следует принимать ее такой, какой она есть, потому что дело тут по большей части не в правдивости данного “документа”, а в исторической объективности, которой подобные документы, как правило, не придерживаются вовсе.

Итак, рассматривая тему германского шпионажа в довоенной Англии на примере двух вышеизложенных историй, мы в буквальном смысле натыкаемся на два интересных момента: во-первых немецкие спецслужбы, согласно официальной истории и вопреки желаниям и приказам “самого главного преступника ХХ века”, вели активный шпионаж против потенциального противника Германии в будущей войне, а во-вторых британская контрразведка, невзирая на хитрость и изворотливость своих врагов, успешно противостояла попыткам гитлеровцев выведать все их важные секреты. Однако в случае с Норманом Смитом хваленая британская контрразведка ничего не смогла поделать с матерым германским шпионом, и, вероятно, так бы ничего не смогла сделать до самого начала войны, если бы какой-то мифический “доктор Кейбер” не придумал такое же, как и он сам, мифическое средство для его устранения. Чем занимался в тот момент знаменитый капитан Тренч, тоже непонятно, вероятно, его не интересовали германские шпионы, с которыми ничего нельзя было поделать — Карл Грейвс был явно более лакомым куском для профессионального “охотника за головами”, потому что, в отличие от Смита, “имевшего в виду” и Тренча, и всю его контрразведку, у Грейвса в Англии по каким-то непонятным причинам не оказалось достаточно солидной “крыши”.

Если смотреть на это иными глазами, то можно подумать, что Карл Грейвс приехал в Англию по своему собственному почину, в крайнем случае его хозяином было не военное ведомство, а какой-нибудь третьеразрядный штатский германский концерн — как известно, в Германии тех времен не было единого центра по координированию работы научных учреждений в определенной области научных исследований. Каждое мало-мальски заметное частное промышленное предприятие времен Третьего рейха имело свои собственные лаборатории и соответственно свою разведку для проведения промышленного шпионажа исключительно в интересах данного предприятия, так что со всеми основаниями можно заключить, что Грейвс приехал в Англию вовсе не за конкретными английскими военными секретами, а как банальный промышленный шпион. Такой не мог отсиживаться в укромном месте и бомбардировать свое руководство сфабрикованными данными, как это наверняка делал Смит, “работавший”, скорее всего, на германское министерство иностранных дел, у руководства которого, как уже рассматривалось, к информации, поставляемой из Англии, были собственные требования. И Смит поплатился (если все же принимать историю с его хитроумным убийством, более смахивающим на литературное клише, за чистую монету) вовсе не за свою неуязвимость, которую можно объяснить только полным отсутствием интереса к действительным британским секретам, а за беспредельное нахальство, с каким этот самонадеянный тевтонский мошенник водил за нос не воспринимающую дешевого юмора английскую контрразведку, выдавая себя за супершпиона.

Известен случай, когда один такой “глубоко законспирировавшийся гитлеровский шпион” Рудольф Керль на досуге закрутил роман с женой начальника 5-го отдела разведывательного управления английских ВМС (занимавшегося, кстати, составлением банальных географических карт заморских колоний) Сайруса Дрейка и поставил в известность об этом факте свое берлинское руководство. Он тотчас был повышен в звании и в Берлине от него стали ждать ценной информации. В Германию и на самом деле очень скоро пошла “весьма ценная” информация, и об этом прекрасно знала английская контрразведка, но канал этот не перекрывала, так как к настоящим секретам эта “информация” не имела совсем никакого отношения — она просто стряпалась Керлем на основании базарных сплетен и открытых публикаций в английской бульварной прессе. Умер немецкий “шпион” в тот самый момент, когда Дрейк совершенно случайно (контрразведка, черт побери, проморгала) застал Керля в постели со своей женой. И самое примечательное вот что: прилежного офицера Дрейка его соотечественники судили и посадили, а за германского шпиона Керля британскому министерству иностранных дел очень долго потом пришлось извиняться перед своими будущими врагами.

Вот и вся история.

Глава 3. Борец за идею

А теперь настала пора рассмотреть самый вопиющий, как утверждается, случай германского шпионажа в Великобритании, который нанес (как опять же утверждается) значительный удар по всей британской обороне в предвоенные годы. Как известно, тогда в Англии получили значительное распространение идеи итальянских фашистов и немецких нацистов, которым, кстати, до поры до времени открыто сочувствовал и сам Уинстон Черчилль.[217] Движение британских фашистов возглавил некий Освальд Мосли, получавший деньги на расширение своей партии (“Британский союз фашистов”, основан в 1932 году) от многих английских монополий. В какой-то момент контрразведка, не собираясь согласовывать свои действия с правительством, “на всякий случай” решила взять это движение под контроль, для чего заслала в руководство “партии Мосли” своего агента. В конце 1938 года этот “натурализовавшийся” в партии агент информировал начальство о том, что на тайных сборах британских фашистов очень часто присутствует какой-то американец, который скрывает от рядовых членов организации свое настоящее имя, и которого все называют просто “идейным другом”, ярым приверженцем фашистского движения.

…Англичане в те годы почему-то даже и не подозревали о том, сколь огромную роль в судьбе их империи в новой мировой войне могут сыграть “примитивные торгаши” американцы, потому что своего участия в каких бы то ни было будущих войнах (кроме, разумеется, колониальных) они не предусматривали. Уже несколько лет Германия занимается насильственным присоединением к рейху европейских территорий — Рейнланд (1935), Австрия (1938), Судеты (“фашизм, как взбесившийся зверь, мечется по Европе” — из воззвания Исполкома Коммунистического Интернационала в декабре 1938 года), оружием и финансами помогает дружественным диктаторским режимам — в Венгрии, Испании, Италии. Но британские политики не видят впереди никакой особо опасной для себя войны: “…Мы не можем даже думать о войне или об угрозе войны” (Чемберлен), “…В течение ближайших десяти лет Великобритания не будет вовлечена ни в какую крупную войну” (Черчилль), “…Твердить о столкновении интересов Британии и Германии сейчас могут только сумасшедшие или лунатики” (Джон Годфри, начальник английской морской разведки). В те годы в качестве союзника более реально рассматривались не США, как считается ныне, а именно Германия (“…Германия стремится создать самую мощную армию в Европе, а Англия имеет крупнейший военно-морской флот, и потому эти две страны будут править миром” — британский адмирал Дадли Паунд, с которым публично был полностью согласен и фашистский супер-адмирал Редер). Для англичан американцы были не более чем выскочками, возомнившими о себе невесть что и которым не мешало бы хорошенько прищемить хвост, и потому когда в сводке агента британской контрразведки, внедренного в “партию Мосли” промелькнуло слово “американец”, было решено выяснить, какие общие дела могут делать американцы с британскими фашистами.

…На экстренно созванном заседании руководителей контрразведки сбор сведений об этом таинственном американце было решено форсировать, в частности контрразведку интересовало, каким образом пронырливый янки сошелся с руководителями “движения Мосли” и какие именно взгляды их объединяют. Однако то ли агент оказался не семи пядей во лбу, то ли фашисты вели какие-то более таинственные игры, участие каких бы то ни было спецслужб в которых не предусматривалось, но на след этого американца выйти никак не удавалось. Единственное, что было установлено наверняка, так это его принадлежность к узкому кругу друзей некоей Анны Волковой, дочери бывшего царского адмирала, бежавшего в Англию после большевистской революции в России, и которая имела тесную связь с Британским союзом фашистов. Агент объяснил, что хотя он и был близок к руководству партии, но выполнить задание без риска деконспирации не имел никаких возможностей. Из осторожности он не напрашивался на заседания узкого круга руководителей, место и время которых постоянно менялись, поэтому и не мог ближе познакомиться с американцем. От одного из внешних охранников Мосли агент узнал, что американец появляется на заседаниях только в сопровождении Волковой, с которой у него наверняка имеются интимные отношения, причем приходит и уходит эта пара конспиративно, неведомыми никому путями. К сожалению, охранник не знал имени американца, потому что даже в этом “узком кругу” про него говорят не иначе как “наш добрый друг”.

Проанализировав ситуацию, руководство “Интеллидженс сервис” приняло решение попытаться собрать информацию о всех американцах, проживавших в Англии, которые могли соответствовать полученным описаниям. Но для этого нужно было поделить их на три категории: принявших английское подданство, туристов, а также пребывающих с официальными миссиями. Проверка первых оказалась несложной, потому что таких в Англии было относительно мало. Вторая категория наоборот, была очень многочисленна, и потому учету и проверке не поддавалась. С третьей категорией оказалось еще сложнее, чем со второй, так как по маленькой Англии тех времен всяких американских дипломатов ошивалось даже больше, чем туристов, к тому же проявление повышенного интереса контрразведки к таким особам грозило всякими дипломатическими скандалами. Снова посовещавшись, контрразведчики решили на первых порах ограничиться усилением контроля за каналами телефонной связи посольства США в Лондоне и консульств в других городах, но через некоторое время технический отдел контрразведки заявил, что проверка не дала никаких результатов — связей Анны Волковой ни с одним из американцев выявить так и не удалось.

Тогда британские контрразведчики, с опозданием, правда, но все же догадались наконец пойти другим путем — они установили скрытое наблюдение за самой Анной Волковой в надежде на то, что она сама выведет их на того, кого нужно. В то время Волкова не имела постоянного места работы и зарабатывала на жизнь уроками русского и немецкого языков. Учеников своих она навещала в их квартирах, домой возвращалась в самое разное время. Проживала в отдельной квартире на четвертом этаже дома, который находился в центральной части Лондона. Телефона у нее не было, машины тоже. Отец-адмирал умер за несколько лет до этого. Изучив условия жизни интересующего их объекта, руководство контрразведки перешло к решительным действиям.

Совершенно случайно выяснилось, что напротив квартиры Волковой живет бывший агент контрразведки, который хорошо знал всех обитателей дома и саму Волкову в частности. С ним быстро договорились, и в его квартире со всеми удобствами обосновались двое агентов с рацией, которые через глазок в двери стали следить за квартирой Волковой. Тайное преследование началось на следующий же день, когда “объект” вышел из квартиры на улицу. По рации об этом было послано предупреждение наружным наблюдателям, и те принялись за работу.

…Слежку проводили 16 человек, поделенные на три группы, не считая технической обслуги, и она велась настолько профессионально, что женщина, хоть и старалась быть осторожной, ни о чем и не догадалась до самого последнего момента. За первую неделю слежки были установлены все маршруты Волковой, собраны исчерпывающие данные про ее учеников, проследили также некоторые из ее политических связей. Отдельных особ она навещала прямо на местах их службы. Однако ничего конкретного пока не было, не было ни единого факта соприкосновения Волковой с членами нацистской партии и с интересующим контрразведку американцем. Кое-кто из руководителей “Интеллидженс сервис” стал уже сомневаться в достоверности агентурных данных, но слежку было решено продолжать. И в конце концов это поистине адское терпение было вознаграждено.

На восьмой день наблюдения Волкова привела контрразведчиков к долгожданной цели. Изрядно помотав по городу своих преследователей (впоследствии она рассказала, что таким образом проверяла, не тянет ли она за собой “хвост”), Волкова села в черный “форд” с номерами американского посольства, и минут через двадцать этот “форд” въехал во двор одной из автомастерских на окраине Лондона. Спустя еще некоторое время из мастерской вышла Волкова в сопровождении мужчины, который на проверку оказался шифровальщиком американского посольства Тайлером Кентом. Одна группа слежения осторожно отправилась за ними и выявила место проведения очередного собрания “Британского союза фашистов”. Другая тем временем вошла в контакт с хозяином автомастерской и вмонтировала в машину Кента подслушивающую аппаратуру. Теперь оставалось ждать крупного улова.

Улова ждать пришлось недолго. На следующий день руководству “Интеллидженс сервис” были предоставлены неопровержимые доказательства существования между Волковой и Тайлером Кентом тесных агентурных связей. Из записанного в “форде” разговора стало ясно, что американский шифровальщик регулярно передавал немецкой разведке копии всех секретных документов, которые приходили в посольство США в зашифрованном виде. Однако вместе с тем выяснилось, что Кент за свое предательство денег не берет, а стал шпионом исключительно по идейным убеждениям. Он принимал регулярное участие в нелегальных заседаниях руководства нацистской партии, стал почетным членом правления этой организации, а также являлся представителем американских фашистов в международной фашистской организации. Однако его дипломатическая неприкосновенность не позволяла англичанам арестовать Кента и произвести у него на квартире обыск, и потому решено было собрать дополнительные данные.

В течение нескольких дней агентам контрразведки удалось несколько раз зафиксировать передачу американским шифровальщиком Анне Волковой шпионских материалов, которые происходили в основном в многолюдных кафе. Через Волкову же вышли на хозяина одного фотоателье в Бромли, некоего Фридриха Вагнера, английского подданного и немца по происхождению, который в момент задержания фотографировал секретные документы, принесенные Волковой, в присутствии последней. Так как шпионов застукали на горячем, отпираться им не было никакого смысла, и скоро контрразведка узнала очень много интересных вещей, касавшихся некоторых тайных каналов, по которым британские секреты уходили в Берлин. Только тогда англичане, имея на руках такие убийственные доказательства, смогли “подкатить” к послу США в Великобритании и открыть ему глаза на неприглядную правду.

Ошеломленный посол и не думал сопротивляться или протестовать. Ознакомившись с предоставленными материалами, он без излишних проволочек дал согласие на обыск квартиры своего подчиненного. Результаты обыска потрясли воображение даже видавших виды контрразведчиков. Секретные материалы хранились потерявшим всякую осторожность Кентом на самых видных местах и насчитывали более 500 копий всевозможных документов. Были найдены также дубликаты ключей практически всех помещений посольства — зачем они нужны были шпиону, никаких сомнений не вызывало. Обыск также произвели и в самом посольстве, в кабинете Кента — там были найдены фотопластинки с текстами еще многих секретных документов, а также целые кипы пропагандистских материалов, предназначенных для нелегального распространения среди гражданского населения и военнослужащих в Великобритании.

Полученные в результате следствия факты выявили, что Гитлер в течение нескольких лет, покуда Тайлер Кент занимал свою должность в посольстве, был в курсе всех отношений США и Великобритании, что позволило Германии впоследствии, не опасаясь вмешательства Америки, развязать вторую мировую войну в Европе, напав для начала на Польшу. Но утверждения о том, что шпион каким-то образом “нарушил” оборону Великобритании или ослабил ее военный потенциал, по меньшей мере несостоятельны — Кент не имел доступа к британским секретам, впрочем, и к американским тоже. За что же тогда осудили Тайлера Кента, посадив в английскую тюрьму на острове Уайт?

Тайлер Кент, как выяснилось гораздо позже (через полвека), явился самым настоящим козлом отпущения, которого англичане попытались использовать для того, чтобы не только дискредитировать американские спецслужбы, но и повлиять на всю американскую внутреннюю и внешнюю политику в угоду своим интересам — это был хорошо проверенный способ под названием “провокация”. Анна Волкова сыграла в этом определенную роль, потому что сама была скрытым агентом Интеллидженс сервис, только не контрразведки (так называемой Ми-5, которое не знало об ее истинном лице), а разведки (Ми-6). “Изловив” американца-предателя, англичане хотели заставить некоторых американских руководителей прекратить критику в адрес британских властей в том, что те якобы попустительствуют развитию фашизма как у себя дома, так и в самой Германии. “Разоблачение” Кента должно было явиться, по замыслу организаторов, грозным предупреждением американцам, что б не совали нос не в свои дела, иначе могут последовать иные “разоблачения”, в том числе и в самих Штатах. Как показало время, американцы не угомонились, за что и поплатились год спустя — в 1939 году Америку потряс скандал, известный как “дело с “черной почтой”, показавший всему миру, что фашизация американского общества накануне войны зашла куда дальше, нежели английского.[218]

Но в итоге англичане — эти известные интриганы — добились результата прямо противоположного. Американцы, которые не сильно и сопротивлялись влиянию всяких новых идей, поступающих из Европы, будь то фашизм, а будь то коммунизм (вспомним деятельность президента Рузвельта, который умело использовал все эти идеи для пользы дела, то есть для преодоления экономических кризисов), решили сблизиться со своим главным (и единственным) противником на мировой арене (Великобританией), что называется, в рукопашном бою. Всем известно, чем закончился этот бой по итогам 1945 года — полнейшим развалом одряхлевшей Британской империи. Но в 1938 году американцы, как казалось англичанам, получили хорошую зуботычину от своих будущих союзников по антигитлеровской коалиции. К истории так называемого военного шпионажа это все никакого отношения не имеет, потому что, как уже указывалось, в довоенные времена процветал исключительно шпионаж промышленный, ничего общего с интересами обороны не имевший. С большим основанием англичанам следовало бы тогда опасаться именно американцев, но они проявили вопиющую недальновидность, взявшись пакостить своим будущим спасителям. Американцы впоследствии поступили со своей “мамой” гораздо более деликатней — они взяли ее в свой новый послевоенный дом в качестве приживалки, но никогда не вспоминали про ее прошлые грехи по отношению к себе.

Кто старое помянет — тому глаз вон.

* * *

Итак, мы видим, что заслуги британской контрразведки накануне второй мировой войны более скромны, чем это хотят представить сами англичане. Да и немцы, желая поддержать престиж своей собственной разведки, не собираются подвергать ревизии историю довоенной деятельности британских спецслужб. Но если американцы повели себя как самые настоящие джентльмены, не хвастаясь своми успехами публично и не унижая своих противников, то французам и итальянцам тут вообще нечем похвастаться, советская же разведка молчит по причине своей склонности вообще молчать при любых обстоятельствах. Правды нам уже не узнать ни за что, и не потому, что эта правда скрыта за семью печатями, а потому, что распознать ее среди фантастики, переполняющей всемирную “шпионскую прессу” и зачастую основывающейся на таких же фантастических документах, якобы всплывших какими-то неведомыми путями из таких же неведомых архивов, попросту невозможно.

И все же для того, чтобы хоть как-то разобраться в этой массе шаблонов, стереотипов и фальсификаций, не следует забывать о тенденциях. В данном случае идет речь не о тенденциях развития разведки, а об особенностях развития политических отношений между разными государствами в разные времена. Эти особенности вплоть до самого начала второй мировой войны (а то и через много месяцев после него) не подразумевали заметного усиления разведывательной и контрразведывательной деятельности англичан против Германии и немцев против Англии. Если и велась какая-то шпионская работа в этих странах, то никак не в рамках государственной политики. Если Вилли Мессершмитт посылал своих шпионов выведать секреты английской фирмы “Супермарин”, а правление “Бритиш Стилл” — секреты, возникавшие в лабораториях заводов Круппа, то это было сугубо частным делом двух промышленников, но никак не борьбой разведок, что вполне определенно проистекало из официальных указов Гитлера с одной стороны, и действий британского правительства — с другой. То же самое касалось и так называемого “политического шпионажа”, и если Гитлер каким-то образом и был причастен к “художествам” таких “специалистов”, как Норман Смит, Карл Грейвс и Тайлер Кент, то поступал он достаточно глупо, давая понять англичанам, к которым так настойчиво набивался в союзники против Америки и Сталина,[219] что его слову цена — грош.

Но немцы никогда не слыли большими хитрецами в политических играх, в отличие от своих более способных соплеменников по другую сторону Северного моря, и потому версию о дешевой вероломности Гитлера можно отбросить с чистой совестью. Вероломность Гитлера, склонного к позированию перед всем миром, никогда не была дешевой, в отличие от вероломности англичан, которые никогда не скрывали своих интересов — в этом была вся суть существования Британской империи. Сам Шелленберг подтверждает в своих “поминальных записках” тот факт, что если что-то и замышлялось лично им против англичан, то никак не на территории Британских островов. Ладно, Шелленбергу можно не верить, но никого более способного донести до нас хоть какую-то правду о целях и результатах гитлеровской разведки, мы в истории международного “шпионства” не отыщем. На этом, видимо, следует и успокоиться, по крайней мере на данном этапе изучения истории этого самого “шпионства”, и с готовностью перевернуть следующую ее страницу.

Часть 6. "Шпионы" Пирл-Харбора

…Среди многих специалистов-историков ходит довольно расхожее мнение, что японское главное командование, планировавшее войну на Тихом океане, разработало план нападения на США еще в первой половине 30-х годов. Другие специалисты, рангом не менее, саркастически заявляют, что подобной ереси им еще никогда не доводилось слышать. Подобно Гитлеру, японцы в декабре 1941 года начали войну сразу на два фронта, имея у себя в тылу еще одного опасного потенциального врага. Речь идет о "китайской кампании" и Америке с союзниками, а также СССР. Более бездарно спланированной войны трудно было придумать, но японцы умудрились растянуть это заведомо проигрышное предприятие почти на четыре года, воюя фактически против всего мира, чем этот самый мир и удивили. Удивление это, кстати, не проходит до сих пор.

Однако войны, как правило, санкционируются вовсе не генералами и не политиками. Для того, чтобы оценить перспективность любой войны, политикам и генералам как воздух нужны разведывательные данные, и не просто сведения, похищенные из некоторых вражеских сейфов особо пронырливыми шпионами, а широко развернутая картина предстоящего театра военных действий и тщательный анализ тенденций ее изменения в любой период времени и при любых условиях. Японская разведка вообще-то была не самой худшей в мире, но она, на первый взгляд, совершенно неправильно спрогнозировала предстоящую войну, а отдуваться в итоге пришлось всей нации. Сохранилось множество воспоминаний японских разведчиков и агентов японской разведки неяпонского происхождения, но не в одном из этих воспоминаний мы не найдем и намека на более-менее правдоподобные причины, побудившие Страну Восходящего Солнца напасть на потенциально сильнейшего противника, причем в тот самый момент, когда обнаружилась вопиющая несостоятельность ближайших союзников Японии — Германии и Италии (разгром немецко-фашистских войск под Москвой и нескончаемая цепь поражений итальянцев в Северной Африке и на Средиземном море). Так что же представляла из себя японская разведка накануне Тихоокеанской войны?

Те данные, которые на протяжении многих десятилетий скармливали различные исследователи всеядным любителям популярной истории, выглядят правдоподобно сами по себе, но прояснить общую картину до конца они, видимо, не в состоянии. Но время, как говорится, раскрывает тайны, и хотя до полного раскрытия интересующих нас тайн сегодня еще далеко, кое-какие интересные материалы в печати начинают появляться. Впрочем, немало документов, "причастных к делу", никогда и не скрывались, просто никто из историков не обращал на них внимания, а газетчики и журналисты "желтой прессы", которых хлебом не корми, а подай какую-нибудь сенсацию, пусть даже весьма сомнительного свойства, в силу своей слабой компетентности в вопросах истории не в состоянии были применить эти документы подобающим образом. Со временем большая часть из них, даже будучи опубликована, затерялась в анналах истории и утратила даже гипотетическую возможность повлиять на раскрытие связанных с ними тайн. В случае с раскрытием настоящих причин и истинных результатов японского шпионажа в Пирл-Харборе можно говорить о том, что с самого начала "расследование" было намеренно направлено в соответствующую интересам неких могущественных сил сторону, иначе не было бы всех этих более чем полувековых споров о том, кому выгоднее была эта война — Японии или Америке? Насколько успешной была деятельность японских шпионов в Пирл-Харборе? И вообще — имела ли место хоть какая-то шпионская деятельность вокруг главной базы американского Тихоокеанского флота накануне нападения?

Используя эти, по большей части позабытые источники, мы сейчас и попытаемся хоть в какой-то степени осветить эти интересные вопросы с иной стороны.

Глава 1. "Импортный" шпион

Для того, чтобы получить более точное представление о потенциале, которым американцы располагали для защиты своих интересов на Тихом океане, японцам вовсе не нужно было прилагать каких-то титанических усилий — США заявляли на весь свет о том, что ни с кем воевать не собираются, а потому и не вооружаются. В этом были твердо убеждены абсолютно все граждане США от президента и до самого последнего американского нищего, и об этом прекрасно знали все союзники и недруги Америки, включая совсем распоясавшегося от предоставленной ему свободы действий в Европе Гитлера и мудрого Сталина, изобретавшего всяческие хитроумные комбинации, с помощью которых можно было бы натравить Японию на Америку с целью "занять" чем-то американцев на тот период, пока он сам будет разбираться с европейскими делами.[220] Задним числом японцы все же признали, что вынашивали планы агрессии против США еще чуть ли не со времен русско-японской войны, для чего наводнили США своими агентами, разведывавшими все американские секреты, какие только можно, но эти "признания" в устах "обделавшихся" агрессоров, пытавшихся после разгрома спасти свою самурайскую репутацию, стоят немного.

Как уже говорилось, США ни перед кем свои военные секреты особо не скрывали, так что японская агентура в по-настоящему свободной Америке находилась в гораздо лучшем положении, нежели какие-либо другие агентуры в каких-либо других странах. И тем не менее утверждается, что японцам позарез требовались агенты с неазиатской внешностью, потому что допуск на американские военные объекты и в секретные учреждения лицам японской национальности якобы был до крайности затруднен. В 1935 году японская разведка, предвидя скорый политический союз с гитлеровской Германией, обратилась за помощью к самому Гиммлеру, который из отношений с Японией рассчитывал извлечь свои выгоды. В положительном решении проблемы был также заинтересован Геббельс, который погасил последние сомнения своего коллеги и предложил сотрудничество. Вскоре подходящая кандидатура была подобрана — это был некий Карл Кун, доктор исторических наук и кадровый гестаповец, имевший к тому же достаточный опыт работы в разведке.

…Свою военную карьеру Карл Кун начинал еще при кайзере, и первую мировую встретил унтер-офицером на крейсере "Зуль". В 1915 году англичане потопили этот крейсер у берегов Норвегии, и так Кун попал в плен. Во время своего пребывания в плену будущий историк хорошо выучил английский язык, а после возвращения на родину в 1919 году присоединился к группе шовинистично настроенных офицеров, и постепенно стал убежденным сторонником нацизма.

Примерно в это время Кун, уволенный из вооруженных сил вследствие катастрофического сокращения военно-морского флота, почувствовал тягу к истории и поступил в Гейдельбергский университет. Там он и "подцепил вирус" превосходства германской расы над остальными народами, и вместе с научным опытом у него появилась тяга к участию в открытой борьбе нацизма против всего мира. После прихода Гитлера к власти в 1933 году Кун стал работать в гестапо и еще через некоторое время уже пользовался полным доверием ближайшего помощника Гитлера — шефа СС Генриха Гиммлера. Таким образом к моменту описываемых событий Кун был опытным специалистом и в военно-морских делах, и в разведке. Его глубокие нацистские убеждения, а также способности к восточным языкам и дали повод Гиммлеру "одолжить" Куна японской секретной службе.

…В феврале 1935 года началась подготовка к переезду. После улаживания вопросов с "материальным стимулированием" семья Куна выехала из Берлина в Бремен. Одновременно в немецких научных изданиях, широко распространявшихся как в Германии, так и за ее рубежами, появилась серия капитальных статей по вопросам истории, этнографии и национальных обычаев Японии, подписанных доктором Куном. Одновременно начала афишироваться и "плодотворная научная деятельность" Куна, что по задумке организаторов всей этой шумихи должно было способствовать истинной цели намечающейся "командировки" ученого-разведчика. И можно нисколько не сомневаться в том, что, несмотря на компетенцию Куна как ученого, вклад самого Куна во многие из этих статей ограничивался только лишь его подписью.

…Летом 1935 года Академия Наук в Токио прислала Куну официальное приглашение посетить Японию для дальнейшей научной работы. Перед этим Кун прошел специальные курсы по изучению самых разнообразных методов разведки, особое внимание обращалось на способы добывания информации по отдельным высокопоставленным лицам и особенностям возможностей их вербовки. Доктор Кун также досконально изучил систему американской военной разведки и контрразведки, их методы и способы борьбы с иностранными шпионами. Семья Куна также была подключена к разведывательной работе, включая малолетних детей. После тщательной подготовки Кун с женой, дочерью и сыном прибыл в Токио, откуда принялся "наводить мосты" на Гавайские острова, где в тот период проживало более 150 тысяч японцев, как граждан США, так и временно приехавших на заработки.

Около полугода семья Кунов жила в Японии, готовясь к "прыжку" на американскую территорию. Все это время японцы усиленно инструктировали Куна относительно целей японского шпионажа в США и прочих вещей, которые Куну необходимо было знать, выполняя ответственные задания в пользу Токио. Одновременно осуществлялось более глубокое прикрытие Куна, и наконец в 1936 году он с семьей сел на американский пароход и прибыл в Гонолулу, а в местной газете появилась информация, что доктор Кун посетил Гавайские острова с целью "продолжения изучения японской истории и этнографии".

В Гонолулу семья Куна сразу же арендовала небольшой, но достаточно удобный особняк, и в полном составе приступила к выполнению задания. Через некоторое время была арендована также парусная яхта, плавая на которой вдоль побережья Оаху, Кун начал изучать подходы к гаваням острова и проводил гидрологические исследования. Очень скоро в Японию потекла самая разнообразная информация относительно американского военно-морского и торгового флота, количества и оснащения армейских подразделений, размещенных на Гавайях, качества авиации, базирующейся на местных аэродромах. Вся информация передавалась главе японской секретной службы через вице-консула Японии в Гонолулу Отиро Окадо. Сигналом для внеочередной встречи с Куном было объявление в местной газете такого содержания: "Для желающих приобрести чайных саженцев в большом ассортименте готов служить садовод Хамино Токуда в Пирл-Харборе". Этот текст означал, что Кун должен встретиться с вице-консулом через 4 дня после публикации объявления в газете в заранее договоренном месте. Если же во внеочередной встрече нуждался сам Кун, то он отсылал в консульство листовку с текстом: "Для научной работы прошу помощи в приобретении книги японского историка такого-то". В этом случае на четвертый день происходила встреча в китайском ресторане "Чунг-Тинг", расположенном в нескольких километрах от Гонолулу на берегу одной из самых живописных гавайских бухт. На одной из таких встреч Кун получил указание переселиться в Пирл-Харбор, где располагалась главная база американского флота на Тихом океане. Произошло это в самом начале 1938 года, и обоснованием этого переезда в глазах американских властей была все та же "необходимость лучшего изучения японского языка".

Итак, семейство шпионов получило наконец доступ к самым главным американским секретам на Гавайях — теперь весь американский флот можно было изучать прямо из окна собственного дома. За исчерпывающую информацию Кун потребовал от японцев 40 тысяч долларов, из коих он авансом сразу же получил больше половины этой суммы, что позволило его семье обосноваться на новом месте с невиданным ранее комфортом. Рут Кун открыла косметический салон и вскоре стала кумиром молодежи Пирл-Харбора. Этот салон с удовольствием посещала не только местная аристократия, но и американские офицеры, в том числе высшее командование базы и многочисленные высокопоставленные гости из самой Америки. Учитывая патологическую болтливость беззаботных американцев, можно прекрасно понять, что салон мадам Кун быстро стал одним из самых главных источников особо ценной разведывательной информации — этот способ добывания сведений был с успехом применен шефом политической разведки Германии В.Шелленбергом, и потому Куну не приходилось тратить времени, изобретая велосипед.

Дети Кунов также участвовали в добыче секретных данных самым непосредственным образом. Дочь Куна — Фройдель — была очень красивой девушкой, и в американском морском клубе у нее конкуренток не было совсем. Она перезнакомилась со многими офицерами, от которых добыла очень много ценных сведений, которые невозможно было получить иным путём. Десятилетний Иоахим регулярно прогуливался в доках, в которые взрослым штатским проход был затруднен. Одетый в матросский костюмчик, он вызывал понятное доверие со стороны американских военных, и "дяденьки матросы" наперебой рассказывали любознательному мальчику про устройство своих кораблей, не делая исключения и из многих секретов, не подозревая даже о том, кто является истинным потребителем всех этих рассказов. Моряки, с сочувствием относясь к увлечению "будущего моряка", даже приглашали Иоахима на свои корабли, чтобы он поглядел на все своими, так сказать, глазами. Сам "доктор" Кун в гости не напрашивался, чтобы избежать ненужных подозрений, он выдавал себя за далекого от какой бы то ни было политики человеком, который занимается строго научными проблемами. Кун напоказ проповедовал взгляды старого прусского типа: прежде всего он уважал старую империю, а гитлеровский режим не признает ни в каком виде. Все новые и новые публикации на этнографическую и языковую тематику, бесперебойно появлявшиеся в научной прессе самых разных стран за подписью Куна, красноречиво подтверждали его идейную порядочность.

Таким образом за пять лет своей шпионской деятельности Кун передал японцам практически все секреты, касающиеся интересов, и что самое главное — возможностей США в Тихоокеанском регионе и на Дальнем Востоке, а также всех их возможных союзников. Благодаря своему "арендованному" шпиону, японцы прекрасно изучили Пирл-Харбор и его окресности, а также все американские военные корабли, так, если бы они проектировались, строились и проходили службу в самой Японии. Именно Кун предоставил японцам исчерпывающую информацию о плачевном положении американской авиации и никудышнем танковом оснащении войск, а также о категорическом нежелании американцев воевать, прекрасно сочетающейся с неспособностью вооруженных сил США вести любые более-менее удовлетворительные боевые действия где бы то ни было. Короче, именно Кун и еще раз Кун уверил японцев в том, что Америка — это колосс на глиняных ногах.

Однако японцам все было мало — они продолжали бомбардировать своего шпиона все более и более сложными "заказами". В целях еще более глубокой конспирации такого ценного агента они порекомендовали Куну использовать так называемую световую сигнализацию — это давало немцу возможность с верхотуры своей виллы передавать куда надо наиболее важные и срочные донесения. Для этой операции в магазине была куплена мощная подзорная труба, но так как она была очень тяжела, то для нее нужно было приобрести еще и не менее тяжелую подставку. История утверждает, что эти "астрономические" приготовления не вызвали совсем никакого удивления у окружающих, что красноречиво свидетельствует о том, что американская контрразведка абсолютно не интересовалась проблемами возможного (а то и обязательного — смотря как на это поглядеть) присутствия на своей базе иноземных шпионов. 2 декабря 1941 года, за несколько дней до нападения японской авиации на Пирл-Харбор, Кун с помощью своей подзорной трубы совершил пробную сигнальную передачу. Эксперимент оказался удачным — японцы прекрасно приняли сигналы, и, таким образом, для завершения разведывательной операции по подготовке нападения на базу все практически было закончено. Сам Кун вместе с семьей планировал исчезнуть с Гавайев на специально присланной японцами подводной лодке сразу после начала удара авиации.

Итак, Карл Кун мог праздновать свой триумф: рано утром 7 декабря 1941 года, за несколько часов до нападения японцев, он передал с помощью подзорной трубы исчерпывающие данные о дислокации американского флота в гавани Пирл-Харбора, и эти данные позволили японцам произвести удар по базе с наибольшей возможной эффективностью. Однако удача от шпиона вдруг отвернулась — американская контрразведка, оказывается, накануне нападения тоже не дремала, агенты секретной службы зафиксировали странные световые сигналы с виллы Куна, расположенной на видном месте, и невзирая на царивший в Пирл-Харборе хаос, вызванный внезапным налетом, весьма оперативно арестовали его и всю его семью. Народная молва твердит о том, что американские спецслужбы "разрабатывали" Куна чуть ли не с момента появления его на Гавайях, и его арест явился лишь кульминацией проводимой более пяти лет операции. Этим соображением можно объяснить то, с какой оперативностью была доказана причастность всей семьи Куна к утечке секретной информации в Японию. При обыске в доме Кунов нашли не только подозрительную подзорную трубу с подставкой, но и все остальные приспособления для оперативной передачи зашифрованных сведений на расстояние, а также многочисленные копии шпионских донесений, всевозможные шифры и большие суммы американских и японских (!) денег. Под давлением неопровержимых улик Куну пришлось сознаться в шпионской деятельности, и после окончания следствия, 21 февраля 1942 года военный трибунал присудил Куна к расстрелу. Впрочем, через полгода этот приговор заменили на длительный срок каторжных работ, а его семью интернировали, то есть попросту заключили в концлагерь вместе с японцами. Так плачевно закончилась карьера самого главного японского шпиона в Пирл-Харборе Карла Отто Куна, доктора исторических наук, гестаповца и такого олуха, какого международная разведка еще не видала.

Глава 2. Похождения "Дублёра"

…Как мы прекрасно можем увидеть, все детали этой истории настолько скверно подогнаны друг к другу, что остается только удивляться тому, как она в таком виде просуществовала целых сорок лет, с тех самых пор, когда вышла из-под пера немецкого писателя-публициста Фридриха Шульца. С легкой руки нашего отечественного ученого-перебежчика Виктора Суворова по миру пошло гулять представление о германских шпионах как о самых бездарных шпионах в мире, и если поддержать его точку зрения, то провал Карла Куна выглядит вполне закономерно. В свете иных теорий американцы просто скармливали ничего не подозревающему простофиле Куну залежалую информацию, чтобы спровоцировать нерешительных японцев на принятие участия в игре на американских условиях — разгром Пирл-Харбора, мол, являлся для президента Рузвельта самым настоящим предлогом вступить во вторую мировую войну, потому что Гитлер был слишком сообразителен для того, чтобы предоставить американцам этот предлог. Таким образом получается, что Кун, несмотря на все свои предосторожности тактического характера, был выведен из игры в тот самый момент, когда перестал быть нужен американцам, и потому удивляться столь странному его провалу нечего.

Однако тогда стоит удивиться самим японцам, которые клюнули на такую явную "залипуху". Ведь у них имелся на Гавайях не один только Кун. К тому же Пирл-Харбор — это еще далеко не вся Америка, а в Америке у японцев просто не могло не иметься целой армии высококлассных шпионов. Но самое главное соображение (чтобы не совсем полагаться на информацию, предоставленную Куном) должно быть такое: в какой-то момент своей деятельности Кун просто-напросто мог быть перевербован американскими спецслужбами.

Короче, в качестве олухов в этой истории японцы выступают в гораздо большей степени, нежели бедняга Кун, услугами которого они пользовались более пяти лет, и которому в качестве вознаграждения было выплачено более 200 тысяч долларов — баснословная по тем временам сумма. Это и заставляет воспринимать всю историю как незатейливую фантазию лица, желающего занять воображение непривередливой публики бульварным чтением. Теми методами, которыми действовал Кун, не станет действовать ни один агент самой бездарной разведки в мире, а расхожее утверждение, что чаще всего разведчика поджидает провал в самом конце его шпионской карьеры — не более, чем литературный штамп. Любой разведчик обязательно должен быть хорошим разведчиком, иначе это уже не разведчик, а фраер. Только фраер может хранить у себя дома все улики против себя самого и совершать действия, которые можно квалифицировать не иначе, как глупости. Об американской контрразведке, в задачу которой помимо всего прочего входит и охрана мощной военно-морской базы, можно говорить что угодно, но только не оскорблять ее руководство обвинениями в преступной праздности накануне явно вырисовывающегося военного конфликта с довольно мощным противником. А японцы, представшие перед нами в этом рассказе воинствующими простаками, которых легко обвести вокруг пальца, вряд ли заслуживают презрительного отношения к их методам ведения стратегической разведки — эти методы были совершенно отличны от методов, описанных в истории Шульца, которая со временем стала чуть ли не официальной. Таким образом мы видим, что "канонизировать" недостатки всех трех сторон слишком преждевременно.

Как водится в исторической науке, у каждой научной истины есть и другие версии, не такие привлекательные, как "оригинал", но все же заслуживающие ближайшего рассмотрения в качестве альтернативных вариантов. У истории со шпионом-неудачником Куном есть продолжение, которое никогда не рассматривалось компетентными историками по причине кажущейся абсурдности заложенных в нем фактов. Кроме того, слишком широкая популяризация этих фактов не входила в интересы некоторых высокопоставленных лиц, а то и сил, представляемых ими. Речь идет о воспоминаниях самого Карла Куна, который после окончания войны был выпущен из тюрьмы и вернулся в Германию, где поступил на службу в западногерманскую разведку, возглавляемую бывшим гитлеровским генералом Геленом. Правда, этот неудавшийся шпион применялся всего лишь в качестве не особенно компетентного консультанта по Дальнему Востоку, и в конце концов покинул разведку насовсем. Для того чтобы прокормиться, Кун принялся строчить мемуары о своей шпионской деятельности, и в одной из своих книг договорился до того, будто бы это именно он втянул упиравшуюся Японию в войну против США своими донесениями о потрясающей слабости американского военно-морского флота на Тихом океане.

"…Тихоокеанский флот считался в самой Америке наиболее передовой вооруженной структурой, — писал Кун, — и коль явно он был так слаб, то появилась возможность оценить весь военно-экономический потенциал США. Благодаря моим многолетним наблюдениям, проведенным в Пирл-Харборе и информации, полученной из самых разнообразных источников, включая американских адмиралов, генералов, промышленников и политиков, я убедил японское высшее руководство в том, что удар по Гавайям очень быстро заставит американцев подписать все японские требования. Но японцы с самого начала взяли курс на половинчатую политику — обрушив на Гавайи всю свою мощь, они решили не захватывать их, как я предлагал, за что очень скоро начали платить горькую цену. Разгром у Мидуэя, потеря Гуадалканала и прочие поражения японской военной машины в первый год-полтора после начала войны — это закономерные последствия странной политики японцев, которые оказались завоевателями лишь на словах".

…Были ли у Куна основания на такое заявление? Как знать, может и были, но он нам про них на страницах своих трудов ничего не рассказал. Зато кое-что рассказал про свою деятельность в Пирл-Харборе в предвоенный период другой японский шпион — Ясудзи Миура. Весьма неожиданно мир узнал, что этому японцу за девять месяцев пребывания на Гавайских островах удалось собрать информации гораздо больше, чем Куну за пять лет. И при этом он не заявлял, что именно ему принадлежит заслуга в развязывании Японией войны против американцев. Наоборот, он всячески подчеркивает, что неоднократно предупреждал свое руководство о том, что американцы намеренно провоцируют Японию на конфликт, и что за кажущейся слабостью американской военной машины стоит громадный экономический потенциал, способный в самые короткие сроки мобилизовать всю промышленность на нужды войны без ущерба для экономики страны.

"…С самого начала пребывания на Гавайях я понял, — откровенничал Миура, — что воевать с американцами — это тоже самое, что садиться играть в карты с опытнейшим шулером, у которого в рукаве спрятаны не только абсолютно все козыри для успешного завершения игры, но также и большая дубина, что б победа выглядела убедительней. Старые, многократно перестроенные линкоры времен первой мировой, офицерский состав, не нюхавший пороху, матросы, не желающие воевать — это была густая пыль в глаза, чтобы заставить поверить наших закусивших удила военных в неспособность американцев к организованному сопротивлению в случае серьезной угрозы. В конце концов этой вопиющей дезинформации не поверил даже Гитлер, готовивший резервы не к нападению на Америку, а к обороне от нее. Я всячески обращал внимание своего руководства на замысливавшуюся американцами беспрецедентную хитрость, но что мог изменить я, простой солдат, в задачу которого входило не давать советы адмиралам, а сообщать им то, что они хотели от меня услышать…"

Можно подумать, что умнейший Миура прозрел задним числом, только после войны, когда взялся за свои мемуары, но тут мы натыкаемся на свидетельства одного из ближайших помощников шефа ФБР Эдгара Гувера — Яна Баррена. После смерти своего шефа в 1972 году Баррен покинул ФБР и также принялся строчить мемуары. Ничего сенсационного, правда, в этих мемуарах не оказалось, но читая их более внимательно, можно все же причерпнуть для себя кое-что интересное. Например, Баррен вовсе не скрывает, что президент Рузвельт всеми силами старался ускорить вступление Америки во вторую мировую войну с помощью Японии. Это было более чем очевидно, но бывший высокопоставленный фэбээровец случайно или намеренно приводит более конкретные сведения.

