Леонид Кудрявцев

Далия Трускиновская

Баллада о двух гастарбайтерах

1.

Потолок логова был покрыт искусственным мхом, и стоило мне чуть-чуть привстать, как я всей спиной чувствовал его теплую шероховатость. Стены оклеили самым мягким, буквально шелковым на ощупь тригрином, а пол я попросил отлить из добротного шерстона. В общем, логово получилось классное. Настоящее логово заслуженного, выигравшего многие и многие схватки гастарбайтера-бойца. Я лежал в нем и на зеленом, приятном для глаз объем-экране компа строил модель новой серии ударов. Она выросла из разработанной еще полгода назад и ставшей теперь уже привычной «Смены состава заседателей», в которую я добавил несколько элементов из «сговора фракций». Сочетание получилось таким перспективным, что тянуло на отдельное название. Что-нибудь вроде «Бреющего полета над гнездом спикера».

Мысль об этом, а также о том, как я применю этот прием, будила у меня в груди приятное тепло.

Потом рядом с моим логовом послышались голоса людей, что было плохим знаком. Без серьезного повода эти типы не приходят.

Я прислушался.

— А политика… — сказал незнакомый мне человек.

— О политике при нем ни слова, — пояснил главный тренер. Вот его-то голос можно было опознать без колебаний.

— Однако я считал… если это его хобби…

— То что?

— Один из способов расположить к себе — это поговорить о любимом занятии. Разве нет?

— Ты здорово понимаешь в политике?

— Ну-у-у… в определенных пределах.

— А вот он — великолепно и терпеть не может, когда о ней рассуждают дилетанты. Так что на эту тему с ним ты разговаривать не будешь. По крайней мере, сегодня. Вот все закончится…

— Но тогда… после всего…

— Мы слишком близко к логову. Давай-ка приступим к делу.

— Хорошо, начинаем. Как его вызвать сюда?

— Он уже знает о нашем появлении. У него не очень хороший слух. О чем мы говорили, он не разобрал, но о нашем приходе уже знает. Будь уверен.

— Значит?

— Значит, нам остается лишь подождать. Он сейчас появится. Вот сейчас.

Я сладко потянулся.

Все-таки правильно я в свое время запарил им мозги насчет своего плохого слуха. Иногда это приносит любопытные результаты. Кстати, что именно должно закончиться? А предварительно, что должно начаться?

Ох, не к добру это.

Люди — мерзкие, противные, лживые хорько-лисы. Я вывел эту формулу давным-давно, где-то после десятого-пятнадцатого своего боя. Причем за все последующие годы до настоящего момента признать ее несправедливой как-то не подворачивалось случая.

Противные, лживые хорько-лисы. Пусть подождут, пусть понервничают.

Я лег поудобнее, вывел на экран схему и еще раз стал проверять раскладку по движениям. Что-то меня в последней части беспокоило, что-то было не так. Возможно, завершающий ее удар хвостом.

Минут через десять люди занервничали. Один из них даже притворно закашлялся. Я перевел комп в режим сна и решил, что цель достигнута. Еще немного и люди начнут всерьез злиться, а вот это сегодня было не в моих интересах. Позлить — с великим удовольствием, а устраивать скандал… Нет, сегодня мне хотелось избавиться от них побыстрее.

В общем, я придал своей мыслеплоти подходящий случаю вид, высунул голову из логова и спросил:

— Вам чего?

— Хак Додик, твой новый тренер по идеологии, — представил главный тренер.

Рядом с ним стоял невысокий лысый тип. Морда его, насколько мне позволял это определить опыт общения с людьми, относилась к разряду препаскудных, а улыбкой, казалось, можно было смазывать сковородку перед приготовлением блинов, такая она была сальная.

— Старый куда делся? — спросил я.

Очень хотелось показать клыки, но я не стал. Поганая улыбка — еще не повод. Вот завтра или послезавтра… К этому времени подберется что-нибудь посущественнее.

— Это сделано для повышения результативности, — важно сообщил главный тренер. — Решение руководства боев.

— А что, разве результативность низкая? — спросил я. — Последние десять боев я выиграл вчистую.

— И ты, конечно, хочешь, чтобы подобное положение дел сохранилось и дальше? — поинтересовался главный тренер.

А новый тренер по идеологии заявил:

— Решение руководства — непререкаемо.

Я наградил его долгим мрачным взглядом, нарвавшись на который, большая часть людей начинала чувствовать себя неуютно. Этот мой взгляд проигнорировал. Что меня впечатлило, но не сильно. Вот если он вытерпит «интенсивное дружеское обнюхивание»… Впрочем, это будет завтра. А сейчас я буквально всей поверхностью мыслеплоти чувствовал, что сказано еще не все.

Ну же, гаденыши, выкладывайте карты на стол. Я жду.

Они молчали.

Тогда я спросил:

— Уроды, что случилось?

Новый тренер от возмущения покраснел, словно хохолок самца гранфадуна в брачный период. Главный распорядитель не повел и ухом. Он был привычный.

— Да, есть и еще одна новость, — сказал он.

— Это какая? — буркнул я.

— Новый бой состоится уже завтра.

Я смачно хлопнул хвостом по полу логова и сказал:

— Ладно, высыпайте все до конца. Я вас слушаю.

— Сказать, с кем ты будешь драться?

— С кем?

Он сказал.

2.

Я теперь делаю насечки на краю левой грудной броневой пластины. Они не знают, что там край обычно мягкий, потому что пластина растет и обновляется. Я делаю их вторым боевым когтем правой передней лапы. За первым боевым когтем они внимательно следят, чтобы не затупился. А второй и третий — не такие значительные.

Каждая трапеза — одна засечка. Они говорят, что у меня две трапезы в сутки. Я не знаю, что такое сутки, но считать трапезы умею.

Было время, когда мы не знали времени. Я и теперь плохо понимаю, для чего оно нужно и как с ним обходиться.

— Не забивай себе голову всякими глупостями, — сказала Кристина, мой тренер по идеологии, когда я попыталась разобраться, что же такое сутки. — Это для тех, кто работает и каждый день делает одно и то же. Им важно знать, когда пройдут девять суток и настанут десятые, чтобы можно было остаться дома и отдыхать. Или для распорядителей — чтобы расписание боев составлять. А нам, женщинам, зачем? Ну, подумай сама…

Она принесла в своем портативном компе целую кучу всяких милых вещиц. Мы вытащили на экран бронзовые дверные ручки, и коврики, и вышитые подушечки из псевдошерсти, которые кладут на трон. Я даже села рядом с ней на ступеньки, чтобы чуть ли не в обнимку смотреть на экран и отмечать самые замечательные и нужные мне штуковины. Я люблю свое жилище, люблю, когда все вокруг мягкое, нежное, люблю, чтобы сочетания цветов были говорящие… Людям не понять, но Кристина очень старается.

Когда нас никто не видит, мы часто сидим перед тренировкой или после нее вот так, на ступеньках трона. Как будто на равных. А вообще я принимаю людей только сидя на троне. И даже недавно заставила выстроить для меня новый тронный зал. Длинный, с высоким потолком, чтобы принимать журналистов. Они мне нравятся. Всегда задают вопросы, на которые я уже знаю ответы, и, как говорит Кристина, пекутся о моей популярности. А популярность — хорошая штука. От нее только польза. И еще благодаря ей я попаду в историю. Тот, кто попадет в историю, станет по-настоящему знаменитым, тот не умрет никогда.

Еще Кристина говорит, что такие, как я, рождаются раз в столетие. И она права — я ведь еще совсем молодая, самая молодая в «Шоу победоносных», а у меня уже восемь побед.

— Ты самая лучшая, Дизи, самая быстрая и самая крепкая! — так говорит она, глядя мне в глаза. — Я не знаю никого, умеющего отращивать новые боевые гребни с такой скоростью! Ты только слушайся — и мы вдвоем добьемся такой славы, что все «Шоу яростных», «Шоу обреченных» и «Шоу титановых лап» просто умрут от зависти!

Когда меня признают лучшим бойцом, я по-царски награжу Кристину. Есть несколько сильных противниц, но я с ними скоро справлюсь.

Хотя и с Кристиной не все так просто. Почему-то она учит меня не тому, что мне нужно на самом деле.

Я знаю, чего боятся люди, я добываю эти страхи из их памяти, я трачу время и силы, чтобы сделаться такой же страшной, как то, что пугает их, но они странные… И Кристина тоже.

Она работает моим тренером недавно, и я вскрыла ее память сразу. До того у меня был тренер, который умел ставить защиту, поэтому я отказалась с ним работать. Должна же я знать, что делается в голове у моего тренера! Я кричала и обдирала ковры со стен, топтала их и драла когтями, пока ко мне не привели Кристину.

Тут произошло недоразумение.

Кристина мне понравилась. А я такая — мне можно или сразу понравиться, или никогда. Это касается и самцов. В нашем роду все такие — любовь с первого взгляда и первого соприкосновения силовых лучей. Или же ненависть с первого взгляда. Много ненавидеть опасно, это мешает растить детенышей, но вот я ненавижу плохие запахи, хорько-лисов, а еще старых, сморщенных, но все еще много о себе воображающих самцов. Они не дают дорогу молодым и корчат из себя победителей, хотя мыслеплоть у них уже не имеет упругости, а боевые когти — настоящей остроты. Они больше не умеют работать с чужими мыслями — а выращивают те боевые приспособления, к которым привыкли.

Тогда Кристина показывала мне картинки и говорила, какая я сильная и смелая, но я же видела, что чудовища на картинках ей на самом деле не страшны. Она боялась совсем другого.

Я сказала ей, что нуждаюсь в отдыхе — мне нужно заново выстроить схему своего боевого тела, с самого начала, на иной основе. Она согласилась, и в промежутках между тремя трапезами меня не трогали. Потом она вошла в мой дворец, я в совершенно новой броне из мыслеплоти ждала ее на троне и встала, чтобы спуститься по ступеням, я всегда так встречаю Кристину, но она зажала рот рукой и выбежала из дворца.

Потом она вернулась и заняла свое место — на ступеньках возле трона.

— Дизи, ты самый страшный мнемозавр, какого я когда-нибудь видела, — сказала она. — Записи твоих боев продаются за бешеные деньги. Но публика хочет, чтобы ты была похожа на картинки, которые я тебе показываю. Понимаешь, публика платит деньги, чтобы увидеть настоящий бой между двумя чудовищами в чешуе, с большими спинными гребнями, с острыми когтями, с челюстями, как у крокодила. Ты вырастила замечательное тело, просто великолепное, но публика этого не поймет. И скажи сама — разве оно годится для настоящего боя?

— Оно страшное, — ответила я. — Противник прежде всего должен испугаться. А когти я уже нарастила — видишь, по два основных боевых на каждой руке и по три добавочных. Кроме того, я уже начала отращивать рога, а на ногах — копыта. Правда, придется перестраивать суставы — сейчас я могу лягаться только назад, а надо вперед. Чешую отрастить несложно…

— Все равно, Дизи, публике нужно чудовище, которое было бы страшным для всех, а это — страшное только для меня. Скажи правду, ты ведь откопала его в самых дальних пластах моей памяти? Мне тогда было пять лет, ведь так, Дизи?

— Я не знаю, что значит «пять лет», но ты не так давно вылупилась из своего яйца, когда явилось это чудовище.

— Ты понимаешь, Дизи… — тут Кристина вздохнула. — Это действительно чудовище, но только для меня. Я даже не думала, что так крепко запомнила свою первую учительницу музыки. Я страшно боялась ее, потому что не понимала, чего она от меня хочет. От страха, наверное, и не понимала. Ты можешь отрастить ей копыта и пару рогов, как у буйвола, меня это лишь обрадует, но твой противник просто не поймет, чего тут надо бояться. Давай-ка лучше вылепим обыкновенное, нормальное боевое чудовище, которое выходит на арену на четырех лапах и способно сражаться хвостом.

— Хвост можно нарастить и сейчас, — сказала я. — Это будет очень удобно — две длинные ноги, которые лягают вперед одновременно при упоре на длинный тяжелый хвост. Это будет удар… это будет удар «Две ласточки взлетают с камня».

— Хорошо, — ответила Кристина. — Название замечательное.

И вдруг она показала зубы. У них это означает: я доволен и радуюсь.

Она всегда так делает, когда я придумываю что-то красивое.

Потом мы работали над хвостом. Она рассказывала мне, какие бывают хвосты, и на экране показывала их. Мы даже сразу моду… моле… нет, моделировывали… Сперва — представляли себе, потом я выпускала комок мыслеплоти, и перегоняла его по телу к нужному месту, и лепила, и наращивала, пробуя тут же, каково с этим хвостом обращаться. Кристина немедля трогала его и проверяла плотность. Я могу нарастить и очень большой хвост, но нужно, чтобы он оказался крепким в бою. А если мыслеплоть распределить неправильно, он будет виден, но не опасен.

После Кристины пришел Чжи-вэй. Он принес охапку палок разного назначения, длинных и коротких, на концах которых были клювы, когти, режущие пластины, колючие шишки, и мы стали отрабатывать удары и броски.

Кстати, у Кристины и Чжи-вэя, как я поняла, только одно тело. А еще они не умеют его заворачивать в мыслеплоть — у них для этого нет соответствующей мембраны на груди — и вынуждены показывать свое тело другим людям. Целыми кусками. Это так неприлично.

Ни одна самка-мнемозавр на это не пойдет. Не то что показать кому-то другому, мы даже не имеем права смотреть на свое тело сами. В отличие от самцов. У них разглядывать свое настоящее тело не считается неприличным. Впрочем, самцы, они и есть самцы.

— Через трое суток — соревнования, — объявил Чжи-вэй. — Передай этой своей дуре, что не там нужно мясо наращивать. Ты сегодня страшнее всех рогатых демонов, но все это мясо не двигается, понимаешь?

— А она сказала — передай этому дураку, чтобы придумал ком… кум… слово не помню, но чтобы мне не приходилось кувыркаться и не портились спинные гребни, — тут же ответила я.

Чжи-вэй неприятен мне. Он — хороший тренер, мне его купили за много трапез, но он мужчина. Мне сказали, что хороших тренеров-женщин по бою не бывает и почему-то не может быть. Я не верю. Кристина хороший тренер по мясу. С ней я за одно занятие выпускаю и закрепляю столько мыслеплоти, сколько раньше делала за шесть. Если бы Кристина отыскала мне тренера-женщину, пусть не такую опытную, как Чжи-вэй, я бы показала лучшие успехи с женщиной.

— Если ты не будешь кувыркаться, тебя пропорют клыками, — прошептал Чжи-вэй. — Я слышал в таверне, как тренер твоего противника хвастался, будто им там удалось вырастить клыки, как у моржа…

— Кто такой морж?