"…За год до нападения на Пирл-Харбор японская резидентура в Центральной Америке, особенно в Панаме, активизировалась настолько, что это не могло не привлечь нашего внимания. У японцев в этом регионе всегда было достаточно своих агентов, но в декабре 1940 года в Панаму прибыл некий "немецкий ученый" Клаус Флигер, который навевал определенные сомнения по поводу своей "учёности". Перебрав по приказу шефа картотеку, я обнаружил, что за два года до этого Флигер посещал Штаты под именем Герхарда Иенсена, и был замечен в связях с американскими нацистами. Я резонно предположил, что Флигер — нацистский шпион, посланный в Панаму для создания агентурной сети в районе жизненно важного для нас Панамского канала, но Гувер был на сей счет иного мнения. Наблюдение за Флигером показало, что им интересуется также разведка ВМС, причем в слежке участвует отдел, занимавшийся ранее исключительно Японией. ФБР имело в Панаме свои интересы,[221] и потому Гувер не желал, чтобы "на его территории" вели охоту "посторонние". Приказав отрядить за Флигером слежку, он устроил в министерстве юстиции скандал, потребовав от министра предъявить военным претензии по поводу вмешательства разведки флота в дела ФБР. При этом он заявил, что "ведет" Флигера-Иенсена лично уже несколько лет, и знает наверняка, что тот выполняет задание именно японцев, которые вознамерились в случае войны с Америкой приготовить американцам неприятный сюрприз — вывести Канал из строя.

Однако на сей раз испытанный Гувером неоднократно прием не прошел. Дело оказалось куда серьёзней, и касалось не контрразведки и даже не разведки флота как таковой, а глобальной спецоперации по дезинформации как немцев, так и японцев, последних в гораздо большей степени. Как мне стало известно позже из совершенно достоверных источников, операция санкционировалась лично президентом — необходимо было убедить японцев в нашей слабости и заставить напасть первыми. Гувера заставили пойти на компромисс, допустив наших агентов к участию в операции по выявлению японских шпионов европейского происхождения в самих США, но лишив права предпринимать что-либо в Центральной Америке до личного приказа президента".

Конечно, версия о провоцировании Америкой войны с Японией остается версией и по нынешние времена, но и на самом деле было бы глупо полагать, что американское правительство не видело, что Япония неотвратимо идет к большой войне. 13 апреля 1941 года в Москве был подписан пакт о нейтралитете между Советским Союзом и Японией сроком на пять лет. Японская армия, как многие тогда полагали, сразу же осталась у разбитого корыта, но в определенных кругах тут же стали раздуваться слухи, что заключение пакта с Советами было отводным маневром для большей внезапности нападения. Но против кого же тогда собрался воевать громадный и во многом самый боеспособный среди всех остальных флотов в мире японский флот? Американцы твердят о том, будто они тогда полагали, что японцы просто пугают всех вокруг, чтобы были посговорчивей.

"…Нелепая басня. — рассуждает бывший посол США в Токио Джозеф Грю после смерти Рузвельта. — 25 декабря 1940 года в доверительном письме к Фрэнку[222] я спросил его, не надеется ли он, что японцы останутся нашими друзьями навечно? В ответном письме 17 января Рузвельт сообщил: "Ни в коем случае".

Тут следует кое-что пояснить. В предшествующее Пирл-Харбору десятилетие Америка сделала для развития вооруженных сил Японии гораздо больше, нежели какая-либо другая страна или даже все страны мира вместе взятые. Экспорт из США в Японию, к примеру, составлял почти 300 миллионов долларов ежегодно, что в шесть раз превышало размеры помощи тому же Китаю, против которого Япония вела кровопролитную войну (и которую США осуждали только на бумаге). Еще в 1933 году (уже после оккупации Японией Маньчжурии, что высветило все планы японской военщины на долгие годы вперед) казначейство США начало политику ревальвации,[223] приобретая по взвинченным ценам золото и серебро, украденное японцами в Маньчжурии и вывозимое ими из оккупированных провинций Китая. Американцы осыпали своего потенциального врага на Тихом океане таким количеством военного и промышленного оборудования, за которое японцы не были в состоянии расплатиться и сто лет, и американцы сами платили за него, финансируя и предоставляя бонусы при продаже драгоценных металлов и, конечно, закупая в невиданных ранее количествах японские товары, что давало Японии твердую валюту для оплаты поставок из других стран. Конгрессмен от штата Вашингтон Джордж Кифи в марте 1941 года публично заявил: "Вооружая Японию, уничтожающую независимость Китая, Соединенные Штаты стали ее самым первым партнером по агрессии, и мы сможем оправдаться только в том случае, если твердой рукой остановим это безумие". Другой конгрессмен, Кеннет Андерсен (от штата Миннесота), спустя несколько месяцев уточнил: "Мы все прекрасно знаем, что скоро наш флот встретится в смертельной сватке с японским флотом, и ему придется сражаться с кораблями, целиком построенными из металла, вывезенного из нашей страны, машины которых будут работать на нашей нефти". Так что достаточно хитрый и расчетливый президент Рузвельт, "откармливая" Японию на убой за счет средств ничего не подозревающих американских налогоплательщиков, ни на секунду не допускал мысли о том, что эта "заморская" страна в один прекрасный момент не окажется в состоянии войны со своим главным благодетелем, и коль скоро об этом знал весь американский народ, регулярно оповещаемый своими вечно чем-то недовольными конгрессменами, то спорить о том, кто против кого в конечном счете готовил агрессию, не приходится.

В свете этих соображений остается только удивляться, что японское главное командование всерьез надеялось захватить американцев врасплох, особенно после того, как к за полтора месяца до нападения к власти в Японии пришел человек, в намерениях которого относительно Америки сомнений не могло быть абсолютно никаких — это был генерал Тодзио, чьим именем даже японские матери пугали своих детей. Трудно также предположить, что американцы не знали об операции, разрабатываемой в штабе адмирала Ямомото с целью удара по Гавайским островам — они могли хотя бы об этом догадываться, потому что о стратегии массированного применении авианосной авиации японцы вопили на весь свет долгие годы, и перед тем, как эту стратегию потребовалось применить на деле, вопли вдруг стихли. Приблизительная дата нападения также не могла представлять для американцев особого секрета. 1942 год (как и все последующие) отпадал по вполне понятной причине — столь смелый план не мог ждать так долго. Во-вторых, это должно было свершиться именно в период между "воцарением" Тодзио и началом зимних штормов в северной части Тихого океана, что сокращало срок ожидания нападения до середины декабря. В третьих, это могло быть только утро воскресенья — вероломные нападения обычно совершаются в первые часы выходного дня, когда нападения никто не ждет, и от японцев ждать какой либо импровизации, отличной от общего, столетиями проверенного правила, было бы неразумно. И наконец самое главное, на чем и основывается большей частью успех любой разведки — это использование сведений, предоставленных захваченными вражескими агентами или агентами-двойниками, и первым в этом списке можно назвать некоего Данко Попова, германского шпиона, который еще в августе 1941 года получил от своих хозяев в Берлине важное задание собрать исчерпывающую информацию об американской военно-морскогй базе в Пирл-Харборе, о чем немедленно информировал своих других шефов — англичан, но когда суть дела дошла до американцев, этот Попов получил от ворот поворот и вынужден был спасаться от праведного гнева директора ФБР Эдгара Гувера, который за неимением лучшего обвинил открывшегося ему патриота в… аморальном образе жизни!

Однако Попов был далеко не единственным, кто пытался "гнать" самую свежую информацию о конкретных японских планах американскому руководству. Таких не счесть, и потому без всякого удивления можно отметить версию, по которой шпионом-двойником был и сам Карл Кун. Версия гласит о том, что Кун был "прихвачен" американской контрразведкой в лице ФБР еще в 1936 году, сразу же после того, как он с семьей появился в Гонолулу. Никаких более-менее достоверных документов по этому поводу, правда, еще не открыто, но кое-какие косвенные доказательства имеются. Например, еще тот же Баррен на страницах своих мемуаров рассказал всей заинтересованной публике о том, что ресторан "Чунг-Тинг", в котором Кун встречался с японским вице-консулом в Гонолулу, передавая ему шпионские донесения, почти с самого своего основания был "под колпаком" у ФБР — каждый столик просматривался и прослушивался чуть ли не десятком агентов, а все более-менее постоянные посетители заносились в специальную картотеку. При этом "летописец" утверждал, что японцы ни о чем не догадывалась и назначали встречи со своими агентами в святой уверенности, что эти встречи — тайные. Баррен перечислил абсолютно всех японских агентов, которые использовали этот ресторан для связи с боссом, однако Кун почему-то в этом списке не фигурирует. Более того — наш герой в качестве маститого контрразведчика не упоминался никогда и ни под каким видом, будто его вообще не существовало. Зато Ясудзи Миура утверждал, что практически все "японские иностранцы", добывавшие для Японии информацию на Гавайях и в самой Америке, были двойными агентами, добровольно или принудительно использовавшиеся ФБР для обмана японцев.

Миура, также как и Баррен, не упомянул имени Куна, но он мог и не знать о том, что немец — его "товарищ по оружию". Зато Баррен этого не знать никак не мог. Миура назвал имена полутора дюжины японских лазутчиков — немцев, американцев, австралийцев, китайцев и малайцев, которые получали жалованье одновременно и у японского консула, и у шефа гавайского отделения ФБР, он пытался открыть глаза своему руководству на истинное положение дел, но те попросту от него отмахивались. И тогда Миура принялся действовать самостоятельно.

20 августа 1941 года на Карла Куна было совершено покушение. Ночью в его дом забрался злоумышленник и попытался зарезать немца ножом для харакири, но того спасла случайность. В темном коридоре незваный гость наткнулся на пустое ведро, оставленное нерадивым слугой, и вовремя проснувшийся Кун не мешкая схватился за ружьё. На счастье, оно было заряжено, и вскоре раненый лазутчик, оказавшийся местным японцем, был препровожден вовремя подоспевшей полицией в тюремный госпиталь. На допросе он твердил о том, что просто хотел поживиться в доме богатого иностранца, но неожиданно дело взяло под свой контроль ФБР, отстранив местную полицию от дальнейшего расследования. Через несколько дней японец исчез неизвестно куда, исчезли также все документы по этому делу, но достоянием истории стало имя этого неудавшегося грабителя — это был некий Тэо Ямасаки, рабочий одной из плантаций на Оаху.

…Американскому журналисту Джону Фидлеру, который посвятил почти всю свою жизнь расследованию "загадки Пирл-Харбора", и обладателю внушительной картотеки имен и событий, имеющих прямое или косвенное отношение к интересующей его теме, это покушение более чем полувековой давности и непонятно тесная связь с ним ФБР (а не морской разведки, к примеру) показались странными. Имея на вооружении версию, что предателя Куна решили ликвидировать сами японские шпионы-патриоты вопреки указаниям внезапно "ослепшего" руководства, Фидлер произвел поиск в архивах Гонолулу и выяснил, что Тэо Ямасаки прибыл на Гавайи с очередной партией переселенцев-иммигрантов из Японии в 1939 году. Затем американец воспользовался командировкой в Японию и связями в среде своих многочисленных коллег-японцев. Результат не заставил себя долго ждать: Тэо Ямасаки оказался кадровым офицером императорского флота и прошел разведывательную школу в Ниигате, причем окончил ее вместе со шпионом-мемуаристом Ясудзи Миурой…

Но на этом открытия Фидлера не закончились. Неожиданно ему удалось разыскать и самого Ямасаки, который к тому времени был глубоким стариком и проживал в благоустроенном поселке для ветеранов в самой живописной части острова Хоккайдо. Между американцем и Миурой произошел интересный разговор, который Фидлер воспроизвел в своей книге "От Пирл-Харбора до Токио". Тут, конечно, мы можем только верить на слово исследователю, потому что ничего иного нам сейчас не остается. Короче, Ямасаки признался Фидлеру, что Миура, опубликовав свои мемуары в 1969 году, поведал миру только половину правды — американцы после войны пристально следили за всеми японцами-мемуаристами, особенно за бывшими разведчиками, и строго-настрого запретили им проявлять какую-либо самодеятельность без согласования с ФБР. Умер 65-летний Миура тогда, когда решил предать гласности вторую половину этой правды, и хотя его смерть в 1975 году выглядела более-менее естественной — отравился некачественными консервами во время загороднего пикника — у Ямасаки имеются все основания полагать, что дело тут было вовсе не в консервах. Во второй своей книге Миура, помимо прочих неприятных для американцев секретов, намеревался рассказать о том, как он принял решение ликвидировать Карла Куна, гнусного предателя, который, получая от японцев огромные деньги, на самом деле занимался не разведывательной деятельностью, а выявлением шпионов японского происхождения и наводя на них ФБР. В результате японцы получали совершенно неверную информацию, что позволило американцам 7 декабря 1941 года добиться всех поставленных ими целей, отделавшись только потерей старых линкоров, которые и так ждала скорая разборка на металл, но не потерей самих Гавайев. Цели эти, по мнению Миуры, заключались в том, чтобы в один прекрасный день "Х" всосать Японию в войну на стороне завязшего в России Гитлера и захлопнуть ловушку.

Но не это больше всего раздражало Миуру в этом деле. В конце концов американцы — нация презренных торгашей, и добиваться от них честной игры, все равно что заставлять тигра жрать листья с дерева. Но поступить так цинично, подсовывая в качестве приманки многолетней свежести тухлятину, могли только самые низкие существа на свете! При этом Миура не хотел замечать оборотной стороны этой медали — японцы сами набросились на эту тухлятину, словно голодный импотент на столетнюю каргу. Делал он это сознательно — даже задумываться о том, что японские стратеги оказались несостоятельными фантазерами, ему было страшно, и потому виноватыми могли быть только американцы. Только они!

Решив в 1975 году восстановить кажущуюся справедливость и посчитаться с обидчиками своей страны, Миура сделал точно такую же глупость, какую сделали и пославшие его в 41-м на Гавайи шпионить за американским флотом японские адмиралы — он вдолбил себе в голову, что американцев хоть в чем-то можно застать врасплох. Самым обидным оказался тот факт, что в декабре 1941-го Гавайи и на самом деле можно было захватить вместе с линкорами, не тратя на них драгоценных бомб, стоило только включить в состав эскадры несколько транспортов с парой-другой дивизий резервистов и десятком танков. А можно было вообще не нападать на Америку, ограничившись захватом британских, голландских и французских владений в Азии — американский Конгресс все равно не дал бы согласия своим вооруженным силам заступаться за европейцев, а президент даже не смог бы заставить американских промышленников прекратить помогать японцам материально прямо или через третьи страны. В шахматной партии под названием "Вторая мировая война" Рузвельт сделал Японии элементарный "детский мат" еще до того, как первая японская бомба упала на Пирл-Харбор. И в этом заслуга таких оборотней, как Карл Кун, была очевидна.

Итак, Миура принял решение ликвидировать предателя, приказав Ямасаки пробраться к нему в дом и зарезать немца, имитировав банальный грабеж. У Ямасаки были все шансы успешно выполнить задание, но даже самураи бессильны против всяких случайностей — пробираясь по темному коридору, "грабитель" так сильно задумался о своем высшем предназначении, что не заметил под ногами предательского ведра. На судьбе японской империи этот прокол не сказался никак, да и не мог сказаться, потому что все это была тараканья возня под гусеницами танка. Даже если бы Миуре удалось истребить всех предателей Японии по всему миру, то и это не спасло бы его родину от разгрома. Фидлеру стало ясно, что японцы, невзирая на свое техническое могущество, в других отношениях так и не вышли из эпохи феодализма: тактика японской разведки не предусматривала той гибкости, какой требовали способы ведения современной войны, и в полной мере это проявилось на Гавайях — имея в своем распоряжении почти 150-тысячный контингент потенциальных шпионов японского происхождения, стратеги Страны восходящего солнца наивно полагали, что им удастся обмануть контрразведку "американских варваров", засылая на американские территории иностранных, тем более гитлеровских агентов. О полном доверии японских планировщиков к донесениям Куна и других подобных ему откровенно говорили регулярно выплачиваемые им гонорары, которые порой исчислялись шестизначными и даже семизначными числами.

Глава 3. Дурной пример

…В 1965 году в Париже вышла книжка бывшего офицера французских колониальных войск Жерара Макка под названием "Индокитай накануне войны". Эта книжка, как и многие подобные ей, прошла незамеченной, но представляла определенный интерес для таких личностей, как Фидлер, потому что в ней речь шла о некоторых приемах японской разведки в период между мировыми войнами, и хотя многие из этих приемов выглядели чистым абсурдом, Макк утверждал, что они имели место в действительности. Фидлеру, как он признался впоследствии эта книга попалась на глаза слишком поздно, иначе он сэкономил бы массу времени и сил, пытаясь разобраться в системе японского шпионажа на Гавайях перед войной, потому что эта система не просто не представляла из себя ничего выдающегося, но можно было говорить о полном ее отсутствии. Японскому разведчику, как утверждал француз, в шпионской школе вдалбливали по большей части не азы шпионской науки, а единственно мысль о превосходстве японской нации над другими народами, предоставляя шпиону в любой обстановке действовать исключительно по собственному усмотрению — главными были только результаты, причем информация требовалась исключительно та, которая подтверждала бы выкладки гениальных японских стратегов. Получалось так, что японская разведка не направляла стратегическую мысль имперских планировщиков, а раболепно тащилась позади, призванная эту мысль только подтверждать…

В частности, когда японское военное руководство в 1940 году решило захватить базы во французском Индокитае, оставшемся "бесхозным" в результате поражения Франции на полях сражений в Европе, от японских лазутчиков потребовались сведения не о том, насколько активно эти базы французы будут защищать, а о том, насколько они пригодны для размещения на них императорских вооруженных сил. Вопрос о том, насколько они беззащитны или защищены, даже не рассматривался, потому что с самого начала подразумевалось, что проигравшие войну французы не посмеют отказать победоносным японским самураям.

Однако этим потерявшим чувство реальности самураям, наверное, было невдомек, что сразу же после капитуляции французские вооруженные силы разделились на два лагеря — на сторонников мира с Германией и сторонников "Свободной Франции" под предводительством де Голля, причем последние, имевшие немалый вес в колониальных войсках, вовсе не намерены были хоть что-то уступать японцам. Только вмешательство американцев спасло японское руководство от ненужного им в тот момент конфликта в Индокитае — Рузвельт оперативно договорился с де Голлем, наобещав его воинству горы оружия и золота за временную тишину на берегах Южно-Китайского моря, но японцы со свойственным им самомнением, раздутым некоторыми успехами в Северном Китае, приписали этот "триумф" исключительно своей разведке.

Японские шпионы, посланные в Хайфон, Дананг и Сайгон, приняли указания своих шефов буквально, они более-менее точно разведали численность французского контингента в казармах, выяснили состояние причальных сооружений в портах и взлетно-посадочных полос на аэродромах, наличие продовольственных запасов на складах, но совсем не обратили внимания на настроения французов и гражданского населения. Казалось, китайский опыт ничему не научил японцев, когда гораздо слабейший противник не только не желал сдаваться, но и периодически бил оккупантов, которые не считали китайцев за людей, способных к сопротивлению насилию. В случае, если бы сторонники "Свободной Франции" вдруг подняли в Индокитае большую бучу, это было бы для японцев вторым Китаем, и ни о каком нападении на Пирл-Харбор в ближайшее десятилетие им мечтать бы уже не пришлось.

Макк описывает случай, когда один из японских шпионов, прибывший в Сайгон незадолго до вторжения, решил выполнить задание своего начальства довольно оригинальным способом. Создав своеобразный "штаб" своей будущей агентуры за столиком одной забегаловок в том районе города, который редко посещался французами, он принялся вербовать себе в помощники разных вьетнамских оборванцев, прочитав им для начала лекцию о том, как им хорошо всем будет житься под японским владычеством, и потому они просто обязаны помогать японскому командованию собирать информацию о французской армии и флоте, дислоцированных в Сайгоне. Денег, заметим, он никому не давал и даже не обещал, посчитав, что одной патетики для этих дикарей будет достаточно, чтобы заставить их шпионить за "ненавистными французами". Однако хозяин забегаловки знал о том, как живется при японской оккупации не понаслышке — когда-то он целый год провел в занятом японцами Шанхае, и когда стало совсем невмоготу, махнул обратно на родину. Сравнивая "японский рай" с жизнью при французах, он решил, что менять хозяев, в общем-то, пожалуй, не стоит.

…Во время очередной из "конспиративных встреч" новые "агенты" японца связали его и отнесли прямиком в управление французской контрразведки. Капитан Жан Лансуль, возглавлявший это управление, не поверил рассказу вьетнамцев, он подумал, что японец либо дурак, либо мошенник. Но когда выяснилось, что задержанный и на самом деле офицер разведки (проболтался японский консул, когда потребовал освобождения своего соотечественника), Лансуль решился доложить губернатору Кохинхины о том, что японцы затевают какую-то замысловатую провокацию, применив для этого кадровых разведчиков. Французский губернатор, в свою очередь, потребовал у японского консула объяснений, но тот заявил, что никакого отношения к намечающейся провокации не имеет, что это дело флота, имеющего свои интересы в Индокитае, а так как он представляет интересы не флота, а правительства Японии, то губернатору лучше всего обратиться по этому поводу к военному атташе.

Губернатор решил с японскими военными не связываться, потому что из Парижа пришло указание японцев не нервировать, так как теперь они, после заключения мира Франции с Германией, вроде бы как союзники. Тем временем стали поступать сообщения о странной деятельности заезжих японских "агитаторов" из других населенных пунктов, где были размещены французские военные базы. Капитан Лансуль приказал этих "шпионов" не трогать, но внимательно следить за их действиями. Это оказалось не так уж и трудно, потому что каждое слово каждого из этих японцев, даже произнесенное им во сне, немедленно докладывалось французской контрразведке целым сонмом вьетнамцев, "завербованных" с помощью незатейливой агитации в ряды японской разведслужбы. Таким образом Лансуль выяснил, что японцы в скором времени собираются прибрать к своим рукам французские базы, ему даже стала известна точная дата намечающейся оккупации — не позже 20 сентября японские войска в Южном Китае должны пересечь границу французских владений, а к 22-му в каждом вьетнамском и камбоджийском порту должно стоять минимум по одному японскому военному кораблю.

Естественно, все эти сведения тут же ушли в Париж, но в Париже уже было не до своих заморских владений. Верховный комиссар Французского Индокитая отныне стал единственным главой потерявшей связь с метрополией страной и посоветовал Лансулю "не дергаться" до получения четких инструкций. И тут совершенно неожиданно к контрразведчику явился один американский коммерсант и попросил разведработу против японских шпионов не прекращать, а все собранные сведения передавать лично ему. Взамен французу был предложен круглый счет в американском банке, размер которого так удивил Лансуля, что он попросту не посмел отказаться. Излишне говорить о том, что когда японцы вступили в Индокитай, добровольными агентами французского контрразведчика (услуги которых, в отличие от японцев, щедро и регулярно оплачивались американцами) было разведано абсолютно все, что требовалось знать противникам Японии не только о дислокации ее войск на всём Дальнем Востоке, но и о многих важных планах на будущий год — все эти сведения просто выбалтывались японскими офицерами, любившими похвастаться грандиозностью замыслов своего гениального командования, а в подтверждение, естественно, приводились и более конкретные данные, причем наибольший "улов" имели вьетнамские проститутки, от наиболее неотразимых из которых у хвастунов секретов вообще не было.

Заканчивая тему, начатую Макком, следует сказать, что японцы не смогли ликвидировать эту весьма эффективную сеть до самого конца войны, они даже не догадывались об истинных размерах американского шпионажа в своих тылах в Индокитае и Южном Китае, а сам Лансуль, слывший большим другом японцев во время оккупации, после войны удостоился многих американских наград и вышел в отставку очень богатым человеком. Таким образом можно констатировать тот факт, что японцы не уделяли вопросам агентурной разведки (как и разведки вообще) сколько-нибудь достойного внимания, невзирая на всякие рассказы послевоенных мемуаристов. Все успехи, якобы достигнутые японской разведкой в предвоенные годы, очень трудно за таковые принимать даже учитывая наличие побед японского оружия в первые месяцы войны. Эти победы были обусловлены не блестящей работой разведки, а тактической необходимостью для американского командования. Рузвельту просто необходимо было как можно эффектней разрекламировать ту жертву, которую американцы "были вынуждены" положить на алтарь победы вместе с другими народами, что б при послевоенном дележе захваченной добычи у союзников не возникло ненужных претензий к своему старшему партнеру. Японцы просто стали жертвами грандиозного блефа, и весь японский шпионаж на Гавайских островах вплоть до нападения на Пирл-Харбор императорского флота был заранее спланирован хитрыми американцами.[224] Карл Кун, профессор-гестаповец, просто не смог бы и шагу ступить по американской территории — такого типа профессора, особенно родом из Германии и тем более любители японского языка и культуры, все были у ФБР на особом учете.

Часть 7. "Английская игра"

Вступление

Об этой операции британской разведки во время второй мировой войны написано много, даже чересчур много, учитывая скандальный характер всего дела, но проблема в том и состоит, что в создании этой “загадки войны” участвовали совсем разные люди, черпавшие информацию каждый из своего источника, имевшие свой собственный взгляд на вещи и преследующие самые разные цели. Наиболее “холодные головы” ограничивались изложением официальных документов, зато “желтая пресса” не скупилась на выдумку, вполне законно утешая публику тем соображением, что в “официальных документах” правды тоже не найти хоть сто лет. Ну и конечно же, “самыми главными” свидетелями и судьями оказались всякие мемуаристы, но опять-таки — и в среде этих самых компетентных, казалось бы, специалистов нет абсолютно никакого согласия, и потому известную басню Крылова, начинающуюся вошедшими в поговорку словами “однажды лебедь, рак и щука…” к среде этих мемуаристов можно применять без всяких раздумий. Правды, как водится, нам не узнать никогда, если вдруг не произойдет величайшее чудо из чудес и не откроются вдруг нужные архивы нужных секретных служб, и в этих архивах вдруг не отыщутся нужные документы…

Однако и в этом случае нужно смотреть правде прямо в глаза — ведь никто с точностью не сможет сказать, какие документы правдивы, а какие — липа. И скорее всего настоящие документы уже давным-давно уничтожены, потому что ни одна разведка в мире не станет хвалиться своими победами и поражениями даже десятки и сотни лет спустя, а все “истинные данные”, как водится, выходят исключительно из уст наименее осведомленных. Или же все они по горячим следам были сфальсифицированы на самом высоком уровне, чтобы навсегда скрыть следы самого настоящего преступления, учиненного некогда лицами, облеченными высшей властью в государстве, мнящем себя истинным защитником демократических свобод всего человечества. В данном случае речь идет о Великобритании, хотя известный тезис “победителей не судят” вот уже сколько лет сводит на нет усилия всех “обвинителей” и “разоблачителей”.

“Английская игра” — под таким названием вошла в историю одна из крупнейших стратегических афер последней мировой войны. Результаты этой аферы, по мнению многих — ничтожны, а последствия — ужасающи. Сотни и тысячи лучших агентов антигитлеровской коалиции пали жертвами до сих пор непонятной политики руководства английской диверсионной сетью в оккупированной нацистами Европе, кое-кто выдвигает прямые обвинения в адрес самого Черчилля, весьма неразборчивого, как известно, в средствах для достижения поставленной цели, в основном это французы и голландцы, чьи сограждане в годы второй мировой, надеясь внести посильный вклад в борьбу с захватчиками на ниве шпионажа, целиком и полностью вынуждены были полагаться на порядочность своих шефов-англичан, занимавшихся их подготовкой и заброской в стан врага. Очень, очень многие из этих героев попали в лапы гитлеровской контрразведки, не успев даже освободиться от строп парашютов, спустивших их с темного неба, и это один из самых главных аргументов в пользу предположения о вероломности англичан, в угоду каким-то своим целям с легкостью жертвовавших своими агентами-иностранцами…

Но аргументы — это еще не доказательства, тем более что сами англичане всячески отвергают какие-либо обвинения в нечестной игре, и на каждый аргумент у них имеется свой контраргумент, не лишенный определенной логики. С тех пор, как стихли последние залпы второй мировой, прошло более полувека, но к ответственности не был привлечен ни один англичанин — пострадали только немцы, жестоко расправлявшиеся со всеми английскими агентами, которые попадали в застенки гестапо, эти немцы, правда, поплатились совсем за другие дела (ведь шпионаж остается шпионажем, какие бы высокие цели не преследовал, и карается смертью согласно международным договоренностям в любой стране), но при свершении послевоенного правосудия негласно учитывались и их “заслуги” в ликвидации диверсантов. И хотя широко известный тезис “победителей не судят” в наше относительно цивилизованное время не имеет уже той силы, какую он имел в варварском прошлом, можно было бы справедливо ожидать того, что время раскроет свои тайны и справедливость все же восторжествует.

Однако победители так и остались победителями, полностью сохранив свою репутацию, и потому все копья, сломанные в битве за прояснение истины, были сломаны, как кажется, совсем зря. Англичане остались с чистыми руками, а всякие обличители, по сию пору твердящие о патологической непорядочности и вероломности англичан по-прежнему ходят в дураках. Их обиженных воплей никто не собирается слушать, и потому имена многих героев, которые и по нынешние времена считаются предателями и простофилями, так и не украсили пантеон боевой славы тех стран, за независимость которых они отправлялись бороться в те ужасные времена с берегов туманного Альбиона.

Цель данной повести — не поиски правды, которой по большей части уже не найти ни за что. Но попытаться отыскать новую точку зрения на события, которые обсуждаются в самых широких кругах и поныне — это не желание, а святой долг специалиста-историка, имеющего сколько-нибудь значительную информационную базу. Результаты проведенного исторического исследования не обязывают читателя, неравнодушного к “делам минувших дней”, принимать полученные выводы в качестве некой новой формулы, но ознакомиться с предложенным материалом он попросту обязан, дабы сохранить объективность по отношению к интересующим его событиям. И потому, заканчивая вступительную часть, совершенно нелишне будет привести новый вариант старого изречения, “препарированный” известным голландским историком Виктором Фидлером и украсившим один из его трудов, посвященный извечной проблеме исторической науки — фальсификации исторических данных:

НЕ БОЙСЯ ДАНАЙЦЕВ, ДАРЫ ПРИНОСЯЩИХ,

А БОЙСЯ ДАРОВ, ПРИНОСИМЫХ ИМИ.

Глава 1. Бегство Петера Дурлейна

…Эту историю следует начать с события, послужившим поворотным пунктом в одном из многочисленных дел, которые вело британское Управление специальных операций (УСО) во время второй мировой войны, забрасывая своих агентов на территорию оккупированных гитлеровцами европейских стран. В этот день (вернее ночь) 25 февраля 1943 года голландский диверсант Петер Дурлейн выпрыгнул из кабины британского самолета с парашютом в районе города Хогевен, а через пять минут его уже встречали на земле, но не земляки-подпольщики с дружескими объятиями, а эсэсовцы со стальными наручниками и зуботычинами.

…На первом допросе, к немалому удивлению приготовившегося ко всему Дурлейна, от него не требовали ответов на какие бы то ни было вопросы — помощник начальника гаагского гестапо оберштурмфюрер[225] Вольф Байер сам рассказал голландцу многое из того, что составляло самую сокровенную тайну: адреса явок, имена связников и шифры радиограмм. Затем он привез диверсанта в тюрьму Гаарен и показал по очереди каждого из агентов, заброшенных в Голландию до него, и которых Дурлейн знал лично. Все агенты, которые, как считали в Лондоне из регулярно получаемых радиодонесений, в этот самый момент действовали во вражеском тылу, закладывали взрывчатку под рельсы и опоры мостов, склонялись над радиопередатчиками — они работали на немецкую разведслужбу, вызывая своими сообщениями всё новых и новых агентов, участь которых заранее была предрешена. Дурлейн ужаснулся: такая же участь была уготована и ему, потому что осознание того факта, что агентурная сеть в Голландии полностью разгромлена, не могла не сломить ни одного из патриотов, надеявшихся на лучшее.

— Я прекрасно знаю, Дурлейн, — сказал Байер, когда этот страшный обход был закончен, — что вы парень не из робкого десятка. Вы успели повоевать и против нас, и против итальянцев, и даже против японцев, и меня не поразит ваше упорное упрямство, если вы таковое проявите, отказываясь сотрудничать с нами. Я даже уважаю вас, ей-богу, но я слишком презираю англичан, которые послали вас сюда на верную гибель. Эти лицемеры уверили вас, что вы будете сражаться за свою родину, за благо Нидерландов… Но этого ли ваши хозяева хотели на самом деле? Посмотрите, какими документами они вас снабдили!

Байер протянул Дурлейну два голландских паспорта — один фальшивый, изготовленный в секретной английской лаборатории, а другой настоящий. На паспорте Дурлейна лев смотрел в другую сторону.

— Какое убожество! — воскликнул гестаповец, явно наслаждаясь впечатлением, которое произвел на голландца. — Можно подумать, что ваш паспорт изготовили дилетанты, ведь он действителен до первого же патруля. А деньги? Сомнительно, чтобы вашему казначею было неизвестно, что купюры, которые он вам вручил перед заданием, вышли из обращения еще три года назад! С вашей одежды забыли спороть бирки лондонского магазина, а пилюли, пилюли с цианистым калием, которые должны были вас избавить от мук в гестапо, наполнены чем угодно, только не ядом. Неужели вы и теперь думаете, что ваши шефы ведут с вами честную игру? Проклятые лицемеры! Да они всех вас, голландцев, посылают на верную гибель — вы им нужны, как собаке пятая нога!

Дурлейн был потрясен тем, что узнал. Конечно, у него и в мыслях не было продаваться нацистам, но в этот самый момент он понял, что ему любой ценой необходимо предупредить остальных своих ничего не подозревающих товарищей, которых англичане собирались отправить прямо в руки врага. Прекрасно отдавая себе отчет, на что идет, он согласился принять участие в радиоигре нацистов, желая оттянуть час расплаты и лелея надежду на побег. Он тотчас был передан в руки шефа абвера (армейской разведки) майора Германа Гискеса, у которого с гестапо была соответствующая договоренность, и скоро очутился в центре радиосвязи в Шевенингене. Гискес был доволен — с каждым новым “перевербованным” его шансы одурачить англичан по-крупному увеличивались многократно, а с появлением Дурлейна, который оказался наиболее опытным из всех захваченных агентов, всей игре можно было придать более интересное продолжение.

Однако немец ошибся в своих расчетах — Дурлейн обвел его вокруг пальца, усыпив бдительность своей показной покладистостью — не прошло и нескольких месяцев, как голландец сбежал из тюрьмы Гаарен вместе с другим наиболее ценным специалистом — Гуго Уббинком. 31 августа 1943 года, беглецы незаметно для охраны выбрались из камеры, и воспользовавшись хлынувшим с небес ночным ливнем, перелезли через высокую кирпичную стену и сплошной частокол колючей проволоки. Переодевшись в заранее добытые спецовки железнодорожников, они в качестве участников поездной команды добрались до Брюсселя, а затем и Парижа. В декабре им посчастливилось наконец-то достичь швейцарской границы, и вскоре Дурлейн и Уббинк прибыли в английское посольство в Берне. Офицер британской разведки при посольстве, внимательно выслушав страшный рассказ беглецов, посодействовал их отправке в Испанию, откуда через Гибралтар голландцы прибыли наконец в Великобританию на английском пароходе. 1 февраля 1944 года их прямо с пристани забрали агенты британской контрразведки, и беглецы глазом не успели моргнуть, как снова очутились в тюрьме — на этот раз английской.

Целых три месяца повторяли вернувшиеся из ада голландцы свою историю чересчур недоверчивым офицером военной контрразведки, и все эти месяцы им было отказано в свидании с главой голландской секции УСО полковником де Брюйном и вообще с кем бы то ни было из иностранцев, включая и непосредственного их начальника капитана Лифтника. И только в мае 1944 года они наконец-то встретились с Лифтником, на котором тот буквально ошеломил своих бывших агентов, сообщив, что из Голландии пришла радиограмма, где говорилось о том, что Дурлейн и Уббинк якобы работают на немцев.

Лицо Дурлейна потемнело от гнева.

— Ну и сволочи же эти англичане! — закричал он. — Это они ведут с нами нечестные игры, потому что прекрасно знают, кем именно составляются все эти радиограммы!

— Не беспокойтесь. — утешил разведчиков шеф. — Заброс нашей агентуры в Голландию уже давно прекращен.

…Через неделю Дурлейна и Уббинка освободили, но правды они так никогда и не узнали. Дурлейн до самой победы воевал стрелком в бомбардировочной эскадрилье, сформированной из голландских летчиков, после войны вернулся во флот. Он был участником комиссии по расследованию деятельности голландской секции УСО, учрежденной решением парламента Голландии в 1947 году и возглавленной прославленным героем голландского Сопротивления судьёй Л. А. Донкером.

— Я уверен, что англичане вели нечестную игру со всем голландским Сопротивлением, — заявил Дурлейн на одном из заседаний комиссии. — Но у меня нет ни одного прямого доказательства, однако важные вопросы несомненно имеются. Почему, скажите, так плохо были изготовлены документы, которыми снабжались забрасываемые на оккупированную гитлеровцами территорию агенты? Почему агентам давали для использования изъятые из обращения деньги? Почему в голландских операциях УСО было столько чересчур подозрительных “промахов” и “небрежностей”? И почему, наконец, нас изолировали по возвращении в Великобританию? На последний вопрос у меня самого имеется вполне определенный ответ: несомненно, мы были нежелательными свидетелями, и нам ни в коем случае нельзя было позволить встречаться со своими товарищами. Я уверен на все сто, что нас просто принесли в жертву. Почему? Во имя чего погибли сорок восемь патриотов, посланные на заведомо обреченные операции? Это не могло быть простой случайностью. Надо задать все эти вопросы самим англичанам, и интересно, что они в этом случае соизволят ответить?

…Правительство Великобритании довольно долго игнорировало официальные запросы судьи Донкера, но потом все же направило в Гаагу двух чиновников министерства внутренних дел — А.Гаррисона и У.Розицкого. Англичане разом отвергли все обвинения, заявив, что в штабе УСО на Бейкер-стрит никогда предателей не было, но и Центр намеренно не жертвовал ни одним из своих агентов. Тогда на следующем заседании выступил еще один голландский агент УСО Губерт Лауверс, чудом выживший в нацистском концлагере, и после войны обвиненный в самых мерзких преступлениях и покрытый позором, он не дождался от англичан никакого оправдания и предстал перед судом у себя на родине. Однако в дело вмешался бывший главный инструктор УСО майор де Грааф, который под присягой подтвердил суду невиновность Лауверса и заявил, что работая на немцев, Лауверс неоднократно находил способ в своих радиограммах предупреждать центр о своем провале, и эти радиограммы Грааф видел своими глазами. Обвинения в сотрудничестве с врагом с агента были сняты, вместо этого в вину ему были поставлены какие-то мифические “ошибки” и “просчеты”, однако голландец жаждал полной реабилитации, и потому на комиссии он рассказал свою историю, пролившую некоторый свет на интересующий всех честных голландцев вопрос.

Глава 2. Предупреждения Губерта Лауверса

Заброшенный в Голландию в самом конце 1941 года, радист Губерт Лауверс был схвачен гестаповцами 6 марта 42-го при облаве на одной из явочных квартир в Гааге, откуда вел радиопередачу на Лондон. Почти неделю агент провел без сна в застенках гестапо, допрашиваемый сменявшими друг друга тремя офицерами в черном. Однако голландец упрямо держался легенды, согласно которой был простым боевиком, явок не знал, встречали его опытные проводники, а то, что интересовало сейчас гестаповцев, ему знать не полагалось. Так проходил день за днем, допрос сменялся допросом, однако Лауверс обратил внимание на то, что гестаповцы его по-настоящему так и не пытали, ограничиваясь тем, что просто не давали ему спать, орали на него и слепили невыносимым светом яркой лампы. Он не знал еще тогда, что это было одно из условий договора, заключенного между шефом гаагского гестапо Йозефом Шрейдером и начальником военной контрразведки в Голландии майором Гискесом, состоявшего в том, что пойманные агенты из числа забрасываемых из Лондона после “предварительной психологической обработки” в гестапо, исключавшей физические пытки, будут передаваться лично ему для возможной перевербовки этих агентов на службу немцам.

Герман Гискес был доверенным лицом главы абвера адмирала Канариса, и представлял военную разведку в Голландии. В самом начале тридцатых годов, еще до прихода Гитлера к власти, Гискес одним из первых специалистов в области радиоразведки освоил так называемую “функшпиле”, а иначе — “технику радиоигры с противником”. Схематично эта “игра” заключалась в следующем: обнаруженного иностранного агента не арестовывают, а стараются подсунуть своего информатора, через которого передают заведомо фальшивые сведения. Эта фаза условно называлась “отравлением агента”. Затем, спустя какое-то время, агент арестовывается, ему представляют доказательства его многомесячной работы на абвер и требуют сотрудничества. Если он соглашается, абвер засыпает противника ложными сведениями. Если отказывается, его возвращают в гестапо, и дальнейшая судьба такого героя незавидна.

“Функшпиле” раскрыла дарование Гискеса с приходом нацистов к власти в Германии окончательно, и к 1940 году, когда вермахт начал широкое наступление в Западной Европе, майор стал одним из самых признанных асов радиодезинформации противника. После взятия гитлеровской армией Парижа Гискес налаживает работу абвера в оккупированной Франции, а спустя год его с повышением переводят в Нидерланды. Там военная контрразведка заняла реквизированное поместье и особняк конца прошлого века в пригороде Гааги — Шевенингене, куда доставляли перевербованных агентов для продолжения радиоигры.

Как только Лауверс попал в руки Гискеса, началось самое страшное его испытание. Гискес не пытал агента, он не кричал на него и даже не позволял себе проявления непочтительности по отношению к не желающему выдавать своих товарищей мученику-идеалисту. Но он открыл ему глаза на такие вещи, которые были ужаснее самых страшных пыток.

— Надеюсь, вы не думаете, Лауверс, что вы — первый из агентов УСО, попавший к нам в руки? — начал Гискес разговор, совершенно не походивший на те странно мягкие допросы, которые учиняли Лауверсу в гестапо после задержания. — Вас таких героев собралось у меня уже порядочное количество, и пока вы тянете время, лейтенант, Лондон будет продолжать забрасывать ваших товарищей, которые прямехонько с неба попадут к нам в руки. Я знаю про вас всё, Лауверс, я прекрасно осведомлен о том, что вас, идеалиста, англичане искусно обвели вокруг пальца, уверив в том, что будете сражаться за свою родину, однако большей лжи мне не доводилось слышать. Единственная цель англичан — разжечь здесь, в Голландии, братоубийственную войну, они искусно играют на вашем идеализме и хотят от вас и подобных вам настоящих патриотов-простаков, чтобы вы раздали оружие юнцам и безответственным элементам, дабы те залили страну кровью. Это безумие надо прекратить раз и навсегда, в противном случае Лондон будет слать сюда всё новых и новых людей. И я уже не смогу спасать их от гестапо, где, как вы знаете, обращение с диверсантами и террористами совсем иное…

Лауверс прекрасно знал, что ожидает пойманных агентов, но не это беспокоило его сейчас. Лично он смерти не боялся — мысль крутилась вокруг другого: кто предал?