Чжи-вэй задумался. И нехорошо усмехнулся.

— Я бы принес тебе картинку, Дизи, но не принесу. Я не хочу выполнять работу этой твоей дуры. Одно скажу — противник у тебя будет такой, что можешь и не справиться…

— Противник, с которым я могу не справиться?!

От злости у меня выхлестнул из груди огромный и клубящийся ком мыслеплоти, завился спиралью, вытянулся в сторону Чжи-вэя и вдруг затвердел. Тренер вовремя отскочил.

— Убери это! — закричал он. — Это не оружие! Ты не сможешь действовать руками, когда из груди торчит такое, такое!..

Я напряглась и оттянула силу от мембраны. В самом деле, он прав, я отрастила какое-то неподходящее приспособление. Я напрягла соответствующие мускулы и пережала его. Мыслеплоть лишилась связи со мной. Несколько ударов пульса этот огромный витой рог еще держался на груди, между пластинами, потом со стуком отвалился.

— Уничтожь, — сказала я. — Ты знаешь, моя мыслеплоть не должна попасть в лапы чужим людям.

Чжи-вэй молча поклонился.

А я подумала: противник? Он должен был сказать: противница…

3.

Золотые пластинки с моего трона содрали. Пол логова лишился шерстонового покрытия. Вода для питья более не пахла свежими гиг-персиками.

Я делал вид, что мне все по барабану. Большого труда это не составляло. Что-что, а ставить людей на место, за время общения с ними я научился великолепно. Рано или поздно они пойдут на попятный. Мне уже не раз случалось убеждаться, как легко они изменяют своим принципам. Особенно если запахло деньгами.

Деньги…

На этот раз все было наоборот. Отказаться от очередной блажи для людей значило потерять какие-то деньги, но я знал, я был уверен, что они спасуют и сейчас. В меня, в мою рекламу вложено больше, а люди в любой ситуации выбирают вариант, несущий им наименьшие финансовые потери.

Значит, победа будет за мной, а люди в очередной раз умоются.

Новый тренер по идеологии, этот Додик, каждый день в одно и то же время подходил к моему логову и спрашивал, буду ли я драться. Я угрюмо посылал его в нору пищуна, упившегося перебродившим синеягодным соком, и тот уходил.

В общем, получилась вроде бы патовая ситуация. Они упорно пытались меня уговорить, а я отказывался. Заканчивать карьеру, уходить навсегда с арены мне еще было рановато.

День на пятый тренер по воспитанию, услышав стандартный ответ, одарил меня своей фирменной улыбкой и сказал:

— Зак, ты зря упорствуешь.

Я издал кашляющий звук, имеющий значение «глупый детеныш, не стоящий беседы». Тренер заявил:

— Ты не совсем понимаешь ситуацию. Наши исследования показали, что бой самца и самки будет самым рейтинговым событием за весь последний год. Получается, зрители всех миров, подключенных к нашей системе развлечений, буквально жаждут этого боя. А сам знаешь, тот, кто сумел угодить публике, кто завоевал этот самый высший рейтинг, получит право самому назначать цену за свои услуги. Доходит?

Говорил он убедительно. А я все-таки сдаваться не собирался. Кто согласится встретиться на арене с самкой? Драться между собой самки имеют полное право. Это их дело, их ремесло, их умение. Но чтобы самец с самкой…

Именно поэтому я заявил:

— Нет, не доходит. Не понимаю.

— Все ты понимаешь, — зло сказал тренер. — И ради высшего рейтинга… Поверь, мы очень далеко можем зайти. Очень. Все еще только начинается.

Я сказал:

— Мне все равно. Вы знаете, что я на этот бой не выйду. Да и нет никакого резона драться с самкой. Я не смогу ее убить, она не сможет убить меня. Значит, гарантированно будет ничья. Гробить ради нее карьеру я не собираюсь.

— Нет? Ты не сможешь ее побить?

— Я не смогу себя довести до боевого состояния, не смогу ее возненавидеть с надлежащей силой. Это инстинкты, и против них не попрешь.

Тренер по идеологии покачал головой.

— Те, кто с тобой работал раньше, допустили большую ошибку. Ты слишком много знаешь о людях. И пытаешься играть по их правилам. Неудачно, крайне неудачно.

У меня на этот счет было другое мнение, но я промолчал.

Что толку в словах? Особенно, если они предназначены тем, кто не способен понять заключенный в них смысл.

На следующий день потолок моего логова заляпали чем-то скользким и холодным, словно крыло околевшей ледяной стрекозы, на завтрак дали жилистое мясо, а ближе к вечеру возле моего логова появился волночешуйный скальтник. Он уселся рядом со входом и, уверенно выстукивая на покрывавших живот чешуйках мелодию, запел скальту о бегстве трусливого отряда. Я знал, для чего это сделано, но терпел.

Ничего позорного в этом не было. Я не мог просто так, за здорово живешь, угробить свою карьеру. За счет моих боев воевала целая планета. Она находилась на самом краю Галактики, но это не спасало от врагов, с которыми стоит воевать не на жизнь, а на смерть. И воевали. А война требовала денег. Информационно-межгалактических, для покупки вооружения. Терпели лишения, копили деньги на яйцо гастарбайтера-воина. Потом надлежало заплатить специалисту, желательно димьянину, хорошо заплатить. Он, объехав несколько ферм по разведению мнемозавров, должен был выбрать крохотного, недавно родившегося ящера, выбрать по одному ему известным признакам будущего бойца, а потом…

Я не удержался и покачал головой.

У каждой расы есть своя планета, есть свой дом, место, где она родилась. И только у нас родины нет. Когда-то она, конечно, существовала. Но это было в незапамятные времена, и пока все мои исследования архивов, а я проводил их очень тщательно, не принесли никаких результатов, не дали мне названия планеты, откуда мы шагнули к звездам. Расы, которым мы принадлежим, сменяются одна за другой, а мы остаемся, для того чтобы сражаться и умирать, на потеху. Собственно, теперь мы только это и умеем.

Я ощутил во рту горечь, словно нализался ядовитой чечевицы.

Вот кто мы. Раса гладиаторов, раса вечных гастарбайтеров.

Ладно, не стоит на этом зацикливаться. О чем это я сейчас… Ах, да, после того как маленький мнемозаврик будет куплен, надлежит оплатить его обучение и тренировки. И оплачивать их следует до тех пор, пока он не будет готов к первому бою. Причем перед тем, как он первый раз выйдет на арену, требуется заплатить крупную сумму в виде залога за несколько пробных боев и лишь после этого, если он в самом деле окажется толковым воином, если им заинтересуется серьезная компания, если он и дальше будет показывать неплохие результаты, с него пойдет доход. Не такой большой, чтобы разбогатеть и начать скупать звездные корабли флотилиями, но достаточный для ведения войны с заклятым врагом, обладающим примерно такими же ресурсами, как и у тебя, не навешивая на свою планету долги, которые будут отдавать и отдавать многие и многие последующие поколения ее жителей.

К чему я это? Да к тому еще раз, что я не простой гастарбайтер-боец. О моей удаче молится целая планета. Может быть, еще и поэтому я до сих пор не проиграл ни одного боя?

Гастарбайтер.

Вот забавное словечко из далекого прошлого людей. Кажется, тогда, когда они всерьез еще не вышли в космос, так называли тех, кто очень нуждался в работе и добивался ее в чужих краях любыми средствами. Любой работы. В общем, упорные они были, эти древние гастарбайтеры. И уронить это славное звание, отказавшись…

Ладно, не надо патетики. Достаточно сказать, что уйти с арены мне не позволяла забота о судьбе целой планеты. На выращивание нового бойца у моих хозяев уже нет времени. Тотальная война — это вам не шуточки.

— Сладко ли тебе, Зак? — спросил меня на следующий день тренер по воспитанию.

Я подумал, что, кажется, могу невзлюбить его всерьез. И значит… Хм, а почему бы и нет? Что если слегка пошарить у него в памяти? Конечно, это не положено, и у меня есть с людьми особое соглашение, но они вынуждают меня принять этот бой, причем самыми грубыми методами — и почему бы мне тогда не проявить некоторую бестактность?

— Не хочешь отвечать? — поинтересовался Додик.

— А что ты хотел услышать?

— Ответ на вопрос, — пробубнил этот кретин. Ну-ну…

Я проник в его память и пошарил в ней. Очень осторожно, словно вор, вознамерившийся стянуть из гнезда остроклювых соколов парочку яиц. Тренер моего присутствия даже не заметил.

Впрочем, меня ждало разочарование. Все сведения, касающиеся моего будущего, были аккуратным образом заблокированы. Получалось, люди мои действия предвидели. Вот тут я первый раз с того момента, как мне объявили, что я буду драться с самкой, почувствовал себя униженным. Это не помешало мне сунуть нос в другие области памяти. В одной из них меня ждала счастливая находка. Они не заблокировали сведения, касающиеся моей предполагаемой соперницы. И это была очень большая ошибка. Я обнаружил весьма любопытные факты.

Они многое объясняли. Дело в том, что самки — они вообще могут драться с кем бы то ни было, защищая своих детенышей. Так устроила природа. Нас, самцов, она наделила способностью превращаться в смертоносных монстров, но как без этого мы могли бы продолжить свой род? Вот природа и наложила на нас свои табу, ограничения. Самец не может убить самку, а та готова драться лишь для того, чтобы уберечь от опасности своего детеныша или чтобы раздобыть ему пропитание.

Однако природа не предусмотрела хитроумия людей. В отношении этой конкретной самки они учудили нечто особенное. Они ее буквально накачивают ненавистью к самцам. И ее детеныш… с ним они тоже затеяли забавную штуку. Но сейчас это не имело большого значения. Меня заинтересовала именно ненависть к самцам. Получалось, если приплюсовать к ней желание выиграть ради детеныша, она, моя соперница, могла меня и завалить. Может быть, даже не только выиграть схватку, но еще и убить.

Причем этим все, происходившее со мной в последние дни, объяснялось просто идеально.

Люди. Молодцы, нечего сказать. Редкие, очень редкие гаденыши. Не зря с людьми большинство галактических рас предпочитает не связываться.

Я заглянул в другие отделы памяти тренера и мимоходом убедился в том, что его улыбка не зря показалась мне такой неприятной. Штуки, которые некоторые люди проделывают, с моей точки зрения, необъяснимы. Хотя мое ли дело кого бы то ни было осуждать? Мне бы сейчас просто выжить, мне бы избежать этого поединка.

— Нет у тебя ответа? — квакнул любитель странных развлечений.

— Нет, — сказал я, чтобы он от меня отвязался.

— И ты…

— Мне все равно, — отчеканил я. — Можете делать что угодно, но с самкой драться я не буду.

— Тебе придется, — сказал он. — И никуда ты не денешься. Шоу должно продолжаться. А зрители…

— Мне плевать на них. Найдите молодого глупого самца. Может быть, он согласится… Хотя…

— Зрители требуют Зака-непобедимого, — напомнил тренер. — И они тебя получат. Они всегда получают, что хотят.

— Только не в этот раз.

Тренер пожал плечами и ушел. Он был уже у самой двери, когда я еще раз буквально на мгновение заглянул к нему в память. И увидел, что мои слова не пропали даром. В этот раз он мне, кажется, поверил, поверил окончательно.

И тогда я вздохнул с облегчением.

На следующий день мне сообщили, что у меня есть неделя. Давление на меня прекратится, все потерянные блага мне возвращаются, но в течение этой недели я имею право передумать и согласиться на бой. Если мое согласие будет получено, то мой гонорар увеличится неизмеримо.

Я подумал, что осталось подождать только неделю, а потом все вернется в свою колею. Всего лишь неделю. Похоже, неприятности и в самом деле закончились, начиналась самая обычная жизнь. Бои, тренировки, противники, умирающие под моими ударами. Как всегда, как обычно, как должно быть.

На третий день от объявленного срока мне пришло личное сообщение. Оно было от правителей планеты Крит, той самой планеты, которой я принадлежал.

4.

Кристина обещала, что Чжи-вэй больше не придет.

— Но, Дизи, тело нужно поменять, — мягко сказала она. — Новый тренер не сразу поймет, что тебе в нем нужно делать для победы. Давай оставим это тело для другого боя, не такого важного. Я тебя общелкаю со всех сторон, сделаем голограмму, и ты всегда сможешь восстановиться.

— Я сделаю этого непобедимого Зака одним крайним когтем левой ноги, — ответила я.

Это было даже обидно — объяснять мне, что для меня так уж важен бой с каким-то самцом. Мне! Самке! Я видела его в очень удачном теле накануне «Шоу титановых лап» — ну и что? Самец — он и есть самец. Даже победивший в бесчисленном количестве схваток! Ему нужны только еда, сон и теплое логово. Мне рассказывали, что он даже не хочет жить во дворце. Правда, трон ему облепили золотыми пластинками. Но что мужчины понимают в красоте?

— Я знаю, — улыбнулась Кристина. — Вся беда как раз в том, что ты сделаешь его одним крайним когтем левой ноги. И ты это сможешь на первой же минуте поединка. Но зрители включают экраны телеобъемок ради прекрасного боя. Они хотят увидеть, как ты будешь гонять его по всему рингу, они хотят увидеть новые приемы, они обязательно потребуют твою знаменитую «пляску смерти». Вот поэтому давай-ка, моя королева, займемся новой боевой плотью.

Я согласилась. Мой прежний тренер по идеологии не был таким умницей, как Кристина. Он не понимал — есть вещи, о которых мне, лучшему бойцу «Шоу победоносных», нельзя напоминать. Нельзя! Нельзя мне повторять каждый день, что я сражаюсь ради самого лучшего в мире… нельзя! Достаточно, что я сама это знаю!

Логово со стенками из ласкутушки! Да я бы спала на полу из железных плиток, присыпанном опилками, как на ринге, и выходила бы на бой голодная и даже без двойного боевого гребня на хвосте, лишь бы мне отдали детеныша.

Детеныши сильно мешают жить. Хотя бы потому, что их приходится прикреплять к себе, пока они маленькие и беззащитные. Но я держу в памяти картинки — вот мы с детенышем купаемся, вот я учу его перекручивать силовой луч внутри правой или левой ноги, чтобы сбрасывать затупившиеся когти, вот я кормлю его. И все эти картинки вместе, если смотреть их одну за другой, делают меня мягкой, словно только что снесенное яйцо в голубоватой кожистой оболочке. Я понимаю, что ради этого счастья можно пройти сквозь пять или даже шесть десятков поединков.

То, что детенышей временно забирают, — правильно. Мы сражаемся за право быть с ними — мы, самки. Мы вкладываем в каждый бой свою любовь к ним, и зрители получают прекрасные поединки. Зато когда нам возвращают детенышей, мы можем растить их в прекрасных поселках на берегах больших и теплых озер. Самое лучшее время в жизни любой самки — пока она растит своего малыша.

А за что сражаются самцы — даже думать противно. Некоторые даже за генопыль. Таких на ринге видно сразу — и их ненадолго хватает. Тренер по идеологии может помочь им отрастить и закрепить тело, но когда в бою нужно срочно что-то в этом теле менять — их вялая мыслеплоть часами не твердеет!

Поэтому самцы нас боятся и не любят.

— Пойдем? — спросила Кристина.

— Пойдем, — согласилась я.

Кристина очень милая. Ей не приходится напоминать, что широкая дорожка от дверей зала к трону — только моя. Она всегда идет рядом со мной по правой или левой дорожке, которые гораздо ниже. И неудивительно — она тоже женщина.

Мы пришли в помещение, где можно работать со всеми удобствами. Там темно, сыро, однако мыслеплоть выходит не округлыми комками, а продолговатыми, и ее легче перегонять от мембраны к нужному месту. Там я легла на мягконовое ложе, оно немного прогнулось подо мной, я закрыла обе пары глаз и раскрыла память.

Кристина запела.

— Свет — потоком, луч — клубком, сила — светом по спирали, сила будит искру плоти, искра плоти расцветает…

Во мне напротив мембраны зародилось ядро будущего комка мыслеплоти. Сперва это немного болезненно — как будто в тебя тычут очень тонким и острым клыком. Потом искра обволакивается, мыслеплоть нарастает. Главное, чтобы она не стала крепнуть в тебе, иначе очень больно выталкивать ее наружу. Я боли не боюсь, я ведь снесла яйцо. Ни одна самка, которая сделала это, боли уже не боится.

— Сила обретает плоть, сила обретает плоть… — повторяла Кристина. — Ничего сильнее в мире не бывает и не будет…

Я напряглась, выгнулась и выпустила довольно большой ярко-красный ком. Перевела дух и погнала его к правому бедру — лепить шипастую пластину доспехов. Теперь в песне-настройке временно не было нужды.

— Еще правее, — подсказала Кристина, когда из пластины полез ряд шипов. — Еще. Вот тут. Умница, Дизи. Проверь длину и оставь заготовки.

Это мы с ней здорово придумали — в ряду шипов отращивать и закреплять их через один и оставлять недоросшие мягкие шипы. Когда в бою мне обломают основные, из этих заготовок я прямо на ринге могу сделать новые, а закрепить их несложно, там не так уж велика поверхность.

Кристина — замечательный тренер по мясу. Когда мы с детенышем уедем к озерам, я заплачу ей, чтобы она жила с нами.

— Я хочу, чтобы ты была моей подругой вечно, — сказала я.

— И я этого тоже хочу, — ответила Кристина. — А еще я иногда слишком боюсь за тебя. Когда кончится контракт, мы уедем вместе. Ты получишь своего детеныша, и мы будем жить у озера…

— Ага…

5.

— Значит, ты согласен?

В голосе главного тренера не чувствовалось удивления. Он просто уточнял факт. Шарить в его голове, пытаясь определить причину этого спокойствия, не хватало времени. У меня сейчас были заботы поважнее.

— Да, — подтвердил я. — Принимаю вызов.

— Вызов Дизи из «Шоу победоносных»?

— На условиях, предложенных мне три дня назад.

— За это время они несколько изменились, — сказал главный тренер.

— Условия стали?..

— Боюсь, они стали для тебя менее выгодными.

Ну, эти штучки мне знакомы.

— В таком случае, — сказал я, — бой теряет для меня всякий смысл. Вынужден снова от него отказаться.

Присутствовавший при нашем разговоре Додик издал звук, здорово напоминавший кряканье болотного жабеныша. Я ждал.

— Хорошо, пусть условия будут такими, как тебе хочется, — сказал главный тренер.

Я с шумом пропустил воздух через ноздри.

Все, теперь пути назад нет. В лучшем случае я уйду с арены навсегда, в худшем — меня с нее вынесут мертвым. Выигрыша быть не может.

Я подумал, что как ни странно не боюсь смерти. Вечно прожить не удалось еще никому. Все на свете имеет начало. Все на свете рано или поздно заканчивается. И вот он, последний бой, до него уже рукой подать…

Хотя… Хотя… А что если есть возможность, несмотря ни на что, выиграть его? Выиграть заранее проигранный бой? Хм… Почему бы и нет?

Тренеры ушли, а я, даже не проводив их взглядом, отправился принимать ароматическую ванну.

Надо было хорошенько обдумать вдруг пришедшую мне в голову мысль. Я должен был, что называется, обсосать ее со всех сторон. Здесь торопиться не стоило. Тише едешь дальше будешь.

Ванна была уже готова. Я опустился в теплую, приятно пахнущую фиоловой солью воду, сложил передние лапы на груди и взглянул на свое отражение в зеркальном потолке.

М-да… Видели бы меня сейчас все эти многочисленные фанаты, привыкшие к чудовищу, которым я становлюсь, обрастая мыслеплотью. Скорее всего, сейчас они почувствовали бы разочарование. А то и презрение.

Голова не больше, чем у человеческого младенца; слабая, длинная шея; тонкие, почти без мускулов конечности; округлое, вялое тело. Как может такое создание внушать страх, приводить в трепет рыком, служить пугалом для маленьких детей и ничуть от них не отличающихся разумом зрителей боев мнемозавров?

Может. Если умеет правильно обрастать мыслеплотью, если умеет заставить ее жить, сделает частью тела, заставит на себя работать.

Я подумал, что по-серьезному с мыслеплотью не все чисто.

Временами, особенно во время боя, у меня возникало ощущение, что она, эта броня, надежно предохраняющая от повреждений мое слабое тело, словно бы начинает жить своей жизнью, совершает какие-то действия, будто способна самостоятельно мыслить.

Если прикинуть последствия, то это страшное умозаключение. Мыслеплоть, способная на собственные поступки. Пусть пока только во имя сохранения своего хозяина. А что дальше?

Вода была теплая, но я машинально поежился.

И ведь посоветоваться не с кем. Тренер сказал, что это не более чем небольшой бзик, ложное ощущение, продукт подсознания. А если — нет? Вдруг нечто подобное ощущает каждый мнемозавр, выживший в определенном количестве боев?

Я вздохнул.

Не о том мне сейчас надо было думать. Совсем не о том. Лучше еще раз попытаться найти выход из безвыходной ситуации. Безвыходной? Честно говоря, один выход есть. Он просматривается сразу. Моя смерть. И я, согласившись на поединок с самкой, его только что выбрал. Как и положено настоящему самураю.

Вот только я не самурай. Я гастарбайтер-боец, и наш кодекс несколько отличается от самурайского. Нам не обязательно в любой ситуации выбирать дорогу к смерти. Нам позволительно пытаться выжить, даже в ситуации, в которой это вроде бы невозможно.

Итак, начнем с начала.

Вызов на поединок.

Я его принял. А принял, поскольку получил сообщение от правителей… сообщение от своих хозяев. К чему лукавить? Я их собственность, я их раб, я принадлежу им с потрохами и незачем наводить тень на плетень. Так вот, хозяева сказали, что их война может закончиться. Осталось только одно, последнее, генеральное сражение. Оно все и решит. А для того, чтобы его выиграть, конечно же, нужны деньги. Много денег, гораздо больше, чем я зарабатываю обычно. Кстати, некие доброхоты поставили их в известность о том, что возможность заработать эти деньги у меня есть. Надо лишь принять участие в некоей схватке. Просто за участие в ней, независимо от исхода, будет заплачена огромная сумма.

Так вот, они, мои хозяева, приказывают мне принять вызов, чем бы это мне ни грозило. Даже проиграв эту схватку, я заработаю столько денег, что это даст им возможность закупить вооружение, гарантирующее победу. Причем в том случае, если я сумею, завоевав так необходимые им деньги, каким-то чудом еще и выжить, они обещают дать мне полную свободу. Опустить на все четыре стороны.

В общем, добрые дяденьки, нечего сказать.

Что печально, не выполнить их приказ я не мог. А выполнив его, я почти наверняка умру. Или?..

Как провести этот бой и выжить? Как свести его хотя бы к ничьей? Я слегка прикрыл глаза.

Мечты о свободе… Зачем мучить себя грезами о невозможном? Не лучше ли попытаться прикинуть, остались ли у меня в этом мире незавершенные дела? А все прочее отнести лишь к разделу беспочвенных мечтаний, на которые просто не имеет права мнемозавр моего возраста и с моим опытом. Не стоит верить в древнюю сказочку о самце и самке, которых все-таки заставили драться, а у них хватило самообладания в самый разгар схватки скинуть с себя мыслеплоть. Поскольку продолжать сражение без нее они не могли, а наращивание новой потребовало бы слишком много времени, судьям якобы ничего не осталось, как признать ничью.

Как же… Нет, на подобные чудеса рассчитывать нечего. Особенно если учесть, кто у меня в противницах. Молоденькая самочка, по сути дела, еще толком не представляющая, чем на самом деле является ремесло гастарбайтера-бойца. Ее свели в нескольких боях со слабыми противниками, и она, легко их выиграв, поверила в свою исключительность. Вот нарвется на опытную и сильную самку, и та из нее легко сделает винегрет. А тренеры, получив премию, возьмутся за очередную дуру. Причем, возможно, это случится уже очень скоро. Но сейчас…

Опять я не о том думаю. Я выполнил приказание своих хозяев и принял бой. Теперь настало время подумать о себе, о том, как спасти свою шкуру. И нечего забивать голову мыслями об этой глупой соплюшке…

Хотя… хотя… а почему и не подумать?

Что бы сделал на моем месте настоящий политик из прошлого Земли? Кто-нибудь вроде Черчилля? Он бы учел все факторы. Какие?

Ну, например, те, что делают этот бой невыгодным для меня. Мою противницу хорошенько психологически обработали, и она ненавидит всех самцов. Тут я ничего поделать не могу. За оставшееся время переубедить ее нет никакой возможности. Что остается? Второй фактор. Ребенок. И вот тут я кое-что могу сделать, поскольку здесь не все чисто. Как к месту оказалась некая информация, обнаруженная в памяти тренера…

Я поднял морду, взглянул в зеркало и сам себе подмигнул.

Да, вот он, единственный шанс свести драку к ничьей. Он самый.

Мораль?

А думали ли о морали мои хозяева, спокойно отправляя меня на верную смерть? Им, видите ли, надо во что бы то ни стало выиграть войну. Как будто войну можно и в самом деле выиграть, раз и навсегда…

Самка?

Что ж, у меня нет выбора. Я спасаю свою жизнь, и если выживу, получу не только ее, но и свободу. Самке же смерть не грозит в любом случае. Более того, сразившись со мной вничью, она останется на арене, а вот мне все равно придется уйти.

Да, я впервые опущусь до махинаций. Но и случай уникальный. Слишком многое стоит на кону. Кстати… Если я все-таки выживу, если получу свободу… то почему бы мне не получить вместе с ней еще и некую сумму наличными, чтобы не просить подаяния на улице? Особенно если учесть, что согласно кодексу гастарбайтеров-бойцов все заработанные мной деньги должны принадлежать моим хозяевам.

Что останется мне?

Я мрачно улыбнулся.

Все верно. Если не позаботишься о себе сам, никто другой о тебе не позаботится. Простой, не нуждающийся в доказательстве жизненный закон.

Еще мне нужна помощь, существенная помощь, хотя бы по части информации. Одному мне не справиться.

И значит, немного погодя мне придется вылезти из ванны и связаться по гиперговорилке с неким типом по имени Телланус. О нем ходит слава, что он может безошибочно угадать исход любого поединка. Чудес на свете не бывает, и значит, подобной прозорливости есть только одно объяснение. Какое именно, догадаться нетрудно.

6.

Это было самое обычное интервью. Ритуал перед боем, с традиционными вопросами и ответами.

— Что вы можете сказать о режиме ваших тренировок?

— Он наилучший из всех возможных. Благодаря ему я сейчас в превосходной форме.

— Намерены ли вы удивить своих фанатов новыми, оригинальными приемами?

— О, да. У меня есть кое-что в запасе, и я надеюсь удивить не только зрителей, но и еще кое-кого. Сильно удивить, мощно удивить, костедробильно удивить.

— Что вы можете сказать о своем противнике?

— Он жалок. Выживший из ума старик, которому осталась одна дорога: с недолгим посещением богадельни прямиком на кладбище. Там его уже ждет могильная плита с надписью «Ничтожество».

— Каков ваш выигрыш от этого боя? Вам было обещано что-то в виде награды, если вы победите, кроме денег?

А этот вопрос откуда взялся? Не было его в списке, и тот, кто его задал, самым злостным образом нарушил ритуал.

Бесконечное мгновение я наблюдала, как два распорядителя со стеклянными глазами надвигаются на нарушителя, наверняка для того, чтобы увести его с конференции.

Кто он? Может, негодяя подослали конкуренты? Если так, то его нужно примерно наказать. Вот только толку-то с этого? Вопрос уже задан и на него нужно отвечать.

Что именно? Как я могу ответить на такой вопрос? Кажется, он связан с какими-то воспоминаниями…

Я вспомнила. Это было несколько недель назад. Тогда мы разговаривали с Кристиной.

О чем же?

— Чуть не забыла, — сказала Кристина. — По условию контракта тебе раз в полгода нужно проводить полное обследование. Мы и так опоздали.

После этого мы поехали в медицинский центр, причем уже в четвертый раз.

Там все были готовы к моему появлению — лишних людей я в коридорах не встретила. Только я и моя охрана. Она была нужна для того, чтобы оберегать меня от фанатов, и не только от них.

Конкуренты могли выкрасть куски моего боевого тела и скопировать.

Да-да, уже появились соперницы, которые пытались перенять мои приемы. А мы с Кристиной не для того разрабатывали идею заготовок, чтобы она растеклась по всем шоу! Своими бы когтями разодрала всех воровок!

Я сбросила плоть, убедилась, что она уничтожена, и позволила пристегнуть себя к медицинскому креслу…

Потом Кристина сказала, что мой мобиль подан, нужно только быстро проскочить по коридору к заднему входу. Мы и поспешили, но задний вход оказался в непривычном месте — к центру пристроили еще крыло, и нам пришлось проскочить через него почти бегом.

И тут случилось что-то странное.