— Вас всех предал ваш самый надежный товарищ и командир, — ответил на невысказанный вслух вопрос майор Гискес, — в ближайшее окружение которого нам удалось внедрить своего осведомителя. Не ведая того, он уже передал в Англию — с вашей помощью, заметьте! — массу нужных нам сведений. Так что могу вас поздравить, Лауверс, целых три месяца вы прилежно исполняли роль посредника между нашей разведкой и Лондоном, разрушая налаженную подпольную сеть, даже не подозревая об этом. Извольте убедиться в этом сами.

Вскоре Лауверс своими глазами удостоверился в том, в чем позже имел возможность удостовериться и Петер Дурлейн: в застенках гестапо и абвера находились почти все, кого он знал по разведработе. И к нему наконец пришло решение: обмануть немцев, согласившись работать на них, а на самом деле попытаться предупредить Лондон об опасности. Он хорошо помнил одно из важнейших указаний инструктора УСО: в критической ситуации агенту можно было рассказывать врагу все, включая код, однако одной вещи нельзя было выдавать даже под страхом собственной смерти — это был “контрольный пропуск”.

“Контрольный пропуск” был хитрой штукой, придуманной на случай поимки радиста. Состоял он в том, что передающий во время обычного сеанса умышленно допускал в тексте радиограммы определенную ошибку. Таким образом на приеме в Лондоне по отсутствию такой ошибки легко можно было определить, когда оператор работает под контролем противника. Лауверс решил рискнуть, и когда Гискес в очередной раз потребовал от него или “да” или “нет”, то он ответил “да”. Не прошло и часа, как он уже входил в так хорошо знакомую ему комнату, откуда неделю назад его увели гестаповцы со скрученными руками. С того момента в этой комнате не изменилось ничего, как будто последний сеанс связи с Лондоном был всего лишь вчера.

…Как известно, у каждого радиста своя собственная манера работы на ключе, свой особенный стиль, который называется его “почерком”, и этот почерк невозможно подделать, не вызвав подозрения на приеме. Немцы были заинтересованы сохранить этот канал связи как можно дольше, и потому предупредили голландца, что если он будет хитрить, то окажется в гестапо уже навсегда. В квартире сидел немецкий радист, прекрасно знакомый с почерком Лауверса, но Лауверс считал, что запросто сможет его оставить вне игры. Однако немцы знали все-таки больше, чем казалось, потому что как только голландец настроился на свою волну, Гискес ошарашил его одной-единственной, но убийственной фразой:

— И, разумеется, лейтенант Лауверс, не забудьте про свой “контрольный пропуск”!

Лауверс обомлел. Осведомленность абверовца означала только одно: предательство на самом высоком уровне, потому что от рядовых радистов про “контрольный пропуск” немцы узнать вряд ли смогли. Смешавшись, он пошел ва-банк:

— Ну конечно же, и “пропуск”… Но в нем нет ничего существенного — просто между группами я должен ставить “Step” вместо “Stop”, только и всего.

— Что-то все слишком просто! — не поверил Гискес. — Вы должны себе отдавать отчет в том, что с вами будет, если вы солгали.

На самом деле “пропуск” был совершенно иным: в случае, если все в порядке, Лауверсу следовало делать лишнюю паузу каждые шестнадцать знаков, однако разоблачить голландца на данном этапе немец не мог, потому что о свойстве “пропуска” знали только два человека на свете — Лауверс и радист, принимавший его радиограммы в Лондоне. Зато хитрый Гискес оказался готов и к такому повороту — он прекрасно понимал, что если Лауверс обманул его, то англичане дадут уклончивый ответ, попросят еще раз повторить передачу или что-то вроде этого. Каждый раз, когда “функшпиле” не удавалась, дело обстояло именно так. Радист понуро надел наушники и начал передавать подготовленный и зашифрованный Гискесом текст, из которого следовало, что последняя заброска парашютистов-диверсантов из Лондона прошла нормально. Он не воспользовался “пропуском” и приготовился к неизбежной расправе, но иначе поступить не мог — он не мог допустить, чтобы пострадали его товарищи по борьбе, которые только готовятся к заброске, полны надежд и планов и ни о чем не подозревают. Он был просто обязан предупредить их о грозящей опасности даже ценой собственной жизни!

После десятиминутной передачи Гискес подал знак опытному радисту-немцу, дежурившему рядом, и тот взял наушники, чтобы самому выслушать ответ. Гискес стоял рядом, поскрипывая сапогами, и наконец немецкий радист вскинул голову: Лондон отвечал. Эсэсовец начал записывать цифры, и закончив, протянул листок Гискесу:

— Отвечают, что все поняли, прием закончен.

У Лауверса помутнело в глазах. Англичане ответили так, словно они не заметили отсутствия “контрольного пропуска”. Неужели и на самом деле не заметили?!

Он ничего не мог понять, но решил продолжить свою собственную игру на следующем сеансе.

…Через три дня радиостанцию Лауверса перевезли из гаагской явочной квартиры в подвал резиденции Гискеса, где был оборудован специальный зал для контроля и передачи сообщений. На этот раз текст, сочиненный абверовскими дезинформаторами, был гораздо длиннее: наверняка в нем содержались данные о мифических перемещениях гитлеровских войск и сооружении несуществующих военных объектов, якобы добытые заброшенными накануне агентами. Через десять минут после окончания передачи из Лондона пришел четкий и ясный ответ, что всё поняли. Во второй части ответного послания содержались сведения о готовящейся заброске следующего агента. Лауверс похолодел — выходит, англичане и на этот раз не заметили отсутствия “контрольного пропуска”! Это было настолько невероятно, что не хотелось в это верить.

Но верить все же приходилось. На следующем сеансе радиосвязи англичане подтвердили намечающуюся выброску агента и установили день, час и место. Гискес, решив проверить надежность канала связи, предложил перенести место приземления агента на другую площадку. Но Лауверс наконец понял, что решив перехитрить немцев, он прежде всего перехитрил сам себя, и вдруг наотрез отказался работать дальше. Гискес не удивился этому демаршу отчаявшегося человека, но поступил с чисто эсэсовской расчетливостью — он сообщил Лауверсу о том, что жизни всех его товарищей, которые не пошли на сделку с абвером, теперь зависят только от голландца.

— Учтите следующее, лейтенант, — без тени всякого раздражения втолковывал он Лауверсу. — С вашей помощью, или без вашей помощи, но мы всё равно поймаем этого человека. Вам это прекрасно известно, и вы знаете наши возможности. Но я получил от главного командования заверение, что, пока вы участвуете в моей операции, ваши товарищи будут находиться здесь в моем личном распоряжении, а значит, в безопасности. В случае вашего отказа я буду вынужден передать их в гестапо. Вместе с вами.

…Через несколько дней Гискес поздравил Лауверса с хорошо выполненной работой и сообщил ему, что агент, присланный из Лондона, взят на месте приземления. Теперь голландец должен передать в Лондон, что агент прошел благополучно и запросить дальнейших инструкций. В этот день Лауверс решил действовать более решительно, чего бы это ему ни стоило. Он воспользовался тем обстоятельством, что радиопередачи не записывались на магнитофон, и когда контролирующий голландца офицер-радист на мгновение снял наушники, открытым текстом передал в эфир одно-единственное слово: “В-З-Я-Т”.

На удивление, это самоуправство сошло Лауверсу с рук. Хоть контролер и заметил, что его подопечный изменил порядок цифр, которые ему надлежало передать, но посчитал, что Лауверс просто сбился. Немец явно не понял по-английски: лишнее слово было погребено в куче цифр, и ему просто не пришло в голову, что радист мог передавать открытым текстом. Он приказал повторить передачу, и Лауверс, окрыленный первым успехом, повторил свое предупреждение Лондону.

На этот раз немец сразу заподозрил неладное и вырвал ключ из рук голландца.

— Вы спятили, Лауверс! — заорал он. — Что вы делаете?!

Но в этот момент на линию вышел Лондон:

“Не поняли. Повторите”.

— Вот видите, Лауверс, они не поняли. — недовольно проворчал немец, и Лауверс понял, что немец все же не уловил смысла переданных лишних знаков. — Давайте еще раз, но смотрите у меня!

Лауверс начал передавать текст в третий раз, и снова, делая вид, что ошибся, пустил в эфир сигнал “В-З-Я-Т”. Невероятно, но немец, не будучи идиотом, опять ничего не понял, приписав это усталости голландца. Пока ждали ответа, он выговаривал Лауверсу за небрежность в работе, и прервался только тогда, когда из Лондона пришел трижды повторенный ответ: “Вас понял!”.

…Через несколько дней англичане приступили к заброске на территорию Голландии десяти новых агентов — это были инструкторы и радисты для поддержки постоянной связи между группами во главе с видным деятелем голландского Сопротивления, бывшим профессором физики Утрехтского университета Георгом Ямбросом. Операция носила название “Северный полюс” и ее целью было внезапное нападение на все немецкие радиостанции и береговые батареи в Нидерландах. Нет нужды лишний раз объяснять, что все парашютисты попали прямо в руки гестапо на месте высадки — не ушел ни один. Захваченные радисты-голландцы вскоре очутились в резиденции абвера в Шевенингене, и ими занялся лично майор Гискес. Однако всех их вскорости пришлось отправить назад в гестапо — никто не хотел становиться предателем и все погибли впоследствии в концлагерях.

Для Лауверса известие о заброске диверсантов после его четкого и ясного предупреждения было как гром с ясного неба. Сначала он подумал, что англичане опять ничего не поняли, но потом к нему пришло страшное прозрение: в штабе УСО в Лондоне завелся предатель! Во время следующего сеанса, когда ему приказали передать сообщение, что диверсанты приступили к действию, Лауверс под видом проверки аппаратуры умудрился передать в Лондон короткое сообщение: “Работаю на джерри!”[226] Немцы, сидевшие в этот момент без наушников, ни о чем не догадались. Лауверс выжидал, и во время передачи он выбрал момент и передал снова: “Работаю на фрицев с 6-го марта!”. Англичане на это тотчас ответили: “Вас поняли. Ждите дальнейших указаний. Примите все меры предосторожности”.

Лауверс посчитал, что это должно означать: “Все поняли, продолжайте делать вид, будто все идет по-старому”.

Однако он жестоко ошибался.

…Все лето англичане продолжали засылать в Голландию своих агентов, которые с потрясающей легкостью становились добычей гестапо. В короткий срок голландское движение Сопротивления было дезорганизовано настолько, что не могло вести сколько-нибудь эффективной борьбы против оккупантов. В качестве особых заслуг Гискес не допустил отправки Лауверса в Маутхаузен, куда в конце концов были вывезены и где были казнены или умерли от лишений все агенты, не пожелавшие сотрудничать с немцами, а оставил его в голландской тюрьме, где положение заключенных было получше, нежели в концлагерях. Но напрасно Лауверс убеждал других заключенных тюрьмы Гаарен в том, что он не предатель и, сохранив свой “контрольный пропуск”, неоднократно предупреждал англичан о провале. В то же время нашлись и такие, которые верили в невиновность Лауверса, потому что очутились в аналогичном положении. Они-то и раскрыли радисту глаза на одно очень неприглядное соображение: версия об немецком шпионе в английском штабе — всего лишь версия, не выдерживающая никакой критики, а на самом деле англичане намеренно уничтожают кадры голландской агентуры, с какой целью — это уже другой вопрос, но то, что голландцы приносятся в жертву какому-то глобальному британскому плану, это факт.

Глава 3. Показания, размышления и обвинения

…После заседания комиссии в 1947 году судья Донкер, вооруженный открывшимися в результате предварительного следствия фактами, отправился в Лондон с намерением опросить бывших начальников УСО и “Интеллидженс сервис” и просмотреть архивы голландской секции. Однако выяснилось, что сразу же после войны здание штаба УСО на Бейкер-стрит сгорело: по официальному заявлению, пожар возник “в результате небрежности”. Часть досье все же удалось тогда спасти, но по несчастливому стечению обстоятельств документы, которые могли пролить хотя бы какой-нибудь свет на интересующую Донкера проблему пропали. Самое интересное заключалось в том, что пропали абсолютно ВСЕ документы по интересующей голландцев теме. Не осталось ни одного даже самого захудалого листочка, а уж о копиях радиограмм Лауверса с предупреждениями и записках, которые удалось переслать на волю из тюрьмы Гаарен незадолго до смерти другим заключенным — и речи не было.

Тем временем на свет всплыли еще некоторые обстоятельства этого темного дела, и на этот раз достоянием гласности стал рассказ еще одной жертвы затеянной майором Гискесом “функшпиле” — это была Беатриса Тервиндт, сброшенная с парашютом в окрестностях Гааги в ночь с 14 на 15 февраля 1943 года. Она также, как и другие, была схвачена гестаповцами в момент приземления, и прошла все круги ада, но все же выдержала и допросы, и пытки, выжила и после войны стала национальной героиней Голландии. Беатриса поведала судье Донкеру о том, что вечером 14 февраля на английском аэродроме накануне заброски, перед самой посадкой в самолет, капитан Роберт Нивс, выдавший ей фальшивые документы и прочее снаряжение, сказал ей такие слова: “Берегите себя, Беатрис… Не попадитесь им, как другие!”

Тогда отважная диверсантка не придала значения этим словам — она была возбуждена предстоящим заданием, но на следующий день в гестапо, она вспомнила их со всей отчетливостью. И она поняла то, о чем впоследствии столько твердили Дурлейн, Лауверс и некоторые другие агенты, чудом избежавшие смерти — по крайней мере один британский офицер Управления специальных операций знал об “игре”, этот офицер прекрасно был осведомлен о судьбе ранее заброшенных агентов. Возникал интересный опрос: был ли Роберт Нивс предателем?

Донкер снова обратился к англичанам с требованием представить комиссии Роберта Нивса, бывшего начальника Беатрисы Тервиндт. Однако руководство “Интеллидженс сервис” отказало Донкеру по той простой причине, что якобы капитан Нивс в данный момент выполняет важное задание. Через некоторое время стало известно, что Нивс скоропостижно скончался, но обстоятельства его смерти наводили на мысль, что тут не все чисто. Тогда Донкер решил взяться за майора де Граафа, спасшего несчастного Лауверса от позора тюрьмы, однако и тут голландского судью ждало разочарование: бывший главный инструктор УСО, которому о махинациях англичан могло быть известно очень многое…бесследно исчез. Таким образом все нити, до которых дотрагивался Донкер, обрывались в самый неподходящий для расследования момент.

…Новые сведения по интересующему судью вопросу поступили из Франции. Бывший участник французского Сопротивления, некий Гарольд Барденс, написал Донкеру письмо, в котором утверждал, что голландские патриоты были не единственными, кого англичане обрекли на смерть в фашистских концлагерях в угоду своим собственным интересам. В доказательство он рассказал историю гибели французской диверсионной группы, заброшенной зимой 1944 года в район Парижа для координации действий партизанских отрядов в преддверии ожидающегося вторжения на континент союзных сил. Барденс во время войны был законспирированным агентом “Свободной Франции” де Голля, не имевшей с английским Управлением специальных операций ничего общего, некоторое время работал в немецкой комендатуре Парижа, и не имея возможности помочь попавшим в беду соотечественникам, тем не менее знал о судьбе каждого практически до мелочей. Вот эта история.

Вечером 29 февраля 1944 года вблизи одного из пригородов французской столицы с английского бомбардировщика была сброшена с парашютами диверсионная группа в составе трех человек во главе с майором Пьером Ансельмом. Немцы ждали этого визита, потому что сами выбрали место и время, использовав захваченных ранее агентов, которые должны были подготовить условия для этой высадки. Начальник парижского гестапо штурбанфюрер СС Отто Кифер давно вел свою радиоигру с ничего, по его мнению, не подозревавшими англичанами по другую сторону Ла Манша, и потому все операции УСО в районе Парижа находились под его жестким контролем. В ту злополучную для группы майора Ансельма ночь их также “встречали” и некоторые высшие чины оккупационной администрации в лице начальника службы безопасности Франции генерала СС Теодора Оберга и шефа СД[227] штандартенфюрера[228] Вилли Кнохена, приглашенные Кифером на этот, как он выразился, “торжественный прием в честь прибытия очень важного офицера британской военной разведки”.

Весь район был заранее оцеплен войсками СС, и потому никаких “накладок” не предвиделось. Ровно в назначенное время (22.45) в ночном небе послышался звук моторов английского самолета, и вскоре парашютисты и сброшенные вместе с ними контейнеры с радиопередатчиками, батареями и оружием были “радушно” встречены эсэсовцами. Майор Ансельм, лейтенант Лайонел Ли и радистка Мадлен Даммерминт и глазом не успели моргнуть, как очутились в гестапо и были подвергнуты жесткому допросу. Барденсу удалось разузнать, что французы не пожелали сотрудничать с немцами, продолжив их “радиоигру” с англичанами, за что были отправлены в один из концлагерей и там казнены. С помощью других “подставных” радистов немцы сообщили в Лондон, что майор Ансельм при приземлении был ранен и скончался от полученных ран, а Ли и Даммерминт погибли позже. Поверили англичане, или нет, но до самого вторжения союзных войск в Нормандию в начале июня 1944 года, они продолжали сбрасывать в указанных местах агентов, оружие и снаряжение, словно ни о чем и не подозревали.

Однако самое интересное Барденс оставил Донкеру на “закуску”. Перед взятием парижского отделения абвера (располагавшегося в отеле “Лютеция”) во время освободительного восстания при штурме Парижа союзниками в августе того же года, подпольщикам удалось захватить некоторые бумаги из развороченного снарядом сейфа, стоявшего в кабинете шефа абвера Йозефа Райле. Один из попавших в руки партизан документов свидетельствовал о том, что не гестапо, оказывается, водило за нос англичан все эти годы, а совсем наоборот. Райле доносил своему начальству, что в 1943-44 годах выловил почти всех диверсантов-террористов УСО, тогда как кадры более опасного подполья “Свободная Франция” остались практически нетронутыми. В этом он обвинял шефа парижского отделения гестапо Отто Кифера, который, желая спасти свою шкуру в преддверии скорого крушения рейха, вел какие-то закулисные игры с заседающим в Лондоне признанным большинством французов лидером “Свободной Франции” генералом Шарлем де Голлем!

Этому документу верить было не обязательно, но на кое-какие размышления он все же наводил. Барденс почему-то был уверен в том, что французских агентов УСО сдавали эсэсовцам…сами французы, которым не по нраву были перспективы борьбы с оккупантами по английскому сценарию. Как известно, де Голль всегда испытывал к англичанам плохо скрываемую ненависть и пошел на сотрудничество с ними только под давлением обстоятельств. Но он всегда был против не только вмешательства англичан в дела французского Сопротивления, но и вообще против подрывной деятельности, считая, что диверсии в немецких тылах могли привести к репрессиям против мирного населения и настроить народ против “Свободной Франции”. Он запрещал французам идти на службу в УСО, а непослушных объявлял предателями, из-за чего у него с Черчиллем, жаждавшим, как известно, “поджечь Европу изнутри” любой ценой, на этой почве постоянно возникали серьезные разногласия и даже скандалы. Однако полностью подчинить де Голля Черчилль был не в состоянии — угроза вторжения на Британские острова гитлеровских полчищ в 1940-41 годах не позволяла ему пренебрегать помощью любых союзников, а в случае прямого конфликта с де Голлем он рисковал окончательно восстановить против себя не только французов, но и все другие европейские народы, которые пострадали от недальновидной политики его предшественника Чемберлена — поляков, чехов, норвежцев, бельгийцев и многих других. Естественно, тайная, но жестокая борьба между этими двумя лидерами велась всегда, и в предположении Барденса, что де Голль в пику англичанам (ну и конечно же, в практических целях) наладил тайные связи с гестапо, нет ничего невероятного. Барденс утверждал, что планомерное уничтожение кадров УСО — именно де Голля рук дело.

Но как бы не была “прекрасна” версия Барденса, она так и осталась только лишь версией: по свидетельству бывшего подпольщика, все документы у повстанцев тогда же отобрали рыскавшие повсюду американцы, и где эти документы делись потом — одному Богу известно. Судья Донкер прекрасно знал, что получить от американцев что-либо незаконно присвоенное ими также невозможно, как и у алчного ростовщика — просроченный заклад. Судью письмо француза не могло заинтересовать еще и по той простой причине, что оно не объясняло провалов именно голландской агентуры УСО — какие бы интриги не разводил во время войны де Голль вокруг французских дел, к голландскому Сопротивлению он не имел совсем никакого отношения, и не имел в нем совсем никаких интересов. В голландском Сопротивлении полностью заправляли англичане, значит с них прежде всего и надо было начинать.

Однако ни судье Донкеру, ни кому бы то ни было еще так и не посчастливилось призвать англичан к законному ответу. Вскоре он умер от старости, а достойных последователей у него не нашлось. Дабы раз и навсегда оградить себя от дальнейших обвинений, английское правительство направило голландской комиссии официальный ответ, в котором присутствовали такие слова:

“Английский народ считал бы для себя позором подобный образ действий, и потому память о погибших в этой войне не может быть омрачена столь необоснованными заявлениями безответственных лиц”.

Таким образом тайна “Английской игры” в конце концов стала законным достоянием исключительно пронырливых журналистов и предприимчивых фальсификаторов. С каждым годом становилось все меньше и меньше участников тех драматических событий, не скрывавшихся от внимания прессы по темным углам, но по большей части это были люди, не обладавшие сколько-нибудь ценной информацией. Чуть ли не единственным, кто на самом деле мог знать что-то стоящее и не скрывавшийся от газетчиков и историков, был самый главный персонаж этой темной истории, бывший шеф голландской секции абвера Герман Гискес. Счастливо избежав наказания после падения “тысячелетнего” рейха, Гискес вплоть до конца 70-х годов со всеми удобствами проживал в небольшом живописном городке Штарнберг возле Мюнхена, и всем, кто интересовался у него подробностями того давнего дела, твердил одно и то же:

— Я был джентльменом до самого конца, и на моих руках нет крови голландских патриотов. Но шпионы есть шпионы, как их не назови, и нам приходилось передавать этих людей в гестапо. А что насчет “английской игры”, то никакого секрета тут нет — это была законно моя игра, я обманул англичан, и вел их на поводке до самого конца…

…Как мне это удалось? Да очень просто. В 1941 году я организовал мнимую группу Сопротивления и связывался с Лондоном. Оттуда моим лжеподпольщикам самолетами отправляли взрывчатку, оружие, продукты питания…

…Особенно удачной для меня была акция “Северный Полюс” — одних только винтовок во время ее проведения было получено из Англии свыше 50 тысяч. Английские самолеты 200 раз прилетали на “свидание” с моими агентами. Кроме того, британская разведка настолько уверовала в существование мифической организации Сопротивления, что сбросила ей “в помощь” 52 своих парашютиста. А сколько тонн бомб они истратили зря, прилетая бомбить указанные мною “важные цели”! Это было славное время, и все закончилось в начале 1944 года, когда из тюрьмы сбежали два агента, предупредившие свое руководство”.

Упоминая про двух беглецов, Гискес имел в виду Уббинка и Дурлейна, которым на удивление легко удалось покинуть не только очень хорошо охраняемую тюрьму Гаарен в Гааге, но и Голландию вообще. А если учесть, что в поисках спасения они пересекли чуть ли не половину оккупированной нацистами Европы, посетив по дороге Брюссель и Париж, в которых они могли попасться в лапы гестапо гораздо скорее, нежели где-либо, то это выглядит даже подозрительно. Сохранились документы, из которых прекрасно видно, какие значительные силы были брошены на поимку двух беглецов — как только пропажа была обнаружена (а она была обнаружена буквально через час), была поднята на ноги вся полиция Нидерландов, отряды полевой жандармерии и пограничные части приступили к розыску не мешкая. Сюда нужно добавить еще целую армию филеров и полное отсутствие конспиративных точек, на которых беглецы могли бы укрыться — все известные им явки были разгромлены еще в самом начале немецкой оккупации. По всей территории Голландии, Бельгии и Франции были расклеены афиши с фотографиями Дурлейна и Уббинка и предложением вознаграждения за сведения от них: головы беглецов были оценены в 500 флоринов за сведения о каждом и по 5000 за поимку — целое состояние на то время, и трудно предположить, чтобы в охоте на таких ценных британских агентов не поучаствовала хотя бы часть населения Голландии, которая ни о каком патриотизме и не помышляла.

Заявление Питера Дурлейна о неправомочном содержании его и Уббинка в английской тюрьме после возвращения из Голландии в свете вышеизложенного не выглядит сколько-нибудь убедительно. Было бы подозрительным, если бы англичане этого не сделали — разве мог кто-то в те “темные” времена поручиться за беглецов в том, что они не были перевербованы немцами и прибыли в Англию не с ответным заданием? Естественно, поручиться в этом не мог никто — и не такое тогда бывало. Другое дело — убого сделанные документы, но и тут не все так просто, как кажется.

Глава 4. История с "негодными" паспортами

Профессор Кембриджского университета Джеймс Малей, который с началом войны был привлечен к работе в английской разведке в качестве консультанта по агентурной работе в так называемом отделе “Д” (тайные операции), а с осени 1940 года, сразу же после образования УСО, занимался подготовкой документов для забрасывавшихся в оккупированную Европу агентов, в 1962 году выпустил в свет книгу своих мемуаров под названием “Тайные операции”. В этой книге помимо сведений, не представлявших сколько-нибудь серьезного интереса для специалистов в виду их полного освещения другими мемуаристами-разведчиками в предыдущие времена, порой все же проскальзывают некоторые факты, которые при соединении их с другими сведениями, взятыми из иных источников, могут навести на некоторые интересные мысли. Так, в разделе, описывающем работу датской секции УСО, Малей рассказывает, как производились экипировка и инструктаж забрасываемых в оккупированную гитлеровцами Данию агентов.

“…Дания — своеобразная страна. — повествует Малей. — Сами датчане относят себя к скандинавам, но очень сильные исторические связи с Германией и вполне обоснованная неприязнь к англичанам толкнули эту нацию на прочный духовный союз с пруссаками и австрийцами. Во время войны датское Сопротивление на 90 % состояло из коммунистов, социалистов и прочих послушных Сталину элементов, с которыми Черчилль не хотел иметь никаких дел, и потому в подборе агентуры для спецопераций на датской территории приходилось проявлять изрядную долю изворотливости.

Так, большинство “датчан” приходилось “создавать” из англичан, скандинавов и немцев, которые досконально знали датский язык. Инструктором датской секции УСО был бывший комиссар копенгагенской уголовной полиции Нильс Конгенс, исключительно компетентный и информированный человек, отдавший все силы и даже жизнь освобождению своей родины — он умер в возрасте 65 лет 5 мая 1945 года, в тот самый день, когда английский десант высадился в столице Дании Копенгагене.

…Конгенс бежал из Дании в Англию летом 1940-го, вскоре после захвата страны немцами, и почти сразу же был привлечен к работе в британской разведке, а в последствии — в Управлении специальных операций, у которого имелось еще одно, неофициальное название — “Факел”. Используя созданную им в Копенгагене еще до войны сеть информаторов, Конгенс получал самую свежую информацию о жизни в оккупированной Дании практически в любое время суток и использовал эту информацию для подготовки своих агентов весьма продуктивно. Обладая поистине энциклопедическими познаниями по всем вопросам, которых может коснуться жизнь забрасываемого агента — передвижение, комендантский час, порядок регистрации в полиции, работа, продовольственные нормы и так далее — Конгенс добился того, что раскрываемость его агентов в сравнении с другими секциями (французской, голландской, норвежской и других) была ничтожной, и в немалой степени это обуславливалось тем, что деятельность опекаемой им агентуры не пересекалась с деятельностью датского Сопротивления, руководимого коммунистами и насквозь профильтрованного гестаповскими информаторами.

…Но одним из самых примечательных в работе Конгенса был тот факт, что он почти никогда не снабжал своих агентов фальшивыми документами — у него всегда было под рукой достаточное количество настоящих паспортов и всевозможных пропусков, которые ему, несмотря на значительные трудности, весьма оперативно доставляли прямо из Дании. Где-то в середине 1941 года (примерно 3 или 4 июля, почти сразу же после нападения Германии на СССР) Конгенс информировал руководство МИ-6 о том, что у него имеется значительное количество подлинных паспортов и пропусков, действительных в некоторых других оккупированных гитлеровцами европейских странах — Франции, Бельгии, Голландии, Норвегии, Польше, Чехословакии и Греции. Эти документы тут же были распределены по секциям УСО, и были полностью использованы для успешной работы агентов. Достаточно сказать, что успех покушения на имперского протектора Богемии и Моравии Рейнхарда Гейдриха в июне 1942 года был обеспечен прежде всего наличием у чешских диверсантов-террористов всех необходимых для свободного передвижения по оккупированной территории документов, предоставленных именно Конгенсом. То же самое можно сказать и практически про все операции, предпринимавшиеся УСО в Европе — от подлинности документа зависело больше половины успеха, потому что у гитлеровских контрразведчиков был поразительный нюх на фальшивку…”

Имени Джеймса Малея мы не найдем в списке лиц, давших свои показания голландской парламентской комиссии в 1947 году, в записях, сделанных судьей Донкером по расследованию деятельности голландской секции УСО во время войны, нет никаких упоминаний о снабжении забрасываемой агентуры в Голландию подлинными паспортами. Даже англичане, направившие комиссии свой официальный ответ, не попытались защититься этим весьма красноречивым фактом, из чего можно заключить, что Малей в отношении подлинных документов все придумал. Но сведения, предоставленные им, самым непосредственным образом подтверждаются другим источником — капитаном Виллемом ван Хаутемом, бывшим архитектором, участником голландского Сопротивления и агентом УСО, заброшенным в Голландию в мае 1942 года с целью взорвать завод по изготовлению автозапчастей, расположенный на самой границе с Германией. Ван Хаутем также оставил после себя мемуары, которые назывались “В мире теней” и вышли в Амстердаме в 1975 году, и в отличие от сочинений своего английского коллеги, в них содержится информация, за подлинность которой голландский патриот отвечает своей репутацией хотя бы перед собственными согражданами — звание национального героя страны, за независимость которой боролся не щадя своей жизни, все-таки хоть как-то должно обязывать не разбрасываться безответственными заявлениями.

“…Я приехал в Хелмонд с утренним поездом. — повествует ван Хаутем в главе, описывавшей операцию по уничтожению завода автозапчастей весной 1942 года. — Все вагоны первого и второго класса были забиты немецкими солдатами и офицерами, которые шумной толпой текли в здание вокзала. Для голландцев был оставлен узенький боковой выход с перрона, зажатый железной оградой. Пройдя контроль, я вышел на площадь и облегченно вздохнул. Испуганные люди торопятся поскорее разойтись. Я стараюсь держать свой чемоданчик с рацией так, чтобы он выглядел таким же легким, как и у других, и не вызывал никаких подозрений. Но не так-то это просто, если он весит не меньше шестнадцати фунтов!

Потоптавшись на площади, я не мог решить, что лучше — идти ли искать какой-нибудь попутный грузовичок с окрестной фермы или просто отшагать 15 километров до явки. Внезапно ко мне направляются двое в штатском. Первая мысль: бежать! Рвануться с площади и затеряться в лабиринте переулков! Однако я пересиливаю себя и остаюсь на месте. Двое подходят вплотную.

— Документы. — требует один, пока другой лениво хлопает меня по груди, животу, бедрам.

Я как можно спокойнее ставлю чемоданчик у ног и достаю из внутреннего кармана бумажник. Сначала я вытаскиваю удостоверение инспектора продовольственного контроля и справку из оберфельдкомендатуры.

— Могу предъявить и другие. — многозначительно роняю я. — Не тех, господа, ловите…

Шпик рассматривает документы, он чуть ли не обнюхивает их, рассматривая на свет и поворачивая так и эдак, и по его манипуляциям я могу заключить, что это профессионал, а не простая ищейка или станционный контролер.

— Все в порядке. — шпик нехотя возвращает документы и криво улыбается. — Если едете в Дёрне, советую поспешить к мэрии. Оттуда скоро пойдет машина.

И я остаюсь на площади в одиночестве. Подлинные документы спасли мне жизнь — я представляю, чтобы со мной стало, если бы этот шпик заподозрил бы хоть что-то неладное… Но мне следовало поспешить. Я снова огляделся и направился к мэрии”.

Если все же заподозрить ван Хаутема, как и Малея, в подтасовке фактов, касающихся выдаваемых агентам документов в угоду каким-то только им известным соображениям, и принять версию о том, что забрасываемые в тыл врага агенты-патриоты были настолько тупы, что не видели, в какую сторону на выдаваемых им паспортах, смотрел лев, то тогда придется констатировать тот факт, что англичане поступали со своими чересчур доверчивыми союзниками с таким отъявленным цинизмом, какой был не свойственен даже беспринципным эсэсовцам или сталинским чекистам. Однако образцы всех документов, якобы “изготовленных дилетантами” в Лондоне и также якобы выданных забрасываемым агентам, и приобщенные впоследствии к материалам голландской комиссии 1947 года, были предоставлены этой комиссии самой заинтересованной в этом деле стороной — немцами. Англичане так и не признали “голландские паспорта, на большинстве которых лев на гербе смотрел не в ту сторону” произведениями своих мастеров, и потому в этом вопросе мы можем полагаться только на честное слово бывших эсэсовских палачей и изворотливых специалистов абвера, которые, конечно же, не предоставили никаких убедительных доказательств, что эти “дилетантские фальшивки” не были изготовлены в секретных лабораториях ведомства продажного адмирала Канариса, чтобы дискредитировать профессионализм своих конкурентов-англичан из “Сикрет интеллидженс сервис”. Тоже самое относится и к “вышедшим из обращения” флоринам и пилюлям с цианистым калием “с просроченным сроком хранения”.

Глава 5. Ищите женщину

Итак, рассмотрев “мнения некоторых сторон”, которые в послевоенном разбирательстве “дела о подставах” преследовали каждая свои интересы, мы смело можем прийти к неутешительному выводу, что дело это настолько тёмное, насколько может быть тёмным дело шестидесятилетней давности, в котором были замешаны не менее как политические интересы сил, неподвластных критике всяких правдолюбцев. Как известно, “лес рубят — щепки летят”, и потому мы сейчас только и можем то, что строить всякие догадки относительно того, насколько были оправданы мучения людей, пущенных в мясорубку войны и выглядящих ныне невинными жертвами. Мысли о страшной ошибке, якобы допущенной лучшей в мире британской разведкой, почему-то не идут в голову, не хочется также думать о том, что “голландские мученики” стали жертвами какой-то “внутриведомственной разборки”…

Но в чем же тогда скрыт секрет такого грандиозного провала, и был ли этот провал вообще? Может это и на самом деле была часть хитроумно задуманного английскими спецслужбами (а то и самим Черчиллем) плана, блестящие результаты которого и поныне скрыты от нас мраком прошедших десятилетий? Среди разведчиков (не мемуаристов) имеет хождение идеальная по стилистике поговорка: “Для того, чтобы быть успешной, разведка ни в коем случае не должна раскрывать свои тайны”. Скорее всего, результаты “Английской игры” были настолько блестящими для английской разведки, что раскрытие их хоть в какой-то степени означало бы удар не только по самой разведке, но и по политике англичан на долгие годы и десятилетия, а может быть даже столетия.

Но есть исследователи, которые оценивают результаты этой гипотетической операции англичан куда скромнее, делая выводы исключительно из рассмотрения выгод, которые получила Британская империя после войны, или отсутствия таковых. По твердому убеждению таких, гордые британцы вышли из этой войны хоть и непобежденными, но основательно обобранными своими самыми ближайшими родственниками — американцами. Существует мнение, что примкни Англия в самый начальный период войны к гитлеровской Германии, то она бы “выглядела” куда более “счастливой”, чем после “пирровой победы” над ней. Однако это только мнение, основанное исключительно на теоретических выкладках, хотя для некоторых оно выглядит особенно заманчиво, и с удивлением можно узнать, что существует другое, прямо-таки противоположное мнение — лишившись своей огромной империи после войны, Британия только выиграла, скинув с плеч давно надоевшую ей обузу и переложив на американцев бремя забот по наведению “нового мирового порядка”…

Не секрет, что после войны англичане стали жить лучше и спокойней, чем до нее, чего нельзя сказать про американцев (в сравнении с англичанами, разумеется). И потому, предвидя такой поворот событий, наиболее дальновидные английские политики (исключая “простодушного хитрюгу” Черчилля), вступив в сговор с собственной разведкой, сделали все, чтобы одурачить американцев по-крупному — одним из элементов этой стратегии и явилась пресловутая “Английская игра”. Круг, как видим, замыкается, однако самого главного мы так и не узнали — каков же смысл этой самой “игры”, не говоря уже о ее целях и результатах?

Однако существует еще одна группа людей, представители которой вовсе не усматривают в этом деле происков каких-то политических сил или столкновения интересов каких-либо разведок.

“…Истина должна быть проста, как выеденное яйцо, — утверждает голландский журналист Петер Ван дер Хаген, — и не имеет ничего общего ни с распространенными версиями, ни с теми, которые только еще вертятся на кончике языка и пера всяких “специалистов по шпионским делам”. В свое время я хорошо был знаком с некоторыми английскими и немецкими контрразведчиками, участниками тех событий, и все они утверждают, что по большому счету “Английская игра” не имела абсолютно никакого практического смысла как ни для англичан, так и ни для немцев. Речь может идти только о каких-то личных проблемах, которыми могли быть одержимы те или иные руководители УСО с английской стороны, и абвера с германской, а в таких делах, как правило, никакие документы не фигурируют, не составляют исключения также возможные устные намёки и предположения. Загадка “Английской игры” состоит не в том, что до сих пор неясны ее результаты, а в том, что после нее не осталось даже сплетен, которые обычно крутятся вокруг таких громких дел. Вряд ли всерьез можно принимать почти официальное “открытие” некоторых наиболее компетентных историков, что почти сотня великолепно обученных и фанатически настроенных голландских диверсантов была принесена в жертву предотвращения возможного вторжения немцев в Англию в 1942 году — если это сплетня, то весьма глупая. Ее “запуск” только подтверждает то соображение, что британская разведка как таковая к этому делу никакого отношения не имела”.

Более определенно по этому поводу пишет бывший английский разведчик Роберт Уолкер, автор вышедшей в 1981 году книги “Тайные операции СИС: мифы и реальность”:

“Я уверен в том, что Герман Гискес был совершенно искренен в своих утверждениях, что якобы он в течение столь длительного времени водил за нос английскую разведку. На тупицу он не похож, а только тупица мог бы хоть на мгновение поверить в то, что английскую разведку можно дернуть за нос более одного раза, а тут речь идет о ГОДАХ! Это была игра, в которые англичане так любят ввязываться с намерением одурачить партнеров, но в данном случае они оказались одураченными сами. В чем же дело? А дело в том, что Гискес вел свою ЛИЧНУЮ игру, в суть которой не были посвящены ни его начальство, ни его подчиненные. Обычно в таких случаях говорят “Ищите женщину!”

Если последовать совету Уолкера, то начинать тут надо именно с самого шефа германской разведки в Голландии Гискеса. Гискес, как известно, пережил крушение “тысячелетнего” рейха весьма безболезненно, к суду над военными преступниками не привлекался за отсутствием в его деятельности на службе в разведке каких-либо следов какого-либо преступления, и после войны переселился с семьей в Баварию. Занимая столь высокую должность при нацистах, Гискес не мог себе позволить даже роскошной квартиры, но после войны он купил обширное поместье в окрестностях Мюнхена и зажил как сказочно разбогатевший на внезапно найденной в его землях нефти помещик средней руки. Когда четверть века спустя Гискес умер от старости, наследники разделили богатство своего папаши, которое кроме всего включало в себя с десяток прибыльных фирм по производству радиооборудования и несколько первоклассных отелей на самых лучших курортах мира. Как видно, послевоенное правительство Западной Германии не волновали источники такого внезапного богатства бывшего нациста, по крайней мере никаких документов по этому поводу не отыскано до сих пор. А на самом деле, откуда у бывшего разведчика проигравшей войну страны объявилось такое богатство, если только отбросить банальную версию о наследстве умерших богатых родственников, которых у Германа Гискеса не было?

Ответ один — он его отнял во время войны у какого-то слишком прижимистого богатого голландца.

Или даже нашел старинный клад, что в его тогдашнем положении было практически одно и то же.

Однако у первого пункта этой версии имеется один существенный изъян — после войны голландскими службами, призванными разобраться в том, что же происходило в Голландии во время оккупации, не было выявлено ни одного незарегистрированного случая отъема оккупантами имущества у голландских или иных граждан на территории страны, а также не было выявлено ни одного случая таинственного исчезновения такого богатства по неизвестным причинам — Голландия страна маленькая, можно сказать, что каждый житель на виду, а тем более состоятельный. Со вторым пунктом разобраться гораздо легче, потому что теоретически найти богатый клад может любой человек, а особенно в те смутные времена и такой чересчур информированный специалист, как Гискес. Вот эту версию нам не следовало бы сбрасывать со счетов ни в коем случае, остается только понять, какое отношение к этому имела так широко разрекламированная послевоенными средствами массовой информации “Английская игра”, которой Герман Гискес отдал, без всякого преувеличения, самые лучшие два года своей жизни?

Глава 6. Ограбления на Ривьере

Перед вами — не история сказочного богатства бывшего гитлеровского разведчика Германа Гискеса, который официально не был уличен в преступной деятельности во время войны и потому после тщательной проверки избежал какого то ни было наказания и уединился в купленном “по дешевке” имении Штарнберг под Мюнхеном. Перед вами — продолжение истории все той же “Английской игры”, вокруг которой послевоенными историками и журналистами было сломано впустую столько копий. Однако с этого самого момента эта история переходит в несколько иную плоскость, далекую от всяких политических и военных игр правительств противоборствующих во второй мировой войне стран или даже глав секретных служб. Впрочем, все по-порядку.

Итак, рассматривая личность бывшего шефа голландского отделения абвера Германа Гискеса, можно констатировать тот факт, что послевоенное его существование отнюдь не было замкнутым — остались самые разнообразные письменные и устные свидетельства, освещающие деятельность этого новоявленного немецкого магната с разных сторон. И источник, питающий наш интерес к Гискесу, по большей части будет состоять именно из этих свидетельств. В дни войны, когда за дипломатическими кулисами генералы вермахта (отдельно от высшей нацистской элиты) искали пути к выходу из военного тупика, в одном из проектов, врученных через длинную цепь посредников английскому правительству в мае 1942 года, содержалось следующее предложение: после того, как будет заключен сепаратный мир между Германией и западными державами, в Европе создается своеобразная “федерация” Германии и ряда других стран, а немецкая армия не ликвидируется, а включается в так называемую “армию Соединенных Штатов Европы”. Как известно, с аналогичным предложением в свое время выступал и Черчилль, который не потерпел бы никаких конкурентов на вершине гегемонии в этой “новой” Европе, но немцы уже в том году прекрасно понимали, что после окончания войны в Европе “бал править” будет вовсе не “общипанная” Британия, а заокеанская Америка, и потому особого согласия англичан им не требовалось — важен был сам факт предложения переговоров. И сохранились некоторые слухи, что шеф абвера Канарис, желая обезопасить себя от возможного провала, поручил столь щекотливое дело именно своему самому верному подручному Гискесу. И хотя слухи — это не документы, по которым со всей определенностью можно было бы судить о процессах, происходивших внутри германской армейской разведки, но сбрасывать со счетов их также не стоит, потому что иных свидетельств у нас попросту нет, да и кандидатура Германа Гискеса не так уж и плоха. Этот человек в конце концов вышел сухим из чересчур грязного нацистского болота, занимая пост, который даже теоретически мог привести его к нюрнбергской виселице в 1946-м, но он весьма осмотрительно не сделал тех ошибок, которые умудрились сделать его менее дальновидные многочисленные коллеги, а это может говорить только об одном — шеф голландского отделения германской военной разведки прекрасно знал, что рано или поздно ему придется отчитываться за свою деятельность перед нынешними своими врагами — англичанами, американцами и прочими.

В свете этого соображения с потрясающей легкостью можно заключить, что Герман Гискес не собирался дурить англичан в угоду своему начальству — куда проще было “не высовываться” до самого конца войны, тем более что его непосредственный шеф — адмирал Канарис — сам работал на британскую разведку, и об этом одно из его самых доверенных лиц не могло хотя бы не догадываться.

Однако Гискес провернул одну из самых значительных операций в истории германской разведки, и даже самому Канарису, возможно, было невдомек, для кого это ретивый майор так старается, рискуя навлечь на себя гнев злопамятных англичан после войны. А между тем ларчик можно открыть довольно просто, стоит подобрать к нему нужные ключи. И одним из таких ключей является следующее соображение: хитрый немец просто-напросто зарабатывал свое первое крупное состояние, которое сделало его новоявленным графом Монте-Кристо в голодные послевоенные годы и обеспечило его потомков на вечные времена. Ради этого стоило рискнуть, и сообразительный разведчик рискнул — рискнул жизнями сорока восьми голландских патриотов, для многих из которых стремление гитлеровца к личной наживе обернулось неизбежной смертью, а для выживших — страшными нравственными мучениями на всю оставшуюся жизнь.

И тем не менее соображения — это всего лишь соображения, ничего материального, так сказать. Поэтому нам как можно скорее следует перейти к следующей части нашего повествования, которая основывается на вполне конкретных источниках, и хоть эти источники также нуждаются в тщательной проверке, но ничего другого под рукой у нас опять-таки не имеется. К тому же вся популярная история (то есть предназначенная для массового потребления) по большей части основывается на источниках гораздо более сомнительных, так что выбирая чему верить, не следует забывать, что все в этом мире относительно. Истины меняются, но тенденции остаются. В данном случае под определением “тенденции” следует понимать законы, по которым развиваются формирующие видимый мир процессы, и поэтому за неимением подходящих (то есть вызывающих, в данном случае, доверие) источников вполне закономерно подыскать достойную этим несуществующим источникам замену — так восстанавливают разрушенные мосты, например, заменяя обрушившиеся секции временными (до лучших времен) суррогатами. Одним из таких суррогатов, способных нас вывести в итоге к истокам истины, является книга голландского писателя Гуго Ван дер Хорна “Голландская сыскная служба”, вышедшая в Амстердаме в 1937 году в массовой “карманной” серии издательства “Нидкрант”.

“…Ограбления на Ривьере[229] вошли в историю краж ювелирных изделий как настоящая легенда. Шайка, состоявшая по многим признакам сплошь из гроссмейстеров воровской профессии, в один вечер нанесла удар одновременно в нескольких местах. По-видимому, грабители заранее тщательно изучили правила хранения драгоценностей в сейфах крупных отелей. Эти правила полностью исключали возможность незаметно взломать сейфы, и воры сразу же отказались от такого традиционного метода. Был разработан чрезвычайно ловкий план, и он имел полный успех”.

Речь идет об ограблении 1926 года, известного в истории криминалистики как “ограбления на Ривьере”. Это ограбление весьма переполошило не только французскую полицию, но и полицию многих соседних с ней стран. Еще бы — количество похищенного, а также наглость, с какой действовали налетчики, не позволяли думать, что дело ограничится одной только Ривьерой…

“…Грабители приурочили свою операцию к окончанию масленичного карнавала. Пока гостиничные служащие — по двое в каждом отеле — принимали от гостей в специальном помещении футляры и шкатулки с драгоценностями, преступники ждали своего часа. И вот, когда все сданные вещи были уже спрятаны в сейф и оба хранителя собрались уходить, поспешно появилась еще одна элегантно одетая пара…

Дальнейшая процедура была очень проста и всюду одинакова. Господин, сопровождающий даму, принес глубочайшие извинения за столь поздний приход и выразил надежду, что его жена все-таки еще успеет сдать свои драгоценности. Служащие, узнав в посетителях гостей, проживающих в этом отеле, не стали возражать и приняли вещи. Один из них отвернулся, чтобы открыть сейф, а чета замешкалась, закуривая сигареты. Как только сейф был открыт, на сцене появились револьверы, и оба хранителя были обезврежены.

Все произошло так по-детски просто, что ни в одном из отелей не получилось осечки. Поздний час после утомительного вечера обеспечил полный успех налета: кругом не было ни души, и сорвать операцию мог бы разве что заспанный ночной портье. Воры, работавшие парами, сумели без всякого риска быть замеченными скрыться со своей добычей через черный ход. Автомобили, должно быть, стояли наготове, и, когда связанные и усыпленные хлороформом жертвы налета были освобождены, грабителей и след простыл. Вообще-то французской полиции достались лишь приметы исчезнувших гостей. Первоначально рассчитывали, что под маской богатых туристов скрываются лица, давно известные полиции, однако план преступной операции и меры безопасности были разработаны настолько виртуозно, что эти надежды не оправдались.

Итак, скандал получился нешуточный — общая добыча грабителей составила более 450 миллионов франков. Французская полиция почти год топталась на месте, пытаясь нащупать канал, по которому похищенные ценности будут переправлены из Европы в Америку, но все было тщетно, пока в один прекрасный февральский день следующего, 1927 года в Амстердаме не обнаружилась небольшая часть этих сокровищ стоимостью в два миллиона гульденов (5 миллионов франков или 1 миллион долларов). Это были бриллианты из похищенной в Ницце тиары индийской магарани (жены индийского магараджи), но не все, а только половина. Эта находка произошла при крайне подозрительных обстоятельствах, и голландская полиция с жаром принялась за расследование…”

Вкратце дело выглядело так. Как уже говорилось выше, в один прекрасный февральский день 1927 года, то есть через одиннадцать месяцев после “ограбления на Ривьере”, часть сокровищ обнаружилась в Амстердаме при очень странных обстоятельствах. На адрес некоего Алекса Ягера, начинающего юриста-практиканта, снявшего комнату в одном амстердамском пансионате, пришла посылка, в которой он к немалому своему удивлению обнаружил великолепные бриллианты, да не несколько штук, а целую сотню. После некоторых раздумий Ягер отнес эту удивительную посылку в полицию, где очень быстро определили, что бриллианты эти из числа похищенных в Ницце. Комиссару амстердамской полиции Виллему Плате выпала трудная задача выяснить, каким образом эти бриллианты попали к совершенно постороннему человеку и вообще — какой в этом “явлении” смысл. Он сходу отверг предположение, что посылка была переданы Ягеру по ошибке, хотя эта версия была достаточно сильна — Ягер вселился в пансионат как раз в день получения посылки, а в его комнате до этого проживал один весьма подозрительный тип, а так как конкретного имени адресата на посылке не было указано, то получалось, что в налаженной цепочке по сбыту ворованных ценностей произошел очевидный сбой.

Однако Плате, отвыкший мыслить шаблонными стандартами еще в полицейской школе на заре своей молодости, сразу же заподозрил, что злоумышленники вовсе не ошиблись, а намеренно пожертвовали частью своей добычи, чтобы отвлечь внимание полиции от месторасположения истинного канала награбленного “добра” за океан, и вскоре его подозрения подтвердились самым непосредственным образом — во Франции, благодаря предупреждениям амстердамского комиссара, была перехвачена основная часть искомых драгоценностей, которые весьма хитроумно были “закатаны” в куски дорогого французского мыла, переправлявшегося большой партией в Америку на одном из торговых кораблей через порт Гавра. Вместе с грузом были схвачены и некоторые преступники, которые после соответствующей “обработки” в полиции выложили следователям недостающие детали провалившегося плана по сбыту краденого.

Комиссар Плате оказался абсолютно прав — бриллианты из тиары супруги индийского князя были направлены в Голландию намеренно, и всё было устроено так, чтобы они попали в руки полиции и сбили ее со следа. Однако в планы злоумышленников вовсе не входило то обстоятельство, что голландский “курьер”, которому было поручено организовать “сбой в цепочке”, оказался натуральным хапугой и вздумал присвоить часть доверенных ему для проведения ответственной операции алмазов. Это был некий Марк Донкерс, голландский контрабандист, отсидевший до этого за свою деятельность в шведской тюрьме пять лет и разыскивавшийся французской полицией за другие преступления. Донкерс сговорился со своим сообщником, французом Алексом Сорло, который привез в Амстердам две сотни бриллиантов, и в результате полиция получила лишь половину драгоценностей, а вторую половину было решено разделить поровну между Сорло и Донкерсом. Однако Донкерс, отправив пакет по назначению, надул француза, и скрылся вместе со своей добычей, рассчитанной на двоих, рассудив, что главарям шайки, если те его найдут, можно будет рассказать историю о том, что это именно Ягер присвоил себе половину бриллиантов, а Сорло разумно предпочтет молчать, надеясь в будущем добраться до Донкерса, чего голландец, впрочем, совсем не опасался.

Но мошенник здорово обмишурился в своихи радужных надеждах — через неделю его труп нашли на пустыре за городом, а еще через день полиция арестовала Алекса Сорло, пытавшегося удрать из Голландии, и при нем был обнаружен пистолет, из которого, по данным проведенной экспертизы, и был убит Донкерс. Комиссар Плате, благодаря полученной от французов ответной информации, уже знал об умыкнутых Донкерсом бриллиантах, но, судя по всему, Сорло они не достались, и не потому, что об этом твердил сам Сорло, а потому, что на это весьма красноречиво указывали некоторые обстоятельства. Во-первых, Донкерс был убит в перестрелке с французом на улице, а не был подвержен пыткам в каком-то укромном месте, значит след похищенных дважды драгоценностей обрывался с его смертью. Куда их Донкерс успел спрятать? Плате бросил значительные силы своего управления на их поиски, затем к делу подключилась и международная полиция, но все было тщетно. Миллион гульденов как сквозь землю провалился.

Глава 7. Тайна пропавших алмазов

…Почти десять лет посвятил комиссар Плате поискам исчезнувших бриллиантов, но так ничего не добился. Кроме него тайник Донкерса с таким же успехом искали и многие другие — в основном это были ускользнувшие от карающего меча французской Фемиды главари шайки, организовавшие в 1926 году “ограбление на Ривьере”, а также некоторые лица, причастные некогда к расследованию. Одним из таких был бывший сотрудник парижского отделения американского “Агентства Пинкертона” Шарль Карон, который сделал поиски пропавших алмазов целью своей жизни и специально для этого поселился в Голландии. За несколько лет он потратил уйму денег, но все его усилия пошли прахом — в 1939 году Карон был убит выстрелом из ружья в темном переулке, и полиция заключила, что француз пал жертвой своих конкурентов, но узнать, были найдены ценности, или нет, так никому не удалось.

…На этом рассказ Ван дер Хорна, посвященный “ограблению на Ривьере”, заканчивается, но имя Шарля Карона самым волшебным образом всплывает в другом источнике, который сам по себе также не имеет к “Английской игре” никакого отношения, но в котором появляется лицо, связывающее комиссара амстердамской полиции Плате и германского майора Гискеса в один узел. Интересующий нас источник — книга бельгийского писателя Шарля Ладу “Криминальный мир Европы”, в котором рассказывается о деятельности некоторых преступных организаций Франции, Бельгии и Голландии в межвоенный период. В числе прочих Ладу упоминает и француза Шарля Карона, который в 1937 году якобы по заданию голландской криминальной полиции внедрился в некую преступную группировку, занимающуюся контрабандой алмазов.

“…Целых пятнадцать месяцев отважный лазутчик провел в осином гнезде, выявляя секреты преступной шайки, — живописует Ладу, воссоздавая события тех дней по одному ему ведомым источникам. — Бандиты знали, что Карон — бывший полицейский, но не думали, что он полицейский шпион. Карон так искусно вел свою игру, что к началу 1939 года в руках голландской полиции оказались сведения о главном канале тайной переброски алмазов из Европы в Северную Америку. Пересыльный пункт находился в Амстердаме, и 25 февраля 1939 года полиция по наводке Карона накрыла крупную контрабанду, приготовленную к отправке через амстердамский порт, а также произвела многочисленные аресты главарей этой мафии. Шарль Карон получил благодарность от самой королевы Вильгельмины и правительственный орден, однако вскоре был найден убитым у себя дома выстрелом в лицо, и многие полагали, что это была не иначе как месть со стороны оставшихся на свободе преступников. На ноги была поднята вся голландская полиция, и в результате был арестован некий Антон Ваалс, амстердамский грабитель, который признался в том, что это он убил Карона, но не из мести, а во время попытки получить от француза сведения о бриллиантах на очень большую сумму, которые где-то были спрятаны еще в 20-х годах одним из контрабандистов, застреленным полицейскими во время крупной облавы.

Ваалс рассказал следствию, как он узнал о том, что Карону удалось добыть документ, в котором была зашифрована часть сведений об этом тайнике; судьба другой части осталась неизвестна. Однако преступник утверждал, что Карон не захотел делиться информацией, и его пришлось убить. Комиссар амстердамской полиции Ван Астхеде, впрочем, не поверил Ваалсу, некоторые обстоятельства дела показывали, что тому все же удалось вырвать ценный документ у Карона, но доказать этого полицейский не смог. Сначала Ваалса приговорили к смертной казни, затем заменили ее пожизненным заключением. В 1940 году преступник был освобожден немцами и поступил к ним на службу в качестве осведомителя. Окончил свои земные дни этот негодяй осенью 1941 года — его застрелили голландские патриоты, за которыми он следил…”

…Антон Ваалс — вот имя человека, который нас интересует. О его деятельности на службе у немцев рассказывают другие источники, в частности это французский журналист Жак Рейман, упомянувший Ваалса в своей документализированной повести под названием “Без срока давности”.

“…Антон Ваалс получил свободу благодаря шефу гаагского гестапо Вольфу Байеру, который углядел в рецидивисте верного слугу, готового за деньги продать не только свою страну, но и мать родную. За год, что Ваалс проработал в гестапо, он выдал своему хозяину около сотни человек. Весьма ловко выдавая себя за агента, прибывшего из Лондона, он втирался в доверие и тут же предавал этих отважных, но неопытных людей, вчерашних студентов, булочников, клерков, школьников, которые умирали, не сказав ни слова, ничего не поняв и не узнав, кто их выдал и почему. В среднем группа Сопротивления приносила ему 3000 флоринов в месяц, не считая обычного жалованья. Но умер этот провокатор не от рук патриотов — в августе 1941 года гестапо передало Ваалса в распоряжение главы голландского отделения военной разведки Германа Гискеса, который намеревался использовать негодяя в своих целях, и тот скончался в резиденции абвера якобы от паралича сердца, наступившего в результате сильного переутомления. Эта смерть была очень подозрительна, но после войны всплыли некоторые сведения, согласно которым Ваалс работал на английскую разведку. Все стало на свои места — немцы рассчитались с Ваалсом за предательство, но не афишировали этого по вполне понятным причинам”.

Однако в истинных причинах смерти Антона Ваалса Рейман, по всей видимости, ошибается, потому что существует еще один источник, который этой ошибки прямо хоть и не подтверждает, но показывает, насколько в этом деле не все так просто. Оказывается, у Марка Донкерса был сын, которому на момент смерти своего папаши было 8 лет, и который проживал с матерью в Утрехте. Официальные документы по делу убийства Донкерса свидетельствуют, что за день до своей смерти мошенник успел побывать в Утрехте, и комиссар Плате выяснил, что тот общался со своей бывшей женой, которая никаких теплых чувств к Донкерсу не питала и быстро выставила его вон, правда, это явствовало только из ее собственных слов. Можно было подумать, что нить к тайне клада находится в ее руках, но семья Донкерса после его смерти не разбогатела — это установлено точно. В 1935 году Аннет Донкерс умерла, а ее сын воспитывался отчимом Яном Вроманом, чью фамилию юноша взял по достижении совершеннолетия. По иным сведениям, взятым из дела по убийству Шарля Карона в 1939 году, Петер Вроман, который к тому времени был уже студентом Утрехтского университета, настойчиво искал встречи с Кароном после разгрома банды контрабандистов, но преждевременная смерть последнего положила этим попыткам конец. Ван Астхеде, который вел это дело, допросил Вромана по поводу его странного интереса к убитому, но честного ответа не добился — Вроман ни словом ни обмолвился о том, что имеет хоть какое-то представление об умыкнутых его папашей в 1927 году бриллиантах. На том дело вроде бы и закончилось. Однако на самом деле оно только получило мощное продолжение.

Вот теперь и наступил момент открыть главную карту в той колоде, которая получила название “Английская игра”. Петер Вроман, оказывается, был участником самой последней диверсионной группы, заброшенной англичанами в Голландию в октябре 1943 года. Когда диверсантов сразу же после приземления схватили эсэсовцы, всех их тотчас отправили в гестапо — всех, кроме Вромана. Буквально через тридцать минут Вроман был представлен майору Гискесу, и о чем они говорили тогда — об этом доподлинно, вероятно, не узнает уже никто и никогда. Однако в этом деле весьма примечательны два факта — сразу же после этой встречи Гискес свернул свою деятельность “по вызову британских агентов на континент”, доложив по этому поводу начальству, что англичане наконец-то догадались, что к чему, второе — Петер Вроман спокойно дождался конца войны в лагере для пленных английских летчиков (!) и умер в своем Утрехте очень богатым человеком тридцать пять лет спустя после крушения третьего рейха. Ежели сюда добавить уже известные нам факты, то получится весьма занятная картина, которую комментировать было бы попросту излишне.

Однако прояснить кое-что все же стоит. Некоторые скептики не примут на веру вышеприведенные факты, взятые по большей части из весьма сомнительных источников, но тогда они вынуждены будут объяснить, каким образом все эти факты сложились в такую удивительно ясную картину. Можно сколько угодно спорить о достоверности того или иного источника, но было бы глупо игнорировать все их вместе взятые, если, конечно, не заподозрить авторов большинства из них в сотрудничестве по фальсификации материалов. Коллективная фальсификация исторических материалов — вещь довольно распространенная, но к нашему случаю она никакого отношения не имеет, и отчасти потому, что все эти источники возникали в разные времена и даже разные, так сказать, эпохи. Голландец Ван дер Хорн, например, умер еще до начала второй мировой войны, и если предположить, что бельгиец Ладу, которого при жизни Ван дер Хорна еще в проекте не было, решил продолжить историю пропавших бриллиантов на свой лад, то тогда следует согласиться с тем, что его “фантазии” каким-то образом подтверждаются официальными источниками, которые могут оспариваться на гораздо более серьезном уровне. В итоге может получиться, что вся “Английская игра” — сплошная историческая мистификация. Даже сам Аллен Даллес, признанный ас военного шпионажа и руководитель политической разведки США в Европе во время второй мировой войны, в своих мемуарах так и не смог (вернее — не захотел) дать однозначной оценки происходивших в 1942-43 годах в Голландии событий. Более того, приводимые им данные в корне отличаются от данных, обнародованных голландцами и даже самими немцами. Учитывая еще тот факт, что англичане полностью поддержали немецкую версию, остается только удивляться неуклюжести версии Даллеса в отношении голландской “Английской игры”,[230] тогда как описывая работу английской разведки во Франции, например, он признает, что “английскую разведку было трудно долго дурачить ложными сообщениями”, и это “долго” измеряется вовсе не годами или месяцами, а неделями и даже сутками. Да, это наверняка была именно Игра, но заявляя, что это была именно ЕГО Игра, Герман Гискес заочно уличает Даллеса не просто в неточности, а именно во лжи, и это значит только одно — голландцы, обвиняя англичан после войны в нечестной игре, были правы только наполовину: склонность англичан к нечестным играм общеизвестна, однако в данном случае англичане перехитрили сами себя, на что и рассчитывал майор Гискес, закидывая им жирную приманку в виде приглашения к этой игре. Иначе это можно выразить так: намереваясь заглотнуть крупную добычу, английская разведка поскользнулась на лягушачьем дерьме, а когда поняла, что стала жертвой обыкновенного прощелыги, постаралась замазать свой конфуз вселенским непониманием сущности обвинений.

Как бы там ни было, а мы должны принимать все как есть: в непрофессионализме английскую разведку обвинить также трудно, как трудно преувеличить успехи абвера (глава которой (Канарис) сам был английским агентом) в борьбе с этой разведкой. Очень многие германские разведчики и контрразведчики периода второй мировой войны очень быстро лишались иллюзий относительно исхода войны, особенно после нападения вермахта на СССР, и потому ничего удивительного в том утверждении, что все они на протяжении ряда лет попросту готовили себе “пути отхода”, мы не встретим. Главе голландской секции абвера Герману Гискесу в Южную Америку в 45-м удирать не пришлось, потому что он отлично подготовился к приходу одураченных им в 42-м англичан, причем подготовился настолько отлично, что одураченные даже не посмели ему это припомнить. Более того — благодаря именно этим “одураченным” он смог легализовать своё нажитое во время войны состояние, и это наводит на мысль, что это дело еще более запутано, нежели можно себе представить даже после досконального изучения всего вышеизложенного. Однако недостаток каких-либо новых источников не позволяет подойти к этому делу на новом уровне и выйти за рамки проведенного расследования. Когда-нибудь эта тема наверняка будет продолжена, а на данном этапе эту страницу в истории всемирного шпионажа законно следует считать перевернутой.

Часть 8. "Большие дела" маленьких сержантов

Эта история — о предательстве обыкновенного сержанта американских вооруженных сил, который на протяжении ряда лет передавал советской разведке весьма необыкновенные секретные документы, являвшиеся собственностью АНБ, одного из самых значительных разведывательных подразделений США, и тем самым нанес своей стране непоправимый ущерб, последствия которого ощущаются даже до сих пор, целую треть века спустя. Делал он это, конечно, не за какую-то там мифическую идею, а за деньги, которые в десять раз превышали его официальную зарплату, и за четыре года такого “активного предательства” умудрился не “засыпаться” и даже избежать малейших подозрений. Пример “предательства сержанта Дэнлапа” вошел во многие “карманные справочники для начинающих шпионов”, издававшиеся во все времена во всех странах массовыми тиражами, но никто из разведчиков-мемуаристов и словом не обмолвился о том, что был знаком с Дэнлапом лично, или хотя бы знал тех, кто видел этого аса шпионажа собственными глазами. Из этого не проистекает, однако, вывод, что сержанта Дэнлапа никогда не существовало, но корни этой истории, несмотря на всю ее популярность даже среди маститых историков, до сих пор окутаны липкой паутиной тайны, потому что материалы следствия, якобы проведенного американскими спецслужбами, якобы не рассекречены до сих пор.

Развивая тему, к месту заметить, что эта самая “паутина тайны” непременно окутывает любую шпионскую историю, скармливаемую всеядной публике желающими произвести сенсацию авторами многочисленных “мемуаров” и “исследований”, но не всегда эта паутина — плод патологической засекречиваемости деятельности спецслужб, от которых, как считается, по большей части все эти истории и исходят. Как сказал некогда один из самых авторитетных деятелей, а затем и певцов американской разведки, знаменитый Аллен Даллес — “тайна — это вовсе не то, что скрывают заинтересованные в сокрытии силы, а то, что понапридумывают по этому поводу всякие журналисты”. Естественно полагать, что “тайной” “дело сержанта Дэнлапа” сделали исключительно журналисты из так называемой “бульварной”, или “желтой” прессы, которые в вопросах разведки порой разбираются не лучше домашней хозяйки. Для того, чтобы понять это, достаточно самым беглым образом ознакомиться с одной из версий, уже более тридцати лет циркулирующей в популярной шпионской литературе. Вот эта версия.

Глава 1. Предательство сержанта Дэнлапа

Джек Ивен Дэнлап родился в Кентукки в семье банковского служащего в 1925 году. В разведку эта личность попала в Корее в1952-м, и на этом поприще удостоилась целых трех медалей за храбрость, но после войны карьера Дэнлапа заметного развития не получила, хотя он и удостоился высокой чести попасть на службу в Форт-Мид в Вашингтоне, где располагалась штаб-квартира Агентства Национальной безопасности — структуры министерства обороны США, производившей сбор, обработку и анализ разведывательной информации, получаемой из так называемых радиоэлектронных источников.[231]

…Из книги американского разведчика-мемуариста Френсиса Бэллофа “В интересах нации” (1973): “Форт-Мид — одно из самых впечатляющих зданий во всей Америке, по мемориальности уступающее только лишь Пентагону и штаб квартире ФБР в Вашингтоне. Длина главного коридора Форт-Мида более чем в три раза превышает длину самого большого в мире футбольного поля, а его стены буквально напичканы электрическими кабелями и проводами. В подвалах стоят самые мощные в мире компьютеры, самые чувствительные в мире радиостанции принимают информацию со всего земного шара. Здание окружают три ряда колючей проволоки, круглосуточно находящейся под электрическим напряжением, а территорию, прилегающую к Форт-Миду, патрулируют десятки вооруженных солдат морской пехоты со специально натренированными собаками. Внутри этой железобетонной крепости, построенной в форме латинской буквы “U” работа не прекращается ни на секунду. Сотни и тысячи людей денно и нощно обрабатывают поступающую со всех уголков мира информацию, расшифровывают закодированные сообщения, анализируют полученные сведения… Это здание стало штаб-квартирой АНБ, одного из самых главных разведывательных ведомств США”.

…Дэнлап, согласно официальной версии, к моменту описываемых событий был сержантом, в АНБ, невзирая на медали за храбрость, полученные им в Корее, работал простым курьером, и работа его заключалась в том, чтобы разносить документацию из одного отдела в другой. Существует версия, что до этого он был личным шофером самого начальника АНБ, но она не подтверждается никакими документами. Получал Дэнлап за свою работу всего 400 долларов в месяц, но этого жалованья ему не хватало, и потому по ночам он подрабатывал на автозаправочной станции, что приносило ему дополнительно еще примерно 200 долларов.[232] В 1954 году Дэнлап женился и обосновался с семьей в одном из пригородов Вашингтона. В 1955 году у него родилась дочь Эдит, а спустя полтора года — сын Роберт. Легенда гласит, что Дэнлап был обычным “средним” американцем, скромным и тихим семьянином, и потому такая незавидная судьба его до определенного момента вполне устраивала. Но в один прекрасный июльский день 1960 года у Дэнлапа вдруг появился шанс все изменить, причем в лучшую сторону, и он этим шансом не преминул воспользоваться.

В тот день, о котором идет речь, к Дэнлапу домой явился агент советской разведки — история умалчивает имя этого агента — и предложил 1000 долларов аванса за копии секретных документов, с которыми имел дело курьер, так сказать, на выбор. Дэнлап недолго думал, потому что, во-первых, вынести какие-либо документы из своего ведомства ему ничего не стоило (как он уже заметил, режим секретности в самом главном американском шпионском заведении соблюдался на удивление слабо) а во-вторых, он был как раз из тех патриотов своей родины, которые дёшево ее не продают. Речь шла о таких деньгах, какие Дэнлап мог видеть только в кино про миллионеров, и потому на следующий же день после встречи с советским шпионом сержант скопировал кипу текущих бумаг и беспрепятственно вынес ее из Форт-Мида, спрятав за пазухой. В нескольких кварталах на автомобильной стоянке состоялась передача этой кипы, и тут же в машине Дэнлап получил обещанные деньги, а также инструкции насчет места и времени следующего контакта.

…Следующий контакт состоялся ровно через неделю, и Дэнлап узнал, что полученные материалы советскую разведку удовлетворили полностью, и в качестве премиальных ему тут же были выплачены 2 тысячи долларов. Дэнлап передал агенту очередной пакет, и стал обладателем еще трех тысяч долларов. Однако агент предупредил сержанта о том, что в целях скрытности передача документов будет производиться не чаще одного раза в три недели. Дэнлапа это не очень устраивало — теперь ему предстояло озаботиться устройством надежного тайника, потому что выносимые им почти каждый день из Форт-Мида килограммы секретной информации занимали очень много места. Но в конце концов он согласился с доводами профессионала, и плодотворное многолетнее сотрудничество “среднего” “тихого” американца с советской разведкой началось.

Впоследствии следователями контрразведки было установлено, что только за первый год работы на врагов Америки Дэнлап “заработал” более 90 тысяч долларов — сумма по тем временам не просто значительная, а поистине потрясающая. Это в два с лишним раза превышало годовой оклад самого директора АНБ, и та потрясающая легкость, с какой простому курьеру шли эти деньги в руки, изменило вполне довольного ранее своей жизнью “среднего американца” и “примерного семьянина” Дэнлапа совершенно невероятным образом. Дэнлап принялся буквально сорить деньгами, завел себе целый гарем любовниц, купил дорогую машину и даже стал приезжать в ней на работу. Когда кто-нибудь спрашивал у Дэнлапа, откуда у него вдруг появились такие деньги, на свет всплывал стандартный ответ: “Видите ли, я просто получил большое наследство”. В других случаях хитрец придумывал историю о том, что где-то на Западе у него имеется участок земли, на котором нашли то ли нефть, то ли какие другие ценные полезные ископаемые. Наиболее впечатляюще на излишне любопытных действовал рассказ о том, что в Дэнлапа влюбилась тайно путешествующая по миру дочка брунейского султана. Руководство АНБ даже не замечало неожиданных перемен в жизни скромного прежде курьера, службу безопасности также не интересовал источник “побочных” доходов Дэнлапа, а друзья, которые удивлялись, зачем разбогатевшему сержанту, у которого на живописном берегу Потомака в один прекрасный момент появился свой собственный причал, у которого были пришвартованы великолепная парусно-моторная яхта и суперсовременный глиссер с воздушным винтом, вообще нужно каждый день ездить на службу, получали такое и вовсе убийственное объяснение: “Моя служба — это только прикрытие. На самом деле я шишка, выполняющая особо секретное задание АНБ, и скоро стану генералом”.

…Так продолжалось целых четыре года (1460 дней!), и стоит только удивляться тому, как Дэнлап за это время не “погорел”. Дело в том, что все эти годы он не предпринимал абсолютно никаких мер безопасности, выносил документы сначала под рубашкой, а потом прямо в портфеле, хранил их дома в шкафу на шляпной полке, и однажды даже на встречу со своим связником привел очередную любовницу. В 1964 году “оклад” Дэнлапа повысился до 10 тысяч за каждую “передачу”, но Дэнлап транжирил все эти деньги направо и налево. Жена сержанта впоследствии показала, что у нее и в мыслях не было, что ее муж ворует секреты своей родины и продает их ее врагам, так как она до самого конца верила в то, что он и на самом деле стал генералом, только “чересчур засекреченным”. Со временем семья Дэнлапа переехала в просторный новый дом подальше от вони и копоти большого города, дети сержанта учились в самых лучших учебных заведениях, и вскоре его “автопарк” пополнился двумя “кадиллаками” самых последних моделей. К тому же Дэнлап тратил огромные суммы на игру на тотализаторе, а вот это увлечение уж никак не могло пройти мимо внимания секретных служб. Но, как ни странно, Дэнлапа никто ни в чем подозревать по-прежнему не собирался.

В 1964 году сержанта ждало весьма серьезное испытание. В мае этого года его контракт с армией закончился, и его вполне вероятно могли перевести работать в другое место. Дэнлап испугался того, что это “другое место” не окажется столь доходным, поспешно уволился из армии и подал заявление на поступление на службу в АНБ уже в качестве гражданского чиновника. В штат АНБ в те времена принимали как военных лиц, так и гражданских, однако гражданские, поступая в эту организацию на работу, должны были пройти серию всяких проверок, в том числе и обязательное тестирование на детекторе лжи. Для Дэнлапа это было очень неприятным сюрпризом, но выбирать ему не приходилось — столь роскошная жизнь так затянула бывшего “тихого американца”, что он решил выдержать тест на проверку любой ценой.

…В августе 1964 года Дэнлап предстал перед комиссией по найму и подвергся так испугавшей его проверке. Держался он при этом достаточно хладнокровно, но это ему не совсем помогло. Тест выявил случаи “мелкого воровства” и “недостойного поведения” (то есть аморального образа жизни). Результаты теста не выявили, правда, ни масштабов предательства Дэнлапа, ни даже самого факта предательства, и произошло странное — АНБ все же приняло его на работу и сохранило за ним его должность. Целых два месяца после этого бывший сержант продолжал выносить из Форт-Мида секретную информацию и продавал ее советской разведке, пока американская контрразведка не проявила наконец-то запоздалую бдительность и не выявила, что скромный курьер живет явно не по средствам.

Ноябрь 1964 года принес Дэнлапу первые неприятности, на этот раз более серьезные — его вдруг лишили доступа к секретной информации. Дэнлап запаниковал — он решил, что его раскусили по-настоящему, и теперь его ждет либо электрическом стул, либо пожизненное заключение. Связь с советским агентом была тотчас прервана, и хотя на работе Дэнлапу пока не задавали никаких подозрительных вопросов, он всерьез стал подумывать о самоубийстве. Как-то на одном пикнике в шумной компании приятелей он на первый взгляд ни с того ни с сего стал намекать, что служба суперсекретного агента нанесла огромный урон его психике, и он собирается покончить с жизнью все счеты. Никто ему тогда не поверил, но ближайшей ночью Дэнлап попытался отравиться — он принял критическую дозу снотворного вкупе с алкоголем, и его только чудом спасли от смерти почуявшие неладное собутыльники.

Однако Дэнлап, твердя о самоубийстве, оказывается, вовсе не шутил. Не прошло и недели, как он попытался застрелиться, но случайно оказавшийся рядом приятель успел вырвать у самоубийцы пистолет. Тогда Дэнлап, выждав несколько дней, заперся в своем гараже, сел в одну из своих машин, вызывавших восхищение и зависть всех его друзей и знакомых, и, предварительно соединив салон автомобиля с выхлопной трубой длинным резиновым шлангом, наглухо закрыл все окна и включил двигатель. Утром 1 декабря 1964 года Дэнлапа нашли задохнувшимся от выхлопных газов и его смерть никакого сомнения не вызывала. Вот тут-то наконец американская контрразведка словно очнулась от долгой спячки и принялась действовать по-настоящему активно.

…Чуть больше месяца понадобилось агентам АНБ, чтобы собрать доказательства предательства Дэнлапа и факт передачи им секретной информации Советскому Союзу. Много это, или мало применительно к данному случаю — непонятно, однако в официальной версии особо подчеркивается, что никто из американцев, включая сюда и самих контрразведчиков, так и не смог выяснить, какую именно секретную информацию Дэнлап успел “сплавить” Советам, и насколько это повредило самой Америке. “Чтобы ликвидировать последствия этой утечки, — заметил на одной из пресс-конференций руководитель АНБ адмирал Кроуфорд впоследствии, — мы должны действовать, исходя из предположения о том, что в Москву попали ВСЕ бумаги, до которых могли дотянуться руки Дэнлапа хотя бы теоретически”. В данном случае (как, впрочем, и во многих других подобных историях), американцы предстают перед всем миром самыми настоящими простофилями, которые не только не смогли предотвратить утечку важной информации, не только не смогли определить ущерб, нанесенный каким-то никчемным сержантишкой (которого и наказать-то даже по-человечески не успели), но и раструбили о своей потрясающей импотентности на весь белый свет.

Наиболее “продвинутые” наблюдатели утверждают, что всю эту историю от начала и до самого конца выдумало ЦРУ, чтобы заманить в Америку побольше советских шпионов, соблазнив их легким “клёвом” в этой стране, а затем одним махом их всех прихлопнуть и устроить грандиозную провокацию, чтобы получить повод для новой “охоты на ведьм” по сценарию 50-х годов. Версия эта заслуживает особого внимания, однако в нашем повествовании для нее места почти не отведено, потому что нас версии и основанные на этих версиях измышления волнуют сейчас меньше всего. Рассказ о фантастически удачливом предателе родины Дэнлапе и о дураках в американской контрразведке приведен тут в качестве яркого (если не ярчайшего) примера того, какие методы могут использовать спецслужбы для того, чтобы замаскировать истинные цели и результаты своей деятельности, но скорее всего — настоящие промахи и конфузы, сопровождающие ее. Теперь со всем эти делом следует разобраться более детально, и в итоге мы имеем возможность узнать, какие именно секреты США способен был продавать сержант Джек Дэнлап, и почему американская разведка сочла нужным признать, что она считала мух на потолке, в то время как полуграмотный курьер таскал через проходную самого главного шпионского ведомства Америки целые чемоданы самых сокровенных американских секретов.

Глава 2. Агентство Национальной Безопасности

…Как можно заметить без какого-либо насилия над собственным интеллектом, вся официальная версия “предательства сержанта Дэнлапа” не выдерживает не то что критики, но даже слабенького сомнения в правомерности этой критики по любому из рассмотренных выше пунктов. Более-менее подробных документов по этому поводу за прошедшие 35 лет любознательной публике никто так и не предоставил, и тем не менее эта любопытная история, как уже упоминалось, кочует из одного труда по истории международного шпионажа в другой, и хотя во всех случаях в деталях имеются некоторые расхождения, главное ясно и так — “средний американец” Джек Дэнлап, имевший довольно мизерный воинский чин, в течение ряда лет передавал вражеской разведке (то есть Москве) поистине бесценные, как утверждается, материалы “о внутренней жизни американской разведки”.

Спору нет, все случается в этом мире. Порой и от простого сержанта может зависеть судьба иной империи. Но трудно поверить в то, что одураченная этим сержантом какая-либо разведка будет позорить себя, допуская циркуляцию даже слухов о том, что она не умеет хранить свои тайны, а следовательно разбазаривает впустую деньги налогоплательщиков. Потому, пытаясь добраться до истоков этой истории, следует вполне резонно предположить, что на самом деле все было вовсе не так, возможно что изначально там и не пахло никаким шпионажем в пользу какой-либо другой державы, а всякие шпионские страсти потребовались только для того, чтобы скрыть гораздо страшный для разведки конфуз (иного слова не подберешь), чем какая-то там утечка информации к врагам родины, пусть даже и беспрецедентная. Такое в истории спецслужб происходило неоднократно, но сильно не афишировалось.

Начнем с того, что именно собой представляет американское АНБ. Агентство Национальной безопасности, как уже говорилось, является подразделением в составе министерства обороны США, проводящим сбор, обработку и анализ разведывательной информации, поступающей исключительно из радиоэлектронных источников. АНБ по количеству производимого оборудования для расшифровки всяческих кодов и перехватов каналов связи занимает на мировом рынке ведущее положение, и при этом оно вообще не занимается проведением тайных операций, подобно ЦРУ или другим разведывательным органам, за исключением дезинформации или внедрения собственных систем связи на коммуникациях проивника. Согласно международному праву, почти вся работа АНБ является незаконной, но это не мешает получать этой структуре из государственных источников финансирование в размере более миллиарда долларов ежегодно. В 1965 году в АНБ работало около десяти тысяч человек, не считая иностранных агентов, и можно только представить себе, какую гору информации обрабатывало это ведомство и насколько важные секреты любых государств могли становиться достоянием американской разведки. Естественно, что взаимный интерес к АНБ иностранных разведок, и в первую очередь разведки СССР, был также огромен. И трудно предположить, что в АНБ не работал десяток-другой (а то и сотня) советских шпионов разного калибра, которые исправно информировали Москву о “внутренней жизни американской разведки” и не прибегая к услугам всяких “Дэнлапов-предателей”. Наличие советской и чьей-либо другой шпионской сети, состоящей из высокопоставленных специалистов-информаторов в любом американском подразделении в любые времена не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Другое дело, что это по возможности сил скрывалось от общественности, за исключением тех случаев, когда скрыть было просто невозможно. Но “предательство сержанта Дэнлапа” в том виде, в каком оно поступило на прилавки газетных киосков и книжных магазинов, было все-таки по-настоящему чем-то из ряда вон выходящим…

Справедлива поговорка: “что известно двоим, то известно и свинье”. Никакая разведывательная структура не может состоять из одного главы, так что изначально можно взять за правило, что чем больше людей работает в этой разведывательной структуре, тем меньше возможностей соблюсти должный режим секретности в данном заведении. Вражеские разведки используют любые, даже самые неординарные способы выявления секретов противника, в том числе и элементарный подкуп всяких пешек, подобных Дэнлапу, но в случае с Дэнлапом советскому резиденту несказанно повезло — каким-то чудом простой курьер получил доступ к таким секретам крупнейшего разведывательно-аналитического органа США, которые, судя по восторженным отзывам “желтой прессы” (всегда знающей всё лучше всех), явились “бесценными материалами” для Советов (а следовательно эти материалы почему-то не смогли украсть более высокопоставленные агенты Советов в АНБ, которые несомненно там имелись). Советскому разведчику, “вербанувшему” Дэнлапа, повезло дважды — не любой курьер, подобный Дэнлапу, согласился бы продать родину, но, скорее всего, перспективы вербовки Дэнлапа изучались советской разведкой долго и тщательно, и потому вербовщик, снабженный подробными инструкциями относительно “тихого американца”, действовал наверняка. Но оба эти пункта меркнут перед следующим соображением — вдобавок ко всем своим достоинствам (то есть доступ к секретным материалам нужного качества и желание их продать “на сторону”) Дэнлап имел еще прекрасную возможность выносить эти секреты за проходную Форт-Мида, причем “целыми кипами”!

Существует еще четвертый пункт, свидетельствующий о значительности Дэнлапа как суперагента — за почти пять лет своей вредительской деятельности этот “крот” умудрился не привлечь к собственной персоне никакого внимания контрразведки, хотя фактически сделал все для того, чтобы это внимание привлечь. Однако добился он совершенно противоположного эффекта — после весьма странной кончины собственного курьера АНБ попыталось расследовать это дело, но не собрало абсолютно никаких доказательств предательства Дэнлапа — об этом красноречиво свидетельствует заявление главы контрразведки (подкрепленное выступлениями адмирала Кроуфорда), что ей так и не удалось выяснить, какую именно информацию Дэнлап успел передать советской стороне. А без орудия преступления, как известно, нет обвинения даже при наличии мотивов. Естественно, впоследствии выяснилось, что Дэнлап не получал никакого наследства и в него не влюблялась дочка брунейского султана, но наличие непомерных расходов у низкооплачиваемого служащего еще не говорит о том, что все эти деньги он получил от советской разведки (и от какой-либо разведки вообще), и потому абсолютно все утверждения именно о предательстве переходят прямиком в разряд досужих домыслов.