В стене, открывшейся за поворотом, была дверь. Оттуда ко мне приближалось маленькое и жалкое существо. Оно было втрое ниже меня и вдвое тоньше. Совершенно беззащитное создание детского светло-зеленого цвета. Такими бывают только малыши сразу после того, как вылупятся из яйца. Потом они довольно быстро начинают выпускать коричневую мыслеплоть, чтобы слиться с землей и камнями. А потом уже учатся делать мыслеплоть разных цветов, осваивают боевые приспособления.

— Дизи, Дизи, стой! — кричала мне вслед Кристина.

Я обернулась и увидела, как она бежит ко мне, размахивая руками.

— Стой, не оборачивайся! Стой, как стоишь! — вопила она.

— Но там детеныш! — я вдруг поняла важную вещь. — Может быть, это мой детеныш? Я заберу его и узнаю!

— Нет-нет, стой, не оборачивайся, это не твой детеныш! Ф-фух! — она подбежала. — Пойдем, машина ждет, а потом я отвезу тебя туда, где ты получишь замечательную трапезу. Мне прислали классные стимуляторы массы! После этой трапезы твои бедра станут вдвое толще!

— Но я хочу обнюхать детеныша.

— Это не твой детеныш. Он забрел сюда случайно.

— А где же тогда мой?.. — тут я стала вспоминать. — Одиннадцать или двенадцать трапез назад ты сказала, что его привезут сразу после боя с Донни Бей. Он тогда мешал мне тренироваться, и его забрали. Я одолела Донни, но потом было что-то… что-то было… я не помню! Я перестала думать о детеныше! Кристина, ты, наверное, не знала, что его привезли!

Я резко повернулась и увидела маленького, светло-зеленого, совсем без мыслеплоти детеныша.

— Иди сюда! — позвала я. — Иди ко мне! И побежала к нему.

— Стой, дурочка, стой! — крикнула Кристина, но я и сама поняла: что-то не так. От детеныша не шла струя запаха.

Струю запаха выпускают матери и дети, чтобы найти друг друга, или самцы и самки в брачный сезон. Наверное, детеныш не понимал, что я его мать. Но он же бежал ко мне!

Я остановилась. Тут же остановился детеныш.

— Это такая игрушка, — догнав меня, объяснила Кристина. — Это картинка на стене. Это для детенышей! Живая картинка, понимаешь? Они же любят игрушки!

— Нет, это не игрушка! — закричала я и затопала.

— Дизи, Дизи! Сбегутся люди, увидят тебя!.. Бежим скорее! Кристина с неожиданной силой потащила меня за собой. Что-то случилось со мной — я не могла сопротивляться! Я рыдала и брыкалась, но сила не возвращалась. Пришлось подчиниться. Когда мы оказались в автомобиле, она села напротив меня.

— Прости меня, Дизи, — тихо сказала Кристина. — Я правда тебя очень люблю. Но ты же подписала контракт…

— Ничего я не подписывала!

— Когда мне предложили быть твоим тренером, я запросила все документы. Ты подписалась, Дизи. Сперва — весь совет ваших старейшин, а внизу — ты.

— Это контракт между советом старейшин и вашими хозяевами шоу, так всегда делается, — объяснила я. — Они отвечают за меня и получают деньги. Моя подпись ничего не значит!

— Так ты его не читала? — догадалась она.

— Я его просмотрела…

— Дизи, ты расписалась в том, что для пользы шоу позволяешь воздействовать на свою психику. Я думала, ты знаешь…

— Зачем нужно воздействовать на мою психику?

Она ответила не сразу.

— Чтобы ты была самым сильным и непобедимым бойцом, Дизи, только для этого. То, что ты видела там, в центре, заложено тебе в память… оно и есть — воздействие… Это все очень сложно! Не спрашивай, прошу тебя! Потом, после боя с Заком, ты все узнаешь!

— Это будет мой последний бой? — тупо спросила я.

— Я думаю, да.

— И тогда мне вернут детеныша? Он больше не будет мне мешать одерживать победы?

Она отвернулась.

— Не вернут?! Но тогда для чего же я дерусь?!

— Ох, Дизи, если б я знала, для чего мы все деремся…

— Ответь.

— Да, вернут. После этого боя все будет просто замечательно, а поскольку ты его гарантированно выиграешь, то тебе осталось лишь немного потерпеть. Самую капельку. Вот будет бой, потом еще одно обследование, а потом тебе отдадут детеныша… Ты мне верь, главное — верь…

Вопрос. При чем тут воспоминания об этом посещении? Надо ответить на каверзный вопрос. А меня отвечать на такие вопросы не учили.

— Корону царя всех гастарбайтеров, гору золота, холм рубинов и крупный астероид лучшего в мире сыра!

Это сказала Кристина. Она пришла мне на помощь, дав нужный ответ.

Кажется, то, что она сказала, было шуткой. Людям эти шутки нравятся. Они от них приходят в хорошее настроение. Так и получилось.

Все журналисты дружно показали зубы, оживились, загомонили. Никто даже не посмотрел в сторону провокатора, которого охранники тащили к выходу. Быстро тащили.

Я понадеялась, что они ему там, где этого никто не будет видеть, что-нибудь оторвут, и поделом. Нечего вмешиваться в ритуал.

— Вы уверены в исходе поединка?

А вот это был уже вопрос по сценарию. Кажется, теперь можно и расслабиться.

— Совершенно, — с готовностью ответила я. — Я могу дать любые гарантии.

— А что если…

— Никаких «если». Он у меня узнает, что такое небо с овчинку. Я ему глаза выдавлю, я ему оторву хвост, я ему переломаю все кости до единой. В общем, я его порву… как это? А, вот… Я его порву, словно тузик грелку.

7.

Храм гастарбайтеров — это островок тишины и покоя. По крайней мере — сейчас. А прежде… Впрочем, они прошли, эти славные времена, сотни лет назад. И конечно, все тогда было совсем не так, и даже гастарбайтеры были совсем другими.

Стоп, вот только не нужно о прошлом. Мне нельзя отвлекаться. Сейчас я не имею права забывать о причине своего появления здесь, я обязан контролировать каждое свое движение. Главное — пути назад нет. На карту поставлена моя жизнь. Ни много, ни мало. При таких ставках беспечность — излишняя роскошь. Она оплачивается по высшему разряду.

Ладно, не будем о грустном. У меня еще есть шанс выйти из этой заварушки невредимым, и я окажусь форменным ослом, если им не воспользуюсь.

Я остановился и осторожно понюхал воздух.

Пахло пылью, давними жертвенными благовониями, проходившим час назад этим коридором священником и еще…

Самка. Я не мог перепутать этот запах. Явственно пахло самкой. Она вошла в храм минут пятнадцать назад, и если прошла этим коридором, значит, направлялась в келью молчания. В ту самую, где каждый мнемозавр считает своим долгом провести полчаса-час перед боем, погрузившись в медитацию. Будто бы это приносит покровительство святой троицы богов-гастарбайтеров: бога — лукавого батьки, бога — любителя жировых запасов и бога — большого носителя вечного халата, куратора базаров. Конечно, покровительство богов — штука неощутимая. Но кто знает? Вдруг в старых обычаях есть некое рациональное зерно?

Итак — самка.

Я мрачно улыбнулся.

Пока все складывалось наилучшим образом. Информаторы Теллануса сработали профессионально. Они правильно определили момент, когда самка посетит храм. Это те единственные полчаса-час, которые она почти наверняка проведет в одиночестве. Кстати, еще среди гастарбайтеров-бойцов считается хорошим тоном, отправляясь в храм, отключать все средства связи.

В общем, моя противница сейчас гарантированно одна, и нам никто не помещает. Случай для моей цели просто идеальный. Цели, которой я хочу достичь нечестным методом.

Я тряхнул головой и слегка ударил хвостом по полу.

К дьяволу! Я спасаю свою жизнь. Ради этого хороши любые средства. И пусть будет стыдно тем, кто заставил меня принять вызов. А еще… Ну ладно, мне некуда деваться, меня приперли к стенке, но ей-то, самке…

Кто ее-то заставил бросать мне вызов? Ах, у нее была веская причина? Ее, как собачонку косточкой, поманили распорядители игры, и косточка очень весома, очень лакома. Но только ли в этой ситуации виноваты они?

Может, все-таки в основном ею двигали другие мотивы?

Тщеславие и уверенность, что она обязательно победит? А раз выпала возможность кого-то безнаказанно убить, да еще и прославиться, то почему бы этого не сделать? Кто из нас более аморален? Я, сражающийся до конца, пытающийся любыми средствами спастись из безвыходной ситуации, или она, с холодным сердцем, готовая даже убить того, кто не сможет дать должного отпора? Какой она боец, чем она отличается от мясника на базаре? Кто из нас больший негодяй?

Вот вопрос, ответ на который найти не так-то легко. А если серьезно, то и не надо. По крайней мере — сейчас. Потом, если выживу, вполне возможно, я посвящу размышлениям, поискам этого ответа всю оставшуюся жизнь. Если выживу.

Потом мне, возможно, припомнится, что у нее имелась весьма веская причина ввязаться в этот бой, и еще, что ее обработали люди. Так кто виновен в происходящем — мы, бесправные гладиаторы, или люди, зачинщики этой травли?

Стоп, вот этот вопрос тоже можно отложить на потом. Сейчас надо действовать. Настало время.

Дверь в келью молчания была из потемневшего от времени золотого дуба с Марса. Ее делили на квадраты ряды толстых железных полос.

Я остановился перед ней и подумал, что сейчас все и решится. Не там, на залитом светом ринге, а здесь, в тишине старого храма. Так оно обычно и бывает.

Один древний кодекс людей гласит: любая война проиграна или выиграна еще до своего начала. Воистину так.

Я подумал, что мог бы предложить ей, своей сопернице, мировую, попытаться ее уговорить отказаться от боя. Ну, нет…

Я покачал головой.

Дудки, не пойдет она на это. Не стоит и надеяться. И незачем даже терять время.

Я толкнул дверь, и она, несмотря на преклонные годы, открылась без скрипа. За ней была узкая келья, в которой на каменной скамье сидела та самая самка, с которой мне надлежало сойтись в поединке.

Дверь открылась беззвучно, но самка почуяла мой запах и повернула голову в мою сторону.

Надо было начинать, и я сказал то, ради чего и пришел сегодня в храм. Много слов не потребовалось. Достаточно было лишь изложить суть. Я почему-то был уверен, что соперница ее ухватит, поймет смысл сказанного, и второй раз повторять не придется.

— Они тебя надули, — сообщил я. — Дешево купили. На самом деле у тебя нет и никогда не было детеныша.

8.

Окружающий мир медленно разваливался на куски, которые плавились, словно стеарин горящей свечки, и стекали вниз, вниз… кажется, там была бездонная пропасть небытия.

— Он произошел не от ящеров. Его предками были вонючие хорьки, — сказала Кристина.

Святая, непогрешимая истина.

Грязные, вонючие, противные, узкомордые хорьки.

Вот только сами-то люди после всего этого — кто? От кого они произошли, если так подло меня обманывали? А может, все-таки нет? Может, произошла ошибка?

Я с надеждой взглянула на Кристину.

Ну, скажи, что этот подлец, мой соперник, соврал, самым гнусным образом меня обманул. Я поверю, честно слово, поверю, только скажи.

— Негодяй, — промолвила она. — Подлый негодяй. Будь моя воля…

Не собиралась она ничего опровергать. Она просто ругалась, и этого было достаточно, чтобы я поняла. Сказанное врагом — правда. А потом я поняла еще одну штуку. То, что меня обманывают, Кристине не нравилось, очень не нравилась, но предупредить меня она не могла, поскольку это было бы предательством интересов родной стаи. И теперь, когда все выползло наружу, она где-то в глубине души, даже не отдавая себе в этом отчета, была рада, поскольку отныне могла мне не врать.

Вот этой, последней мысли хватило, чтобы прийти в себя, чтобы мир вокруг меня прекратил разваливаться и стекать. В общем, этого хватило для того, чтобы я пришла в себя.

Если я не одна, если есть кто-то, кто действительно стоит на моей стороне, значит, еще не все потеряно.

И все-таки я решила уточнить.

— Значит, детеныша у меня нет и никогда не было?

— Нет.

— Зачем тогда меня обманывали? Зачем мне сделали память о нем? Какая в том выгода?

— Меня могут наказать…

Она и в самом деле боялась. Такой испуганной Кристину я еще не видела.

— Я никому не скажу. Ну, выкладывай.

— Ты не сможешь этого скрыть. Я у тебя не одна, и другой тренер узнает о произошедшем, поймет по твоему поведению. Ты не сможешь этого скрыть.

— Кристина, я и так уже все знаю. Выкладывай, иначе мне придется на тебя надавить.

Я показала ей зубы. Не в том смысле, в каком это делают люди, когда хотят повеселиться. Совсем в другом. И она поняла меня правильно.

Как-то разом успокоившись, Кристина сказала:

— Ты должна драться, и не просто драться, а делать это с надлежащей злобой, с ожесточением. Иначе не получится настоящего, красивого, увлекательного зрелища. Иначе у него не будет зрителей, иначе за него никто не заплатит денег… точнее, никто не даст еды. Зрелище обязано быть кровавым, в нем должен быть достаточный уровень энергии.

— А детеныш?

— Самка мнемозавра по-настоящему свирепеет только тогда, когда дерется во имя детеныша. Материнский инстинкт — великая вещь. Ради детеныша вы готовы проделать что угодно. Ради него любая из вас устроит по-настоящему красивое зрелище.

— Остальные самки, те, с которыми я до сих пор встречалась на арене, они тоже сражаются за несуществующих детей?

— Большая часть за существующих, — ответила Кристина. — Но есть такие, у которых талант виден сразу, едва они вылезли из скорлупы. Мы не можем ждать, пока они обзаведутся детьми, у нас нет лишнего времени. И тогда…

Голос у нее был безрадостный. Кажется, она уже мысленно распростилась со своей работой. Напрасно.

— Другого тренера мне не нужно, — сказала я. — Другого я просто не приму.

— Кому нужен тренер бойца, проигравшего такой бой? У тебя сейчас нет причины драться по-настоящему. Пятнадцать минут назад твой соперник ее отнял. И значит, предстоит ничья. А это все равно что проигрыш.

Я с шумом выпустила из ноздрей воздух.

Как мало времени прошло. Подумать только. Неужели прошло так мало времени?

— А у самцов… — медленно произнесла я.

— Им для драки такой причины не требуется. Они самцы, они привыкли драться.

Да, конечно, эти негодяи привыкли. Драться до конца и любыми средствами. Только между собой, поскольку мудрая природа встроила в нас ограничители, разрешающие самкам сражаться лишь ради детеныша, а самцам запретила убивать самок.