Вообще-то вся эта история не стоила бы и выеденного яйца, если бы не оказалось, что у сержанта Дэнлапа имеется более реальный прототип. Этот прототип также был курьером в американской секретной организации, но только это было не АНБ, а ЦРУ, и продавал он секреты своего ведомства не разведке иного государства, а некоторым гражданам собственной страны, которые полученные секреты во вред Америке обращать и не собирались. Историю эту рассказал в 1993 году бывший фэбээровец Карл Лонро журналисту чехословацкого журнала “Синтез М”, и хотя эту историю за чистую монету также принимать вовсе не обязательно, но она вполне может явиться замечательным ключом к объяснению “тайны предательства сержанта Дэнлапа”, которую так долго, но безрезультатно для прояснения истины смакуют всякие певцы “шпионской романтики” во всем мире. Вот эта история.

Глава 3. Триумф Терезы Бинг

…Сержант Джек Бинг был точно таким же “средним американцем”, как и рассмотренный нами Дэнлап, и разница между этими практически одинаковыми “литературными персонажами” прослеживается даже во многочисленных мелочах. Бинг попал в разведку во время второй мировой войны, когда в нее набирали людей тысячами и без всякого, так сказать, разбору. Нашему герою довелось поучаствовать в одной-единственной операции, за которую он получил правительственную награду — наличие этой награды и позволило впоследствии Бингу занять место, благодаря которому ему и удалось сыграть свою роль в событиях, которые будут описаны ниже. В самом начале 1945 года Бинг, неплохо владевший немецким языком, был заброшен с группой десантников во вражеский тыл с заданием предотвратить взрыв моста через реку Сохо в Бельгии, и отряду удалось это сделать только благодаря тому, что Бинг сумел сагитировать молодого немецкого солдата из подрывной команды, которому жутко не хотелось воевать…

После возвращения в тыл Бинг был направлен в штаб армии, где и проработал до самого конца войны переводчиком. Затем он кочевал с одной канцелярской должности на другую, вернулся в Америку, пережил и роспуск УСС,[233] и недолгую деятельность ЦРГ,[234] пока наконец не стал курьером в сан-францисском отделении ЦРУ, где разносил всякие документы по кабинетам своих начальников и в другие родственные ведомства. В 1953 году, когда главой ЦРУ стал один из основателей этой шпионской организации, знаменитый Аллен Даллес, Бинг был в неприметном здании на Кросс-парк-стрит уже почти своим человеком.

Надо сказать, что в те годы работа в ЦРУ была не особо хлебным местом — Бинг за свою скромную работу и получал соответственно, всего 90 долларов в неделю, а приработков на курьерском поприще не было никаких, и даже не предвиделось. По счастью, он женился на девушке, которая вскоре стала весьма известным в Сан-Франциско адвокатом, и зарабатывала прилично для того, чтобы содержать не только своего не хватающего с неба звезд мужа, но и целое поместье в Лунной Долине стоимостью 50 тысяч долларов.

…Шли годы, служба Бинга и его семейная жизнь не претерпевали никаких существенных изменений. Правда, вскоре он стал отцом двоих сыновей, но за это время прибавка к его жалованью составила всего 20 долларов, и тем не менее производством карьеры он озабочен не был, так как ему и так было хорошо. Жена Бинга тогда успешно делала свою карьеру, у нее появилась своя клиентура из числа состоятельных семейств Сан-Франциско, и хотя она в основном занималась гражданскими делами — разводами, наследствами и прочими подобными вещами, — популярность ее росла, как говорится, не по дням, а по часам. То, что ее супруг работал в ЦРУ, придавало ей дополнительный вес в обществе, а то, что он был простым курьером, никого не смущало, потому что согласно устоявшемуся в среде обывателей стереотипу даже курьер, работающий в разведке, стоил десятка генералов и адмиралов, заседающих в Пентагоне. Так бы и тянулась эта идиллия для семейства Бингов и самого Джека Бинга в первую очередь сколь угодно долго, если бы его жена Тереза не взялась за первое в ее карьере уголовное дело.

…Дело касалось банального убийства на почве ревности, но так как убийцей был богатый человек, оно сулило некоторое оживление для прессы и существенное развлечение для калифорнийских обывателей. На первый взгляд это дело было абсолютно проигрышным для защитника убийцы — жены Бинга, следствие собрало исчерпывающие материалы, подтверждавшие стопроцентную виновность владельца автомобильной компании Джеймса Оверри, но в результате суд вынес оправдательный приговор. Несколько самых главных свидетелей обвинения вдруг один за другим начали менять свои показания в пользу Оверри, и дело лопнуло. Настоящего убийцу тоже так и не нашли, но популярность Терезы Бинг выросла многократно. Ее жаждали заполучить в адвокаты все, кто этого еще не сделал, но за следующее уголовное дело она взялась только полтора года спустя.

Зимой 1960 года Тереза Бинг довела до победного конца процесс, в котором в качестве обвиняемого фигурировал магнат, замешанный в убийстве своего конкурента. Дело также казалось на первый взгляд безнадежным — некий Сидней Джонсон, хозяин большого консервного завода в пригороде Сан-Франциско в припадке ярости выстрелил в своего более удачливого в области производства рыбного фарша соперника — Гая Ринга — когда тот неосторожно заявился к нему в офис с чересчур наглыми, на взгляд обвиняемого, требованиями вымогательского характера: незадолго до этого Джонсон взял в банке большую ссуду для расширения производства, но благодаря проискам этого Ринга, владевшего аналогичными предприятиями возле Сан-Франциско, потерпел фиаско — на эту субсидию позарился Ринг, то есть он самым натуральным образом вознамерился присвоить себе плоды почти трехмесячного труда Джонсона. У Джонсона сдали нервы, и в результате он очутился за решеткой, потому что хоть свидетелей рокового выстрела не было, но тяжело раненый Ринг все же смог унести ноги и скончался в одной из сан-францисских больниц, пообщавшись перед этим с полицейскими.

Джонсон, однако, отрицал свою причастность к убийству конкурента, несмотря на то, что ему не верил никто, включая и собственную жену, которую он также пытался убедить в своей невиновности. Слишком многие видели входящего к Джонсону Ринга, слишком многие слышали выстрел, да и сам Ринг постарался перед смертью так очернить несговорчивого конкурента, что Джонсону не оставалось больше ничего иного, как самому застрелиться из того же пистолета. Однако Джонсон этого не сделал, а обратился прямиком к Терезе Бинг, хотя та отвергала всякие приглашения к участию в менее безнадежных уголовных делах полтора года, и та, к удивлению многих, согласилась защитить Джонсона от обвинения.

Три месяца спустя Сидней Джонсон был объявлен непричастным к убийству Гая Ринга, и не помогли никакие маневры его недругов, поспешивших строчить жалобы в высшие инстанции. Недруги же самой Терезы Бинг заявили, что она, используя капиталы хозяина консервной фабрики, подкупила всех кого можно, вплоть до самого судьи, но тщательная проверка, проведенная ФБР, развеяла эти обвинения как дым от костра. Впервые всерьез заговорили о “неземном даре” адвоката, сумевшего дважды доказать недоказуемое, но за следующее уголовное дело жена Бинга взялась только через три года.

1963 год. Америка пережила страшный удар — злодейское убийство неизвестными злоумышленниками своего горячо любимого президента Джона Кеннеди. К концу года страсти по этому поводу стали стихать, и тут жене цэрэушника Бинга подвернулось новое уголовное дело. И опять это было убийство, и опять обвинение имело все основания отправить обвиняемого на электрический стул. Однако эти основания на этот раз были гораздо более вескими, чем в прошлых случаях, потому что убийца был взят с поличным — он застрелил любовника своей жены в присутствии многочисленных свидетелей прямо на званом вечере, устроенном убитым в день рождения своей дочери. Оба действующих лица принадлежали к высшим сферам Сан-Франциско — убийца был популярным ведущим крупной калифорнийской телекомпании, его жертва — хозяином большой процветающей киностудии в Голливуде.

…Ведущий телестудии, некий Карл Винс, явился на торжества, на которых хозяином был киношник Рэй Скарбек, застрелил его, что называется, при массовом стечении народа, в упор, затем, воспользовавшись замешательством от произведенного им действия, успел скрыться. После этого он, как ни в чем не бывало, отправился домой и улегся спать, сообщив жене, что допоздна задержался на работе. Полиция вынула Винса из постели, если так можно выразиться, тепленьким, но этот наглец на допросах вздумал утверждать, что абсолютно непричастен к развернувшимся незадолго до этого событиям в доме Скарбека. Конечно, все улики были против него — в момент убийства Скарбека Винса на работе никто не видел, и даже если почти полсотни свидетелей перепутали Винса с кем-то другим, то на фотографиях, сделанных приглашенным на торжества фотографом, не узнать Винса мог бы только слепой. Когда Тереза Бинг объявила, что берется доказать невиновность Винса, ее тут же посчитали сумасшедшей, причем даже те, кто прежде твердил о ее “неземном даре”.

Но все же нашлись и такие, кто не поддался настроениям привыкшей к шаблону рационального мышления толпы и всерьез верил в гений знаменитой адвокатши. Газета “Фриско Сан” в те дни писала по этому поводу, что, мол, “рано говорить “гоп, еще не перескочив”, и что по всем признакам Тереза Бинг претендует на лавры бессмертного Гарри Гудини, который всегда выкручивался из всех ситуаций, в которые сам себя загонял, в том числе и самых, на первый взгляд, безвыходных. В любом случае, заявляла “Фриско Сан”, чудеса на свете еще случаются, и можно смело заключать пари на то, что Бинг с триумфом выиграет и этот процесс.

…Первые три недели Тереза Бинг сохраняла загадочное молчание, подготавливаясь к наступлению, но в начале четвертой произошло событие, которое одним махом похоронило все надежды заключивших пари дождаться своего выигрыша. 21 декабря 1963 года Тереза и Джек Бинги были найдены в своем роскошном доме в Лунной Долине с перерезанными горлами. Многочисленная прислуга впоследствии никак не могла ответить на вопрос полиции, а затем и ФБР, каким таким образом убийце (или убийцам) удалось проникнуть в хорошо охраняемый дом, миновав целое стадо натренированных на напрошенных гостей собак. К расследованию этого двойного убийства подключились лучшие сыщики Калифорнии, но тайна остается тайной и по нынешние времена. Дети, хотя и находились в одном доме, но участи родителей избежали, и потому возникал закономерный вопрос: против кого же из Бингов конкретно действовал убийца?

Ответ вроде бы напрашивался сам собой — естественно, мишенью была именно адвокатша, вознамерившаяся спасти от электрического стула убийцу могущественного голливудовца, а ее муж-цэрэушник просто подвернулся под руку. Но когда сыщики попытались копнуть по линии ЦРУ, где работал убитый, то многих из них сразу же постигли неприятности — ЦРУ не терпит какого-либо вмешательства в свои дела “дилетантов”, каковыми оно считает не только частных сыщиков, но и полицейских детективов, включая агентов ФБР.

В такой поистине фантасмагорической стране, как Америка, странностей криминального порядка хватало с избытком в любые времена. И потому не вызывает никакого удивления и тот факт, что дело об убийстве супругов Бинг вскоре затухло как бы само собой, хотя многие журналисты предрекали ему известность не меньшую, нежели делу об убийстве президента Кеннеди, к примеру. Однако, как известно, настоящих убийц Кеннеди не отыскали до сих пор, и даже не выявили конкретных мотивов этого ювелирно произведенного злодейства. А что уж там говорить о каком-то адвокате местного значения, пусть даже и чересчур известного? Короче, вскоре дело об убийстве Бингов сдали в архив, к нему очень редко возвращалась и падкая на сенсацию пресса. И только в самом конце 70-х события 15-летней давности вновь привлекли внимание некоторых наиболее ретивых газетчиков.

Глава 4. Частное расследование

…В 1979 году 27-летний сын сержанта Бинга Джон был весьма состоятельным человеком — он умело распорядился капиталом своей безвременно усопшей мамаши и владел акциями самых прибыльных американских корпораций. Его младший брат Майкл учился в Массачусетском технологическом институте, после чего его ждал пост директора специально приобретенной для этого случая фирмы по производству фото- и видеотехники. Где-то в середине года, а точнее — в июле, с Джоном Бингом связался некий Джозеф Бетлен, представившийся молодому магнату бывшим сотрудником ФБР, и предложил ему купить некоторые конфиденциальные материалы, способные при умелом с ними обращении пролить свет на загадку убийства его родителей. Бинг согласился на предложение Бетлена, хотя прекрасно понимал, что тот может оказаться банальным аферистом, вознамерившимся вытянуть из наивного богатея пару десятков тысяч долларов. Но для того, чтобы выяснить, является Бетлен аферистом, или нет, для начала следовало ознакомиться с предлагаемыми им материалами.

Джон Бинг встретился с Бетленом в своей загородной резиденции, и тот рассказал ему, что на следующий же день после убийства Терезы и Джека Бингов, то есть 22 декабря 1963 года, в одной из гостиниц на окраине Сан-Франциско был найден полицией неопознанный труп мужчины с огнестрельным ранением головы, который, невзирая на увечье, как две капли воды походил на обвинявшегося в убийстве голливудовца Скарбека — Карла Винса. Документов при застреленном не было найдено никаких, как и вообще чего-либо, указывающего на то, откуда этот субъект прибыл в Сан-Франциско. В гостинице он записался под именем Хьюго Баррета из Майями, однако наведенные ФБР справки не дали никакого результата — Хьюго Баррет в Майями не проживал и в картотеке ФБР не числился, из чего было заключено, что имя это было фальшивым.

Однако тот факт, что убитый был полным двойником Винса, наводил на нехорошие подозрения насчет методов работы покойной Терезы Бинг. Было ясно, что лже-Баррет прибыл в Калифорнию если и не из Майями, то все равно издалека, и было ли это совпадением, что он появился в Сан-Франциско как раз накануне разрекламированной защиты Карла Винса, виновность которого ни у кого, кроме Терезы Бинг, не вызывала никакого сомнения? Версию о том, что именно Баррет и являлся настоящим убийцей Скарбека, ФБР всерьез рассматривать не собиралось, так как из штаб-квартиры Федерального Бюро Расследований в Вашингтоне пришло указание самого Эдгара Гувера, чтобы внимание сан-францисских детективов перво-наперво акцентировалось на недобросовестности Терезы Бинг. Да и сам шеф сан-францисского отделения на все сто был уверен, что Баррет был “куплен” адвокатом Винса для того, чтобы вывести своего подзащитного из-под удара правосудия. Каким образом намеревался выкрутиться впоследствии сам Баррет, было неясно, и ФБР принялось за работу.

…В то время Джозеф Бетлен был детективом в Окленде, одном из городов-спутников Сан-Франциско, непосредственно к расследованию он подключен не был, но знал о его ходе через своего шурина, который работал в сан-францисском ФБР курьером. Как-то этот курьер рассказал своему родственнику о том, что ФБР не намерено рассекречивать информацию о двойнике Винса, потому что в этом деле каким-то образом замешано ЦРУ, с которым ФБР отношения портить совершенно не настроено, однако расследование будет проведено со всей тщательностью, как того и требовал шеф из Вашингтона. Шурин Бетлена, даром что простой курьер, был осведомлен о многих секретах своего ведомства, и он имел доступ к такой информации, о которой оклендский детектив мог только мечтать. Через несколько дней курьер показал Бетлену документ, из которого явствовало, что ФБР собрало доказательства того, что Бингов убил именно Баррет, а также выяснилось, что этот самый Баррет был канадским подданным, и тесно сотрудничал с ЦРУ, так как сам работал в канадской разведке. Клубок становился всё запутанней, потому что все главные нити вели в ЦРУ, к которому фэбээровцам окольными путями никакого подступа не было.

Наконец наступил момент, когда следствие опять-таки приказом свыше было прекращено, а все материалы по этому делу сгинули в секретных архивах ФБР. Тем временем процесс над Винсом также приблизился к своему завершению, и, так как защищать этого убийцу никто из именитых адвокатов не решился, то его после недолгих раздумий приговорили к традиционному в таких случаях электрическому стулу. ФБР и пальцем не пошевелило, чтобы предоставить защите сведения о двойнике Винса, которые могли хотя бы теоретически дать надежду приговоренному, отрицавшему свою вину до самого конца. Конечно, шурин Бетлена совершил серьезный служебный проступок, поведав секретные сведения постороннему лицу, хоть и тоже фэбээровцу. Строго говоря, он провинился вдвойне, так как у него самого не было разрешения даже совать свой нос в документы, которые он разносил по кабинетам, и если бы это открылось, то ему грозили бы крупные неприятности, и увольнением тут вполне могло не обойтись — с нарушителем внутриведомственного табу могли расправиться точно также, как и с Джеком Бингом, например. Бетлен напоил шурина виски, и когда тот отключился, снял копию с интересного документа и спрятал ее в укромном местечке (“на черный день”, как он выразился), а наутро внушил родственнику, что для них обоих было бы гораздо лучше, если бы тот положил этот документ туда, откуда взял его, и забыл о его существовании навсегда.

…Много лет Бетлен держал копию документа у себя и даже не помышлял о том, что когда-нибудь ей на самом деле воспользуется. Но в один прекрасный момент “черный день” для него все же настал. В конце 1978 года Бетлена уволили из ФБР “по несоответствию занимаемой должности” (тогда по этому ведомству прокатилась одна из наиболее сильных “чисток”, стоивших места даже некоторым наиболее компетентным специалистам, а что уж говорить об остальных?), и помыкавшись в поисках более-менее приемлемой работы, бывший детектив сообразил, что ничего подходящего ему не светит, если только он не откроет свое собственное дело. Но какое такое дело может открыть отставной полицейский? Естественно, это могло быть только частное сыскное агентство!

Однако для начала индивидуальной трудовой деятельности необходим был как минимум стартовый капитал, которого у Бетлена не то что было, а даже не предвиделось. Вот тут-то “изгнанник” и вспомнил про свой “сундучок”, в котором “пылился” документ, преподнесенный ему некогда безответственным шурином. Быстро разыскав следы “безвинно убиенных” в 1963 году Бингов, Бетлен понял, что судьба преподнесла ему некоторый шанс — Джон и Майкл Бинги были состоятельными людьми, которые, если только их заинтересует тайна гибели их родителей, могут выложить за документы ФБР кругленькую сумму.

Как Бетлен и ожидал, его рассказ вдохновил Джона Бинга на вполне понятное желание ознакомиться с самим документом, и Бетлен предложил возобновить расследование гибели его родителей в свете открывшихся новых фактов, но для этого Бинг должен был помочь основать ему детективное агентство. Бинг согласился, и они ударили по рукам. Бетлен понимал, как он рискует — с ФБР, а тем более с ЦРУ, шутки плохи, но он полагал, что сумеет повести дело так, что никто ни о чем не догадается. На первых порах все шло как нельзя лучше — Бетлен стал хозяином собственной конторы, нанял двоих отставных полицейских и секретаршу, и в результате умело организованной рекламы к нему со всех сторон посыпались заказы на слежку за неверными супругами и прочей хлопотной, но прилично оплачиваемой “мелочью”. Параллельно Бетлен отрабатывал свой долг перед Бингом, осторожно пытаясь докопаться до фэбээровских тайн многолетней давности. К его великому сожалению, брат его жены, работавшиий в ФБР, лет пять как пребывал уже на том свете, иначе дело продвигалось бы значительно быстрее.

…Исходя из информации, содержавшейся в сохраненном документе ФБР, Бетлен установил, что лже-Баррет прибыл в Сан-Франциско не откуда-то “издалека”, а из канадского Ванкувера, но установить его причастность к канадской контрразведке он не смог. Настоящая фамилия Баррета была Капалди, во время второй мировой войны он служил в морской пехоте сержантом разведывательной роты, но после войны уволился из армии и безвылазно просидел в Ванкувере, управляя собственной мастерской по починке радиоприемников и прочего электрического оборудования. Капалди как две капли воды походил на ведущего телестудии Винса, и по мнению ФБР, был приглашен адвокатом преступника в качестве “истинного убийцы” Скарбека. Однако на определенном этапе готового произойти судебного надувательства в дело якобы вмешалось ЦРУ и вынудило Капалди разделаться со своим нанимателем… Используя свои давнишние, хоть и значительно ослабшие, но все же существующие связи в ФБР, Бетлен выяснил, что в 1963 году один из детективов сан-францисского отделения — некий Франц Кикнер — был уверен в том, что истинной целью была не адвокатша, а именно ее муж, невзрачный курьер ЦРУ. Однако этой уверенности не так и не довелось перерости в нечто большее — через некоторое время этот сообразительный детектив погиб в странной автомобильной катастрофе.

Больше связи Бетлена ничего не дали, но он понял, что копать теперь следует именно в направлении ЦРУ. Детектив не собирался, правда, лезть в дела этой могущественной и безнаказанной организации, но считал, что успеет вовремя остановиться, почуяв опасность.

Опасность Бетлен почувствовать не успел. На каком-то этапе, когда детектив предоставил Джону Бингу информацию о том, что смерть его папаши в 63-м была напрямую связана с переменами в руководстве сан-францисского отделения ЦРУ в том же году сразу же после убийства Кеннеди в Далласе, он внезапно умер от паралича сердца, хотя на сердце никогда не жаловался. Джон Бинг сразу же почуял неладное, и не теряя времени, передал абсолютно все собранные материалы прессе, чтобы, как ему казалось, обезопасить себя.

Через несколько дней “Фриско Сан” вышла с аршинным заголовком: “ВРЕМЯ РАСКРЫВАЕТ ТАЙНЫ: УБИЙЦ ИЗ ЦРУ ПОКРЫЛО ФБР!” В большой статье на первой полосе весьма занятно рассказывалось о том, что убийство знаменитой Терезы Бинг и ее мужа за 16 лет до этого было организовано лично начальником сан-францисского отделения ЦРУ Оскаром Маклеодом, и ФБР, весьма оперативно вышедшее на след и убийцы, и заказчика, было вынуждено скрыть все улики по прямому приказу из Вашингтона. Это было смелое заявление даже для демократической Америки, тем более что в итоге никаких конкретных доказательств “Фриско Сан” не представила, за исключением копии документа, который хоть и выглядел чересчур правдоподобно, но все же не настолько правдоподобно, чтобы считаться убийственным доказательством. Однако, вопреки ожиданиям, эта смелая выходка не принесла газете никаких видимых неприятностей. Ни ЦРУ, ни ФБР даже не шелохнулись для того, чтобы защититься, и это было странным более всего — обычно эти всемогущие организации прилагают все усилия, чтобы приструнить болтунов, будь то частный детектив, газета или даже сам президент США. У кое-кого даже сложилось впечатление, что вся эта шумиха инспирирована нарочно, правда, с какой именно целью — это пока оставалось неведомым ни любознательной публике, ни профессиональным исследователям.

…Через несколько дней в лос-анжелесской газете “Калифорниен стайлус” появилось продолжение этой истории, но на сей раз все было гораздо серьезней. Неведомый автор, скрывшийся под псевдонимом “Агент Страдивари”, уведомлял всех окружающих о том, что детектив Бетлен был совсем не тем, за кого его пытается выдать “Фриско Сан”, никаких секретных документов не крал, а выполнял задание ЦРУ по дезинформации общественного мнения. Далее утверждалось, что никакого двойника преступника Карла Винса не существовало в природе, и ФБР тут вообще не при чем. А дело об убийстве 16-летней давности заключалось в том, что муж адвоката Терезы Бинг — Джек Бинг — сам был вором, передававшим многие секретные документы ЦРУ… своей жене, для того, чтобы та имела возможность шантажировать начальника сан-францисского отделения ЦРУ Гарри Якобса, чем и объяснялись ее успехи в оправдании заведомых убийц Оверри, Джонсона и Винса. Когда Якобса сместили со своего поста, Тереза Бинг попыталась применить свои методы к новому директору — Оскару Маклеоду, но нарвалась не на того, с кем можно было бы вести подобные игры. “Агент Страдивари” указывал и имя самого убийцы четы Бингов — это был агент ЦРУ, в 1979 году переведенный в Вашингтон с повышением. И хотя и в этом случае не приводилось никаких конкретных доказательств, последствия для “Калифорниен стайлус” были поистине катастрофическими…

Не успела разойтись первая половина воскресного тиража этой газеты, как главный редактор был арестован… по обвинению в торговле наркотиками. При обыске прямо в его рабочем кабинете под шкафом был обнаружен целый мешок героина, и ФБР не стоило особого труда упрятать несчастного в тюрьму и добиться невозможности освобождения его под залог до суда. Аналогичным образом пострадали еще некоторые сотрудники “Калифорниен стайлус”, причастные к выходу злополучной статьи, а сама газета закрыта.

История, произошедшая с “Калифорниен стайлус”, по тем временам не представляла из себя чего-то из ряда вон выходящего — был самый разгар “холодной войны”, всякие американские спецслужбы были как никогда сильны, пользуясь полнейшей поддержкой государства, и запросто могли расправиться с любым обидчиком. Это сейчас ясно, что ЦРУ тогда просто транжирило отпускаемые на его деятельность миллиарды долларов налогоплательщиков, создавая видимость активной борьбы с коммунистическим влиянием, но в 1979 году репутация американской политической разведки была в Америке довольно высока, и не требовалось даже сколько-нибудь убедительного опровержения, чтобы объявить “Калифорниен стайлус” подрывным антиамериканским изданием, финансируемым советскими коммунистами с целью дискредитации ЦРУ как часового на страже защиты свободы и безопасности американского народа. Поэтому разгром “Калифорниен стайлус” послужил грозным предупреждением другим аналогичным изданиям, что б не спешили пользоваться услугами всяких там “Агентов Страдивари”, которые являются исключительно платными агентами Советов, китайцев, арабских террористов и прочее, и прочее, и прочее…

Кстати, до сих пор неясно, что стало с этим самым “Агентом Страдивари”, и добралось ли до него ЦРУ вообще. Карл Лонро сообщил только, что насколько ему известно, ФБР и на самом деле не было причастно ко всему этому делу в том объеме, как заявляла “Фриско Сан” в 1979 году, но внимательно следило за развитием событий. По секретным данным Федерального Бюро, с которыми разными путями и в разное время смог ознакомиться Лонро, никакого Бетлена и Баррета (пресловутого двойника Карла Винса) не существовало, а убийство Терезы и Джона Бингов было сугубо личным делом ЦРУ — легендарный шеф ФБР Эдгар Гувер хоть и не доверял ЦРУ, считая эту организацию филиалом британской “Интеллидженс Сервис”,[235] спевшейся в свою очередь с КГБ,[236] но к переделу сфер влияния никогда не стремился, предпочитая хоть и вынужденное, но все же реальное сотрудничество со своими главными конкурентами. “Дело об убийстве четы Бингов” было заморожено по личной просьбе Джона Маккоуна, тогдашнего директора ЦРУ, и его реанимации не могли способствовать даже такие “выскочки”, как “Агент Страдивари” и подобные ему.

Однако вместе с тем Лонро поделился с публикой и некоторыми собственными соображениями по этому поводу. Опять-таки бездоказательно, но в своей статье в “Синтез М” он приводит и сведения о том, что курьер Бинг и на самом деле в течение ряда лет имел доступ практически ко всей информации, которой оперировало сан-францисское отделение ЦРУ, и благодаря этому обстоятельству смышленая Тереза Бинг выяснила, что Гарри Якобс… продавал секреты ЦРУ на сторону, и этой “стороной” был не кто иной, как агент КГБ! Ловко используя это открытие, адвокатше удалось “подцепить на крючок” высокопоставленного цэрэушника, и тому не оставалось ничего иного, как помогать ей в ведении некоторых дел по защите несомненных убийц — ее клиентов. Какими именно возможностями для этого владело ЦРУ, уточнять не стоит, но в результате столь тонкой и рискованной, и несомненно беспроигрышной игры Тереза Бинг получила от оправданных Оверри и Джонсона в качестве гонораров 500 тысяч и 1 миллион долларов соответственно. Сколько она намеревалась вытянуть из Винса, доподлинно неизвестно, но на момент ареста этого магната на его счету в банке лежало более 3 миллионов долларов, да и недвижимости у него было примерно на столько же.

В конце своего занимательного рассказа Карл Лонро делает еще более шокирующее заявление. По его утверждению, Бингов “замочило” вовсе не ЦРУ, а КГБ, так как с отстранением Якобса источник информации был перекрыт, а сам Бинг работать на советскую разведку не пожелал. В связи с этим заявлением, правда, возникает немало и других животрепещущих вопросов, но они для нашего рассказа принципиального значения не имеют, и потому историю Лонро можно считать законченной.

Глава 5. Тенденции

… Как мы прекрасно видим, сержант-курьер Дэнлап был не единственным “счастливчиком” из всех тех, кто мог не только знать все, что знает и сам президент США, но и продавать все эти знания чемоданами, на протяжении многих лет нарушая все мыслимые и немыслимые законы конспирации. Сержант Бинг, правда, имел доступ к информации “похуже”, но это все же была также информация не для выноса за ворота суперсекретного учреждения. Исходя из рассказа Лонро, можно вполне определенно заключить, что у Бинга была великолепная “крыша” — это его самый главный начальник, директор ЦРУ в Сан-Франциско, и потому у него перед Дэнлапом было несомненное преимущество. Однако о “деле предательства Дэнлапа” у нас нет совсем никаких версий, кроме официальных, которые, вполне возможно, писались и редактировались в самом АНБ, и потому мы вправе предположить в связи с этим соображением все, что угодно. Конечно же, сочинители официальных версий будут подготавливать мнение публики именно к тому повороту, какой выгоден пострадавшей стороне, а пострадавшей стороной в данном деле, конечно же, является только АНБ. Предателя Дэнлапа, как сообщается, не только не смогли обезвредить, но даже и наказать как следует не удосужились вовремя, хотя имели к этому все возможности. И если такая именитая организация не сумела замять дело и позволила выставить себя в таком невыгодном, мягко говоря, свете, то можно только догадываться о том, насколько более грязные дела проворачивались в этой главной шпионской “конторе” Америки до “раскрытия предательства Дэнлапа”, а возможно проворачиваются и по сей день.

Строго говоря, Америка за все годы “холодной войны” “растеряла” благодаря подобным Дэнлапам такую уйму своих “самых секретных секретов”, что более-менее сообразительный потребитель массовой информации, посвященной этим “утерям”, придет к выводу, что деятельность американских разведок и контрразведок состоит вовсе не в добыче этих секретов и тем более их сохранении, иначе Америка давно бы уже рухнула под натиском своих более информированных врагов. Но советские спецслужбы также имели своих Дэнлапов и Бингов, о чем свидетельствует масса появившихся в последние годы материалов. Правда, некоторые материалы преподносят нам совсем уж невероятную информацию, но выбирая, верить ей, или не верить, нужно в первую очередь подумать о тенденциях. История с сержантом Дэнлапом имеет тенденцию превратиться из шпионской в чисто детективную, то есть имеются все основания исключить из нее участие советской агентуры, которое так никогда доказано не было, а это тоже весьма немаловажно. Конечно, советская разведка никогда не похвалялась публично своими успехами, верить же газетчикам на первый взгляд вовсе не обязательно, но воспринимать “историю сержанта Данлэпа” в том виде, в каком она фигурирует более трети века — весьма глупо.

Вместе с тем следует обратить внимание читателя и на тот общеизвестный факт, что американское АНБ (как и ЦРУ) в свое время было создано при самом деятельном участии британской “Сикрет Интеллидженс Сервис” по образу и подобию собственного подразделения, именующегося “Штаб правительственной связи”. И АНБ, и британский ШПС сотрудничают между собой настолько тесно, что речь тут уже идет не о сотрудничестве как таковом, а о двух частях единой системы. И в то время, как реноме АНБ как шпионской организации сохраняется практически полностью, учитывая сюда и “чисто” шпионские скандалы, его британский аналог еще треть столетия назад с головой ушел во внутриведомственные интриги, ничего общего ни с разведывательной, ни тем более аналитической деятельностью не имеющие. Об этом написано достаточно, и достоянием публики стали многочисленные скандалы, потрясающие британскую разведку с периодичностью в несколько лет и свидетельствующие о том, что львиная доля собираемой Штабом правительственной связи информации используется исключительно в личных целях руководителей многочисленных его подразделений.

“Генеральный директор британской разведки Бакстер Ледбеттер, — писал в своей книге “Тайные операции СИС: мифы и реальность” бывший английский разведчик Роберт Уолкер, — был уволен со своего поста в 1965 году только за то, что попытался скрыть от правительства тот факт, что на протяжении целых двух лет весь аппарат связи объединенной разведки был задействован в операциях, очень и очень далеких от интересов государства. В 1965 году настоящие причины увольнения Ледбеттера, ясное дело, не были обнародованы, но спустя 10 лет в результате умело проведенной кем-то в каких-то целях утечки информации общественности стало известно, что шеф разведки просто-напросто транжирил казенные деньги, пытаясь вести борьбу с многочисленными любовниками своей жены, некоторые из которых занимали весьма высокие государственные посты. При другом руководителе объединенной британской разведки — Генри Бёрче — происходили и вовсе невероятные вещи — в 1970 году отдел МИ-6 провернул операцию по прикрытию попытки сбыта через престижные европейские аукционы большой партии поддельных картин и других произведений искусства, изготовленных, предположительно, в СССР. Бёрчу тогда удалось выкрутиться, но в досрочную отставку ему все же уйти пришлось. Что же было говорить тогда о чиновниках рангом пониже, если их шефы беззастенчиво улаживали свои собственные личные дела, забросив интересы разведки и государства, что называется, в пыльный чулан? Во всех государственных учреждениях всех государств мира без исключения во все времена истории творился (и ВСЕГДА будет твориться) такой бардак, что остается только гадать — зачем все эти учреждения в конце концов нужны?”

Уолкеру вторит другой бывший ас британской разведки — шеф Особого отдела службы безопасности МИ-6 Джон Андерсон, вышедший в 1991 году в отставку.

“…Профессионализм дорвавшихся до власти мошенников порой так высок, — доносит Андерсон свои многолетние наблюдения до широкой публики, — что разоблачить их не под силу никаким, даже самым компетентным следственным органам. Британская же разведка вообще не подвластна не то что общественному или правительственному контролю, но и какому либо воздействию со стороны этих сил. Разведка сама решает, какие сведения передавать политикам. И правительство бессильно хоть как-то изменить это положение. Разведка имеет независимый бюджет, расходы по которому покрываются платежами из бюджетов всех правительственных и прочих учреждений, заинтересованных в сотрудничестве с разведкой, и поэтому разведка практически никому неподотчётна”.

К этому следует добавить слова полковника Беера, который в 1982-89 годах возглавлял информационно-вычислительный отдел Штаба правительственной связи:

“О том, что происходило в различных подразделениях разведки и контрразведки, порой не ведал даже сам генеральный директор. Внутри всей нашей системы шла такая жестокая борьба за власть и прочие привилегии, что можно только удивляться, как мы умудрялись ещё и ловить шпионов!”

История с пресловутым “предательством” американца Дэнлапа превосходно укладывается в британскую схему видения задач разведки и контрразведки в период так называемой “холодной войны” с СССР и его союзниками. Если исключить, что АНБ было сборищем простофиль и идиотов, проморгавших “мощную утечку” важнейшей информации за океан (то есть прямиком в Москву), то тогда нам ничего не остается иного, как заключить, что в этой организации (как и в СИС и многих других разведках мира) ни шпионажем, ни контршпионажем никто никогда не занимался. Да, советская разведка всегда была готова с поистине царской щедростью платить всяким предателям типа Дэнлапа, но этот человек был слишком мелкой пешкой для того, чтобы в создавшихся условиях пользоваться его услугами. По признанию многих советских разведчиков, в данном случае работников аналогичных АНБ и ШПС структур, “…с Запада в Москву по различным каналам ежедневно поступало такое огромное количество информации и дезинформации, что обработать ее с помощью тех примитивных средств, которые имелись, было просто немыслимо”. (Г.Атанасов, “Мозг-гигант”). В свете этого утверждения можно допустить, что Дэнлап и на самом деле продавал таинственному советскому агенту важную информацию, но шансы на то, что эта информация, независимо от степени ее важности, была способна хоть как-то навредить безопасности США, были примерно 1000:1, а то и меньше. Наиболее здравомыслящие головы из американской контрразведки это прекрасно понимали, даже более того — ЗНАЛИ, и потому проблемы неминуемой утечки "суперсекретной информации" "на сторону" их нисколько не волновали.

Закрывая эту главу, уместно процитировать одно распространенное в среде разведчиков изречение: “Самый лучший способ сохранить тайну — это кричать о ней на весь белый свет”. В случае с “предательством сержанта Дэнлапа” мы столкнулись, возможно, с самым ярким проявлением этого правила: коли уж свинья (из известной поговорки) унюхала поживу, гнать ее от сытного корыта глупо — дешевле накормить ее “до отвала, чтобы вспучило и разорвало”. Что в данном случае, по-видимому, и произошло.

Список использованной литературы

1. Большая советская энциклопедия. 3-е изд. т. 1–30. М., 1969-78.

2. Военный энциклопедический словарь. М., 1986.

3. Выписки из альбома лиц, зарегистрированных жандармской, сыскной и общей полицией по подозрению в шпионстве на 1916 год. Харьков., 1999.

4. Гражданская война и военная интервенция в СССР. М., 1994.

5. Дальневосточная армия в боях. Хабаровск., 1990.

6. Итоги второй мировой войны. М., 1957.

7. От Мюнхена до Токийского залива. М., 1992.

8. Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечествен-ной войны 1941–1945 гг. М., 1958.

9. Страны мира. Справочник. М., 1981-91.

10. Что произошло в Пирл-Харборе? Документы о нападении Японии на Пирл-Харбор 7 декабря 1941 года. М., 1961.

11. Шпионы и диверсанты. Иллюстрированный справочник. т. 1–5. Прага., 1998.

1. Акияма Х. Особый отряд 731. М., 1961.

2. Артемов В., Семенов В. Би-Би-Си. М., 1978.

3. Атанасов Г. Мозг-гигант. М., 1993.

4. Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. Спб., 1992.

5. Бахтер Г. Материалы тайных следствий. Спб., 1991.

6. Безыменский Л. Германские генералы с Гитлером и без него. М., 1964.

7. Безыменский Л. Тайный фронт против тайного фронта. М., 1987.

8. Беккер К. Немецкие морские диверсанты. М., 1959.

9. Бёниш А. От Маты Хари до Кима Филби. Алма-Ата., 1992.

10. Блоч Д., Фитцджеральд П. Тайные операции английской разведки. М., 1987.

11. Вадеев С. В лабиринтах абвера. Кишинев., 1993.

12. Ван дер Хорн Г. Голландская сыскная служба. М., 1940.

13. Варшавский Г. Ч.Т.Вильсон. Киев., 2000.

14. Волков. Тайное становится явным. М., 1989.

15. Галиев А. Расколотое небо. М., 1973.

16. Гаррисон Д. Рассказы о разведке и контрразведке. Л., 1947.

17. Гейсман П.А. Краткий курс истории военного искусства в средние и новые века. Спб., 1907.

18. Гоголев Д. “Дело Дрейфуса” и другие проблемы французской разведки. Кишинев., 1992.

19. Даллес А. Искусство разведки. М., 1992.

20. Дамаскин И. Разведчицы и шпионки. М., 2000.

21. Дансен Л. Занимательные шпионские истории, подтвержденные документально. Ереван., 1990.

22. Житков Б. Рассказы о находчивых. Ташкент., 1970.

23. Жуков Ю. Алекс и другие. М., 1974.

24. Залесский К.А. Империя Сталина. М., 2000.

25. Иванян Э. Белый дом: президенты и политика. М., 1976.

26. Кащеев А. Японские подводные лодки. Харьков., 1997.

27. Кокорев А. “Ястребы” не унимаются. М., 1981.

28. Колчанов О. Война без фронта. Одесса., 2000.

29. Колчанов Р. В погоне за миллионами. М., 1971.

30. Конопин В. Возврата нет. Симферополь., 1974.

31. Корольков Ю. Кио ку мицу! (Совершенно секретно!) М., 1970.

32. Корольков Ю. Тайны войны. тт.1–2. Киев., 1962.

33. Леверкюн П. Служба разведки и контрразведки. М., 1990.

34. Левинсон К. Я и ЦРУ. Тверь., 1991.

35. Ленуар Ж. На службе французской разведки. М., 1992.

36. Леру Г. Убийство в Желтой комнате. Л., 1974.

37. Лиддел Гарт. Метод военных наук. М., 1923.

38. Линдерман Г. Будни французской контрразведки. 1870–1940. Л., 1971.

39. Лобов В. Военная хитрость. М., 1992.

40. Маклахлан Д. Тайны английской разведки. М., 1971.

41. Мардонес Г. ЦРУ без маски. М., 1979.

42. Моусон Д., Рид О. Тайные проделки СИС. Спб., 1995.

43. Мэтлофф М., Снелл Э. Стратегическое планирование в коалиционной войне 1941-42 гг. М., 1955.

44. Овинников Р. Уолл-стрит и внешняя политика. М., 1980.

45. Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. Симферополь., 1993.

46. Орлов В. Убийцы, фальсификаторы и провокаторы. Пермь., 1990.

47. Острогорский В. “Радиостанцию называли “Марихен”. Краматорск., 1994.

48. Перссон Л. Столпы общества. М., 1989.

49. Плэтт В. Информационная работа стратегической разведки. М., 1959.

50. Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск., 1993.

51. Пинленд Р. Разведка США в империалистической войне. М., 1925.

52. Пронин Е. Информация и читательский интерес. Киев., 2000.

53. Рачковский П. Из истории российского кладоискательства. Ростов-на-Дону., 1991.

54. Роббинс К. Черчилль. М., 1997.

55. Ронге М. Развитие военной разведывательной службы в габсбургской монархии. М., 1938.

56. Роуан Р. Очерки секретной службы. М., 1946, 1992.

57. Рукавишников А. История немецкого шпионажа. Ереван., 1992.

58. Савинков Б. Воспоминания террориста. Ереван., 1990.

59. Самбук Р. Сокровища “третьего рейха”. М., 1980.

60. Скотт П. Битва в узких морях. М., 1948.

61. Стефановский П. Триста неизвестных. М., 1968.

62. Стрижевский Е. Шпионские байки. Киев., 1994.

63. Суворов В. Самоубийство. М., 2000.

64. Сэмпсон А. Новая анатомия Англии. М., 1975.

65. Тиссо В. Прусская тайная полиция. М., 1936.

66. Тихомиров А. Неизвестный Блюхер. Новосибирск. 1995.

67. Тюрк Г. Пирл-Харбор. М., 1995.

68. Тодд Дж. Большой обман. Киев., 2000.

69. Уайз Д., Росс Т. Невидимое правительство. М., 1965.

70. Фураев В. Советско-американские отношения. М., 1964.

71. Фуше О. Секретная служба. Спб., 1897.

72. Хаяси С. Японская армия в военных действиях на Тихом океане. М., 1964.

73. Хампэ Э. В силовом поле великих авиационных держав. М., 1959.

74. Хампэ Э. Стратегия гражданской обороны. М., 1960.

75. Хилсмен Р. Стратегическая разведка и политические решения. М., 1957.

76. Хоулинг А., Хоулинг М. Последний рейс “Лузитании”. Спб., 1995.

77. Цыбов С., Чистяков Н. Фронт тайной войны. М., 1968.

78. Черезов К. Маска НТС или НТС без маски. М., 1975.

79. Черчилль У. Первая мировая война. т. 1–3. Кишинев., 1992.

80. Черчилль У. Вторая мировая война. т. 1–3. М., 1991.

81. Шелленберг В. Секретная служба Гитлера. Киев., 1991.

82. Шпеер А. Воспоминания. Смоленск., 1997.

83. Шульц Ф. От плана “Андреас” до операции “Бернард”. Кишинев., 1997.

84. Эрман Д. Большая стратегия. М., 1959.

85. Эрк Б. Империя “Стиннес”. Л., 1977.

86. Эрфурт В. Победа с полным уничтожением противника. М., 1941.

87. Яковлев Н. Пёрл-Харбор. М., 1988.

88. Янг И. “Дело Дрейфуса” и его последствия для французской секретной службы. Кишинев., 1994.

89. Ярошенко В. Информационные жанры радиожурналистики. М., 1998.

90. Ястребов Р. Президент Вудро Вильсон. Ташкент., 1990.

1. Abshire D. International Broadcasting. N.Y., 1998.

2. Arnold H. Global mission. N.Y., 1949.

3. Bachman R. Mysteries. N.Y., 2000.

4. Cant G. America’s Navy in World War II. N.Y., 1944.

5. Cieslak K., Gawrych W., Glass A. Samoloty mysliwskie wrzesnia 1939. Warszawa., 1987.

6. Choukas M. Propaganda Comes of Age. Washington., 1965.

7. Clus J. “Nord Pole”. Documents and mystifications. N.Y., 1983.

8. Colby W., Forbath P. Honorable men. My life in the CIA. N.Y., 1978.

9. Crouzier M. Broadcasting. Sound and Television. London., 1958.

10. Ellul J. Propaganda. The formation of Men’s Attitudes. N.Y., 1995.

11. Epstein D. Legend. N.Y., 1978.

12. Fuchida M. I Led the Air Attack on Pearl Harbour. N.Y., 1952.

13. Glass K. Wspanialy swiat spionstwa. Gdansk., 1992.

14. Howtham W. In the shadows. N.Y., 1977.

15. Lange G. Yellow China, Red Russia and Gary Bowen. N.Y., 1966.

16. Lippman W. Public Opinion. N.Y., 1965.

17. Malley J. Secret operations. London., 1962.

18. Mawson A. Soviet spies in action. London., 1993.

19. Mucha L., Hlinka B. Filatelisticky atlas. Praha., 1971.

20. Muckey J. Big-ones secrets and small-two spies. N.Y., 1955.

21. Pemberton G. Charles Thompson Wilson. Biography. London., 1964.

22. Rosenbaum D. An Elegy for Mumbo Jumbo. N.Y., 1977.

23. Sherrod B. The Dragon, Our Navy. N.Y., 1945.

24. Wallin H. Rejuvenation at Pearl Harbour. N.Y., 1946.

Газеты, журналы и альманахи:

“Авиация и космонавтика”,

“Альманах”,

“Альтернативная история”,

“Америка”,

“Англия”,

“Аргументы и Факты”,

“Бульвар”,

“Версия”,

“Вечерние Вести”,

“Военно-Исторический Журнал”,

“Вокруг Света”,

”Вопросы истории”,

“За рубежом”,

“Интересная Газета”,

“Крылья Родины”,

“Мир Увлечений”,

“Московский комсомолец”,

“Не может быть!”,

“Новая и новейшая история”,

“Новый Век”,

“На Дне”,

“Наука и Жизнь”,

“Калейдоскоп”,

“Комсомольская правда”,

“Огонёк”,

“Одесский вестник”,

“Порог”,

“Полезная Газета”,

“Порто-франко”,

“Пошта i фiлателiя Украiни”,

“Родина”,

“Русские картинки”,

“Сегодня”,

“Секретное Досье”,

“Секретные Версии”,

“Секретные Материалы ХХ века”,

“Секретные Расследования”,

“Слово”,

“Совершенно Секретно”,

“Техника и вооружение”,

“Техника-Молодежи”,

“Факты”,

“Филателия СССР”,

“Эврика”.

“Аkvilon”,

“BBC Handbook”,

“BBC Yearbook”,

”Data 7”,

“Eh!”,

“Newsweek”,

“Milwaukee Journal”,

“Parade”,

“Radio Times”,

“Spiegel” (на английском языке),

“The New York Times”,

“The Washington Post”,

“The Washington times”,

“U.S. News and World Report”.

Примечания

1

Галеас — парусно-гребной военный корабль в европейских флотах в XVI–XVII веках, промежуточный тип судна между галерой и парусным кораблем.

2

Парижская Академия Наук — распространенное неофициальное название французской Академии наук, точнее Академии естественных наук (основана в 1666 году, до 1793 года — Королевская Академия наук, входящей в так называемый Институт Франции.

3

Минреп — трос для удержания морской якорной мины на определенном расстоянии (углубления) от поверхности воды.

4

Каперство — (от голландского kaper — морской разбойник) нападение вооруженных частных торговых судов воюющего государства с его разрешения (так называемые “каперские свидетельства”) на неприятельские торговые суда или суда нейтральных государств, перевозящие грузы для неприятельского государства. Запрещено Парижской декларацией о морской войне в 1856 году.

5

Реликты — (от латинского relictum — остаток) виды растений и животных, сохранившихся как пережиток минувших эпох, как остаток далекого прошлого и не имеющих больше аналогов в современном мире.

6

Ллойд — английская страховая монополия, основанная в конце XVII в Лондоне. Занимается страхованием кораблей и прочего имущества, наблюдает за постройкой морских торговых судов, присваивает им класс, ежегодно издает списки судов морского торгового флота всех стран с указанием порта приписки и прочих данных (“Регистр судоходства Ллойда”). Имеет филиалы во всех странах мира.

7

В 1905 году в ЮАР был найден алмаз весом в 3106 карат (около 600 грамм) — это знаменитый “Куллинан”, но вскоре он был разделен на два крупных бриллианта (“Кулиннан-I” (“Звезда Африки”) — 530 карат и “Кулиннан-II” — 317 карат) и 103 мелких. Рокфеллеру же, по всей вероятности, был нужен алмаз, который составил бы после обработки бриллиант весом не менее 2000 карат.

8

Рио-де-Жанейро был столицей Бразилии до 1960 года, сейчас столицей Бразилии является специально спроектированный и построенный для этого город Бразилиа.

9

В среде археологов, правда, циркулирует и другая версия судьбы Павлиньего Трона, несколько отличающаяся от официальной. По этой версии, Надир-шах, захвативший трон у индийского правителя Мохаммед-шаха, погиб в схватке с курдами, которые разгромили его войско и захватили реликвию. Курды разбили трон на куски и разделили эти куски между собой, но впоследствии оказалось, что трон был не настоящий, а всего лишь имитацией оригинала. Эта версия разделяется, в свою очередь, ещё на две версии: по одной из них, англичане в конце XVIII века захватили оригинал и вывезли на “Гровеноре”, а по другой — им досталась всего лишь копия, изготовленная из остатков разбитой курдами подделки. Вторая версия для мирового искусства предпочтительней — если на дне моря возле Южной Африки покоится подделка, то подделка такого качества, которая, по словам Коксона, способно потрясти всю Британию. И если уж подделка оказалась настолько потрясающей, то можно представить себе, насколько сможет потрясти сам оригинал, когда будет найден в каком-нибудь тайнике в Индии, и уже не только Британию, но и весь мир!

10

Батавия — старое название нынешней столицы Индонезии Джакарты (1619–1949). До 1527 г. — Сундакелапа, с 1527 г. по 1619 г. — Джаякерта.

11

В ноябре 1941 года Япония еще не была в состоянии войны с Австралией, но это было довольно предсказуемо, потому австралийские ВМС готовились к операциям именно против японского флота.

12

Фирн — плотный зернистый снег, образующийся на ледниках и снежниках выше снеговой границы вследствие давления вышележащих слоев, поверхностного таяния и вторичного замерзания воды, просочившейся в глубину.

13

Диего де Альмагро — (1470? - 1538), испанский конкистадор. Организовал две экспедиции вдоль западного побережья Южной Америки в 1524–1526 г. г. Участник завоевания Перу (1533 г), возглавлял поход в Чили (1535-36 г.г.).

14

Галеон — старинное испанское или португальское военное трехмачтовое парусное судно. Имело водоизмещение до 1600 т, вооружение — до 100 орудий, обычно галеон усиливался отрядом солдат до 500 человек.

15

Брандер — небольшое парусное судно, начиненное взрывчатыми веществами и предназначенное для таранных ударов по флоту противника. Брандеры использовались также в качестве самодвижущихся факелов.

16

Доминион — государство в составе Британской империи (Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южно-Африканский Союз), признававшее главой английского короля, который, впрочем, не имеет никакой реальной власти, и поэтому такой союз является чисто формальным. Однако многие ирландцы так ненавидели англичан, что не намеревались сотрудничать с ними даже в качестве доминиона. В 1922 году в Ирландии началась кровопролитная гражданская война между сторонниками доминиона и республики, в которой победили “доминионисты” (1923 г). До 1949 года Ирландия называлась “Ирландским свободным государством”, пока не получила полную независимость и не стала республикой.

17

Галеас — парусно-гребной военный корабль в европейских флотах в XVI–XVII веках, промежуточный тип судна между галерой и парусным кораблем. Длина “Хироны” составляла 85 м, ширина 14 м, три мачты с косыми парусами, стандартный экипаж — 800 человек, количество пушек — 70, имелся также надводный таран.

18

Вице-король — представитель королевской власти в завоеванной стране, обладающий почти неограниченными полномочиями.

19

Форт-Нокс — хранилище золотого запаса США в штате Кентукки.

20

Галлон — единица объема (емкости, вместимости), составляет 3.7 литра для жидкостей и 4.4 литра для сыпучих тел.

21

Капитул — совет при епископе в католической и англиканской церквах, состоящий из духовных лиц и участвующий в управлении всей епархией.

22

Раритет — в данном случае это весьма редкая почтовая марка (или ее разновидность), имеющаяся в небольшом количестве экземпляров.

23

Уникум — в данном случае это почтовая марка (или ее разновидность), существующая в единственном экземпляре.

24

Саксонская Швейцария (Sachsische Schweiz) — предгорья Рудных гор на Юго-Востоке Германии, в Саксонии. Высота гор в этих местах, прорезанных ущельями Эльбы и ее многочисленными притоками, составляет 500–700 метров. Возникновению названия “Швейцарская Саксония” способствовала поразительная схожесть местного ландшафта с ландшафтами предгорий швейцарских Альп.

25

Феррари, Филипп (1848–1917) — самый известный из всех известных коллекционеров почтовых марок. Обладая гигантским состоянием, полученным от родителей, богатых австрийских аристократов, более чем за полвека собрал коллекцию почтовых марок и редких конвертов, которой нет равных в мире ни у кого до сих пор. Судьба коллекции Феррари плачевна: после начала первой мировой войны основная часть ее попала в руки французов и была конфискована, так как Феррари был австрийским подданным. Коллекция была распродана на четырнадцати аукционах (1921-25 гг) и треть вырученной суммы (26 миллионов франков) была засчитана в счет денег, которые Германия должна была выплатить Франции в возмещение убытков, нанесенных войной. Вторая часть коллекции, оказавшаяся в Швейцарии, была обложена швейцарскими властями налогом в три миллиона франков, но в конце концов наследники Феррари вступили в свои права, и продали затем эту часть коллекции одной английской марочной фирме за 5 миллионов фунтов стерлингов.

26

Реституция (от латинского Restitutio — восстановление) — в международном праве возвращение имущества, неправомерно захваченного и вывезенного воюющим государством с территории противника.

27

Одна из статей этой конвенции гласит: “Произведения искусства и науки, а также посвященные искусству и науке учреждения на оккупированных территориях охраняются от изъятия и разрушений независимо от того, находятся они в частной или государственной собственности”.

28

Воентехник 1-го ранга — воинское звание для лиц военно-технического состава вооруженных сил СССР в 1935-42 гг., соответствует званию лейтенанта РККА.

29

"Британская Гвиана 1856 года" — почовая марка, выпущенная почтмейстером британской колонии Британская Гвиана в Джорджтауне в 1856 году вручную ввиду временного отсутствия фабричных почтовых марок из метрополии. Тираж этой марки был ограничен, и потому известен только один сохранившийся до наших времён экземпляр.

30

"Классика" — в филателии этим термином обозначается филателистический материал, выпущенный до 1860 г., года зарождения филателии как науки.

31

Бригантина — парусное коммерческое судно 17–19 веков, предназначенное для морских перевозок, а также для разведывательной и посыльной службы в военных флотах Европы и Америки.

32

Спирт-ректификат — этиловый спирт.

33

Нактоуз — навигационное устройство для установки котелка корабельного магнитного компаса на необходимой высоте, а также вспомогательных и регулировочных устройств.

34

Дюйм — 2.5 см.

35

Траверз — направление, перпендикулярное диаметральной плоскости корабля.

36

Ныне Гвинея-Бисау.

37

Стандартная марка — знак почтовой оплаты, выпускаемый массовыми тиражами для длительного (многолетнего) обращения. Номиналы стандартных марок соответствуют основным почтовым тарифам страны, и как правило эти марки одноцветные и небольшого (т. н. нормального) формата, что удешевляет их производство и отвечает их назначению.

38

Доплатная марка — почтовая марка, предназначенная для взыскания почтового сбора за доставку неоплаченной или неправильно оплаченной корреспонденции. До недавнего времени были распространены за рубежом, в Российской империи не использовались, а в Советском Союзе доплатные марки выпускались только в 1924-25 гг.

39

Судовая роль — список лиц судового экипажа.

40

Дюйм — 2.5 см. 12- дюймовые орудия — это орудия калибром в 300-мм, наиболее распространенным в итальянском линейном флоте накануне первой мировой войны.

41

В 1919 году "Леонардо да Винчи" подняли, к 1921 году отремонтировали, но от планов его дальнейшей реконструкции отказались ввиду сложившейся международной обстановки, так что в 1923 году корабль пошел на слом.

42

Линейный корабль "Сан-Паулу" был построен в 1910 году в Великобритании на верфи английской фирмы "Виккерс-Армстронг" по бразильскому заказу, и на момент ввода в строй был самым сильным боевым кораблем в мире. Повоевать ему, однако, ни в одной войне и даже конфликте не довелось, и пережив закат "дредноутной эры", этот монстр, превысивший все сроки нормальной эксплуатации, в 1951 году был отправлен обратно в Англию на слом. При этом "Сан-Паулу" почему-то попал в список жертв Бермудского Треугольника — в некоторых не слишком профессиональных книгах отмечается, что бразильский линкор пропал именно в этом роковом месте "со всем своим экипажем". Авторы забывают добавить (или просто не знают), что насквозь проржавевший дредноут тащили на буксире на место разборки, а на его борту находилось всего 8 (восемь) человек, к тому же путь его пролегал вдоль побережья не Америки, а Африки.

43

В августе 1919 года Матвеев был разоблачен чекистами и расстрелян. Подробности этого дела крайне запутаны, но кое-кто из исследователей склонен полагать, что его "сдали" красным сами немцы, но с какой именно целью — история об этом умалчивает.

44

Дело было так. В 1926 году представление о награждении Вермана переслали из Берлина в посольство Германии в СССР, где оно было впоследствии отпечатано на бланке посольства. Каким образом эта бумага оказалась в архиве николаевского завода, где ее обнаружили совсем случайно в 1932 году, не знают даже сами чекисты. Когда это случилось, Верман был в должности технического руководителя корабельных мастерских, и на последовавшем за этим допросе признался во всем сразу.

"— Идиоты! — возмутился Верман, увидев этот документ. — Такое присылать по почте резиденту разведки!.." (Г.Митрофанов. "Тонкая нить").

45

Инцидент в Фашоде ("Фашодский кризис") — в 1898 году французы, действуя из своей колонии Убанги-Шари (ныне Центрально-Африканская Республика), попытались закрепиться в верховьях Нила на территории Судана, на который претендовали англичане. Английский отряд окружил захваченное французами селение Фашода, и его командир потребовал от командира французского гарнизона покинуть долину Нила под угрозой открытия огня. Французы отказались принять требования англичан, что чуть не привело к возникновению прямого конфликта между Англией и Францией. И только неготовность к войне заставила французское правительство отдать приказ своему отряду уйти из Фашоды и отказаться от претензий на Верхний Судан.

46

В 1942 году, невзирая на то, что в войну на стороне союзников вступили США, англичане вполне резонно опасались непредсказуемых ходов Сталина: опыт Франции заставлял их предполагать, что в самый критический момент русские капитулируют перед Гитлером и выступят вместе с ним против Великобритании — а в этом случае не помогло бы даже "заступничество" и всемогущей Америки. Вероломность Гитлера меркла в сравнении с вероломностью британцев, они это прекрасно понимали сами, и понимали также, что это понимают все вокруг, и потому вовсю "выпалывали сорняки", чтобы оградить себя от любых, даже теоретических случайностей, которые позволят освободить Гитлеру армии на Востоке и "запустить" их через Ла-Манш на Лондон.

47

Литораль — зона морского дна, затопляемая во время прилива и осушаемая при отливе.

48

После войны выяснилось, что этой субмариной могла быть U-54 — средняя подводная лодка серии VII-В, вступившая в строй в 1939 году и пропавшая без вести при выполнении боевого задания в Северной Атлантике в период между 23 февраля и 12 апреля 1940 года. Такой разброс дат объясняется тем, что в разных документах приводятся различные причины гибели U-54 — от таранного удара французского миноносца в Бискайском заливе до торпедирования британской подводной лодкой в Северном море. Канадцы заявили о потоплении неизвестной подлодки в окресностях Оука 5 февраля, но немцы так никогда и не подтвердили, что они вообще что-то теряли в том районе. Вместе с субмариной исчез и 41 человек её экипажа во главе с корветтен-капитаном Генрихом Клаасом, который до службы на U-54 был командиром подразделения боевых пловцов в Гютвикене, созданном по подобию аналогичных итальянских формирований и в годы войны проведших ряд успешных диверсионно-террористических операций против флотов союзников.

49

По этому поводу существует легенда (перешедшая в разряд официальных), что Бенёвский, перед тем как организовать мятеж, открыл своим будущим подельщикам великую государственную тайну: оказывается, он, мол, попал на Камчатку не из-за "польских дел", а из-за одной весьма щепетильной миссии — царевич Павел, насильственно лишенный своей матерью Екатериной прав на российский престол, поручил ему, Бенёвскому отвезти письмо римскому императору Иосифу Второму, в котором просил руки дочери императора, но Екатерина, каким-то образом узнав об этом, приставила к собственному сыну караул, а самого Бенёвского сослала на каторгу. Письмо также оказалось при Бенёвском — оно находилось (как донесла до нас история) в зеленом бархатном конверте, и было сочинено им еще по дороге на Камчатку.

50

Екатерина II приняла великодушное решение простить всех участников "одиссеи большерецких острожников" и разрешила им вернуться в Россию "без понесения какого-нибудь наказания" при условии принятия присяги на верность императрице и клятвы о не разглашении под страхом смертной казни государственной тайны о Большерецком бунте.

51

На основе образцов, привезенных из США в СССР, были впоследствии разработаны лучшие в своём классе быстроходные танки БТ-2, БТ-5 и БТ-7, выпускавшиеся в 1931–1941 г.г. сверхмассовыми сериями, а также лучший средний танк второй мировой войны — Т-34. Сами американцы идеями своего собственного инженера воспользоваться не соизволили до самого начала "холодной войны" с СССР.

52

Commandos — английские диверсанты в составе вооруженных сил Великобритании. В США такие подразделения называются рейнджерами, однако во многих дошедших до нас документах американские диверсанты второй мировой войны, действовавшие в Центральной Америке, именовались именно коммандос. Дело в том, что большинство баз этих подразделений располагались в Белизе и на Ямайке, принадлежавших англичанам — американские рейнджеры всю войну проходили усиленную подготовку под руководством английских инструкторов. Можно даже сказать, что нынешние американские рейнджеры — прямые наследники лучших в мире английских диверсантов второй мировой войны.

53

Сразу же после начала первой мировой войны на Гаити активизировалась деятельность германских агентов, пытавшихся поднять в республике восстание и установить власть угодных кайзеру Вильгельму II негритянских националистов. Англичане, не имея возможности вмешаться самостоятельно, обратили на этот факт внимание своих потенциальных союзников американцев. С целью пресечь "германизацию" Гаити 24 октября 1914 года в Порт-о-Пренсе высадился большой отряд американских морских пехотинцев и военным руководством США был установлен контроль над гаитянским правительством и финансами (президент был посажен под домашний арест, а сейф с золотом национального банка погружен на десантный корабль и вывезен в Майями). Однако произведенные действия назревавшему конфликту никак препятствовать не могли, и в июне следующего, 1915 года в стране вспыхнул мощный бунт. Бунтовщики-негры захватили президентский дворец и вытеснили американцев и их мулатских сообщников из Порт-о-Пренса, после чего новоявленный диктатор-негр Лели Артибонит заключил военный союз с завязшей в боях европейской войны Германией. Буквально на следующий же день Белым домом было распространено в средствах массовой информации заявление, которое удивило даже ко всему готовых англичан, и которое заканчивалось такими словами: "По мнению американского правительства, население Гаити все последние годы и десятилетия управлялось настолько плохо, что оно ничего не потеряет, если будет жить под американским господством". На Гаити тотчас хлынули американские войска и с помощью союзников-мулатов очень быстро разобрались со всеми бунтовщиками: только по официальным данным мулатскими "ополченцами", действовавшими под прикрытием американской армии, было убито 20 тыс. недовольных. Вскоре были проведены внеочередные выборы и президентом Гаити стал мулат Анри Дартигенав, родившийся и выросший в США. Однако руководство внешней политикой, финансами и экономикой осуществлялось американцами. Оккупация осуществлялась 20 лет, до августа 1934 года, когда стало ясно, что мулатскому господству ничего больше не угрожает.

54

Розуэлльский инцидент — ключевое событие в истории уфологии, основные детали которого известны не только специалистам. Главные герои этого действа — американский фермер из Нью-Мексико Уильям Брейзел и начальник разведки местной авиабазы майор Джезз Марсел. Первый обнаружил на территории своей фермы “обломки потерпевшей катастрофу летающей тарелки”, под руководством второго всё это было собрано на грузовик и перевезено на авиабазу. Произошло это 3 июля 1947 года, и впоследствии оказалось, что найденные обломки — только часть неизвестного летательного аппарата, который упал в пустыне несколькими десятками миль далее. Как следствие — военные все засекретили, объявив, что найденные обломки — остатки новейшего метеозонда, и никаких более-менее убедительных доказательств инопланетного происхождения обломков не существует до сих пор.

55

Военно-воздушные силы армии США как самостоятельный род войск были созданы незадолго перед вступлением США во вторую мировую войну — 20 июня 1941 года, однако "борьба за независимость" авиации от подчинения штабу армии велась целых двадцать лет, и первым, кто потребовал от высшего руководства равноправия ВВС с армией и флотом, был бригадный генерал Вильям Митчелл, считающийся ныне "крестным отцом" американских ВВС. В результате этой борьбы Митчелл был изгнан из армии без пенсии и умер в опале и унижении в 1936 году, но сразу же после войны он был посмертно реабилитирован и возведен в ранг национального героя Америки, что не помешало высшему руководству США приступить к реализации плана по ликвидации ВВС как вида оружия.

56

В период между первой и второй мировой войнами в США ряд фирм и конструкторов изучали возможность создания газотурбинных двигателей для применения их в качестве силовых установок для самолетов, однако до 1937 года серьезных попыток в этом направлении сделано не было. Официальная американская историография сообщает, что начиная с 1937 года к "реактивному проекту" подключились практически все ведущие авиационные и моторостроительные фирмы, но никто и до сих пор не в состоянии объяснить, почему из семи ведущих довоенных авиационных держав (США, Англия, Германия, Франция, Италия, СССР и Япония), в области реактивного двигателестроения Америка пришла к "финишу" последней, уступив пальму первенства более отсталым экономически державам.

57

Долгие годы среди любителей авиации ходила легенда, что "эффект радиолокационной незаметности" "летающих крыльев" был открыт только в 1957 году, когда в США для участия в соревнованиях на точность навигации и бомбометания прибыла группа английских средних бомбардировщиков Авро "Вулкан", имевших некое конструктивное сходство со схемой "летающее крыло" — якобы операторы американских РЛС принимали на своих экранах эти большие самолеты за маленькие истребители. Неясно, с какой целью была кинута "в массы" эта "утка", но еще немецкие конструкторы братья Хортены сообщали Герингу о том, что их бомбардировщик "летающее крыло" Гота-229 благодаря своей конфигурации практически неразличим на экранах радаров. Сразу после войны Хортены перебрались в США, и трудно поверить в то, что они не сообщили своим новым хозяевам о столь интересном открытии.

58

Аберрация — дословно: отклонение от нормы. Оптическая аберрация — это искажения изображения, вызванные изменениями физических свойств наблюдаемого объекта.

59

Гроховский Павел Игнатьевич (1897–1946 г.г.) — выдающийся, по мнению многих современных историков, советский изобретатель, начальник Особого конструкторско-производственного бюро ВВС РККА (1930 г.), начальник и главный конструктор Экспериментального института Главного управления авиационной промышленности (1934-37 г.г.), первый в мире конструктор техники воздушно-десантных войск, автор 62 изобретений, обладатель 114 патентов в области авиации, артиллерии и бронетехники, а также полярных исследований и народного хозяйства. При этом особо следует отметить, что за спиной у этого человека было всего три класса церковно-приходской школы и курс лекций военного авиационного училища. В 1937 году, после расстрела своего главного покровителя Тухачевского, П. И. Гроховский был снят со всех должностей и отстранен от всех работ по авиационной тематике, а в 1942 году обвинен в том, что якобы продал немцам схему "рама", над которой работал до войны ("воздушный крейсер" Г-37/38) и которая в результате козней главного конкурента этого многообещающего проекта — А.Н.Туполева — не пошла в разработку, и умер в заключении в 1946 году. Практически ни одно из изобретений Гроховского не было запущено в серию, одни видят в этом происки конкурентов, другие — профессиональную непригодность изобретателя к конструкторской деятельности.

60

Одной из коренных ошибок советского предвоенного самолетостроения, стоившим свободы и головы многим талантливым конструкторам, была неверная практика конструировать самолет под еще не построенные, но уже разрекламированные моторостроителями двигатели, а не наоборот, как было принято в других цивилизованных странах (за исключением Японии, страдавшей аналогичными проблемами). Разработка хороших двигателей в СССР всегда находилась на довольно низком уровне, и отставала от мировых стандартов на целый порядок. В результате великолепные авиационные конструкции не имели возможности проявить заложенные в них качества в полной мере и отвергались военными, а те, что все-таки принимались на вооружение, вынуждены были проходить весьма длинный и трудный путь доводок, подгонок и переделок, что снижало их боевые возможности, особенно во время войны, когда самолет полностью "дозревал" к тому моменту, когда успевал изрядно устареть. Ярким примером тому служит трагическая история неординарного истребителя ЛаГГ-3, разработанного под один мотор, но оснащенного в итоге совершенно другим, гораздо более худшим, а также истории стратегического бомбардировщика Пе-8, штурмовика Су-6 и самого быстрого в мире по замыслу на тот момент перехватчика Су-1.

61

Consolidated TBY Sea Wolf — в апреле 1940 года фирма "Vought" получила контракт от ВМС США на прототип трехместного бомбардировщика-торпедоносца. Самолет обозначили XTBU-1, это был свободнонесущий моноплан со среднерасположенным крылом, обычным шасси, звездообразным мотором Pratt & Whitney R-2800-22 и экипажем из трех человек, сидевших друг за другом в вытянутой, хорошо остекленной кабине. Вооружение располагалось в бомбоотсеке в нижней части фюзеляжа и на двух подкрыльевых узлах подвески. На основе успешных испытаний ВМС приняли решение о серийном производстве самолета, но так как "Vought" в тот момент не имела свободных производственных мощностей, заказ разместили у "Consolidated".

В сентябре 1943 года согласно контракту предполагалось, что компания выпустит 1100 TBY-2, названных Sea Wolf. Самолет отличался от первоначального TBY-1 (не построено ни одного) контейнером с РЛС под правым крылом. Последовал заказ на 600 усовершенствованных TBY-3, но он был аннулирован.

ТАКТИКО-ТЕХНИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

Consolidated TBY-2 Sea Wolf

Тип: бомбардировщик-торпедоносец с тремя членами экипажа

Силовая установка: звездообразный поршневой двигатель Pratt & Whitney R-2800-22 Double Wasp мощностью 2000 л. с. (1491 кВт)

Летные характеристики: максимальная скорость 502 км/ч на 5395 м; крейсерская скорость 251 км/ч на оптимальной высоте; начальная скороподъемность 539 м/мин; практический потолок 8960 м; дальность полета 1650 км с торпедой

Масса: пустого самолета 5142 кг; максимальная взлетная 8591 кг

Размеры: размах крыла 17,35 м; длина 11,94 м; высота 4,72 м; площадь крыла 40,88 м2

Вооружение: три неподвижных пулемета Browning калибра 12,7 мм для стрельбы вперед, один пулемет калибра 12,7 мм для стрельбы назад в надфюзеляжной турельной стрелковой установке и один пулемет Browning калибра 7,62 мм в нижней люковой установке плюс до 726 кг подвесного вооружения.

Выпуск Sea Wolf прекратили, построив всего 180 самолетов.

62

Геогност — старинное название геолога.

63

Упсальский университет — самый старый в Швеции университет, основан в 1477 году в городе Упсала.

64

Линней, Карл (1707-78) — шведский естествоиспытатель, создатель системы растительного и животного мира ("Искусственная классификация растений и животных"), первый президент Шведской Академии Наук (1739), иностранный почетный член Петербургской Академии Наук (1754).

65

Самое интересное в этом деле заключалось в том, что параллельно Северский продал такие же самолеты и Японии, так вот, много лет спустя, в самый разгар "холодной войны" с СССР, правительство попыталось привлечь его за это к ответственности, но про поставку вооружений в Советскую Россию ему тогда так никто и не вспомнил.

66

Республика Стеллаланд (Страна Звезды) — несуществующее ныне государство, образованное в 1884 году на границе Трансвааля и британской Капской провинции после того, как на его землях были найдены алмазные россыпи. Однако эти россыпи не заинтересовали ни буров, ни англичан, которые полагали, что они скоро иссякнут, и тогда некий авантюрист из Нового Орлеана по имени Джереми Могэн решил учредить собственную республику, для чего сформировал из своих единомышленников кабинет министров, назначил из числа наиболее подходящих старателей с приисков собственных полицейских и направил послания ведущим мировым державам с требованием скорейшего признания нового государства. Одновременно были выпущены деньги "Республики Стеллаланд" и почтовые марки, но через некоторое время, в связи со странным убийством английского наблюдателя в "столице" Стеллаланда — старательском поселке Фрибург — британские власти снарядили карательную экспедицию и включили западную часть "нового государства" в состав своей Капской провинции. Восточная часть, на которой не обнаружилось алмазных россыпей, осталась бесхозной, но Могэн решил "завязывать" и исчез с политической арены навсегда. Однако в 1899 году бурское правительство Трансвааля решило восстановить "Республику Стеллаланд", что в итоге привело к окончательному поглощению ее британскими владениями в Южной Африке.

67

В свете этих утверждений интересны два документа, отыскавшиеся в архивах ПУРККА (Политуправление РККА) и непосредственно связанные между собой. Одно из них представляет письмо следующего содержания:

"Копия

15 декабря 1938 г

Дорогой Лёва!

Твою лавку на 34-й улице закрывают, и всё продают за бисценок. Напрасно ты паслал всю партию в распоряженее Когана. Эта партия лучше, нежели прежняя, только ее лучше можно было бы продать через Моссельпром. Амторг только занимается интригами и думает, что его дядя Бера в Москве сумеет скрыть его проделки. Только напрасно ты позволяиш им всем наживаться, рискуя своей шкурой. Привет Лёве Церберу — помог унять хапугу Эдика, хотя без его визитов стало скучно. Подробности получиш с почтой из Вашингтона. Это же письмо шлю на адрес Кагановича, чтоб оно не попало в лапы твоей Маньки. Мы здесь все здоровы и мечтаем как бы скорее с тобой увидеться. Прости мою мазню — ты знаешь, мне трудно писать по-русски. Ну, цилую, тибя, твой брат — Соломон".

Тут следует пояснить, что адресат письма "Лёва" — это Лев Захарович Мехлис, тогдашний начальник Политуправления РККА, имевший в Америке свои интересы, "дядя Бера" — это Берия, прибравший АМТОРГ к своим рукам, "Эдик" — авиаконструктор Андрей Туполев, перешедший дорогу "дяде Бере" не только в Америке, а Лёва Цербер — заместитель Туполева Лев Кербер, который, по слухам, "заложил" своего шефа в НКВД, чем способствовал водворению его в тюрьму на долгие годы. Сохранилась и реакция Мехлиса на это "письмо":

"НАЧАЛЬНИК ПОЛИТИЧЕСКОГО УПРАВЛЕНИЯ РККА.

28 декабря 1938 г

СОВ. СЕКРЕТНО.

ЦК ВКП(б) — товарищу С Т А Л И Н У.

Во время моей командировки в США в декабре месяце сего года в адрес Кремля на мое имя прибыло провокационное, сумасбродное письмо с печатью из Нью-Йорка. Это письмо комендатура Кремля переслала в политуправление РККА, а оттуда оно было передано Особому Отделу НКВД. Сейчас из Особого Отдела это провокационное письмо, видимо состряпанное в московских посольских кругах, возвращено в ПУРККА.

Посылаю Вам это письмо. Полагал бы, что НКВД стоит заняться розыском провокаторов письма.

Л. Мехлис."

К этому интересному документу также следовало бы сделать несколько примечаний, чтобы было более понятно, о чем идет речь. "Посольскими кругами", на которые ссылается Мехлис, в то время называли посольство США в СССР, которое крутило свои интриги против Политуправления РККА, пытавшегося взять под контроль поставку из Америки всяческих вооружений. Дело доходило до таких смехотворных форм борьбы, как составление всяких подметных писем явно сумасбродного содержания, однако подоплека этого "письма из Нью-Йорка" ясна — хоть в какой-то форме привлечь внимание органов НКВД и самого Сталина к махинациям Мехлиса "на западном направлении". Но у Сталина, как известно, на интриги в коридорах власти было особое мнение, потому что автором большинства этих самых интриг был он сам и, будучи наиболее информированным советским руководителем, всегда действовал в угоду своим собственным интересам, сущность многих из которых современным исследователям непонятна до сих пор.

68

11 июня 1939 года из Лувра при аналогичных обстоятельствах (средь бела дня, прямо со стены экспозиционного зала) исчезла картина французского художника Антуана Ватто "Равнодушный". Правда, через два месяца она была возвращена похитителем, оказавшимся слабоумным непризнанным художником, решившим ее "отреставрировать", но это лишь исключение из общего правила, подтверждающее его: похитить картину из тщательно охраняемого музея может только профессионал.

69

В 1975 году "Утро на Тибре" была снова похищена, во время экспозиции португальского искусства в Лондоне. На этот раз предложенное музеем вознаграждение за возвращение шедевра было назначено в 500 тыс. долларов, однако в действительности похитителю-вымогателю пришлось заплатить один миллион.

70

Этот самый Ричард Брандис "нашумел" не только книжкой, посвященной трагедии "Морро Касл", где он так ловко разделался с бывшим радистом лайнера. Перу этого человека, помимо прочего, принадлежит еще один несомненный шедевр, встреченный публикой, правда, не с таким восторгом, как "Пожары и драгоценности" — это якобы авторское расследование катастрофы "Боинга-747" в 1987 году у берегов Чили, при которой погибло 279 человек. На страницах своего труда он попытался свалить всю вину на некоего Джорджа Фоли, "доказав", что тот являлся террористом-маньяком и вываляв его в грязи сверх всякой меры. Но на этот раз Брандису все же довелось оскандалиться, и это случилось в 1993 году, когда чилийские рыбаки совершенно случайно выловили из океана один из бортовых "чёрных ящиков" лайнера, показания которого выявили абсолютную непричастность к катастрофе каких бы то ни было террористов. "Боинг" упал в море из-за взрыва двигателя, вызванного попаданием в него стаи птиц при снижении лайнера с целью захода на посадку в Антофагасте. С тех пор Брандис не написал ещё ни одной новой книги, по крайней мере о таковых никто не слышал.

71

Как ни странно, а совершенно никто серьёзно не отнесся к версии, что "великий неизвестный" в асбестовом костюме прибыл на "Морро Касл" с единственной целью — уничтожить трупы капитана Уиллмотта и доктора Де Витта. Впоследствии выяснилось, что это мог сделать даже сам механик Эббот — как раз на эти часы у него нет стопроцентного алиби. Вопрос о невозможности наличия у Эббота асбестового костюма можно законным образом проигнорировать — он непринципиален.

72

С "партизанами" Лобре явно переборщил, но Григан не стал тогда его поправлять. Дело в том, что в те, самые первые годы войны, никаких партизан во Франции не существовало, и уж в итальянской зоне оккупации — точно. Скорее всего это были обыкновенные бандиты, решившие поживиться за счет итальянцев на волне всей неразберихи, связанной с оккупацией, в политическом плане имевшей чисто символическое значение.

73

Французский археолог Жан Франсуа Шамполион (1790–1832) является основателем целой науки, которая была названа им египтологией. В 1822 году этот ученый расшифровал древнеегипетское иероглифическое письмо, и за это был признан всем учёным миром. Умер при невыясненных обстоятельствах сразу же после возвращения из Египта. Был иностранным почетным членом Петербургской Академии Наук, что дало повод некоторым историкам утверждать, будто он был тайным шпионом русского царя Николая I на Ближнем Востоке.

74

В 1952 году Греция вступила в НАТО, а в 1953 на ее территории появились американские войска.

75

Гватемала всегда рассматривала Белиз как один из своих департаментов, и истоки этой политики следует искать еще в те времена, когда английские колонисты стали оседать на завоеванной испанцами территории (ХVII век). После провозглашения Белизом независимости в 1981 году англичанам в целях обеспечения безопасности от враждебных действий со стороны "обиженной" Гватемалы пришлось включить Белиз в Британское содружество и расквартировать на территории этой страны свой воинский контингент численностью 2 тысячи человек.

76

В Древней Греции по религиозным соображениям было категорически запрещено вскрытие человеческого тела после смерти. Но зато никакими законами это не было запрещено в Египте, где бальзамирование и мумифицирование существовали тысячелетия. Греческие медики, поселившиеся в созданной Александром Македонским Александрии, пользуясь предоставленной свободой действий, быстро продвинули греческую медицину вперед и стали делать выдающиеся открытия в области анатомии человека. Наиболее крупный врач александрийской "академии наук" Герофил проводил публичные вскрытия и свои наблюдения изложил во многих трудах, большинство которых до нас так и не дошло.

77

В январе 1991 года эта подводная лодка была обследована экспедицией французского исследователя-подводника Анри Мейзеля, о чем был составлен подробный отчет, вошедший в альманах "Морские истории", издающийся в Манчестере. Как выяснилось, субмариной, которую обнаружил в 1969 году на морском дне в заливе Пунта-дель-Эста Мишель Поли, была официально пропавшая без вести 22 июня 1940 г. где-то в Северном море U-122 под командованием капитан-лейтенанта Августа Шухерта. Лодка не была повреждена, а была по каким-то причинам затоплена экипажем в виду уругвайского берега. Следов экипажа обнаружено не было, не было найдено ни документов, ни чего-либо ещё, способного пролить свет на причины гибели лодки. Уругвайские власти в этом вопросе также ничем помочь не смогли. Мейзель считает, что тайна U-122 похоронена в каких-нибудь еще не найденных нацистских архивах.

78

"Девятка" — наиболее популярная среди английских летчиков во время второй мировой войны модификация знаменитого истребителя "спитфайр". "Спитфайр-IX" был введен в строй в середине 1942 года и благодаря установленному на нем мощному американскому мотору "Мерлин" мог успешно перехватывать цели на больших высотах и высоких скоростях.

79

Моноплан — самолёт, имеющий одно крыло, расположенное по обе стороны фюзеляжа. Основной тип современных самолётов.

80

Центроплан — часть крыла самолета, в ряде случаев выполненная заодно с фюзеляжем и предназначенная для силовой связи отъёмных частей крыла (консолей) с фюзеляжем.

81

Лонжерон — основной силовой элемент конструкции крыла летательного аппарата. Имеет вид продольной балки, простирающейся от одного носка крыла к другому.

82

Аргентина объявила войну Японии и Германии 27 марта 1945 года, за 42 дня до капитуляции Германии и за четыре месяца до капитуляции Японии. Уругвай поступил также всего месяцем раньше.

83

Ме-264 начал проектироваться еще в 1940 году как сверхдальний бомбардировщик, способный долететь до Нью-Йорка и других основных американских городов с грузом бомб в 2 тонны в случае вступления США в войну на стороне Англии. С самого начала этот самолет получил неофициальное обозначение "Америкабомбер", и совершил первый испытательный полет в декабре 1942 года. Однако необходимые доработки задержали готовность предсерийного экземпляра на неопределенный срок, а когда он был готов окончательно, Германии было уже не до создания стратегической авиации. Первое сообщение о существовании Ме-264 всплыло в июле 1944 года, когда какая-то неизвестная немецкая радиостанция сообщила, что единственный испытанный экземпляр "Америкабомбера" был подготовлен на случай победы мятежных генералов, чтобы доставить Гитлера в Японию. После поражения Германии в руки союзников попали лишь обломки этого уникального самолета, и потому о его действительных лётных характеристиках можно судить лишь по сохранившимся немецким документам.

84

В начале 1940 года в связи с твердым намерением Китая, который был в состоянии войны с Японией, захватить португальский Макао, а также в связи с неспособностью португальцев защитить свою колонию (Китай направлял свои ноты по поводу немедленного возврата Макао в Лиссабон еще начиная с 1928 года), японцы ввели в Макао свои войска, однако политически и административно во время этой оккупации он оставался за Португалией.

85

С 1898 по 1946 г.г. Филиппины принадлежали США.

86

Тяжёлый авианосец "Саратога" был торпедирован японской подводной лодкой "I-6" 11 января 1942 года, и ремонтировался после этого на верфи в США вплоть до начала июня. Однотипный с ним авианосец "Лексингтон" затонул в Коралловом море 8 мая 1942 года после агонии, вызванной попаданием пяти бомб и двух торпед с японских самолётов.

87

В утренних атаках на японские авианосцы участвовало 27 пикирующих бомбардировщиков — 12 "виндикейторов" и 15 "донтлессов", но пилоты этих самолетов не были обучены бомбометанию по кораблям с крутого пикирования, и потому они действовали как обычные бомбардировщики, что позволило японцам успешно уклониться от всех сброшенных с них бомб.

88

Посадочная полоса Гендерсон-Филд была названа так в честь героя Мидуэя, командира 16-й эскадрильи пикирующих бомбардировщиков майора Нормана Гендерсона, геройски погибшего в бою с японскими истребителями утром 4 июня 1942 года.