А люди, значит, придумали, как использовать это в своих целях, для получения «по-настоящему красивого» зрелища.

Вот так.

— Что вы обычно делаете, когда такое происходит? — спросила я. Если Кристина сейчас скажет, что мой случай единственный, уникальный, то я ей не поверю. Неужели она мне соврет? Да нет, не может она мне сейчас соврать. Мы же с ней одна команда, мы вместе.

— Помнишь процедуру, на которую тебя возили? — объяснила она. — После нее ты обо всем забудешь. Даже о том, что тебе сказал здесь Зак. Все будет, как всегда, как и должно быть.

Это выход, подумала я. Ради своего любимого тренера я готова даже на это. А может, не только ради нее? Может, ради возвращения иллюзии, будто у меня и в самом деле есть детеныш? Не хотела я сейчас без нее жить, не хотела я терять смысл жизни.

И всего лишь одна процедура. Так ли трудно ее пройти?

— Хорошо, — согласилась я. — Поехали на процедуру. Если поторопиться…

Кристина развела руками.

— Не получится. До боя осталось слишком мало времени. Вот после него это можно сделать. А сейчас мы просто не успеем. Он, этот твой соперник, все рассчитал правильно. Теперь ты не сможешь его побить. Не сможешь ты и отказаться от боя. Если это произойдет, то твоей карьере бойца конец. Тот, кто не смог один раз выйти на арену, не выйдет на нее больше никогда.

Я села на скамье поудобнее.

Хватит истерик. Для них совершенно не осталось времени. Теперь нужно думать о том, как спасти поединок, как не потерять свой авторитет бойца. Если это случится, меня ждет незавидное будущее.

Куда уходят неудачные бойцы-гастарбайтеры? Я знала. Мне это объяснили еще в подготовительной школе, для того чтобы подхлестнуть мое рвение к тренировкам. И подхлестнули. Я стала тренироваться как одержимая.

И ребенок… Нет его у меня? Так будет. Он у меня еще появится, и для этого надо, например, сегодня победить.

Шоу должно продолжаться, в любой ситуации шоу должно продолжаться.

— Значит… Что тогда остается? — спросила я.

Кристина молчала.

— Ну, говори, — поторопила ее я. — Ты сама сказала, что у нас нет времени. Должна быть хоть какая-то возможность выиграть этот бой. Она есть, я знаю. Но почему… почему ты не хочешь мне о ней рассказать?

— Потому что она очень рискованная, — сообщила мой тренер.

— Говори, я хочу знать.

— Тебе не понравится, но это единственный наш шанс.

— Не тяни время.

— Инстинкт против инстинкта. В отношении этого негодяя все средства хороши. Согласна?

— Да, хороши.

И тогда она мне объяснила свою идею. Это не заняло много времени.

Когда она закончила, я напомнила:

— Тогда и тебе придется нарушить этику. Мне — простительно, а ты тренер.

— Он первый начал, — зло парировала Кристина. — Он пожнет то, что посеял.

И вот тут я ее простила окончательно, простила полностью. Она была на моей стороне, она была со мной.

— А если узнают судьи…

— Хуже ведь не будет, правда? — ухмыльнулась она. — Что мне терять? Учти, если ты сойдешь с дистанции, моя песенка тоже будет спета. Кому нужен тренер оскандалившегося бойца?

Тут она тоже была права.

— Значит, устроим все именно так? — спросила я.

— Другого выхода нет, — напомнила она. — Но ты рискуешь, ты сильно рискуешь.

— Плевать, — мрачно сказала я. — Мне на это совершенно плевать. Зеленой слизью.

— Тогда… поехали?

— Да, но прежде ты должна ответить мне еще на один вопрос, — сказала я. — Раз уж так получилось. Потом ответ на этот вопрос могут убрать из моей памяти, но сейчас я хочу знать.

— Какой вопрос?

— Помнишь, когда мы последний раз ездили на процедуру, я видела детеныша? А ты еще сказала, что это картинка, но мне известно, что тогда ты меня обманывала. Что это было на самом деле?

— Зеркало, — ответила Кристина.

— Что такое зеркало?

— Я тебе расскажу после боя. А сейчас нам пора ехать. Нас ждут на арене. Мы уже опаздываем, слишком опаздываем.

9.

Мобиль летел почти над самой мостовой.

Фанаты должны были лицезреть своего кумира. Меня, кого же еще?

А я, между прочим, был обязан читать их видеоплакаты, вспыхивающие перед самой машиной, и стоило их миновать, тут же гаснущие. Гасли они так быстро потому, что по закону приравнивались к рекламе, а каждая минута рекламы на центральных улицах стоит просто запредельно. Даже секунды, в течение которых мимо них пролетал мой мобиль, обойдутся фанатам в копеечку.

«Смерть стервам!», «Ты крут!», «Переломай ей лапы!», «Ты должен победить!»

Что-то многовато. Хорошо ли это? Даже если учесть, что часть плакатов на самом деле тайно оплатили устроители боя, все равно получается, в мою победу верит слишком много болельщиков.

Скверно.

Я подумал, что впервые воспринимаю плакаты фанатов именно так. Очень непривычное ощущение.

С другой стороны, я не вижу, что творится на улице, по которой на бой везут Дизи. Вот там, наверное, настоящая иллюминация, по сравнению с которой плакатики моих фэнов выглядят просто жалко.

Это успокаивало.

«Ты должен им, этим бабам, доказать!», «Мы всегда с тобой! Бригада второй опреснительной установки!» «Ты герой! Мы тебе верим!» «Долой мужской шовинизм!»

Ага, а вот это уже кто-то из фанатов Дизи, либо сумасшедшая феминистка. Кто бы это ни был, ему сейчас достанется на орехи, еще как достанется.

Мне стало грустно.

Буря страстей. Причем совершенно на пустом месте, поскольку все уже предопределено. И даже не устроителями боя, а мной, тем, кто должен в нем участвовать.

Ничья. И никуда от этого не денешься. Ничья, а вслед за ней неизбежный уход с арены. Навсегда.

Я подумал, что не представляю, как буду жить там, в обычной жизни, без боев, без тренировок, без арены. Нет, как устроить свою жизнь, я примерно знал, хорошо понимая, что ничего вечного в мире не существует, даже не раз это прикидывал. Но вот почувствовать, ощутить эту новую, так называемую другую, жизнь…

Если я все рассчитал верно, то денег, полученных за ничью, хватит для того, чтобы моя планета, точнее, планета, чьим рабом я являюсь, выиграла свой последний бой. Для меня это означает свободу. Если будет ничья, то Телланус, который еще ни разу не ошибся в предсказании результатов боя, выдаст мне, лично мне, сумму, которой хватит на безбедную старость.

Может, и в самом деле купить астероид? Вместительный купол на нем, воздух, вода, установка жизнеобеспечения и прочее стоят не очень дорого. Зато после я буду совершенно независим. Можно будет жить в свое удовольствие, жить воспоминаниями, нехитрыми заботами, а также радостями звездного фермера и стареть, стареть, стареть…

Я потряс головой.

Рано еще расслабляться, рано еще мечтать, рано еще просто думать о чем-то другом, кроме предстоящего боя.

Он пока даже не начался. И пусть его результат мне заранее известен, это будет один из самых тяжелых боев в моей жизни. Он должен быть проведен без сучка без задоринки, так, чтобы никто не подкопался.

И еще… Могли ли тренеры этой Дизи что-нибудь придумать? Нет, не могли, поскольку у них не осталось на это времени. Дизи… Я вздохнул.

Угрызения совести? Вот не было их сейчас у меня, совершенно не было. Таковы правила мира, в котором я живу, правила принятой здесь игры. Она идет не только на арене. Схватка — лишь заключительный этап, причем уже со стопроцентно известными результатами.

Это ей должны были объяснить. Ах, она думала, что может и дальше гарцевать по арене, не заботясь о последствиях? Ах, ей хотелось легких побед, хотелось безнаказанно крушить тех, кто не может оказать сопротивления? Ей это казалось всего лишь забавным?

Ну так вот, пусть убедится, что за подобные развлечения надо платить. Нет, даже не так. Пусть увидит и осознает, чем на самом деле занимается и для чего это делает, пусть узнает, кому это в действительности выгодно.

Я несколько раз набрал в легкие воздуха, а потом с силой его выдохнул.

Все, все, забыли. Надо думать только о предстоящем бое. И глядеть на плакаты. Фанаты должны видеть, что я их читаю. Именно поэтому стекло с той стороны мобиля, где сидел я, осталось прозрачным. Фанаты должны видеть своего кумира. Особенно в последний раз.

«Покажи этой самовлюбленной нахалке, кто в доме хозяин!» Ну и плакатец. Интересно, чья работа?

А вот этот? «Оторви ей хвост. Бабам на арене делать нечего!»

Ну и фанаты! Может, это все-таки дело рук тренеров Дизи? Пытаются меня скомпрометировать?

Череда плакатов, казавшаяся бесконечной, наконец кончилась, и мой мобиль, сделав почетный круг перед амфитеатром, под крики толпы, в ореоле огней снимающих наше прибытие камер, по приказу Додика, решившего, что дань зрелищности отдана в достаточной мере, проворно юркнул к служебному входу.

И конечно, там к моему приезду уже все было готово. Я поблагодарил мобиль, выбрался из него и, пока выгружался мой тренер, окинул фойе беглым взглядом.

Собственно, меня встречали всего несколько человек. Лично главный тренер, несколько его помощников, представитель устроителей боя. И еще неподалеку я заметил робота, судя по надписям на корпусе явно частного посыльного, да у дальней стены стояла какая-то женщина. Вид у нее был независимый, словно она попала сюда случайно.

Ну нет, здесь кто попало оказаться не может. Получается, эта женщина обладает соответствующим допуском. Она является либо работником амфитеатра, либо имеет отношение к одному из дерущихся. Либо…

Я вспомнил. Ее звали Кристина, и она была тренером этой самой Дизи. Можно было поспорить, что она оказалась здесь неслучайно. Сейчас начнется.

Интересно, хватит ли у нее наглости закатить скандал? Вот только толку-то с этого?

Тут ко мне подошел Додик и сказал:

— Пойдем, нам пора.

— Там стоит тренер Дизи, — вполголоса сообщил ему я.

— Пусть стоит, — буркнул он. — Я тоже ее заметил.

А потом все произошло само собой. Мы двинулись к двери, за которой начинался коридор, ведущий к раздевалкам, и тут мои сопровождающие выстроились в колонну, а колонна эта надежно отгородила меня от Кристины. Насколько я заметил, никто не отдавал никаких команд. Все действовали как единое целое, как единый организм.

И она, тренер Дизи, очевидно, углядев это, не решилась даже двинуться с места. Все так же стояла, опершись о стену, делая вид, будто не видит нас в упор.

А может, она чего-то ждет? Чего именно?

Размышляя на эту тему, я шел под надежной защитой моих сопровождающих и даже почти не обратил внимания на робота-посыльного. А тот был уже рядом со мной, подкатившись с другой, неохраняемой стороны. Он протянул мне какой-то листок, и я машинально взял его.

Что может быть опасного в обычном листке бумаги? Может.

Я взял этот листок, так же машинально взглянул в сторону тренера Дизи, увидел, как она шевельнулась и едва заметно улыбнулась.

Конечно, это означало, что написанное на нем, по крайней мере до боя, мне читать…

— Что это такое? — спросил Додик.

— Личное послание, — буркнул я. — Не суй нос в мои дела.

Физиономия у Додика приобрела цвет спелого помидора.

И это меня порадовало.

Вот только теперь для достоверности мне придется все-таки эту бумажку прочитать.

Что там может быть? Наверняка проклятья, обещания спустить с меня шкуру и прочая чепуха. Пусть. Этим меня не прошибешь. А вот позлить тренера было бы забавно.

Я поднес листок к глазам и на ходу стал читать напечатанный на нем текст.

10.

— Я его сделала, — сообщила Кристина. — Все идет по плану.

— Точно? — спросила я.

— Как в аптеке. Он прочитал, он был настолько глуп, что прочитал.

— Но ведь это правда?

— Святая правда. Мне ничего не нужно было выдумывать, я всего лишь сделала запрос, в течение пяти минут получила ответ и принесла ему его на блюдечке, с пылу с жару. А он скушал. Что ему еще оставалось? Можешь быть довольна, он попал в такую же точно лужу. Ты отмщена.

Удовлетворение? Да, наверное, я чувствовала именно удовлетворение.

Месть — сладкое блюдо. И неправда, что его надо подавать холодным. Чем горячее, тем слаще.

— Прежде чем делать запрос, ты должна была знать, где искать. Откуда ты знала? — спросила я.

— У меня есть свои возможности, — уклончиво ответила Кристина.

Следующий вопрос вертелся у меня на языке, но я решила его не задавать. И так все ясно.

За последние полчаса я вдруг как-то резко повзрослела и теперь могла почти наверняка сказать, что Кристина знала эту вещь еще до того, как мой противник решил сыграть со мной свою подлую шуточку. И вообще как-то слишком быстро она сообразила, что именно надлежит делать, словно бы уже знала, словно просто претворила в жизнь какой-то запасной план.

А почему бы и нет?

У нее, по-настоящему хорошего тренера, должны быть заготовлены планы на все случаи жизни. И на такой тоже.

Главное, мой враг получил по заслугам. И еще получит, осознает, куда именно вляпался и чем ему придется расплачиваться за свою подлость.

Да-да, по самой высокой ставке.

Я подумала, что мне его ни капли не жаль, вот ни крошечки. Причем даже пожалей я сейчас своего противника, это бы его не спасло. Обратной дороги уже не было.

Если раньше я хотела его всего лишь побить, то теперь просто жаждала его смерти. Надеюсь, она не за горами.

11.

Моя профессия научила меня сдерживаться.

Именно поэтому я не откусил Додику голову, хотя жаждал этого. А до того мне хотелось разнести в пух и прах раздевалку, однако она осталась цела.

А еще раньше… Ах да, я прочитал то письмо. Точнее, это было даже не письмо, а ответ на некий запрос.

Суть этого ответа была проста, как манная каша. Никаких генеральных сражений в ближайшее время планета, которой я принадлежу, вести не могла, причем по очень простой причине. Война, та самая, работая на которую, я раз за разом побеждал на ринге, полгода назад кончилась, и выиграла ее именно моя планета. Точнее — планета моих хозяев. Выиграла мощно, уверенно, безжалостно. По мнению экспертов, это произошло потому, что у нее было больше ресурсов, в том числе и финансовых.