89

Хотя японцы прекрасно знали, что Зорге работал на русских, но казнили его в конце концов как английского шпиона — что б не нервировать Сталина; японцам в те годы как воздух необходимо было его невмешательство в азиатские дела своей империи.

90

В специальной литературе однотипные корабли называются “систер-шипами”.

91

Даунинг-стрит — улица в Лондоне, на которой расположена резиденция премьер-министра Великобритании, а также Министерство иностранных дел и по делам Содружества.

92

Для того, чтобы убедиться в том, что Рузвельт именно "цвел от счастья" в момент объявления войны Японии, достаточно взглянуть на широкоизвестное фото под названием "Ф.Рузвельт подписывает прокламацию об объявлении войны Японии". Помимо президента "цветет от счастья" и вся свита за спиной у него — в первую очередь это касается советника президента Гарри Гопкинса и военно-морского министра Фрэнка Нокса — эти вообще готовы от этого самого счастья пуститься в пляс.

93

1

94

2

95

3

96

4

97

5

98

6

99

7

100

8

101

9

102

9/б

103

10

104

11

105

12

106

13

107

14

108

15

109

16

110

17

111

17/б

112

18

113

19

114

20

115

21

116

22

117

Предлагаемая версия событий взята из книги известного нашего уфолога Николая Уболова как наиболее распространенная среди отечественных специалистов. Однако она во многом отличается от версий самих американцев. В частности, американский уфолог А.Хайнек утверждает, что ведомые Мантелла вообще не видели в небе никаких объектов, а командира потеряли из виду в тот момент, когда он без предупреждения стал набирать высоту и исчез в облаках. Облетев указанный по радио с земли район, пилоты Хаммонд и Клементс в недоумении возвратились на базу. Спустя несколько недель они все же "под страшным секретом" признаются журналистам, что все-таки видели НЛО, и видели, как оно уничтожило самолет Мантелла каким-то лучом, похожим на лазерный, потому и решили держаться от него подальше, а увиденное скрывали по приказу своего начальства. Хайнек "россказни" Хаммонда и Клементса за версию не признал, остановившись на первоначальном, хотя и очень туманном, варианте. Советские же уфологи предпочли не брезговать никакими "подробностями".

118

Следует отметить, что в самом центре этой "трехмильной зоны" находилась ферма Рэя Филипса, и корпус самолета Мантелла упал прямёхонько посреди скотного двора буквально в нескольких метрах от фермерского дома. Каким чудом ни один из многочисленных обломков "взорвавшегося и развалившегося в воздухе" самолета не задел не только никого из обитателей фермы включая многочисленных домашних животных, но и жилых строений, никто из заинтересованных объяснить так никогда не смог.

119

Мягко говоря, ни Мантелл, ни пилоты его "звена" на момент происшествия не были служащими ВВС США, и самолеты, на которых они летели, когда им "приказали" вступить в контакт с НЛО, не являлись военными — незадолго до этого они были списаны ВВС Национальной гвардии и предназначались для частной авиашколы в Луисвилле, куда перегонялись уволенными из вооруженных сил еще в 1945 году лётчиками. Так что государственную тайну они могли сохранять лишь условно, а по некоторым сведениям сам Мантелл после этого полета намеревался отправиться на заработки в Форт-Юкон на Аляске. Некоторые исследователи всерьёз полагают, что "гибель капитана Мантелла" была просто инсценирована ЦРУ в угоду какому-то тайному плану, и "отставник" Мантелл подходил для этого как нельзя лучше, потому что за Полярным кругом его следов никто никогда впоследствии искать не собирался.

120

Гувер как в воду глядел — Элизабет Бентли и на самом деле являлась агентом сталинской разведки, причем не была завербована, а сама предложила свои услуги коммунистам еще до второй мировой войны. В "деле об атомном шпионаже" она принимала самое непосредственное участие, являясь одним из связников знаменитого похитителя атомной бомбы Клауса Фукса. Многие исследователи склонны полагать (а по мнению иных — весьма небезосновательно), что Гувер прекрасно знал об истинном обличье Бентли, потому что она играла очень важную роль в планах Трумэна, а потом и всех последующих президентов США по укреплению закулисных связей с Советским Союзом.

121

ДОКТРИНА ЭЙЗЕНХАУЭРА — официальная внешнеполитическая программа правительства США, направленная на оказание американской военной и экономической помощи балканским и ближневосточным странам, оказавшимся на границах зон влияния СССР и США. Была разработана Эйзенхауэром при непосредственном участии государственного секретаря Дж. Ф. Даллеса в 1956 году, обнародована и утверждена Конгрессом в 1957 году.

122

Центральная разведывательная группа — подразделение УСС, выполнявшее роль связующего звена между различными министерствами под непосредственным управлением президента. Учреждено 22 января 1946 года лично Трумэном.

123

7 ноября 1947 года Совет планирования политики государственного департамента, рассмотрев предоставленные несколькими разведывательными управлениями данные, в секретном порядке представил в Белый дом так называемое "Резюме международной обстановки", в котором присутствовали такие строки: "Опасность войны многими значительно преувеличивается. Советское правительство не желает и не ожидает с нами войны в обозримом будущем… Крайние опасения по поводу опасности войны исходят из неверной оценки советских намерений, основанных на утраченных в борьбе с гитлеровским вермахтом возможностях. В целом нет оснований полагать, что мы внезапно будем вовлечены в прямой вооруженный конфликт с СССР, однако следует быть готовыми к вооруженному противостоянию через третьи страны, что неизбежно повлечет за собой наращивание программы традиционных видов вооружений для предоставления этих вооружений этим странам с целью сдерживания распространения коммунистической идеологии в любой точке мира…"

124

Даже самый главный уфолог мира (не будет преувеличением сказать и так) доктор Хайнек признавал, насколько иллюзорна научность уфологии: “У нас нет доказательств, что объекты, которые “видели” очевидцы, действительно отражались на сетчатке их глаза. Мы лишь можем констатировать, что мозг очевидца получал сигналы об этих изображениях”.

125

ШАНГРИ-ЛА — некая фантастическая страна волшебников, впервые упомянутая в романе английского писателя Дж. Хилтона “Потерянный горизонт”, нечто вроде “тридесятого царства, тридевятого государства”; навеяна древними сказками о мифических восточных королевствах Шамбала и Агарта.

126

ШВАБИЯ — исторически сложившаяся область в Южной Германии и Швейцарии, где, начиная со времён раннего средневековья расселились древние германские племена аллеманов, или швабов. Швабия считается прародиной всех германских народов.

127

Кстати говоря, в 1947 году главным редактором журнала ”Фрей” был ныне известный бельгийский уфолог Робер Фош, который, по словам Стрингфилда, “… нанёс международному уфологическому движению гораздо больше вреда, чем пользы, публикуя в редактируемых им изданиях истории, не способные выдержать конкуренции даже с незатейливыми сказками братьев Гримм”.

128

До недавнего времени в среде иных специалистов ходила легенда о том, что журнал «Бризант» являлся чисто анонимным изданием, и его единственный номер был отпечатан в Западной Германии в 1978 году фирмой, о которой ни прежде, ни после ничего никому не было известно, а автором всех статей являлся некий Эрнст Цундль, ярый неонацист, занимающийся пропагандой нацистских идей. Однако существует интересный факт, проигнорированный как уфологами, так и их противниками: в 1979 году в Англии разгорелся крупный скандал, когда выяснилось, что основным источником финансирования журнала (который, как оказалось, выходил с перерывами с самого 1945 года) являлся так называемый “Европейский Банк” в Париже, подконтрольный КГБ. Подробности можно найти в книге Д.Моусона и О.Рида «Тайные проделки СИС».

129

ПАПАНИН ИВАН ДМИТРИЕВИЧ (1894–1986) — советский полярный исследователь, доктор географических наук, контр-адмирал (1943), дважды Герой Советского Союза, член КПСС с 1919 года. Возглавлял первую советскую дрейфующую станцию СП-I (1937-38). Начальник Главсевморпути (1939-4), начальник Отдела морских экспедиционных работ АН СССР (с 1951 г.). Член ЦРК партии в 1941-52 г.г. Депутат ВС СССР в 1937-50.

КРЕНКЕЛЬ ЭРНСТ ТЕОДОРОВИЧ (1903-71) — советский полярник, доктор географических наук, Герой Советского Союза, член КПСС с 1938 года. Депутат ВС СССР в 1937-50 г.г.

ФЁДОРОВ ЕВГЕНИЙ КОНСТАНТИНОВИЧ (1910-81) — советский геофизик, академик АН СССР, государственный деятель, Герой Советского Союза. Член КПСС с 1938 года. Начальник Главного управления гидрометеослужбы при СНК (Совет Народных Комиссаров), СМ (Совет Министров) СССР (1939-47, 1962-74). Вице-президент ВСМ, депутат Высшего Совета СССР. Государственные премии в 1946 и 1969 г.г.

ВОДОПЬЯНОВ МИХАИЛ ВАСИЛЬЕВИЧ (1899-80) — советский лётчик, Герой Советского Союза, генерал-майор авиации. Член КПСС с 1934 г. С этого же года — участник воздушных экспедиций на Северный полюс. В Великую отечественную войну — командующий авиационной дивизией дальнего действия. Член ЦИК СССР, депутат ВС СССР в 1937-46 г.г.

МАЗУРУК ИЛЬЯ ПАВЛОВИЧ. (р.1906) — советский полярный летчик, генерал-майор авиации (1946), Герой Советского Союза, член КПСС с 1925 года. Участник первой (1937) и многих других экспедиций на Северный полюс и полетов в Антарктиде. Депутат ВС СССР в 1937-50 г.г.

КАМАНИН НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ (1908-82) — советский военачальник, генерал-полковник авиации, Герой Советского Союза, член ЦК КПСС, в 1934 году участвовал в спасении экипажа парохода “Челюскин”. В Великую Отечественную войну — командир авиационного корпуса. В 1966-71 г.г. руководил подготовкой космонавтов.

ЛЯПИДЕВСКИЙ АНАТОЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1908-83) — советский лётчик, Герой Советского Союза, генерал-майор авиации, член ЦК КПСС с 1934 года, в том же году участвовал в спасении экипажа “Челюскина”. В Великую Отечественную войну — директор авиационного завода. Член ЦИК СССР, депутат ВС СССР в 1937-46 г.г.

130

Ленд-лиз — система передачи (взаймы или в аренду) вооружения, боеприпасов, стратегического сырья, продовольствия и т. п. Поставки по ленд-лизу осуществлялись США в страны-союзницы по антигитлеровской коалиции в период Второй мировой войны.

131

В июне 1944 года, сразу же после высадки войск англо-американских союзников в Нормандии, было образовано так называемое Временное правительство, в состав которого вошло очень значительное количество представителей французской компартии. Пользуясь своими заслугами в организации движения Сопротивления во время войны, коммунисты влияли практически на все решения, принимаемые этим правительством, и одним из первых таких решений было немедленное заключение советско-французского договора о союзе и взаимопомощи. Когда Временное правительство было преобразовано в Четвертую Республику, влияние коммунистов еще больше усилилось. Засилье коммунистов в послевоенных правительствах было настолько значительным, что национальный герой Франции генерал Де Голль, до 1946 года возглавлявший Временное правительство, отказался от всякого участия в деятельности главного законодательного органа страны — Национального собрания. И только в 1951 году, когда пропорциональная система выборов в Национальное собрание была изменена на мажоритарную, позволившую входящим партиям блокироваться, коммунисты стали быстро вытесняться из правительства.

132

БЕРИЛЛИЙ — химический элемент, в больших количествах применяемый в самолёто- и ракетостроении; в ядерных реакторах — идеальный замедлитель и отражатель электронов. ВОЛЬФРАМ — химический элемент, главный компонент жаропрочных сверхтвердых сталей, в чистом виде используется в электротехнике и радиоэлектронике.

133

Через десять лет после приобретения независимости Аргентиной и провозглашения республики, аргентинским правительством были посланы войска на юг с целью присоединения “бесхозной” прежде Патагонии, населенной индейцами. К 1829 году сопротивление индейских племен колонизаторам было полностью подавлено, а к середине XIX века эти племена были и вовсе уничтожены. Официально Патагония была присоединена к Аргентине в 1830 году.

134

Успех полета к Северному полюсу 9 мая 1926 года положил начало карьере Бэрда как полярного исследователя. Это прекрасно понимал и “старый полярный волк” норвежец Руал Амундсен, провожавший американцев в тот день в полет из Кингс-Бея на Шпицбергене накануне вылета к полюсу на дирижабле “Норвегия” собственной экспедиции. Напрасно Умберто Мобиле торопил Амундсена, уговаривая его опередить американцев — норвежец заявил ему, что лично его рекорды не волнуют, а первенство Бэрда вполне способно стимулировать молодого, энергичного и самолюбивого исследователя в будущем на более значительные научные открытия.

135

”АННЕНЕРБЕ” было создано при непосредственном участии двух человек — профессора Фридриха Хильшера, слывшего большим специалистом в области языческого оккультизма, и работника Берлинского музея естественной истории Карла Виллигута. Первый до 1933 года был самым верным учеником еврейского религиозного философа Мардохая Бубера, и, по слухам, тайно помог сбежать своему учителю из Германии с приходом Гитлера к власти. Виллигут до 1927-го три года находился в приюте для психических больных, куда его поместили как шизофреника, и вышел он оттуда только благодаря тому же Хильшеру. Вплоть до 1939 года оба руководителя “АННЕНЕРБЕ” пользовались полным доверием Гиммлера, но когда шеф СС прознал про “истинные лица” своих помощников, он быстро с ними расправился, а деятельность самого “АННЕНЕРБЕ”, бывшего до этого только “чисто научным” обществом, перенаправил на решение чисто практических задач — под эгидой “АННЕНЕРБЕ” проводилась разработка ракет “Фау”, создавалось биологическое и генетическое оружие, а также огромные средства были выделены на слежку за учеными, хоть в какой-то мере причастными к разнообразным “атомным проектам” как в самой Германии, так и в других странах.

136

ШАМБАЛА — легендарное мистическое королевство в Тибете (в русской мифологии называется Беловодье и располагается на Алтае), послужившее прототипом вымышленной Шангри-Лы. Жители Шамбалы, согласно легенде, могут управлять временем, владеют телепатией, могут становиться невидимыми и обладают даром предвидения. АГАРТА — аналогичное королевство в том же Тибете, противостоящее Шамбале.

137

КАССИЙ ЛОНГИН — христианский святой, бывший римский легионер, по преданию оборвавший мучения Иисуса Христа на кресте, пронзив его копьём и впоследствии сам был убит римлянами за то, что принял веру Христа и не скрывал этого.

138

Это копьё было изъято из венского музея “Дворец Габсбургов” сразу же после аншлюса Австрии в марте 1938 года и с тех пор до самого своего исчезновения в апреле 45-го хранилось в кабинете Гитлера. Наиболее достоверные данные из биографии этой реликвии (которые, кстати, никогда не опровергали и сами нацисты) свидетельствуют о том, что копьё было выковано пророком Финием (в другой версии — Тубал Каином) в древнем Израиле из “таинственного небесного металла” (метеорита) и по замыслу создателя должно было аккумулировать в себе магические силы, унаследованные в крови богоизбранного народа. Копьём поочередно владели 45 монархов, включая римских, византийских и немецких императоров. Считалось, что их армии были непобедимы, но разве мог верить Гитлер, несмотря на всю свою непоследовательность, в такую чушь, прекрасно зная о судьбах империй Римской, Византийской, Наполеоновской и прочих, после сокрушительных разгромов которых копьё переходило в руки их врагов-победителей? Но самое главное заключается даже не в этом. По всем версиям копьё было произведено на свет евреем, представителем ненавидимой Гитлером нации и предназначенным исключительно для процветания Израиля. Многих современных исследователей якобы потрясает непонятный алогизм поступков Гитлера, однако по большей части дело тут заключается только в недобросовестности этих исследователей, принимающих за исторический факт откровенную дезинформацию. Копьё Кассия Лонгина являлось символом всех евреев в мире, будь то американские банкиры или большевистские лидеры, и почему-то ни один из “исследователей” в своих фундаментальных трудах не приведет ни единой фразы из многочисленных высказываний самого Гитлера о том, что захваченный в качестве трофея самый высший символ кровного врага, находящийся перед его глазами каждую минуту и каждую секунду, заряжает его не какими-то там мифическими силами, природа которых самым натуральным образом противоречит научному подходу к устройству мира, а вполне понятной энергией ненависти и решимости покончить с “ненавистными выродками рода человеческого“. После того, как все евреи, по замыслу Гитлера, будут уничтожены как нация, должна была быть уничтожена и их бесценная реликвия, и к этому стоит добавить только лишь напоминание о том, что самыми главными врагами Гитлера являлись вовсе не большевики и не “неполноценные народы”, а единственно соотечественники “врага мировой цивилизации” царя Соломона.

139

Так как адмирал Канарис, официально являвшийся главой разведки и контрразведки абвера, неофициально являлся и агентом и англичан, и Сталина (о чем Гитлер если и подозревал, то помалкивал, не осознавая всей серьёзности такого положения для рейха), то никаких секретов для союзников в “антарктической возне Гитлера” не имелось. Современные публикации на тему антарктических НЛО в связи с нацистами есть не что иное, как дешевые спекуляции на модную тему.

140

Сам Бэрд как-то без тени иронии обмолвился в интервью американскому журналу “Discovery & Inquiry”, что якобы немцы перед войной искали в Антарктиде 400 тонн золота инков, которое пропало еще в XVI столетии, и по слухам, было перевезено на огромных бальсовых плотах и спрятано от испанских конкистадоров во льдах Шестого континента.

141

Кригсмарине — военно-морские силы Третьего рейха.

142

Без всякого труда можно видеть всю нелепость произнесенной Деницем фразы для думающего человека. Если бы истина, заложенная в ней, была бы хоть в какой-то мере справедлива, то прославленный адмирал выглядел бы в глазах Гитлера (и не только) либо глупым болтуном, либо вражеским агентом (особенно в 1943 году) и подлежал бы расстрелу на месте. Из этого следует, что адмирал этого или не говорил вообще, либо вешал окружающим самую настоящую лапшу на уши (с какой целью — это уже другой вопрос).

143

Грегори Дуглас, американский журналист, которому якобы после смерти шефа гестапо Генриха Мюллера в 1983 году удалось заполучить архив последнего, утверждает, что двойником Гитлера, труп которого обнаружили советские солдаты во дворе рейхсканцелярии, являлся Клаус Силлип, дальний родственник фюрера, австрийский немец, семья которого после первой мировой войны переехала в Бреслау.

144

После капитуляции Третьего рейха Вальтер Шумахер покинул Германию вместе с Вернером фон Брауном и прочно обосновался в Америке, где наряду с американскими специалистами участвовал в разработке радиоэлектронного оборудования, которым оснащались первые американские космические спутники Земли.

145

При заявленной Веласкесом грузоподъёмности этой “гигантской тарелки” “Hauneburus-I” никак не смог поднять бы четыре башни с броненосца “Лютцов”, один лишь орудийный ствол которой весил более 50 т, а таких стволов было 12. К этому весу следует прибавить вес самих башен (4х1000 т.) а также вес боезапаса и механизмов. С артиллерией японского линкора “Ямато” “Хонебурусу” было бы справиться гораздо труднее, потому что вес каждой полностью снаряженной башни составлял 2510 т., а их было три. Но даже если Веласкес ошибся, и полезная нагрузка “летающей тарелки” была безразмерна, то всё это вооружение (или хотя бы малая часть его) никак не смогло бы уместиться на борту по своим габаритам. Размеры башни линкора “Ямато” составляют 15х20 м, глубина артиллерийской шахты — 13 м. На диске диаметром 70 м. и высотой в 30 м. все это вооружение просто негде было бы разместить.

146

В других архивах Третьего рейха о разрабатывавшихся гитлеровскими (или точнее — гиммлеровскими) конструкторами “летающих тарелках” сохранились несколько иные сведения. Специально занимавшийся историей создания немецких “НЛО” советский инженер Павел Лысенко по этому поводу сообщает следующие данные:

“…Первый вариант аппарата вертикального взлёта дисковидной формы был разработан немецкими инженерами Гансом Шривером и Эрихом Габермолем и испытывался в феврале 1941 года на аэродроме близ Праги. По конструкции он напоминал лежащее велосипедное колесо. Ступицей служила пилотская кабина, спицами — регулируемые лопасти типа вертолетных, для прочности заключенных в обод. Изменяя угол атаки этих лопастей, можно было заставить аппарат либо взлетать и садиться вертикально, либо лететь горизонтально в любом направлении. Так выглядело в идеале. Однако на практике скоро выяснилось, что малейший дисбаланс всего “колеса” приводил к жутким вибрациям и тряске машины. Не лучше вел себя и усовершенствованный вариант, отличавшийся от первого размерами, мощностью двигателей и т. д. И хотя конструкторы в случае удачи обещали достичь скорости 1200 км/ч, данные разработки так и остались аэродромной экзотикой…

…Накопленный опыт, по всей вероятности, был использован в конструкции австрийского изобретателя Виктора Штаубергера. Машина, имевшая кодовое название “Диск Белонце”, представляла собой “летающую тарелку”, по периметру которой располагалось 12 наклонно стоявших реактивных двигателей. Однако вроде бы даже не они создавали основную подъёмную силу, а служили лишь для маневрирования. А вот посередине платформы стоял “бездымный и беспламенный” двигатель, принцип действия которого “основывался на “чистом” взрыве, а при работе он потреблял лишь воду и воздух”. Он-то, дескать, и поднимал многотонную машину в воздух… Свой первый и последний полет “Диск Белонце” совершил в феврале 1945-го на авиабазе Амберг в Баварии. Говорят, за три минуты он достиг высоты 15 километров (что сопоставимо со скороподъёмностью выпускавшегося серийно ракетного истребителя-перехватчика Мессершмитт-163 “Комета”) и развил скорость 2200 километров в час. Блестящие результаты, если учесть, что садился и взлетал аппарат вертикально, мог зависать в воздухе и лететь в любом направлении не разворачиваясь…

…Однако война уже подходила к концу, внести какие-то изменения в ее ход новинка уже не могла, и скоро была уничтожена… Её создатель благополучно бежал в США и в 1958 году писал в одном из своих писем:

“Я уже после войны слышал, что идет интенсивное развитие дискообразных летательных аппаратов, но несмотря на прошедшее время и уйму захваченной в Германии документации, страны, ведущие разработки, НЕ СОЗДАЛИ хотя бы что-то похожее на мою модель, взорванную по приказу невежды Кейтеля…”

Сам Шаубергер тоже не возобновил свою конструкцию, хотя американцы сулили ему за это многое (3 млн. долларов, например). Почему, спрашивается? Согласно одной версии, конструктор отвечал на все предложения, что до подписания международного соглашения о полном разоружении нельзя обнародовать его открытие — оно, мол, принадлежит будущему. Честно сказать, “свежо предание, но верится с трудом”. В связи с этим уместно вспомнить хотя бы, как развернулся в США Вернер фон Браун, на ракетах которого американцы в конце концов слетали на Луну. Вряд ли устоял бы перед искушением и Шаубергер, если бы мог показать товар лицом.

Однако, похоже, что ему показать было нечего. Скорее всего он не владел всей полнотой информации. Большинство же его помощников, первоклассных специалистов, навсегда сгинули в нацистских концлагерях.

147

В.ФИЛЬХНЕР (1877–1957 г.г.) — немецкий исследователь Центральной Азии и Антарктики. В 1911-12 г.г. руководил немецкой антарктической экспедицией в море Уэделла на судне “Дойчланд”. Открыл Землю Луитпольда. В 1926-40 г.г. руководил экспедицией в Центральную Азию для измерения земного магнетизма.

148

”КРИСТАЛЬНАЯ НОЧЬ” — под таким шифром гитлеровцы осуществили в Германии и Австрии 9 августа 1938 года крупнейшее погромное антисемитское выступление, в ходе которого были уничтожены около двухсот пятидесяти синагог и убито или заключено в концлагеря более 20 тысяч евреев (по новейшим данным — 50 тысяч).

149

Впрочем, совсем недавно на свет всплыли сведения, что Сталин еще до войны прекрасно был осведомлен о перспективности атомной бомбы, и самым главным его осведомителем в этом деле был не кто иной, как сам Оппенгеймер (“отец атомной бомбы”), который в 1939 году тайно побывал в Москве. “Он приехал под другим именем, — рассказывал в 1994-м сын Берии журналистам английской газеты “Индепендент”, - через Францию, французские товарищи помогли ему приехать сюда, но он был очень огорчен, что ему пришлось уехать, не достигнув никаких результатов. Он хотел работать над этим проектом ЗДЕСЬ, в Советском Союзе…”

69-летнему Серго Берии вторит П.А.Судоплатов — некогда абсолютно секретный агент КГБ, вышедший в отставку в звании генерал-лейтенанта и опубликовавший свои мемуары, увидевшие свет практически на всех основных языках мира. Согласно рассказам Судоплатова, на советскую разведку перед второй мировой войной работал не один только Оппенгеймер, но и Нильс Бор, Энрико Ферми и Лео Сциллард, у которых в семьях было сразу по несколько родственников — убежденных коммунистов (у Оппенгеймера — жена и брат, у Бора — сестра, у Ферми — жена и тесть, у Сцилларда — жена и практически вся ее родня).

Однако американский историк-публицист Эдвард Старджон считает, что даже если Сталин до войны и знал, что атомная бомба — самое перспективное оружие ближайшего будущего, то ничего сделать все равно не мог — все его средства были брошены на подготовку ко вторжению в Европу в 1941 году, а разработки по атомной бомбе он надеялся захватить в результате этого блицкрига у немцев и англичан.

150

Лёгкий авианосец “Альбион” типа “Гермес” в аргентинских ВМС получил название “Бентисинко де Майо” (“29 мая” — день Святой Троицы, день, когда испанский конкистадор Хуан Гарай в 1536 году основал столицу Аргентины — Буэнос-Айрес.) Авианосец прошел ряд модернизаций и до сих пор числится в составе военно-морского флота Аргентины.

Американский лёгкий крейсер “Бойз” в аргентинских ВМС получил наименование “Генерал Бельграно” (Г.Б. - национальный герой Аргентины, участник войны за независимость 1814-16 г.г.) Крейсер погиб 2 мая 1982 года у Фолклендских островов, торпедированный британской атомной ПЛ во время англо-аргентинского военного конфликта.

151

В июне 1960 года под давлением прокоммунистических сил в виде партии Национального движения Конго, руководимой знаменитым Патрисом Лумумбой, бельгийские колониальные власти были вынуждены покинуть страну. 30 июня была провозглашена независимость Бельгийского Конго, которое сразу же после этого было переименовано в Республику Заир. Первым премьер-министром Заира стал Лумумба, который с самого начала взял курс на сближение с СССР со всеми вытекающими из этого для американского “уранового источника” последствиями. Американцев это, понятно, никак не устраивало, и вскоре они добились свержения правительства Заира, Лумумба был схвачен наемниками и через некоторое время был убит. Контроль над урановыми рудниками остался в руках США.

152

Земля Адели — французская часть Земли Уилкса, часть территории Восточной Антарктиды между 136-м и 142-м градусами восточной долготы. Открыта в 1840 году французской экспедицией Ж. Дюмон-Д’Юрвиля, и названа в честь его жены. 27 марта 1924 года правительство Франции специальным декретом объявило о своих исключительных правах на разработку недр, охоту и рыболовство на Земле Адели. Однако правительство США, науськиваемое некоторыми авторитетными полярными американскими исследователями, посчитало этот акт незаконным, мотивируя тем, что этот берег Антарктиды был открыт экспедицией Уилкса на целый год ранее французов. Французы стали яростно защищаться, не делая, однако, попытки фактически завладеть “присоединенными” территориями, и тогда правительство президента Кулиджа распространило заявление, в котором было сказано, что “…открытие неизвестных человечеству земель и формальное объявление о владении ими не дает права на суверенитет, если за открытием не последовало их фактического заселения”.

153

Среди всех исследователей полярной истории ходят упорные слухи, что смерть ближайшего соратника Бэрда и участника практически всех его полетов до 1928 года Ф.Беннета была вовсе не случайной. Весной 1928 года Беннет, будучи в Канаде, подхватил воспаление лёгких. Дело происходило в захолустном северном городке Амни, через который пролегала трасса очередного дальнего перелета Бэрда, и жизнь Беннета могла спасти своевременная доставка противовоспалительной сыворотки. Но самолет с сывороткой потерпел катастрофу, и обстоятельства этой катастрофы весьма загадочны. Канадский журналист Клемент Бэрон, автор книги “Загадки Белого Безмолвия” полагает, что в этом деле самым непосредственным образом был замешан сам Ричард Бэрд. Впрочем, сколько-нибудь убедительных доказательств у Бэрона не имеется, самый главный его козырь — это сказанные во всеуслышание на похоронах Беннета слова его жены — Коры Беннет: “Смерть Флойда — лучший подарок Бэрду”.

154

В последние годы на свет всплыли некоторые документы, которые красноречиво свидетельствуют о том, что в тот день 9 мая 1926 года американский самолет с Бэрдом и Беннетом на борту никак не мог пролететь 1230 км от Шпицбергена к Северному полюсу и столько же обратно вследствие существенной утечки масла из поврежденного при старте масляного бака самолета и неблагоприятных метеорологических условий. По мнению некоторых специалистов, в частности шведского профессора метеорологии Гёста Лильеквиста и американского журналиста Р.Монтегью, Бэрд не рискуя удаляться от земли с поломанным мотором, но и не желая признать своё поражение и тем самым уступить честь установления первенства другой стране, попросту кружил вокруг Шпицбергена, “наматывая” необходимое время. Норвежец Б.Бальхен, в свое время хорошо знавший и Бэрда, и Беннета, вполне серьёзно утверждал, что будущий адмирал обманул даже своего пилота, слабо разбиравшегося в навигационных выкладках. Таким образом оспаривается не только первенство лично Бэрда в достижении Северного полюса по воздуху и ставится под сомнение репутация этого национального героя Америки, но и создаётся прямая угроза престижу самих Соединенных Штатов.

155

Чарльз Линдберг прославился не только как удачливый пилот-испытатель и покоритель воздушного океана, но и как бесстрашный воздушный боец. В 1943 году он принимал участие в налетах на японские позиции на Новой Гвинее. “Для отработки новой тактики на палубном истребителе F4U “Corsair”, - указывается в справочнике “Палубная авиация США во время второй мировой войны”, - в конце 1943 года фирма “Чанс-Воут” поручила легендарному Чарльзу Линдбергу провести два испытательных полета над линией фронта с максимальной бомбовой нагрузкой. В полете Чарльз Линдберг нарушил инструкцию, запрещающую ему вступать в бой с противником. Он уничтожил позиции японской противовоздушной артиллерии на расстоянии 370 км от базы.”

156

Кабельтов — 185.2 метра.

157

Американский историк Эрл Бахман, посвятивший изучению авиации немалую часть своей жизни, в одном из своих трудов дал Мильху такую характеристику: "…Ни один шпион, действовавший против рейха с момента начала второй мировой войны, не смог бы нанести развитию авиации гитлеровской Германии такого урона, какой нанес ей Эрхард Мильх. Каким-то чудом прорвавшийся на руководящую должность в Люфтваффе, этот плохо загримированный еврей обеспечил к 1943 году полное господство авиации союзников в небе Германии, загрузив свою промышленность в самый критический для рейха момент производством морально устаревшего хлама и методически разгромив все программы по перевооружению военно-воздушных сил новыми типами самолётов, в том числе ракетных и реактивных. Например, проект реактивного истребителя Ме-262, подготовленный к серийному производству еще перед войной, почти пять лет находился под запретом, и когда в конце 1944 года самолёт все же вступил в строй, то наглядно показал всем, какого разгрома избежали союзники в 1941-м на всех фронтах благодаря разрушительной деятельности имперского секретаря Мильха. Существует мнение, что всё это дело рук Гитлера, который всегда считал, что лучше много старых самолётов, чем мало новых, однако как-то упускается из виду, что за исключением чисто политических вопросов Гитлер всегда полагался только на мнение своих советников. Учитывая полную некомпетентность ещё одного "рулевого" гитлеровской авиации, начальника боевого снабжения Люфтваффе Эрнста Удета и вселенскую лень главного уполномоченного по авиации наркомана Германа Геринга, можно только удивляться тому, как Третий рейх смог продержаться до самого 1945 года. Нюрнбергским трибуналом Мильх был признан несомненным военным преступником и наряду с Рудольфом Гессом был приговорен к пожизненному тюремному заключению, однако в 1955 году под всякими надуманными предлогами был освобожден американцами и до самого конца своей жизни, наступившего в 1972 году, занимал руководящие должности в концернах "Тиссен", "Фиат", "Клекнер", "Ауто-Унион" и "Маннесман". Шеф американской разведки У.Донован всегда называл Мильха своим самым лучшим германским агентом-диверсантом, к тому же не обошедшимся американской казне ни цента. И хоть сам Донован придавал своим словам совсем иной смысл, многие избежавшие возмездия нацисты после войны без тени всякой иронии заявляли, что еврей Эрхард Мильх выполнял личные стратегические задания самого президента Рузвельта, который всегда рассматривался Гитлером как "ставленник мирового еврейского капитала".

158

Центроплан — часть крыла самолета или крылатой ракеты, выполненная заодно с фюзеляжем и предназначенная для силовой связи отъёмных частей крыла (консолей) с фюзеляжем.

159

Существует версия, что Геринг был влюблён в племянницу Хортенов, Агнетту Бирсдорф, проживавшую в Швеции, и чтобы произвести на нее впечатление, хотел задобрить обоих братьев, от которых во многом зависело возвращение Агнетты в Германию. Конечно, над правдоподобностью этой истории можно посмеяться, но учитывая всю нереальность того внутреннего мира, в котором Геринг уединился после провала "воздушного наступления на СССР" в 1943 году, она не так уж и безосновательна, тем более что об этом твердят в своих послевоенных записках некоторые друзья и подчиненные Геринга.

160

3 июня 1936 года Вальтер Вефер разбился на самолете марки "Хейкель-70" во время взлета — причиной трагедии послужили нерасфиксированные после стоянки элероны, и катастрофы можно было бы избежать, если бы Вефер не забыл провести обязательный предполетный осмотр самолета.

161

Еще в 1933 году по инициативе М.Н.Тухачевского на базе Группы изучения реактивного движения (ГИРД) в Москве был создан Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ), который немедленно приступил к созданию так называемого "реактивного мотора", значительно превосходившего ракетные двигатели по всем показателям.

162

Наиболее интересен в этом плане пример знаменитого сталинского "короля истребителей" Н.Н.Поликарпова. В 1929 году уже довольно знаменитого Поликарпова неожиданно арестовали по так называемому "делу Промпартии" и без суда приговорили к расстрелу. С исполнением приговора, однако, не спешили. В декабре того же года заключенных авиаспециалистов, в числе которых были такие известные авиаконструкторы, как Д.П.Григорович, И.М.Косткин и другие, собрали вместе в одном из помещений Бутырской тюрьмы в Москве для организации специального конструкторского бюро — ЦКБ-39. В 1931 году коллегия ОГПУ негласно заменила Поликарпову смертный приговор на 10 лет заключения в лагерях. Вскоре, однако, конструктора освободили, но обвинений так никогда не сняли. В итоге своей деятельности этот "преступник" и "ВРАГ НАРОДА" (реабилитированный только в 1956 году), занимал высшие должности в правительстве (с 1936 года — Генеральный конструктор, с 1937 года — депутат Верховного Совета СССР), и получал высшие правительственные награды — Герой социалистического труда (1940 г.) и Государственные премии (1941 и 1943 гг).

163

До войны официально у США никакого разведывательного органа не имелось: ФБР занималось исключительно контрразведкой и борьбой с преступностью, военная разведка — своими специализированными делами, а разведка Госдепартамента действовала в очень тесных дипломатических рамках, и поэтому никак не могла удовлетворять нужды президента хоть в какой-то своей части. Деятельность созданного во время войны Управления Стратегических Служб была в основном направлена против прямых противников — Германии и Японии. Пришедшему к власти Трумэну в свете нового расклада мировых сил стала совершенно очевидной необходимость создания гораздо более гибкого и мощного подразделения, но опыта подобного мероприятия у американцев не было. Но зато такой опыт был у англичан, и по мнению Трумэна, пренебрегать помощью своих ближайших, хоть и "обиженных" союзников было бы неразумно — достаточно вспомнить, что практически всё, чем сейчас так гордятся американцы (кроме Конституции, разумеется, да ещё Гранд-Каньона), имеет ярко выраженные британские корни.

164

Сигнальная разведка — одна из разновидностей радиоэлектронной разведки, использует методы добывания разведывательной информации путём поиска и перехвата радиопередач противника и пеленгования его радиостанций.

165

Это было очень необычное на таком уровне увольнение — немедленное, в 24 часа, без каких бы то ни было церемоний и приёмов, обмена речами и без передачи толком дел, по словам У. Себолда, главного представителя госдепартамента в штабе Макартура — "…грубое и бестактное".

"Я публично опозорен после 52 лет службы!" — жаловался смещенный генерал тому же Себолду. Ещё бы — Макартуру было что терять. Вот выдержка из послания, направленного Макартуру президентом Трумэном 11 апреля 1951 года:

"Я глубоко сожалею, что в мою обязанность как Президента, Верховного главнокомандующего вооруженными силами Соединенных Штатов входит решение освободить Вас с постов Верховного главнокомандующего вооруженными силами союзников, Главнокомандующего вооруженными силами ООН, Главнокомандующего вооружёнными силами США на Дальнем Востоке…" После этого, единственного в его жизни ПОРАЖЕНИЯ, звезда генерала Макартура закатилась навсегда.

166

Роль прославленного маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова в попытках популяризации идей немедленной подготовки к Третьей Мировой Войне несколько расплывчата, но всё же несомненна. "Падение" Жукова сразу же после окончания войны было на первый взгляд не таким сокрушительным, как "падение" Макартура, но проводя аналогию между этими двумя Победителями, их деятельностью, мировоззрением и судьбами, можно вполне законно посчитать, что Сталин и Трумэн попросту "обменялись ферзями", чтобы придать разыгрываемой партии определенно понятный и законченный смысл, оградив себя от всяких неожиданностей в будущем.

167

Дело в том, что Уинстон Черчилль с начала прихода итальянских фашистов в 1922 году к власти весьма искренне симпатизировал их главарю Бенито Муссолини, и без всякого преувеличения был его первейшим почитателем. Ещё в 1927 году (20 января) на устроенной по поводу его приезда во Флоренцию пресс-конференции будущий британский премьер-министр (тогда министр финансов) говорил такие слова: "Именно Италия дала нам средство против русского яда. Будь я итальянцем, я бы стал фашистом!" В письмах к Муссолини он наверняка выражался более откровенно. В течение ряда лет вплоть до 1944 года Черчилль переписывался с Муссолини, и все эти письма в результате очередной блестящей операции, проведенной Отто Скорцени 25 апреля 1945 года, попали в руки этого удачливого диверсанта-террориста. Но до поры до времени сам Черчилль об этом не ведал, и неустанно разыскивал этот опасный компромат, для чего в течение ряда послевоенных лет неоднократно посещал Северную Италию в сопровождении целой армии личных детективов. Письма были переданы Черчиллю лично Отто Скорцени в Венеции в августе 1951 года, незадолго до избрания "сэра Уинстона" на пост премьер-министра Великобритании повторно.

168

Из воспоминаний самого У.Радкинса, опубликованных только в 1997 году:

"…Мои ребята называли себя "радкименами". Они все у меня были не профессионалы, а любители. От любителей куда как больше пользы. Кого только не было среди них: бизнесмены из Сити, букмекеры, сельские дворяне, актеры, отставные военные и полицейские, имелась даже парочка католических священников и один буддистский монах. Единственным профессионалом в отделе был я сам".

"…У меня был свой собственный штаб — так называемый "Штаб Радкименов", который помещался в огромном старинном особняке на Мей-фер-стрит и имел вполне невинное название: "Клуб спортсменов и артистов". Там все мои питомцы проводили тренировки по каратэ и дзюдо, усердно вникали в хитроумные сложности шифровального мастерства, обучались премудростям конспирации и вербовки, причем приходили они туда в свободное от своей основной работы время. Этот клуб отлично служил моим целям и целям моих доблестных "радкименов". Само название клуба обеспечивало доступ туда широкому кругу, его исключительное положение позволяло принимать в клуб только избранных — энтузиастов, преданных своему поистине увлекательному делу…"

(У.Радкинс: "Я и мои "радкимены").

169

Франция и Германия были извечными врагами, но только лишь с тех времен, когда на европейской сцене появилась Англия как государство. Стремившиеся всегда проводить на континенте свою собственную политику, англичане умело претворяли в жизнь принцип "разделяй и властвуй". Однако когда после второй мировой войны в европейскую политику вмешались американцы, оказалось, что у Германии в Европе по большому счёту совсем нет врагов (идеологические расхождения с коммунистическими режимами не в счёт). Оставшиеся "у разбитого корыта" британцы долго не могли смириться с этим фактом, и попытки стравить "конкурентов" (при содействии СССР) продолжались до середины 80-х годов, когда советские коммунисты, озабоченные положением в собственной стране, не потеряли интерес к "играм" в Западной Европе.

170

Конечно, не только деятели науки и искусства пали жертвой происков коварных британцев при посредстве этого "Конгресса за свободу культуры". Очень многие скандалы в политической жизни практически всех стран мира были устроены именно "Интеллидженс Сервис", а всех собак вешали исключительно на ЦРУ, которому подобная реклама была совершенно ни к чему. Американцы так и не смогли до конца убедить англичан прекратить эти "шутки" именно из-за неподконтрольности британской разведки своему правительству, а тайная война американских спецслужб с британскими к успеху привести не могла — слишком были не равны силы. Послевоенный развал Британской империи нисколько не повлиял на увеличение боеспособности "СИС", даже наоборот. В этом случае британский консерватизм и патологическая приверженность англичан своим тысячелетним традициям сыграли с беспечными американцами злую шутку.

171

Еще в июне 1940 года при генеральном консульстве Великобритании в Нью-Йорке был создан Британский центр координации безопасности (БЦКБ), представлявший на территории США все разведывательные службы Англии. Через месяц в здании Рокфеллеровского центра обосновался так называемый "Отдел паспортного контроля британского генерального консульства", являвшийся законспирированным филиалом "Сикрет Интеллидженс Сервис" в США, через который английские разведчики осуществляли тайный сбор разведывательной информации на территории Соединенных Штатов, причем это было одобрено лично президентом Рузвельтом, так как предполагалось, что деятельность англичан будет касаться лишь нацистской Германии (выявление немецких шпионов, диверсантов, провокаторов и т. п.). Однако трудно поверить в то, что хитрые британцы ограничивались только этим. На протяжении всей войны из Америки в Англию мощным потоком шла разведывательная информация самого разного характера, что существенно помогло впоследствии "СИС" противостоять натиску американских разведок, попытавшихся проникнуть с аналогичными целями на территорию Британии.

172

Существует довольно сильная версия о том, что Ким Филби как сталинский агент был раскрыт англичанами ещё до войны, но использовался для передачи в СССР всякого рода дезинформации. И хотя эта версия не подтверждается другими данными, она также может служить примером того, что в своей игре против американцев британская разведка использовала любые, даже самые неожиданные методы.