— До выхода на арену осталось полчаса, — сообщил мне Додик. — Будь готов.

— Всегда готов, — рявкнул я.

— Что-то не так? — поинтересовался он. — Проблемы?

Проблемы? Слово-то какое нашел… Есть у меня проблемы, но его они не касаются. Хотя… кажется, сейчас у меня есть почти уникальная возможность взять кое-кого за глотку. Почему бы ее не использовать? Другого случая не представится.

— Критяне выиграли свою войну полгода назад, — заявил я.

Додик замер, словно был роботом, которого выключил хозяин.

Нет, даже не так, он словно окаменел. И уже это было неплохо. Люблю удивлять этих кретинов-людей. Сейчас, кажется, мне это удалось.

Надо отдать должное Додику. Пришел в себя он быстро. Ему хватило всего лишь нескольких секунд. Вот он шевельнулся, даже открыл было рот, собираясь что-то спросить, но я не дал ему этого сделать, я задал свой вопрос первым.

— У них не появилось желания покончить с рабством?

Новая пауза.

Ага, кажется, и эта стрела попала в цель.

— Мне нужно посоветоваться с руководством, — пробормотал тренер.

Ну конечно. А как иначе? Первая реакция любого подобного Додику человека. Ускользнуть от ответственности.

Дудки, не выйдет. Он хотел быть моим тренером? Он думал, что это не очень сложная работа? По большей части — да. Однако бывают весьма интересные моменты. Такие, как сейчас, например.

— Время, — сказал я. — До выхода на арену осталось совсем немного. Ты не успеешь посоветоваться с руководством. А я, если ты сейчас не ответишь на некоторые мои вопросы, могу отказаться от боя. Потом состоится пресс-конференция, на которой зададут массу вопросов теперь уже мне, и я на них очень подробно отвечу. Думаешь, история о том, как руководители боев обманули меня и эту несчастную Дизи, не заинтересует репортеров? Они ухватят ее, словно собака — мозговую косточку. Не сомневаюсь, твои хозяева попытаются замять скандал, но что-то в средства информации просочится. И вот тогда у них, у хозяев, не останется ничего иного, как сдать «стрелочника». И они сдадут. Догадываешься, кто им станет? Особенно если учесть, что ты тут новая птица.

— То есть ты меня…

— Ну да, — я показал зубы. — Самый банальный, классический шантаж. Как в художественных роликах. Твоих хозяев им не проймешь, а вот тебя лично… Думаешь, я блефую?

— А разве нет?

— Нет. Я знаю, что вот сейчас именно тот случай, когда я вас всех поймал. После боя сила снова окажется на вашей стороне. Но сейчас я могу получить почти все, что пожелаю.

Новая пауза, после которой Додик признался:

— Это верно. Молодец.

Кажется, он умнее, чем я думал. Расслабляться, конечно, не стоит, но лед уже треснул. Или тронулся, как там сказано у классика? Наверное, все-таки треснул, поскольку каким образом лед может сойти с ума, я даже представить не могу. Или я не совсем понимаю язык, на котором разговаривают земляне?

— В таком случае, — сказал я, — давай-ка быстро ответь мне на пару вопросов, только честно. Учти, если соврешь, я догадаюсь.

— А потом…

— А потом я пойду драться. Если, конечно, ответы меня удовлетворят.

Судя по запаху, Додик буквально обливался потом, и можно было поспорить, что он казался ему холодным, ледяным.

— У любого хорошего тренера должен быть контакт со своим подопечным, — заявил он.

— Конечно, должен быть, — подтвердил я. — Собственно, мне от тебя надо немного. Я сейчас поведаю некоторые свои умозаключения, а ты скажешь мне, есть ли в них ошибки. Договорились?

— Да.

Вот и умница. Начнем, пожалуй.

— После того, как полгода назад планета Крит выиграла войну, — сказал я, — ее политика должна была измениться. Думаю, они сейчас буквально жаждут общаться с другими планетами и федерациями, а более всего — торговать. Так?

— Вполне возможно.

— Так, так. Торговцы, нажившиеся на военных поставках, мечтают о новых перспективах. А что им еще делать? Для того, чтобы выгодно торговать, кроме всего прочего нужен один немаловажный фактор — респектабельность.

— Ты прямо как по электронной книжке шпаришь, — пробормотал тренер. — Так же складно. А ведь ты…

— Какой-то грязный, вонючий ящер? — докончил я.

— Нет, я имел в виду…

— Продолжаю, — сказал я. — Итак, Криту сейчас нужна респектабельность, причем даже больше, чем заработанные мной деньги.

Респектабельные торговцы, к примеру, могут рассчитывать на кредиты, доходы от которых значительно превысят дивиденды от моих боев. Но главное даже не это, а то, что никто из серьезных партнеров, кроме землян, конечно, не будет вести торговые дела с работорговцами, с планетой, поощряющей рабство, как бы оно ни называлось. Пусть даже раб всего один, да и тот какой-то ящер-гастарбайтер. И если наличие этого раба делает невозможным общение с сотнями торговых миров… Дальнейшее можно не рассказывать. Я верно ухватил суть перемен, случившихся с планетой моих хозяев за последние полгода?

— Верно, — неохотно подтвердил Додик.

Я с шумом выпустил из ноздрей воздух. Один этап позади. Идем дальше.

— На то, чтобы осознать новые правила игры, им потребовалось некоторое время, — продолжил я. — Думаю, полгода — достаточный срок. А потом они насели на устроителей боев, требуя дать мне «вольную». Это совпало с появлением идеи стравить на арене самку и самца. Ну, а раз я вот-вот должен получить свободу, почему бы не сделать мой последний бой особенно эффективным? При этом моя верная гибель — частность, не имеющая большого значения.

— Не совсем верно, — поправил Додик. — Тут сыграло роль и то, что ты очень необычный мнемозавр. Ты слишком… умный, что ли? Да, ты слишком умный. Ты отошел от природы в сторону разума. А это значит, что тебе будет легче преодолеть поставленные ею барьеры.

Вот тут я удивился.

— Устроители боев и в самом деле верят, что природу можно обвести вокруг пальца?

— Нам, людям, подобное удавалось, и не раз. Если ты знаешь нашу историю, то можешь найти в ней множество тому подтверждений.

— И каждый раз вам приходилось дорого за это платить, — буркнул я. — Так что победы, скорее, походили на поражения.

— Возможно, — промолвил Додик. — Но это нас не остановило, и мы все-таки вышли в космос, мы стали космической расой.

— Которой трудно общаться с другими расами, прошедшими иной путь.

— Это наши проблемы.

Тут он был прав. Это — их проблемы. Мне до них сейчас дела нет. Мне бы со своими расплюхаться. Кстати…

Мне в голову пришла весьма любопытная мысль. Если они действительно верят, что наложенные природой табу можно преодолеть…

— То есть этот бой не единственный, — попытался уточнить я. — Барьер должен быть сломан? Вас, похоже, ничему, совсем ничему все ваши прошлые схватки с природой не научили. Более того, теперь от результатов предстоящего боя зависит, родится ли новый вид ристаний, сулящий прекрасные дивиденды. Поединки между самками и самцами. Ты в это веришь?

— Я — нет, — ответил Додик. — Именно поэтому я так откровенен с тобой. На мой взгляд, она тебя просто убьет, и никто о нашем разговоре не узнает. Но некто, повыше меня рангом… у него другое мнение на этот счет.

— Вот как?

— Да, он считает, что ты сумеешь переломить природу. Поэтому мне велено передать тебе некое особое предложение. Я должен сделать его минут за пять до боя.

— Как раз столько и осталось, — подсказал я.

— Поэтому и передаю.

— Жду.

— Если ты выживешь, то получишь свободу. И это немало, поскольку критяне нам не указ, а договор с ними составлен с такими допусками, что мы могли бы удерживать тебя на своей территории вечно.

— А если?..

— Если ты ее убьешь, то вдобавок к свободе получишь еще такое количество денег, что его хватит на безбедное существование до конца жизни на собственном астероиде, буде пожелаешь. В общем, очень много денег.

— Вот как, — пробормотал я.

— Да, именно. Но только мне кажется, убить ее ты не сможешь. А вот она легко и безжалостно отправит тебя в морг. И это будет правильно.

— Думаю, ты ошибаешься, — отрезал я. — Когда потеряешь должность тренера, иди куда угодно, только не в предсказатели.

Сказал я это весьма уверенно.

Еще бы только мне эту уверенность чувствовать. Расчеты — расчетами, а арена — ареной. Здесь возможен любой сюрприз.

12.

Клянусь, я его ненавидела!

Шагая на арену по коридорам, мимо шеренг вопящих от энтузиазма фанатов, мимо работников амфитеатра, бросивших свои дела ради того, чтобы полюбоваться на меня, мимо невозмутимых и бдительных охранников, я ненавидела его так люто, как никого в жизни. Я мысленно представляла, как буквально раздираю его на части, как во все стороны летят ошметки его мыслеплоти, как я откручиваю ему голову, и чувствовала от этого жгучую радость. Но этого было все равно мало, этого было мало для того, чтобы превратить желания в действительность.

На что подлец и рассчитывал, когда открыл мне глаза на махинации с моим детенышем.

А может, я не хотела, чтобы мне их открывали? Может, мне было хорошо и так?

В любом случае он за свою подлость заплатит, если, конечно, придуманный Кристиной план не провалится. А он не должен провалиться.

Я свернула за угол и увидела большую группу пестро одетых болельщиков с Риты-7. Один из них крикнул на вселингве, что верит в мою победу, и тотчас все остальные принялись скандировать приветствия. Делали они это, можно сказать, истово.

В ответ я открыла пасть, чтобы продемонстрировать клыки, и издала рык. Все, как положено, согласно ритуалу.

Вот только если еще вчера я безоговорочно принимала подобное за чистую монету, то сейчас у меня возникли сомнения. А может быть, эти ярые болельщики на самом деле наняты устроителями игр для того, чтобы поддерживать во мне уверенность, для того, чтобы я не оплошала в этой, такой важной драке?

Да нет, это уже слишком. Болельщики, как болельщики. Мои личные фэны. Никаких подстав.

Арена.

Она встретила меня ярчайшим светом, громкими криками и голосом комментатора.

Все, как обычно. И привычная, неистребимая, легкая нервная дрожь. Интересно, избавлюсь ли я от нее, когда буду выходить на свой сотый бой? Наверное, нет. И это правильно. Без нее удовольствие от схватки с опасным противником будет не таким полным. Ну, а если схватке не отдаешься полностью, без остатка, лучше ее и не начинать. В результате — проигрыш.

Мой противник еще не появился. Что ж, удобный случай заработать дополнительные очки — продемонстрировать публике свое новое тело. Оно того стоит. Великое дело, когда на твоей стороне большая часть зрителей. Тогда и сражаться легче. Да и противник, зная, что за него меньшинство, дерется не в полную силу, заранее настраивается на поражение.

Все это мне объяснила Кристина. И ее наставления имели смысл. Как всегда. Так же, как и те, которые я получила сейчас. О том, как выиграть бой, о том, как убить этого хитреца, решившего лишить меня заслуженной, законной победы, пытавшегося остановить меня на пути к моему блестящему будущему. Ну и пусть у меня сейчас нет детеныша. Он будет, как же иначе? И для того, чтобы это случилось, я должна выиграть этот бой, выиграть его вчистую, убить наглеца.

Как именно?

Природа. Она мешает мне это сделать, но она же мне и поможет. Это опять придумала Кристина. Барьеру, который не дает мне его примерно наказать, можно противопоставить нечто более сильное. Что?

Заложенный той же природой и, конечно, более могучий инстинкт самосохранения.

Именно он поможет мне выиграть этот бой. Если, конечно, я буду достаточно хитрой и ловкой, если сумею его должным образом использовать.

А я сумею. И залог тому — ненависть, которую я испытываю к своему противнику. Лютая ненависть.

13.

Итак, это заговор. А мы с Дизи, значит, в нем фигуры, пешки, которыми при соответствующей ситуации можно не задумываясь пожертвовать. Точнее, нами уже пожертвовали, причем, кем именно, мы должны решить сами.

Ну-ну, господа люди. Не слишком ли много вы на себя берете?

Впрочем, все это будет потом. А сейчас — бой, красивая схватка, поскольку зрители заплатили деньги. Немалые, между прочим.

Зрелище.

Я слегка опаздывал, но это было не случайно, это был тонкий расчет.

Думаю, сейчас Дизи красуется перед публикой, показывает свое новое тело. Пусть красуется. После нее выйду я, и вот тогда зрители, увидев, что я приготовил для этого боя, забудут о самке. Последнее впечатление, конечно же, самое сильное. Не стоит об этом и говорить. И еще, тот, кто приходит последним, тратит меньше времени на общение с фэнами.

Если честно, то мне претят все эти проявления фанатской любви. Все эти «Дикая удача, что мы тебя увидели», «Мы запомним нашу встречу, мы о ней всем расскажем», «А вот скажи нам что-нибудь, и мы будем счастливы на всю оставшуюся жизнь». Все это вранье! И не такое уж для них счастье — встреча с тобой.

Но почему они все-таки приходят, почему рвутся через кордоны стражей порядка, обманывают охрану и подкупают тренеров? Для того чтобы прикоснуться к силе, к настоящей, внутренней силе. Не к той, которая дается деньгами или там шоблой занявших высокие посты корешей, а к внутренней силе понимания законов жизни, осознания, куда мы все, хоть люди, хоть мнемозавры, хоть другие мыслящие, идем, к умению встретить эту конечную цель, не дрогнув, как бы бессмысленна и жестока она ни была.

Смерть.

Ну да, я имею в виду ее — старушку смерть, поджидающую нас в конце любого пути. Она верная служанка природы, и она не колеблется. Приходит и делает свое дело.

А фэнам также свойствен страх перед ней. У них есть иллюзия, будто прикоснувшись к нам, они приобщатся к славе, получат некоторую защиту если не от смерти, то от сопутствующего ей забвения. Они думают, будто, пообщавшись с нами, сумеют перенять хотя бы частицу нашей силы, благодаря которой им не так страшно будет жить.

Наивные.

Какой-то человек шагнул мне навстречу и быстро заговорил: — Так рад вас увидеть. Вы не могли бы мне что-нибудь сказать? Моя жена не поверит, что я сумел очутиться так близко к вам!

Я оскалил клыки и зарычал.

Как бы не так. Его это только подзадорило. Похоже, он принял мой рык за приветствие. Спас меня вовремя подоспевший охранник, оттеснивший рьяного фэна к стене.