173

К 1943 году союзники СССР по антигитлеровской коалиции уже не так усиленно делились со Сталиным секретами, захваченными ими у немцев, как в начале войны. Понимая, что угроза вторжения нацистов в Великобританию миновала безвозвратно, и заимев в лице вступивших в конце 1941 года в войну США более надёжного, хоть и непомерно загребущего, союзника, англичанам победа Советской Армии уже была совершенно ни к чему. Германия утратила всю свою военную силу, даже если бы она и сокрушила СССР, то вести войну дальше уже не смогла бы, и "разобраться" с Гитлером было бы куда проще, нежели с СССР, который потом просуществовал еще почти полвека.

174

Уайтхолл — улица в Лондоне, где расположены правительственные учреждения.

175

Единственный, кто сгоряча поверил так называемой "доктрине Дуэ" (теория о ведущей роли бомбардировочной авиации, которая якобы способна сокрушением тыла противника решить исход войны — разработал итальянский генерал Джулио Дуэ в 20-х годах) был Сталин — созданный им громаднейший флот самых современных стратегических бомбардировщиков не имел аналогов в мире, тем не менее во Вторую Мировую Войну СССР вошел практически без стратегической авиации. Теоретические выкладки гениального итальянца явно опередили время минимум лет на двадцать. Однако сейчас принято считать, что в этом бессмысленном наращивании вооружений в те неподходящие для какой-либо экспансии на Запад времена заслуги Сталина вовсе нет — во всем виноват тупоумный "вредитель" Тухачевский, по силе влияния на советское руководство некогда не только ни в чем не уступавший будущему "отцу народов", а даже превосходивший его.

176

Пятая колонна — нарицательное имя для шпионов, диверсантов и предателей, действующих в тылу врага и значительно способствующих наступлению своей армии. Выражение вошло в обиход во время наступления в 1936 году на Мадрид войск генерала Франко — в то время как эта армия продвигалась к городу четырьмя основными колоннами, "пятая колонна" тайно нарушала тылы республиканцев в самом городе.

177

80

178

81

179

ГРУ — Главное Разведывательное Управление Генштаба Вооруженных Сил СССР — военная разведка

180

Кстати, существует мнение, что эта самая “лысенковщина” не умерла до конца, а возрождается ныне на вполне серьезных основаниях, в частности, в Украине. Об этом можно судить хотя бы по протестам некоторых украинских ученых, обвиняющих руководителей Украинского общества генетиков и селекционеров (УОГиС) имени Н.И.Вавилова в “…усиливающемся потворстве внедрению учения Т.Лысенко в сельское хозяйство страны”.

181

Ян Флемминг — автор серии романов о похождениях знаменитого Джеймса Бонда — “агента 007”, во время второй мировой войны являлся личным помощником начальника разведывательного управления ВМС Великобритании.

182

Вся “шпионская наука” основывается исключительно на мемуарах лиц, некогда причастных к разведке и контрразведке, к которым можно также отнести и всяких составителей разнообразных справочников, выходящих под многозначительными названиями типа “Искусство разведки” или “Методы контрразведывательной работы”. Но по большей части все эти “труды” не несут в себе практической ценности, так как тезис “для того, чтобы быть успешной, разведка ни в коем случае не должна раскрывать свои тайны” никогда не оспаривался даже самыми безответственными болтунами.

183

Уникум — в данном случае это почтовая марка (или ее разновидность), существующая в единственном экземпляре.

184

Практика тотальных вербовок информаторов во всех слоях французского общества была начата знаменитым “королем ищеек” Вильгельмом Штибером (1818–1892 гг) еще до франко-прусской войны 1971 года. Являясь “глазами” Бисмарка и его правой рукой, этот “знаменитый прусский мастер тотального шпионажа” сумел использовать предоставленные ему средства на создание целой армии (40 тысяч, цифра, правда, некоторыми историками подвергающаяся сомнению, но в свете других данных вполне вероятная) шпионов, действовавших во Франции настолько успешно, что впоследствии дало Бисмарку повод заявить, что “армия Штибера” “наполовину выиграла войну”. Информаторами Штибера были не только лица, приближенные к крупным французским чиновникам и военачальникам, но и многие работники французской разведки. Это положение существовало вплоть до самой смерти Штибера, но его преемники не сумели должным образом воспользоваться столь богатым наследием, и в течение последующих 20 лет германская разведка постепенно приходила в упадок.

185

Феррари, Филипп (1848–1917) — самый известный из всех известных коллекционеров почтовых марок. Обладая гигантским состоянием, полученным от родителей, богатых австрийских аристократов, более чем за полвека собрал коллекцию почтовых марок и редких конвертов, которой нет равных в мире ни у кого до сих пор. Судьба коллекции Феррари плачевна: после начала первой мировой войны основная часть ее попала в руки французов и была конфискована, так как Феррари был австрийским подданным. Коллекция была распродана на четырнадцати аукционах (1921-25 гг) и треть вырученной суммы (26 миллионов франков) была засчитана в счет денег, которые Германия должна была выплатить Франции в возмещение убытков, нанесенных войной. Вторая часть коллекции, оказавшаяся в Швейцарии, была обложена швейцарскими властями налогом в три миллиона франков, но в конце концов наследники Феррари вступили в свои права, и продали затем эту часть коллекции одной английской марочной фирме за 5 миллионов фунтов стерлингов.

186

Раритет — в данном случае это весьма редкая почтовая марка (или ее разновидность), имеющаяся в небольшом количестве экземпляров.

187

Когда в самый разгар нашумевшего “дела Дрейфуса” в защиту обвиняемого выступил Эмиль Золя, опубликовав свой памфлет под названием “Я обвиняю!”, военные сфабриковали дело и против него, потребовали привлечения знаменитого французского писателя к суду и добились своего. Золя был приговорен к годичному тюремному заключению и уплате значительного денежного штрафа. Золя подал апелляцию в Верховый суд и там, несмотря на давление властей, приговор был отменен. Однако правительство по требованию армии отдало распоряжение о новом пересмотре дела, и тогда Золя, понимая, что на свободе во Франции надолго не останется, спешно выехал в Англию. Таким образом приговор нового суда был вынесен заочно. Однако дело спас счастливый случай, подтолкнувший главу французской разведки Жака Анри к совершению роковой ошибки — это был довольно грубо сфабрикованный подложный документ, призванный покончить с неутихающим “делом Дрейфуса” раз и навсегда. На суде подделка была разоблачена, и вскоре, как известно, рухнуло и все “дело Дрейфуса”. Каждый участник этой драмы получил по заслугам: невиновные реабилитированы, виновные посажены в тюрьму. Однако интересна сама закономерность: если бы не оплошность не слишком опытного и чересчур самоуверенного Анри, знаменитый Золя так и умер бы на чужбине в изгнании, а патриот Дрейфус — в тюрьме своей родной страны, и вряд ли невиновность этих лиц была бы доказана по нынешние времена.

188

Через месяц после начала второй мировой войны по приказу Гиммлера в берлинском пригороде Груневальд была развернута мастерская и типография по изготовлению фальшивых английских фунтов стерлингов. В течение трех лет к этому делу было подключено еще несколько учреждений, однако летом 1942 года все производство было сосредоточено в концентрационном лагере Ораниенбург-Заксенхаузен. Об этой крупнейшей афере всех времен по выпуску фальшивых денег написано очень много, однако не во всех этих трудах упоминается о том, что некоторые из специалистов-граверов, собранных по всем концлагерям рейха, участвовали в изготовлении клише для многих редких почтовых марок мира. Начиналось все с производства подделок для пропагандистских целей, но очень скоро глава “ведомства Гиммлера” штурмбанфюрер СД Бернгард Крюгер выделил отдельную группу граверов, ранее сотрудничавших с почтовыми ведомствами. Имена всех этих специалистов (позднее расстрелянных эсэсовцами), а также вполне обстоятельный список подвергшихся в Заксенхаузене подделке марок (нуждающийся, правда, в значительных уточнениях) можно найти в книге американского исследователя-филателиста Энтони Пири “Филателистические подделки”, вышедшей в Нью-Йорке в 1975 году.

189

Новодел — почтовая марка, напечатанная почтовой администрацией со старой, уже ранее использованной (оригинальной) печатной формы (доски, клише) после того, как печатание таких марок для почтового обращения окончательно прекращено. Новоделы служат в основном для замены в коллекциях или на выставках редких оригинальных марок, недоступных коллекционерам.

Неофициальный новодел — довольно редкая почтовая марка, отпечатанная в больших количествах с воспроизведенных по оригинальному рисунку форм частным лицом (гравером) с целью наживы, но никаких сомнений в том, что она поддельная, не вызывающая.

190

Северная область (Союз коммун Северной области) — административно-территориальное объединение в Советской России в 1918-19 гг (Петроградская, Новгородская, Псковская, Олонецкая, Архангельская, Вологодская, Северо-Двинская и Череповецкая губернии). Создано на 1-м съезде Советов Северной области в апреле 1918 г.

191

Коллежский регистратор — самый младший в царской России чин, дававший получившему его лицу почётное гражданство.

192

Статский советник — в царской России один из высших гражданских чинов. Лица, его имевшие, занимали должности вице-директора департамента и вице-губернаторов.

193

Галиция — историческое название западно-украинских и южно-польских земель, входивших в состав Австро-Венгерской империи.

194

Бехтерев Владимир Михайлович (1857–1927) — русский и советский невролог, психиатр и психолог, академик, основатель научной школы. Исследовал личность на основе комплексного изучения мозга физиологическими, анатомическими и психологическими методами. Организатор и руководитель Психоневрологического института (1908 г, ныне институт имени Бехтерева) и Института по изучению мозга и психической деятельности (1918). Кроме всего прочего исследовал практическое применение гипноза, производил опыты по коллективному внушению эмоций на расстояние (1925). Возможные результаты этих опытов описал в своей книге “Властелин мира” известный советский писатель-фантаст Александр Беляев. Умер Бехтерев при странных обстоятельствах — по официальной версии отравился некачественными консервами, по неофициальной — был убит подручными Сталина в отместку за публично вынесенный диагноз вождю (“сухорукий параноик”). Ныне появилась новая и не лишенная оригинальности версия: Бехтерев создал новое психотронное оружие для воздействия на психологию масс посредством радио, и когда он стал не нужен, его убрали во избежание утечки информации на сторону. Эта версия не лишена оснований, так как впоследствии сталинскими секретными службами были ликвидированы или пропали без вести практически все коллеги и ученики гениального ученого.

195

Викарий — в протестантской церкви помощник священника, заправляющий всеми хозяйственными делами епархии.

196

Фрейбургский университет имени Альберта Людвига — основан в 1457 году во Фрейбурге (земля Баден-Вюртемберг).

197

Когда Вильямс прибыл в нейтральную Данию, чтобы перебраться в Швецию, немцы стали делать все возможное, чтобы не допустить бегства этого слишком информированного американца в Англию. В то время морские пути из Дании в Швецию были перерезаны морской блокадой, но Вильямсу все же удалось купить билет на один из немногих пароходов, отходивших из Копенгагена а Стокгольм. Правда, он был предупрежден о том, что о его отбытии именно на этом пароходе уже известно немцам, и вскоре после выхода из порта пароход будет перехвачен германским сторожевым кораблем. Сторожевик и на самом деле остановил датский пароход — германские матросы, высадившиеся на него, произвели тщательный обыск, но Вильямса так и не нашли. Американец попал в Стокгольм, откуда кружным путем через Норвегию и Исландию добрался до Англии. Только многие годы спустя стало известно, каким образом он перехитрил немцев — во время обыска он спрятался под внутреннюю обшивку двойного дна парохода и просидел там в темноте, грязи и холоде десять часов. Согласно другим, правда, непроверенным источникам, капитан немецкого сторожевика был подкуплен или шантажирован американцами еще до войны, что ближе к истине, потому что этот пример в истории первой мировой войны (да и второй, пожалуй, тоже) далеко не единичен.

198

26 августа 1914 года у острова Одесхольм в Балтийском море на минах подорвался германский крейсер “Магдебург”, и перед тем, как он затонул, на его борту побывали русские моряки. Ничем интересным им поначалу не удалось поживиться, потому что все секретные документы немцы успели уничтожить. Однако внезапно у борта крейсера всплыл труп утонувшего немецкого матроса, у которого в руках была сумка, а в сумке весьма неожиданно обнаружились книги кодов и шифров кайзеровского морского флота. “Эту добычу, — пишет английский историк Р.Кресуэлл, — русские тотчас передали в британское адмиралтейство, на основании чего была организована специальная служба, занимавшаяся расшифровкой перехваченных телеграмм. Это было новое оружие в наших руках — можно без преувеличения сказать, что этим удалось разрешить главную стратегическую задачу, стоявшую перед нами в течение трех последующих лет”. Под “главной стратегической задачей” англичанин, естественно, подразумевает возможность заранее узнавать о всех планах не только германского флота, но и сухопутных вооруженных сил, а также отслеживать все виражи кайзеровской политики по отношению к нейтральным странам.

199

Весьма типичен для деятельности кайзеровской разведки пример голландского путешественника Альберта Хугнагела, которого немцы отправили из Антверпена и принесли в жертву французам для маскировки деятельности более опытных агентов. Хугнагел совершенно не годился для шпионской деятельности, и когда он, прибыв в Париж, вздумал пустить в ход сообщенный ему немцами код, уже давно известный французской контрразведке, его арестовали. И хотя Хугнагел фактически так и не успел поработать против французов во Франции и принести ей хоть какой-то урон, его судили и расстреляли. Что касается более ценных германских агентов, то они успели благополучно улизнуть.

200

Италия вступила в войну спустя 10 месяцев после ее начала — 23 мая 1915 года она покинула Тройственный Союз, созданный в 1882 году и примкнула к Антанте.

201

После окончания первой второй мировой войны Клемент Хатчинс отправился с британской экспедиционной армией в Архангельск, где весьма успешно (как утверждается) занимался разведывательной и контрразведывательной работой, был повышен в звании, вернулся в Англию, но продолжал руководить своей резидентурой оттуда. Одним из самых эффективных помощников Хатчинса в тот период был небезызвестный Сидней Рейли, который со временем превратился в главного резидента в России всей британской разведки и развил такую активную деятельность, словно хотел в одиночку свалить Советскую власть. Благодаря ему Хатчинс стал адмиралом, но в 1925 году надобность в Рейли отпала, потому что начальство Хатчинса сообразило, что невзирая на массу средств, отпущенных на деятельность “питомцев” Хатчинса в России (Рейли, Савинков), практических результатов достигнуто не было никаких. Закончил свою карьеру Хатчинс в 1927 году, упав с лошади на ипподроме и сломав при этом шею.

202

Такая практика полностью игнорировалась немцами, о чем можно судить хотя бы по “похождениям” знаменитого германского (впоследствии — гитлеровского) посла и дипломата, а по совместительству руководителя шпионской агентурой за рубежом фон Папена, который всюду таскал за собой чемоданы с секретными архивами, место которым могло быть только в специальных хранилищах.

203

В числе прочих американских политиков, “любимцев кайзера”, был также известен своими открыто прогерманскими настроениями и генеральный консул США в Рио-де-Жанейро А. Гештальк. Когда в марте 1918 года на просторах Атлантического океана без следа исчез углевоз американских ВМС “Циклоп”, на котором Гештальк возвращался в США, одной из распространенных версий была такая: консул в качестве протеста против участия Америки в войне против Германии организовал похищение углевоза и передачу его в руки немцев. Конечно же, после войны эта версия канула в лету, но интересны сами причины её появления и стойкости.

204

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога, железнодорожная магистраль в Северо-Восточном Китае (Маньчжурия), соединяет Читу, Порт-Артур и Владивосток. Построена Россией в 1897–1903, после русско-японской войны 1904-05 гг. южное направление КВЖД отошло к Японии и было названо Южно-Маньчжурской железной дорогой (ЮМЖД). Северная часть, названная Китайско-Чанчуньской железной дорогой (КЧЖД), осталась за Россией, с 1924 года находилась в совместном управлении СССР и Китая. В 1935 году СССР пришлось продать КВЖД властям Маньчжоу-Го, но в 1945 году, после разгрома Японии и ликвидации Маньчжоу-Го, все вернулось на свои места. Впрочем, в 1952 году КВЖД по политическим мотивам окончательно отошла к Китаю.

205

Литвинов Максим Максимович. Настоящее имя — Макс Валлах, по другим, не менее достоверным источникам — Меер-Генох Мовшевич Валлах.

206

Командующий Квантунской армией.

207

Существуют источники, в которых фигурируют 40, 50 и даже 100 тонн золота, однако все они внушают гораздо меньше доверия, чем рассматриваемый нами.

208

Принадлежавшая СССР часть КВЖД.

209

"Золотой запас" Колчака в составе 28 вагонов с золотом, которое 5 января 1920 года после захвата Иркутска большевиками было передано под охрану чехословацких войск и отправлено во Владивосток.

210

Политически единая прежде Монголия ныне делится на две примерно равные части — Внешнюю Монголию, и Монголию Внутреннюю. Внутренняя Монголия сейчас находится в составе Китая, Внешняя — самостоятельное государство (МНР), получившее фактическую независимость от маньчжурских правителей в 1921 году с приходом Красной Армии.

211

Настоящее имя — Дамдины Сухэ, (1893–1923 гг).

212

Английская “СИС”, например, подчиняется именно министерству иностранных дел, и ее заслуги в сборе разведывательной информации для правительства и вооруженных сил общеизвестны.

213

Канарис, Фридрих Вильгельм (1887–1945) — гитлеровский адмирал, с 1935 по 1944 годы руководил созданным им управлением разведки и контрразведки вооруженных сил третьего рейха (“абвер”). Считается, что с начала второй мировой войны работал на англичан (предположительно — на разведки еще некоторых других держав). Казнен за участие в антигитлеровском заговоре 1944 г. без суда и следствия.

214

Риббентроп, Иоахим (1893–1946) — министр иностранных дел третьего рейха (1938–1945 гг). Член НСДАП и СС с 1932 года. С 1933 по 1938 гг. — уполномоченный партии и советник Гитлера по вопросам внешней политики.

215

Английский военный историк генерал Фуллер пишет по этому поводу следующее: “Если Уинстон Черчилль, являясь главнокомандующим британских вооруженных сил, не мог сам стать полководцем, то он преодолел это затруднение тем, что повел свою “личную” войну, использовав для этого бомбардировочную авиацию английских ВВС в качестве своего дворцового войска”. 11 мая 1940 года Черчилль приказал бомбить немецкий город Фрейбург (в Бадене). “Мы (англичане) начали бомбардировки объектов в Германии раньше, чем немцы стали бомбить объекты на Британских островах. — это цитата из документального отчета по этому налету помощника британского министра авиации Дж. М.Спэйта. — Это исторический факт, который был признан публично…”

216

Первое отделение абвера — занималось исключительно проведением сбора информации от агентов, заброшенных в иностранные государства, в отличие от Второго отделения (диверсии и акты саботажа) и Третьего (обеспечение деятельности двух первых отделений).

217

Дело в том, что Уинстон Черчилль с начала прихода итальянских фашистов в 1922 году к власти весьма искренне симпатизировал их главарю Бенито Муссолини, и без всякого преувеличения был его первейшим почитателем. Ещё в 1927 году (20 января) на устроенной по поводу его приезда во Флоренцию пресс-конференции будущий британский премьер-министр (тогда министр финансов) сказал такие слова: “Именно Италия дала нам средство против русского яда. Будь я итальянцем, я бы стал фашистом!” В письмах к Муссолини он наверняка выражался более откровенно. В течение ряда лет вплоть до 1944 года Черчилль переписывался с Муссолини, и все эти письма в результате очередной блестящей операции, проведенной Отто Скорцени 25 апреля 1945 года, попали в руки этого удачливого диверсанта-террориста. Но до поры до времени сам Черчилль об этом не ведал, и неустанно разыскивал этот опасный компромат, для чего в течение ряда послевоенных лет неоднократно посещал Северную Италию в сопровождении целой армии личных детективов. Письма были переданы Черчиллю при личной встрече Отто Скорцени в Венеции в августе 1951 года, незадолго до избрания “сэра Уинстона” на пост премьер-министра Великобритании повторно. Скорцени же в результате этой “очередной своей операции” добился досрочного освобождения многих нацистских преступников, томившихся в тюрьмах после Нюрнбергского процесса.

218

Осенью 1939 года полиция Нью-Йорка обнаружила подпольное “почтовое отделение”, которое занималось рассылкой фашистских пропагандистских материалов в огромных количествах, используя бесплатную почту американских конгрессменов. Попутно выяснилось, что эти материалы печатались известным американским издательством “Флендерс Холл” и состояли из публичных речей самих конгрессменов, подготавливавшихся, как выяснилось впоследствии, министерством пропаганды Геббельса в Берлине. После ряда разоблачений, связанных с деятельностью десятков легальных американских фашистских организаций (“Черный легион”, “Союз свободы”, Крестоносцы”, “Стражи республики” и др.), а также партии “Национальный комитет борьбы против участия Америки в иностранных войнах”, покончили жизнь самоубийством некоторые сенаторы, остальные так или иначе оказались замешаны в этом неприглядном деле. Англичане, без участия которых тут никак не могло обойтись, получили прекрасную возможность влиять на многие важные решения американского правительства, в частности на разработку и принятие знаменитого “Закона о передаче взаймы или в аренду вооружений” (ленд-лиз).

219

Тот факт, что у Гитлера в свое время были вполне реальные возможности сугубо мирным путем объединить всю Европу (включая и Англию) не только для противодействия русскому (варварскому) коммунизму, но и американскому (еврейскому) империализму, подтверждается письмами генералиссимуса Франко лично Черчиллю, в котором он видел главного проводника нисколько не устаревших идей Гитлера.

“Если Германия будет уничтожена, — слезно писал Франко, — и Россия укрепит свое господство в Европе и Азии с одной стороны, а Соединенные Штаты будут подобным же образом господствовать на Атлантическом и Тихом океанах, как самая мощная держава мира, европейские страны встретятся с самым серьезным и опасным кризисом в их истории”.

В ответном послании Черчилль полностью соглашается с “недобитым фашистом” Франко, и этот ответ более походит на сожаление о когда-то неверно принятом решении воевать с Гитлером. Однако он ни намеком не указывает на тот факт, что даже для сожалений время прошло: Британия утратила все свое прежнее влияние не только в мире, но и в Европе, и отныне в поисках покровителя европейцам придется выбирать между “пришлыми” чужаками, Америкой и Россией — если Гитлер предлагал партнерство, то новые владыки мира отводили Британии статус лакея на “пиршестве демонов”.

220

Не будем забывать, что досконально разработанный лучшими японскими планировщиками план нападения на Пирл-Харбор был утвержден еще в самом начале 1941 года, в то самое время, когда Сталин начинал подтягивать с границам Германии и Румынии свои многочисленные армии.

221

Латинская Америка входила в сферу интересов и деятельности исключительно ФБР более двадцати лет вплоть до 1946 года, когда президент Трумэн волевым решением передал эту компетенцию новообразованной Центральной разведывательной группе — прямому предшественнику ЦРУ.

222

"Фрэнк" — обращение к Ф.Д.Рузвельту его друзей и ближайших соратников.

223

Ревальвация — официальное повышение золотого содержания национальной валюты или фактическое повышение ее валютного курса.

224

Сколько лет и десятилетий считалось, что американцы не только не ожидали нападения японского флота на Пирл-Харбор, но даже исключали такую возможность в принципе. Непонятно, почему эта версия оказалась столь живуча, потому что имеются ни кем никогда не скрывавшиеся от общественности свидетельства обратного. Еще в 1932 году американский флот и армия провели совместные маневры с целью отработки обороны Гавайских островов от нападения с моря и воздуха. Хотя на Гавайях отлично подготовились к нападению "противника", самолеты, взлетевшие с двух авианосцев в количестве 152 единиц за полчаса до рассвета, подвергли внезапной "бомбардировке" все аэродромы в районе Пирл-Харбора и завоевали полное господство в воздухе. В Японии внимательно изучили результаты этих маневров, и четыре года спустя японская военно-морская академия выпустила фундаментальный труд под названием "ИССЛЕДОВАНИЕ СТРАТЕГИИ И ТАКТИКИ В ОПЕРАЦИЯХ ПРОТИВ США", в котором японские эксперты записали такие слова: "В случае базирования главных сил американского флота в Пирл-Харборе военные действия надлежит открыть внезапными ударами с воздуха". Естественно, этот труд тотчас стал достоянием американской разведки, и озабоченные американские адмиралы и генералы провели повторные маневры. Вновь аэродромы Оаху были внезапно "разгромлены" с воздуха, а на следующий день без сопротивления прошла высадка десанта. Посредники сочли, что потери "нападавшей" стороны составили только один линейный корабль. Однако никаких выводов, стратегического плана, на первый взгляд, ни командованием американских сил, ни правительством США сделано не было. Некоторые историки всерьез полагают, что Рузвельт предоставил право сделать такие выводы исключительно японцам, и японцы такие выводы сделали. Когда Рузвельт понял, что все идет именно по его сценарию, он приказал своим стратегам разработать план войны сЯпонией под названием "Рейнбоу-2", в котором на первом этапе боевых действий подразумевалась потеря Филлипин и Гуама, но про потерю Гавайев в нем и речи не было. План был подписан за два года до нападения, но в нем с поистине гениальной прозорливостью были отмечены все этапы намечающегося военного конфликта вплоть до сроков его окончания. Таким образом можно говорить о том, что американцев и на самом деле нельзя было застать врасплох ни при каких обстоятельствах и никому в мире — они (в лице президента Рузвельта и его помощников) всегда все знали лучше всех и были готовы ко всему.

225

Оберштурмфюрер — чин в СС, соответствует обер-лейтенанту в гитлеровской армии или старшему лейтенанту в Красной Армии.

226

“Джерри” — так презрительно называли гитлеровцев в оккупированных ими во время второй мировой войны странах. Были распространены также выражения “боши” и “фрицы”.

227

СД — служба безопасности рейхсфюрера СС Г.Гиммлера, политическая разведка нацистской партии Германии. Создана в рамках СС в 1931 году. До 1942 года возглавлялась Р.Гейдрихом, а после его гибели — Э. Кальтенбруннером.

228

Штандартенфюрер — чин в СС, соответствует полковнику.

229

Ривьера — полоса побережья Средиземного моря от г. Канн во Франции до г. Специя в Италии. Делится на Французскую Ривьеру (Лазурный берег) и Итальянскую Ривьеру (Лигурийская Ривьера). Включает такие всемирно известные города-курорты, как Монте-Карло, Ницца, Сан-Ремо и Рапалло.

230

В главе, посвященной операции “Северный полюс” из известной книги А. Даллеса “Искусство разведки”, промелькнули такие вызывающие законное недоумение строки:

“…В конце 1941 и в начале 1942 года контрразведывательные органы германской армии, которые действовали на территории Голландии, сумели с помощью радиопеленгации засечь ряд нелегальных передатчиков, принадлежавших голландскому подполью, и захватить нескольких радистов. На их место немцы ставили своих людей, аккуратно проинформировав Лондон, что старые радисты не справились с делом и “подполье” выделило новых…Подстраиваясь в эфире под голландских подпольщиков, нацисты втянули в ловушку немало храбрых добровольцев и получили огромное количество снаряжения, которое предназначалось для борьбы против них…”

Может быть невзыскательные читатели сочинений этого всемирно признанного аса международного шпионажа и готовы верить развесистой “клюкве” насчет замены немцами голландских радистов “своими людьми”, но нам это делать вовсе не обязательно, тем более что любой более-менее знакомый с произведениями Ю.Семенова или Н.Томана советский школьник прекрасно знал и знает до сих пор, что “подстроиться” под стиль другого радиста, да так, чтобы об этом не догадались чересчур подозрительные англичане, не сможет никакой даже самый умелый специалист своего дела. Конечно, о некомпетентности Даллеса говорить тут не приходится, и тогда возникает другая мысль: либо он над читателями просто насмехается, либо ему все равно, что лично о нем и его “воспоминаниях” подумают будущие поколения.

231

Радиоэлектронными источниками принято называть всемирную радио- и телефонную сеть, посредством которой в обычном или зашифрованном виде передается самая разнообразная информация.

232

Весьма сомнительно, чтобы в те годы “скромному американцу” не хватало 400 долларов в месяц — на эти деньги в 1960 году можно было купить хоть и подержанный, но очень приличный автомобиль, или же шесть-семь центнеров говядины без костей.

233

УСС (Управление стратегических служб) — централизованная служба разведки США, созданная по указанию президента Рузвельта в 1941 году полковником (позднее генерал-майором) Уильямом Донованом. Первоначальное название: “Бюро координатора информации”. Предназначалось для сбора и анализа стратегической информации, а также планирования и осуществления специальных операций в условиях второй мировой войны. Упразднено лично президентом Трумэном 20 сентября 1945 года в связи с необходимостью создания более гибкой разведывательной системы.

234

ЦРГ (Центральная разведывательная группа) — объединение ряда разведывательных структур после ликвидации УСС. Учреждена президентом Трумэном 22 января 1946 года, первый директор — контр-адмирал С.У Сауэрс. В 1947 году реорганизована в Центральное разведывательное управление (ЦРУ).

235

Американское Центральное разведывательное управление, как известно, было создано при самом деятельном участии гораздо более искушенных в вопросах шпионажа англичан, и не просто при участии, а исключительно по схемам, разработанным в недрах “Сикрет интеллидженс сервис”, и долгие годы так тесно было связано с “СИС”, что, по словам У.Липпмана, “…можно было говорить не о новой организации, а о филиале СИС в Вашингтоне…”

236

“СИС уже давно спелось с КГБ…” — фраза, произнесенная шефом ЦРУ Джоном Маккоуном 15 февралля 1963 года, когда ему сообщили о том, что Ким Филби, один из руководящих работников СИС, сбежал в СССР, прихватив с собой “несколько чемоданов самых ценных секретов”. В этом деле американцев поразило даже не то, что Филби более четверти века являлся агентом КГБ СССР — в первую очередь американцы были уязвлены тем обстоятельством, что именно Филби в свое время руководил созданием ЦРУ и считался “крестным отцом” этой мощной ныне организации с английской стороны. В этом плане наиболее прозорливым оказался бессменный шеф ФБР Эдгар Гувер — он не доверял англичанам всю свою жизнь, и после бегства Филби только посмеялся над своими обмишурившимися коллегами-конкурентами: “Еще попомните мои слова: Филби — это только цветочки. Ягодки будут впереди”. И он не ошибся: последовавшая за этим чистка рядов СИС выявила такое количество профильтровавших эту организацию советских шпионов, что результаты этой чистки решили не обнародовать, а скрыть от общественности до “более подходящих времен”. “Подходящие времена” эти не наступили до сих пор.

Content

Бирюк Александр Совершенно секретно

Александр Бирюк Совершенно Секретно

Книга 1. По следам ненайденных сокровищ

Предисловие. Золото манит нас

Глава 1. Фабрика кладов

Глава 2. Парасельский сюрприз

Глава 3. Сокровища Третьего Рейха

Глава 4. Кокосы на вес золота

Глава 5. Счастливчик Бандерас

Глава 6. Алмаз, величиной с отель "Ритц"

Глава 7. Золотые "Петухи"

1

2

3

Глава 8. Кое-что о "Гровеноре"

Глава 9. Вечная романтика поиска тревог

1

2

Глава 10. Неуловимый "брандкаст"

1

2

3

4

Глава 11. Пропавшее золото инков

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 12. Немного картографии

Глава 13. Операция “Непобедимая Армада”

ВСТУПЛЕНИЕ

1. “Непобедимая армада”

2. “Дуке ди Флоренсиа”

3. Сплошные разочарования

4. “Хирона”

5. Поиски продолжаются в архивах

Глава 14. "Иноземцы" в Московии

Глава 15. Тайна пещеры "Колоссал"

Глава 16. Триумф коммодора Вильямса

1

2

3

Глава 17. Путешествия золотого чемодана

Глава 18. Загадка острова Яперо

1

2

3

4

Глава 19. Подводная одиссея "Капитана Уворхарда"

Глава 20. "Неизвестный" Пикассо

Глава 21. Слишком большая добыча

Книга 2. Секретные материалы

Предисловие. Архивные пираты

Часть 1. Тайна "Марии Целесты"

Глава 1. Адмиралтейское расследование

Глава 2. Арнольд Филлимор

Глава 3. Шхуна "Ломбардия"

Глава 4. Филателия

Глава 5. Адриано Лючеццо

Глава 6. Страшная тайна авантюриста

Глава 7. Выводы

Часть 2. Тайна "Императрицы Марии"

Глава 1. Катастрофа

Глава 2. Версии

Глава 3. Линкор "Сан-Паулу"

Глава 4. Германский диверсант Генрих Прохнов

Глава 5. Английский разведчик Джон Хавилланд

Глава 6. Электрик Назарин

Глава 7. Вопросы и предположения

Часть 3. Тайна острова Оук

Глава 1. Аборигены

Глава 2. Тайник

Глава 3. Денежная шахта

Глава 4. Одноногий Джо Селлерс

Глава 5. "Синдикат Труро"

Глава 6. Прочие соискатели

Глава 7. Открытие Дэниела Блэнкеншипа

Глава 8. Хронология

Глава 9. "Дешимаг Франкфурт"

Глава 10. "Немецкие корни" советской авиации

Глава 11. Карл Оппельбаум

Глава 12. "Одиссея Большерецких острожников"

Глава 13. Программа полковника Бенёвского

Глава 14. Штурман Иван Устюжин

Глава 15. Дневик штурмана Устюжина

Глава 16. Сталинская супериндустриализация

Глава 17. Зловещие мертвецы

Эпилог

Часть 4. Прощание с Бермудским Треугольником

Глава 1. Что случилось 5 декабря 1945 года?

Глава 2. Догадки

Глава 3. Детище ЦРУ

Глава 4. Польский шпион Анджей Кушмерчик

Глава 5. "Рамона"

Глава 6. Райтлер и Тэйлор

Глава 7. Два Вилкинсона

Глава 8. Снова 5 декабря

Глава 9. "Товары" Сталина

Глава 10. Тэйлор и УСС

Глава 11. Решение

Глава 12. "Мартин Маринер" и "Банана Ривер"

Заключение

Часть 5. За кулисами "Филадельфийского эксперимента"

Глава 1. "Письма Альенде" и другие "Факты"

Глава 2. Дональд Кремнер выражает сомнение

Глава 3. Дело о подставах

Глава 4. Рассказы по теме

Глава 5. "Невидимый полет"

Глава 6. По следам "Ивана Петрова"

Глава 7. "Небывалый истребитель" конструктора Сильванского

Глава 8. "Русские жулики" в Америке

Глава 9. "Интроскоп" Александра Карамышева

Глава 10. Птенцы наркома Тухачевского

Глава 11. Злоключения Джона Ригана

Глава 12. Лемешев проговорился

Глава 13. Каплан против Девиса и Хьюза

Глава 14. Ровесник Ленина

Глава 15. Знаменитый "Амторг" и его неизвестные клиенты

Глава 16. Эксперимент продолжается

Книга 3. Расследование продолжается

Часть 1. Джоконда-путешественница

Глава 1. Похищение Джоконды

Глава 2. Счастливый финал

Глава 3. Комиссар Бавьяк

Глава 4. "Закрытый клан собственников"

Глава 5. Покорение Атлантики: Пятый океан

Глава 6. Незарегистрированный рекорд

Глава 7. "Полковник Абрамс"

Глава 8. Похищение Мариуса Кастроново

Глава 9. "Джоконда" во льдах

Глава 10. Легенда превращается в версию

Глава 11. Баскония

Глава 12. Леонардо Ористано

Глава 13. "Титаник"

Глава 14. Рассказ матроса Хабберда

Глава 15. Вопросы

Часть 2. По следам трагедии "Морро Касл"

Глава 1. "Морро Касл"

Глава 2. Пожар

Глава 3. Расследование

Глава 4. Герой и…преступник

Глава 5. Кеннет Грапс

Глава 6. Потомок Карибского пирата

Глава 7. Рассказ Жана Лобре

Глава 8. В Александрийских катакомбах

Глава 9. "Греческие книги"

Глава 10. Александрийская библиотека

Эпилог

Часть 3. Последний полет императорского сокола

Незарегистрированный рекорд дальности

Глава 1. Находка археолога Поли

Глава 2. Рождение рекордсмена

Глава 3. Брат рекордсмена

Глава 4. Короткий бой над Цейлоном

Глава 5. Секретный маршрут

Глава 6. Аргентина-Япония

Глава 7. Провалившийся путч

Глава 8. Последний подвиг Сендзу Нагимото

Часть 4. Тайна "Мидуэйского чуда"

I. Совпадения и случайности

Глава 1. Сомнения

Глава 2. Чудо произошло

Глава 3. Предсказания

Глава 3. ЗАЧЕМ и ПОЧЕМУ?

Глава 5. Если бы

Глава 6. Загадка пикирующих бомбардировщиков

Глава 7. Основания

II. Солдаты и патриоты

Глава 1. Стрелок Бон Ричардс

Глава 2. Сигнал

Глава 3. Тигр Пирл-Харбора

Глава 4. Самурайский меч

Глава 5. Япония готовит застолье

Глава 6. Самоубийство генерала Ямамото

Глава 7. Конец "Последнего самурая"

Глава 8. Шпион-идеалист

Глава 9. Японская армия в небе Пирл-Харбора

III. Планы и неожиданности

Глава 1. Тайна второй папки

Глава 2. Слуга двух господ и грязные шантажисты

Глава 3. Америка приступает к трапезе

Глава 4. Запоздалое предупреждение

Глава 5. Крах идеалов

Глава 6. Доклад Моргентау

Эпилог

Книга 4. Великая тайна уфологии

Предисловие

Вступление: "Чёрная метка"

Часть 1. Розуэлл

Глава 1. Мы знакомимся с проблемой

Глава 2. С чего начинается Уфология

Глава 3. Розуэлльский инцидент

Глава 4. Бой над Лос-Анжелосом

Глава 5. Свидетельство Эвелин Файтон

Глава 6. "Война миров"

Глава 7. Летающие блинчики

Глава 8. Летающее крыло Нортропа

Глава 9. Снова "Летающие блинчики"

Глава 10. Опять "Бой над Лос-Анжелосом"

Глава 11. Компетентные свидетели

Глава 12. Проект "Великий Могол"

Глава 13. Инцидент над Иркутском

Часть 2. Политика

Глава 1. Сенатор Барри Голдуотер

Глава 2. Барри Голдуотер и Линдон Джонсон

Глава 3. "Серебряная звезда" Линдона Джонсона

Глава 4. Тяжёлые раздумья президента Трумэна

Глава 5. Трумэн наводит порядок

Глава 6. Сообщники Трумэна

Глава 7. Кеннет Арнольд и прочие "первооткрыватели"

Глава 8. Фрэнк Скалли и его книга

Глава 9. Всегда ли президент США может сказать правду?

Глава 10. Смерть капитана Мантелла

Глава 11. Президент наносит удар

Глава 12. Сталин приступает к репетициям

Глава 13. Бой над Итурупом

Глава 14. Университетская карьера генерала Эйзенхауэра

Глава 15. Статистика и итоги

Глава 16. Суета вокруг дивана

Часть 3. Антарктида

Глава 1. Следы ведут на Шестой континент

Глава 2. Полярная экспедиция адмирала Бэрда

Глава 3. "Летучие голландцы" Советских ВМС

Глава 4. Станция "Новолазаревская"

Глава 5. П-63 "Кингкобра"

Глава 6. "Антарктические" союзники Сталина

Глава 7. "Летающие тарелки" и адмирал Бэрд

Глава 8. Гитлер и оккультизм

Глава 9. Нацисты в Антарктиде

Глава 10. "Летающие тарелки" нацистов

Глава 11. Антарктический уран

Глава 12. Аргентина

Глава 13. "Новая Швабия"

Глава 14. Аргентина и "Большая Тройка"

Глава 15. Капитуляция адмирала Бэрда

Глава 16. Бернт Бальхен и Ричард Монтегю

Глава 17. "Рассекреченная" информация

Часть 4. Авиация

Глава 1. "Бесхвостка" Александра Липпиша

Глава 2. Братья Хортены

Глава 3. Генрих Циммерман

Глава 4. Из истории советских "летающих тарелок"

Глава 5. К.А.Калинин

Глава 6. "Летающие тарелки" превращаются в НЛО

Часть 5. Великобритания

Глава 1. Снова Эвелин Файтон

Глава 2. Англичане начинают "шевелиться"

Глава 3. Махинации "СИС-клуба"

Глава 4. "СИС" и Америка

Глава 5. Кембриджская пятерка

Глава 6. Советские шпионы — Западу

Глава 7. Видение в Кинлохх-Раннохх

Глава 8. Сталин-Трумэн

Глава 9. Чудо

Часть 6. Враги человечества

Глава 1. Новые друзья

Глава 2. Общий фронт

Глава 3. УФОлоги-разведчики

Глава 4. Последнее предупреждение Кольмана фон Кевицкого

Книга 5. Тайны международного шпионажа, или шпионские истории

Дела давно минувших дней

Часть 1. История с филателией

Глава 1. Гавайи, два цента

Глава 2. Появление двойного агента

Глава 3. Шантажист поневоле

Глава 4. Мемуары на закуску

Часть 2. Невероятная одиссея знаменитого самоубийцы

Глава 1. Преступление и наказание

Глава 2. Жизнь после смерти

Глава 3. Следы ведут в Киев

Глава 4. Маленький секрет физика Вильсона

Глава 5. Слуга трёх господ

Глава 6. В поисках древней Гипербореи

Глава 7. Новости из Бразилии

Часть 3. На полях Первой Мировой

Глава 1. Замечательное путешествие Сэма Гейтса из Хэлвешэма

Глава 2. Похищение секретного архива

Глава 3. Агент "Тигровые глаза"

Глава 4. В бой вступают американцы

Глава 5. Прекрасное спасение шпиона Юпертса

Часть 4. На сопках Манчжурии

Глава 1. За двумя китайскими зайцами

Глава 2. Японские самураи на службе у Разведупра

Глава 3. На сопках Манчжурии: Чжан Цзолин и сын

Глава 4. На сопках Манчжурии: полковник Доихара

Глава 5. Казна "Азиатской дивизии"

Часть 5. На страже британских секретов

Глава 1. Средство доктора Кейбера

Глава 2. Прозрение шпиона Грейвса

Глава 3. Борец за идею

Часть 6. "Шпионы" Пирл-Харбора

Глава 1. "Импортный" шпион

Глава 2. Похождения "Дублёра"

Глава 3. Дурной пример

Часть 7. "Английская игра"

Вступление

Глава 1. Бегство Петера Дурлейна

Глава 2. Предупреждения Губерта Лауверса

Глава 3. Показания, размышления и обвинения

Глава 4. История с "негодными" паспортами

Глава 5. Ищите женщину

Глава 6. Ограбления на Ривьере

Глава 7. Тайна пропавших алмазов

Часть 8. "Большие дела" маленьких сержантов

Глава 1. Предательство сержанта Дэнлапа

Глава 2. Агентство Национальной Безопасности

Глава 3. Триумф Терезы Бинг

Глава 4. Частное расследование

Глава 5. Тенденции

Список использованной литературы

Примечания