Люди… презренные, подлые существа, сумевшие прорваться к звездам, используя самые нечестные пути из всех возможных. Однако прорвались, в то время как наша раса обречена на вечное рабство. Или нет? Может быть, и у нас есть какой-то выход? Может быть, стоило нам несколько изменить своим принципам…

Принципы? Какие, к черту, принципы!

Я едва не сбился с шага.

А ведь мне сейчас следует думать совсем о другом. Принципы, фэны… Все это — чешуя. Главное для меня — найти выход из ловушки, в которую я угодил.

На что я рассчитываю? Правильно, мне надлежит сыграть этот бой вничью. Тогда я получу свободу, выполню договоренность с одним жучком, который вложил в этот бой кучу денег, и сам, кстати, оторву неплохой куш.

Победа? Нет, она мне не нужна. Более того — она мне вредна. А так ли? Конечно, я подведу Теллануса, и тот первый раз в жизни не угадает победителя, но жизнь есть жизнь, и в ней все бывает первый раз. А свои деньги я получу.

Одно не дает покоя. То, что мои планы совпали с планами людей. Им, оказывается, не нужна ничья, они ждут либо моего поражения, либо моей победы. И в том, и в другом случае они сразу же начнут раскручивать маховик боев между самками и самцами. Они уж придумают, как это подать поэффектнее! Им это не впервой.

Причем в любом случае я буду тем, с кого эта вакханалия начнется. Тем, на кого повесят всех собак.

Да плевать. Мне все равно, что обо мне скажут или напишут. Особенно если я к этому времени буду отдыхать на собственном астероиде.

Но есть еще совесть. Осознание того, что эти поединки будут самыми подлыми, поскольку каждого участника обработают самым жестоким образом. Так, например, как обработали меня, либо как Дизи. Ну и, конечно, добавятся варианты охмурежа под номерами три, четыре и так далее. Не менее подлые. Не менее человеческие.

Решено. Я просто сведу этот бой к ничьей, и каждый получит желаемое. Я — свободу и деньги, Дизи — деньги и возможность остаться на арене. Все будут счастливы. Относительно, конечно. Однако лучшего выхода нет.

А может, природа что-то придумала и на этот случай? Что-нибудь, делающее наш бой невозможным даже при такой накрутке? С нее станется… Да нет, вряд ли. Она не бог, она всего лишь всемогуща, но не всеведуща и, значит, ошибки совершает пачками. Сама же их и исправляет, но когда еще соберется заняться именно этой?

Нет, все будет в лучшем виде, все пойдет по плану.

— Сейчас выйдешь на арену! Приготовься! Тебя ждут зрители!

Это Додик. И он, конечно, прав.

Там, на арене, я должен «сыграть монстра», ужасного и свирепого, такого, чтобы зрители остались довольны. Они и будут довольны. А потом начнется бой, бой с заранее предрешенным исходом.

14.

Трубы!

Вот и все, теперь я его сделаю. Теперь он мой!

Удовлетворение? О, да, я его испытывала. И одновременно — печаль, что ли? Все так просто. Если тебе вовремя подскажут, как надо действовать.

Я остановилась у края арены, взглянула на своего врага, который, надо признать, смотрелся просто великолепно. Впрочем, броня из мыслеплоти должна быть не только красивой, но еще и крепкой, хорошо защищать, а также не стеснять движений. Эта…

А вот мы сейчас проверим, какова она в бою.

Да, кстати, о подсказках…

Я подумала, что Кристина оказалась настоящей подругой. Наверное, она не должна была мне советовать, как убить этого негодяя. Или должна? Ох, что-то я совсем запуталась. Ничего, со временем все прояснится.

Да, не забыть бы после боя о возможных неприятностях Кристины. Я должна сделать все, чтобы ее от них оградить. Скажу, что она мой любимый тренер и я без нее вообще не соглашаюсь драться. А устроители на это…

Устроители.

Не открой мне негодяй глаза на их козни, я сейчас шла бы барашком на заклание. Фактически, мой враг оказал мне услугу. Сам того не желая.

Вот не спасет его это, не причина это для жалости. Все равно он умрет.

Вышли герольды с очень длинными трубами и выстроились в шеренгу посередине поля, как бы отгораживая одного бойца от другого.

Сейчас они протрубят, потом повиснет минутная пауза, для того чтобы герольды успели убраться с поля. После этого все и начнется. Это будет не бой, это будет игра, точно просчитанная партия, с заранее известным мне результатом.

Вот сейчас…

Герольды протрубили. Звуки их труб здорово смахивали на крики дюжины умирающих от голода чаек. Неважно. Сейчас это неважно!

Мой враг, не дожидаясь команды, встал и принял боевую стойку. В принципе, если он не перешел на мою половину арены и не напал на меня, это было допустимо, но по сути являлось оскорблением. Похоже, он давал мне понять, что я способна нарушить правила боя.

Ладно, мне нет до этого никакого дела.

Я вытянула перед собой переднюю лапу, согнула ее и вновь разогнула, проверяя, как растягивается моя мыслеплоть. Все было в порядке, в самом лучшем виде. А еще я, как никогда в жизни, вдруг почувствовала, буквально всем телом ощутила, что живу, существую. А умереть так легко…

Нет-нет, а вот эта мысль не к месту и не ко времени. Нужно выкинуть ее из головы, причем немедленно. Бой! Схватка, не на жизнь, а на смерть!

Амфитеатр, как и положено, бесновался. Временами сквозь разноголосый рев прорывались крики: «Смерть!», «Порви его!», «Оторви ей хвост!». Дождем посыпались мячики с гремучим песком. Зрители «палят» ими по бойцам, чтобы их ободрить, подогнать или отвлечь. С десяток, брошенных очень опытными болельщиками, в меня даже попали, но поскольку никакого физического вреда они нанести не могли, я на них не обратила ни малейшего внимания. В какофонию звуков врезался голос комментатора, светились зеленым огромные экраны, на которых перечислялись заслуги бойцов, а также приводились не только их основные боевые характеристики, но еще и расклад официальных букмекерских контор. Согласно ему на мою победу ставили больше. Впрочем, работали еще и неофициальные букмекеры. На самом деле именно они принимали львиную долю ставок, и у них, кажется, расклад был совсем другим.

Я окинула взглядом амфитеатр.

Ах да, еще и реклама. Она была везде, полыхала, горела, сверкала, умирала и тут же рождалась — объемная, радужная, тотальная реклама.

Вот бог, в жертву которому мы приносим свои жизни. Вот кому на самом деле следовало бы помолиться перед боем.

— Пошла! — скомандовала Кристина. — Начинай! Самое время.

Благодаря крепко присосавшемуся возле моей слуховой перепонки динамику я слышала ее голос совершенно отчетливо.

Да, пора начинать. Пора демонстрировать сюрпризы.

Я встала и приняла боевую стойку.

Вот и все. Теперь в этом мире остались только мы вдвоем. Никто вмешиваться в нашу драку не имеет права, и мы можем делать все, что заблагорассудится.

Да, с нами еще есть бестелесные голоса тренеров. Вот бы подслушать, что ему говорит его опекун… Хотя настоящий боец всем этим советам не следует. Они, как обычно, запаздывают. А мой противник — боец первостатейный, каким бы гаденышем я его ни считала.

Мускулистый здоровяк у гонга поднял массивную колотушку. Еще несколько секунд…

Пора!

Я напряглась, и мыслеплоть, скрывавшая мое тело, словно вскипела, приобретая новую форму, усеиваясь дополнительными шипами, среди которых были и те самые, мягкие, придуманные нами с Кристиной.

Это был очень опасный момент. Если враг ударит меня раньше, чем моя броня затвердеет, мало не покажется.

Все-таки не ударил, джентльмен хренов. И зря. Я бы на его месте саданула. Значит, и в самом деле рассчитывает на ничью. Не будет ее! Уж я-то постараюсь.

Гонг!

Кристина скомандовала:

— Нападай. Самое время!

И сама знаю.

Мы двинулись друг к другу. Сначала медленно и вроде бы неохотно, потом все убыстряя шаг, давая болельщикам почувствовать, как же мы могучи и непреклонны. Мы знали, что это заводит толпу, и нам не надо было сговариваться. Не нуждались мы в этом, автоматом работали на зрелищность действия, поскольку были профессионалами, для которых эффектность борьбы важнее каких-либо личных счетов.

Они, конечно, не забыты, им придет время, но сначала надо ублажить его величество зрителя. Того самого, который выложил за свое удовольствие деньги и, не получив его, будет весьма разочарован.

Столкновение!

Мы обменялись первыми ударами, показными, все еще для публики. Просто для того, чтобы она нас оценила. Потом, когда драка начнется всерьез, нам будет уже не до красоты. Там мы возьмем свое пренебрежением к боли и злобой, родившейся из жажды выжить и победить. К тому моменту нас будут оценивать по-другому, но пока… Пусть потешатся. Пусть полюбуются.

Я выдала одну неплохую заготовку, с низким наклоном корпуса и ударом противника по ногам самым кончиком хвоста. И даже почти попала.

Зрители, не разглядевшие, что мой удар прошел вскользь, радостно взвыли.

Пусть воют. Они сегодня увидят и не такое.

— Молодец! — похвалила меня Кристина. — Красиво. Почти как в балете!

Ехидна. Как будто мы не с ней этот прием разрабатывали.

Принимая позу защиты, я подумала, что теперь настала очередь моего противника. Чем он меня порадует? Что он для меня приготовил? Кажется, он увлекается политикой, и названия его приемов имеют к ней отношение. Что нибудь вроде «Крутого импичмента, на который нельзя наложить „вето“»?

Посмотрим…

Глядя друг другу в глаза, сторожа каждое движение противника, мы сделали по арене почти полный круг, а потом он все-таки ударил, провел свою заготовленную комбинацию, состоящую из неожиданного падения на четыре лапы, имитации удара хвостом, вместо которого был прыжок и попытка вцепиться в горло передними лапами.

Впечатляющая попытка, которая тоже не увенчалась успехом. Зрители все-таки вопили. Может быть, чуть тише, чем после проведенного мной приема, но — вопили. Или мне только показалось, что тише? Неважно.

Бой! Схватка! Теперь уже по-настоящему.

Тут мы действительно схлестнулись всерьез. И конечно, этого не нужно было делать. По всем правилам мы должны, обязаны были еще немного помурыжить, поинтриговать зрителей, но у нас не хватало на это терпения. Нам надо было выпустить пар. Слишком много его накопилось. Бессмысленной злобы, неприязни и чего там еще? Ах, да, соперничества, желания доказать свою крутизну. Знание того, что исход схватки предрешен, нас только подстегивало. За него, конечно, я поручиться не могла, но в отношении меня все было ясно.

Профессиональная ревность, во всей своей красе. Ну и что? Кому какое дело? Особенно если учесть, какой сюрприз моему сопернику приготовлен. Почему бы мне напоследок не оторваться по полной?

И мы оторвались, да еще как. Удар, еще удар, подсечка…

Я упала на передние лапы и, развернув тело на сто восемьдесят градусов, почти наудачу хлестнула хвостом. В точку! Вот это да, попала!

Вслед за этим я ощутила могучий, с оттягом, удар по спине, такой сильный, что покатилась по арене кубарем. Дать даме встать? Ну как же. Не способен он на это. Не стоило даже и надеяться.

Честно говоря, я и не надеялась. Умудрилась вывернуться из очень неудобного положения и сделала еще одну серию подсечек. Поймать противника на них я не смогла, но оказалась на ногах и продолжила биться, да так, что следующим ударом повергла противника на арену. Тут уж ему пришлось жрать опилки, тут уж от его псевдоброни полетели куски.

И поделом гаденышу.

Амфитеатр ревел, буквально надрывался от крика. И Кристина тоже где-то рядом что-то истошно кричала, но я ее не слушала, мне было не до нее. Для меня сейчас окружающий мир просто не существовал. Была я и был противник, которому надлежало вложить как следует. И пусть я не смогу таким образом его убить. Неважно. Главное, мерзавец помучается, главное — я заставлю его кататься у меня под ногами, даже просить пощады. Просить пощады?

Может, и в самом деле свести бой к ничьей? Они ведь разные бывают, эти ничьи. Бывают почетные, когда противники расходятся с высоко поднятой головой, а бывает и так, что эту ничью один боец вымаливает у другого буквально на коленях. И вот если бы удалось свести к такой ничьей, если бы удалось заставить его унижаться… Такая ничья даже лучше победы. И значит…

Размечталась… у нас есть план, и отступать от него не стоит. Надо просто следовать схеме. А иначе не получится вообще ничего. Иначе…

Я вдруг услышала слова Кристины:

— Приди в себя. Он уже почти готов. Время наступает. Время для нашего плана.

И она опять была полностью права. Я вдруг осознала, сколько мы уже деремся, поймала ускользавшее от меня за вихрем ударов, перемещений, нападений и отступлений время. В драке я совершенно забыла о нем, а вот сейчас вспомнила. Со временем у меня всегда были сложные отношения…

Достаточно. Зрители свое получили: то безумие, отрешение от привычной, безысходной окружающей жизни, ради которых они сюда и пришли. Они получили свое сполна. Теперь я имею право действовать, как заблагорассудится.

Имею и буду. Именно сейчас, когда противник полностью ушел в схватку, когда он способен думать только о ней, его можно брать. Он готов.

Пора.

Я ушла еще от одного удара, провела хитрую комбинацию, благодаря которой буквально отшвырнула от себя этого негодяя. Так же, как и десять секунд назад. Вот только изменилось ощущение.

Оно было. Знание, чувство, что враг полностью в моей власти. Никуда не денется, будет действовать так, как я его заставлю, и все, соответственно, придет к ожидаемому итогу.

Я его убью. В ближайшие пять секунд. И это так же неоспоримо, как неоспоримы стены амфитеатра и опилки у нас под ногами. Они просто есть.

Пять секунд.

Серия ударов, благодаря которой я оказалась у него за спиной. Это не давало мне особого преимущества. Просто теперь я знала, что он должен ударить хвостом. Четыре секунды.

Он ударил, конечно же, промахнулся, и я нанесла ему тот, особый удар, один их трех когда-то просто на всякий случай разработанных нами еще с Чжи-вэем. Этот удар был болезненным, правда, не настолько, чтобы получить преимущество в драке, но для моих целей он сейчас подходил идеально.

В нем главное было не только попасть точно, но еще и рассчитать силу.

Три секунды.

Мы сцепились и покатились по арене, пытаясь открутить друг другу головы. Выглядело это очень некрасиво, но мне сейчас на красоту было плевать. Мне следовало провести второй удар. И я его нанесла, уже отцепившись от врага, уже откатываясь от него в сторону. Этот удар был еще болезненнее.

Две секунды.

Мы успели вскочить на ноги и закружились по арене, глядя друг другу в глаза, карауля каждое движение. Пора, самое время. Вот сейчас…

Где-то в глубине души я хорошо знала, что этот бой выиграть нельзя. Он обречен на ничью, что бы я ни пыталась сделать, как бы ни хитрила. Негодяй прав. Для того чтобы мы, мнемозавры, не вымерли, природа поместила в нашем сознании парочку очень серьезных запретов. Преодолеть их невозможно. И план Кристины… Невыполним?

О, нет! Все получится, как надо. Если запрет нельзя разрушить, то почему бы не попытаться его столкнуть с чем-то более сильным? А что может быть сильнее инстинкта самосохранения? Да ничего! Вот его-то мы и используем.

Сейчас.

Я нанесла удар, да так неумело, что раскрылась, предоставила возможность садануть себя в болевую точку на животе. В ту самую, куда и попасть-то без помощи атакуемого почти невозможно. Но кто же желает себе зла, кто будет в этом помогать? Нет, любой мнемозавр во время боя защищает эту точку пуще зеницы ока, блокирует все направленные в нее удары.

А я помогла, сама ее подставила.

Прием был простейший, и мой противник попался на него лишь потому, что подобного от меня не ожидал. Не было в этом, с его точки зрения, никакой для меня выгоды.

А еще ему некогда было думать. Точнее — он и не думал вовсе. Его тело отреагировало само, оно не могло этого не сделать. Одна секунда. Удар!

Окружающий мир вспыхнул, буквально взорвался болью. И это ощущение сконцентрировало все ее оттенки и виды. Я, когда мы с Кристиной разрабатывали план, знала, что в этой точке — наш успех. И я была готова к боли, причем к самой сильной. Но к такой…

На долю мгновения я потеряла способность мыслить. Просто я отчетливо ощущала: следующий удар меня убьет, еще раз такой боли я не вынесу. И я забыла обо всем, кроме желания ее избежать, кроме желания выжить. А сделать это можно было только одним способом…

И я ударила, ударила в ответ, куда надо и с нужной силой, ничего не прикидывая, действуя машинально, позволив своему телу, не связанному более никакими ограничениями, действовать самому. Оно, это тело, сделало все как надо.

Удар пришелся в цель, и мой противник, уже наверняка готовый меня добить, рухнул на опилки как подкошенный, мгновенно превратившись из победителя в побежденного.

Ноль. Зеро. Финиш.

Впрочем, даже сейчас это было не все. Это был еще не конец, поскольку мне немедленно, пока я еще была к этому способна, надлежало своего врага добить, отправить на небесную, райскую арену, нанести «удар милосердия».

Вот сейчас…

Я качнулась вперед, восстанавливая равновесие и уже совершенно четко зная, что добивать врага придется хвостом, взмахнула им с расчетом, чтобы его увесистый кончик угодил негодяю точно в голову, а поскольку мыслеплоть с него уже опала, явив зрителям немощное, слабосильное тело, удар этот должен был буквально размозжить противнику голову.

Ну же…

Убить его проще пареной репы. Этого голого, жалкого, скукожившегося, лежащего в позе спящего детеныша, подлого, принесшего мне столько боли, применившего один из самых нечестных приемов, сумевшего надавить на мое самолюбие…

Он лежал в позе спящего малыша, и это решило все, поскольку ни одна самка не способна ударить не только детеныша, но и того, кто на него похож.

Нет, бой был выигран вчистую, но наш с Кристиной план блестяще провалился. Я почувствовала себя проигравшей.

15.

— Эй, ящерица, ты случайно не Зак? Ну, тот самый, бывший Зак-непобедимый.

— Нет, — ответил я. — Случайно не он.

— Жаль. А то я хотел ему сказать пару ласковых слов.

— Очень ласковых?

— Очень. Лечь перед какой-то бабой… Просадил на него целую десятку… А мог бы выиграть, поставь на эту Дизи.

Я окинул собеседника оценивающим взглядом. Мутные глазенки, пухлые, жадные губы, сальные волосы, изжеванный окурок сигары в уголке рта.

М-да, красавец. Такой весь из себя образец человека.

— Если мужик позволил бабе себя повалить, — тянул свое человек, — значит, он тряпка. Ничтожество. Ноль. Пустое место. Зря я на него ставил.

— Это точно, — согласился я. — Зря. Он и не мог выиграть. Ты вообще что-нибудь о мнемозаврах знаешь?

— А зачем мне это? Достаточно того, что я знаю, к кому обратиться, чтобы поставить купюру-другую.

Действительно, просто образец.

— А мне сдается, ты тот самый Зак и есть.

Голос прозвучал у меня за спиной, и я повернулся, чтобы взглянуть на нового собеседника.

Все-таки хорошо, что я, создавая себе личину из мыслеплоти, сегодня отошел от определенных стандартов. Как в воду глядел. Этого, второго, провести было трудно. Этот знал, с какой стороны у бутерброда масло намазано.

— С чего ты так решил? — спросил я у него.

— С того, что все мнемозавры кому-то принадлежат. И только Зак теперь свободен от любых обязательств. Именно он мог бы себе позволить от нечего делать заглянуть в бар, попить пивка и послушать, что о нем говорят люди. Всем остальным посещение баров запрещают либо хозяева, либо тренеры.

— Это верно, — согласился я.

А что еще можно было сказать? Отрицать очевидную вещь?

— Значит, ты признаешься? — прошипел кто-то, сидевший чуть дальше, что не мешало ему внимательно прислушиваться к нашему разговору.

— Все мнемозавры кому-то принадлежат, но, несмотря на это, им все-таки хочется иногда посидеть в баре и попить пива, — продолжил я. — Да так, чтобы об этом не узнали их хозяева.

— То есть ты не Зак?

Этот вопрос был задан уже совсем другим тоном. Кажется, мне поверили.

— Да нет же, не Зак, — покачал головой я. — Мне пиво нравится. Земное пиво — вещь стоящая. А мои хозяева… да что там говорить…

Ход был верным. Еще через пять минут разговора меня оставили в покое, не забыв угостить бесплатной кружечкой.

Я осторожно сделал первый глоток и подумал, что, может быть, люди не так уж и плохи. По своей природе они не злодеи. Просто их цивилизация настроена на отрицание природы, они и сами платят за это жесточайшим образом. В этом их ошибка. А может, ошибаются не они, а все остальные?

Кто бы смог это определить? Время? Пусть будет время. Оно все расставит по своим местам. Хорошо бы знать заранее, как оно это сделает.

Я окинул бар рассеянным взглядом. Недалеко от меня веселилась компания мохнатых скуров. Глаза у них располагались на концах длинных, торчащих вверх стебельков, и скуры под тихое ритмичное гудение покачивали ими из стороны в сторону. Далее виднелись двухголовые ларгы, а чуть в стороне громоздились туши бегемотцев.

Почти наверняка разговор с бывшими моими поклонниками закончился так безобидно еще и потому, что в баре много инопланетян. На их фоне я выгляжу не столь экзотически.

Кстати, надолго ли я здесь останусь? Я свободен, и устроители боев даже заплатили мне небольшие деньги, что-то вроде выходного пособия. Не будь сделки с Телланусом, передо мной маячил бы призрак голодной смерти. Но сделка была заключена, и теперь я могу себе позволить многое, например, личный комфортабельный астероид. Если купить большой астероид, а денег хватит и на него, то я мог бы позволить себе даже семью.

Семью…

Я глотнул пива и, прищурившись, посмотрел на гигантский, расположенный за спиной бармена экран телеобъемки. Что-то там показывали, какие-то новости об очередной локальной войне. Потом сюжет в телеобъемке сменился. Теперь на экране воцарилась она, Дизи. Ее в последние дни показывали часто. Бесспорно, сейчас она была самым знаменитым мнемозавром-гастарбайтером.

Еще бы! Та самая… победительница.

У нее, кажется, брали очередное интервью. А ей это явно нравилось, и она, довольно скаля клыки, что-то вещала, делилась откровениями и мудрыми мыслями.

Кто-то из посетителей добрался до регулятора звука, и я услышал, о чем, собственно, шла речь.

— …то он, этот жалкий, ничтожный… — говорила Дизи. — Этот якобы непобедимый…

— Но ты его не убила. Некоторые зрители из-за этого считают твою победу неполной.

— Я убью следующего, кто выйдет со мной драться. А сейчас важнее другое. Главное, мне удалось развеять химеру о невозможности подобных боев. Мне удалось…

Я покачал головой.

Наверняка подобным речам ее научили тренеры. Но что она думает на самом деле? Неужели верит во всю эту чушь? Хотя… кто знает, кто знает?

Пиво было свежим и вкусным, «живым». Я сделал еще один глоток.

Так пыталась она меня убить или нет? В общем-то смерть на арене не является чем-то необычным. Однако в этот раз я, кажется, сделал все, чтобы она не смогла меня убить. И несмотря на это…

Я вздохнул.

По всему получалось, что пыталась. Причем весьма оригинальным образом. Она подставилась, дала мне возможность нанести очень болезненный удар, а потом ее тело отреагировало само. Следующий удар, нанесенный так же «не думая», должен был меня убить. Но его не последовало. Почему? Потом, просматривая запись боя, я пришел к выводу, что она меня не добила лишь потому, что упав, я принял позу спящего детеныша.

Я принялся копаться в архивах, и мои исследования принесли весьма и весьма интересные результаты.

Весьма…

Я взглянул в сторону экрана телеобъемки и не удержался, слегка оскалил клыки.

Интересно, что скажет наша великая победительница, когда, выиграв второй бой, она все равно не убьет своего противника? Все следующие бои будут проходить либо вничью, либо с проигрышем самца, но ни в коем случае не с его смертью. Все до единого. Не сразу, но на эту закономерность обратят внимание. И не будет ли это означать конец идеи боев между самцами и самками? А как только их закроют… Не будет ли это заодно и концом карьеры победительницы Свирепого Зака?

Звук снова убавили. Поэтому, что еще сказала Дизи, я не слышал. Да и стоило ли? Все и так было ясно. Что она запоет, когда окажется за бортом? А ведь это произойдет неизбежно.

Природа очень предусмотрительна. И чаще всего выживают те, кого она одарила некоторыми дополнительными средствами защиты. Как, например, нас, самцов-мнемозавров. В архивах я нашел документы: в глубокой древности, на другом конце Галактики бои между самками и самцами проводить уже пытались. Ничего у устроителей этих древних боев не вышло. Совсем ничего.

Самцы не могли убить самок, не могли нанести им последний удар, но стоило им проиграть бой и потерять сознание, падая, они обязательно принимали позу спящего детеныша. Защита, мудро устроенная природой, гарантирующая безопасность как самок, так и самцов. В боях между самками и самцами смертей не будет. А бои на арене хоть иногда должны заканчиваться смертью. Зрители это любят.

Я осушил кружку и заказал новую.

А что, могу себе позволить. Я теперь, можно сказать, на пенсии. Почему бы и не выпить лишку? Глядишь, какие-нибудь интересные мысли придут в голову.

Какие? Ну, вот такая, к примеру.

Люди. Они ведь не остановятся. Они и не такие барьеры брали. Как ловко они нас стравили и уговорили на этот бой. Можно поспорить, они найдут выход и из этого, вроде бы безвыходного положения, придумают, как обмануть природу и в этом случае.

Так, может, я зря считаю себя пенсионером? Может быть, ничего не кончилось?

У меня есть время и некоторое количество денег. И еще я кое-что смыслю в политике. Это — ценно, поскольку никто из мнемозавров в ней ничего не понимает. Кстати, кто мешает мне обучить кое-чему всех желающих собратьев? А они найдутся. Их будет много, поскольку ручеек тех, кто вышел в тираж, кто уже не способен драться на арене, кто на ней не умер, он, этот ручеек, не иссякает.

Я не могу поселить на своем астероиде всех. Он не безразмерный. А вот если я вместо покупки астероида займусь политикой, дело найдется для каждого. И будут дополнительные средства. Есть люди, которые осуждают рабство и которым не нравятся эти бои. Они нам помогут, они обязаны это сделать.

Причем все это в истории людей уже было. Рабство и борьба с ним. И всегда находились те, кто помогал рабам, кто был на их стороне. Мы не будем отстаивать свои права насильственным способом. Это не тот путь. А вот создать партию, ставящую своей целью освобождение мнемозавров, чем не занятие? В ней найдется место и занятие всем. Потом, когда мнемозавры получат свободу, мы найдем неосвоенную планету, их в Галактике немало, и снова возродим на ней свою цивилизацию.

Вот эта мысль меня буквально оглушила.

Планета?

А ведь это вполне возможно. У мнемозавров вновь может появиться своя планета. Будет трудно, поскольку мы не умеем ничего, мы способны только драться на арене. Но мы научимся, обязательно научимся. И кстати, мои знания пригодятся и там. Они будут нужны как хлеб, поскольку у суверенной планеты должна быть конституция, органы управления и прочее, прочее. Все это нужно для того, чтобы не скатиться в дикость, снова не стать предметом купли-продажи, опять не превратиться в рабов.

Перед моими глазами все плыло. Ощущение было такое, словно я неожиданно оказался на вершине высокой горы и стою на ней, пораженный открывающимся видом, с трудом глотая разреженный воздух, все еще не веря, что это я и что все это произошло со мной.

Передо мной поставили очередную кружку пива, но я отодвинул ее в сторону.

Нет, сейчас мне нужна ясная голова. Я должен все взвесить и хорошенько обдумать. До мельчайших деталей. Прежде чем начать действовать.

А время действовать настанет. Очень скоро. И главное — я хорошо представляю, куда нам надо идти и чего мы хотим достичь. Будет очень трудно, но любого, прошедшего школу арены, трудностями не испугаешь.

Главное есть цель, и она, в принципе, достижима. Есть средства, есть время и есть желание. Пенсия? Отдых?

Ну нет, кажется, я сейчас нашел занятие, которого мне хватит до конца жизни. Для того, чтобы к нему приступить, надо лишь встать, выйти из бара и начать действовать. Вот сейчас, не теряя времени.

Я взглянул на мордочку Дизи, все еще маячившую на экране.

Рано или поздно мы встретимся еще раз. Как единомышленники. Я, по крайней мере, на это надеюсь. Но когда еще это будет… А пока…

Я расплатился, встал и не спеша двинулся к выходу из бара.

Пенсия? Сытое, бездумное доживание оставшихся дней на персональном астероиде?

Фигушки, не дождетесь. Мой последний бой продолжается. И закончится он еще не скоро.

Content

Леонид Кудрявцев
Далия Трускиновская
Баллада о двух гастарбайтерах