Елена Дмитриевна Донцова

Мертвые в прятки не играют

Моим родителям

* * *

В начале первого часа ночи вдоль набережной по бульвару Круазетт брела озябшая и очень печальная женщина. Ее лицо освещали сполохи фейерверков, что все еще бушевали далеко в море, выпускаемые в темное небо с нескольких платформ. Вокруг нее не смолкали радостные крики на всех языках мира – начался новый, 2009 год. Праздничные столы стояли везде: на набережной, на уходящих в море пирсах, за сияющими витринами ресторанов. Повсюду смех, объятия, яркие одежды.

И только ей на этом празднике жизни не хватило места. Вероника давно уже промерзла до костей, пальцы потеряли чувствительность в новых, специально к празднику купленных туфельках. Несколько раз она заходила в ресторанчики, но приветливые метрдотели бросались к ней с извинениями: мест нет и не предвидится, мадам стоило забронировать столик заранее. Порывом ветра с моря у нее выдуло линзу из правого глаза, и это оказалось последней каплей. Женщина тихо заплакала посреди всеобщего радостного ликования.

А как она готовилась к этому празднику! Выбирала наряд, продумывала праздничное меню, покупала елку и елочные игрушки. Муж задерживался на переговорах в Германии, сначала обещал вернуться за пару дней до Нового года, потом тридцатого, потом тридцать первого… Сперва Вероника ничуть не беспокоилась – нет, она даже была довольна, что муж далеко и не раздражается лишний раз из-за всей этой предновогодней суеты. Ведь нужно было пройтись по магазинам с детьми, купить им подарки, позаботиться о небольших презентах для няни и приходящей прислуги. И чтобы после всех хлопот выглядеть соблазнительной и свежей, – сделать маникюр-педикюр, маску для тела, маску для лица, массаж, прическу...

Нервничать она начала только тридцатого, после того как муж на ее робкий намек, что пора бы ему уже воссоединиться с семейством, резко ответил, что даже не предполагает, когда вообще сумеет освободиться.

– А что, разве твои партнеры в Германии еще не разошлись на рождественские каникулы? – робея от его раздражения, спросила она.

– Какие к черту каникулы? – еще больше раздражился муж. – Это только русские могут думать о праздниках, когда в мире кризис!

– Не заводись, Андрюша, – взмолилась она самым кротким голосом, на который была способна. – Только скажи, когда же ты вернешься? Все-таки семейный праздник, дети тебя ждут.

– Черт возьми, да оставьте вы меня в покое с этим дурацким праздником! – заорал муж и бросил трубку.

Рука с телефоном без сил упала на колени. Вероника сидела в неловкой позе и думала о последних словах мужа. Что же это он имел в виду? Кто достает его с праздником, если, по его же словам, немцы думают только о кризисе? Значит, есть кто-то другой, а скорее другая, кто тоже звонит, дергает, и только что муж случайно проговорился. Потому и трубку швырнул: он всегда так делает, когда в разговоре сболтнет лишнее. Будь виновата она, муж бы трубку не бросил и не успокоился, пока не дождался от нее слез и покаяния… Не владея собой, в плену ужасных подозрений, она на одном дыхании написала мужу сообщение: «Праздник отменяется. Можешь вообще о нем забыть».

Через минуту пожалела, конечно, тем более что ответа на свой выпад она не получила. И стало ясно, что эта ссора исчерпает себя не скоро и извиняться за конфликт придется тоже ей. Что ж, она извинится, не впервой. Но только не сегодня и не завтра, потому что на Новый год муж теперь уж точно не приедет. Своим непростительным поведением она сама подписала ему увольнительную на все праздники.

Так и случилось. Муж позвонил сегодня в девять вечера, сухо попросил позвать к телефону детей, поздравил их и тут же отключился. Все, что перепало ей: торопливое бормотание сынишки Славика:

– Папа сказал, чтобы мы с Зиной поцеловали тебя за него!

– За себя лучше поцелуйте, – вздохнула Вероника, крепко прижимая к себе сына и дочь и усилием воли удерживая закипающие в уголках глаз слезы.

Потом она возилась с детьми, раздавала подарки, водила хоровод вокруг искусственной, слишком уж зеленой елочки, и этим немного отвлекалась от грустных мыслей. Но в одиннадцать вечера дети начали засыпать на ходу. Они на пару с няней быстро отмыли их мордашки от сливок и шоколада и рассовали по постелям.

Вот тут Веронике и сделалось совсем худо. Впереди ее ожидала бессонная ночь, полная страхов и тоски, лихорадочных мыслей о том, как вернуть любовь мужа, которая, она чувствовала, в последнее время совсем истощилась. И она так испугалась этой ночи, что вдруг приняла решение: она оставит детишек с няней, а сама поедет в Канны, посмотрит новогодний фейерверк, посидит в каком-нибудь ресторанчике. Кто же мог подумать, что получится еще хуже?

И вот теперь она брела куда-то без всякой цели на онемевших ногах и думала: а не броситься ли ей в море? Потому что дожить до утра на этих праздничных улицах казалось Нике делом немыслимым. А вернуться домой она не могла: без одной линзы все вокруг двоилось и расплывалось. Женщина чувствовала, что непременно попадет в аварию, а это гораздо хуже, чем мирно сгинуть в морской пучине. Так думала Вероника и на всякий случай подальше уходила от моря, от набережной, в глубь города.

Она сделала еще одну попытку осесть в теплом местечке. Свернула с набережной на одну из маленьких улочек, названия которой она не знала, но которая соединяла бульвар Круазетт с улицей Антиб. Вероника помнила, что где-то на этой скромной улочке укрылся небольшой уютный ресторанчик, – они были там с мужем несколько лет назад, когда только поселились в Мандельё.

Ресторанчик оказался на месте. Сквозь огромную витрину с нарисованным Санта-Клаусом Вероника углядела свободный столик и бросилась к входу со всех ног. Ворвалась в теплый предбанник – и поняла, что опоздала. За столик как раз усаживались две богато одетые дамы, а к ней уже спешил официант с сокрушенным выражением на длинном усталом лице... Вероника медленно повернулась лицом к выходу.

– Титова! – вдруг услышала она женский голос – и не поверила своим ушам. Кто здесь в Каннах мог знать ее девичью фамилию? Ника замерла на месте и торопливо огляделась.

Одна из опередивших ее дам энергично махала рукой с зажатой в ней крохотной сумочкой. А пальцем другой руки она тыкала в стул между ней и подругой, приглашая присоединиться к компании. Вторая женщина, склонив голову набок и чуть подавшись вперед, щурилась на Веронику сквозь очки в модной дорогой оправе.

Вероника напряглась, но не сумела с ходу сообразить, приходилось ли ей когда-нибудь раньше видеть этих женщин. И все-таки сердце ее радостно подпрыгнуло в груди. Какое счастье не оказаться в такую ночь одной среди чужих, равнодушных к ее беде иностранцев! Женщины же эти явно ее знали, и были, сразу видно, одного с ней круга. А значит, не придется потом возить их по распродажам и за свой счет покупать подарки родне.

Официант расплылся в счастливой улыбке и склонился в полупоклоне, рукой указывая женщине направление. И Ника с робкой улыбкой сделала шаг к столику...

Женщины были веселые, цветущие, уже немного пьяненькие. Видно, это был их не первый за вечер ресторан. Одеты хорошо, все из новых коллекций, все приобретено в тех магазинах, где закупалась и Вероника, так что она могла бы с ходу оценить стоимость нарядов и той и другой.

– Мы знакомы? – полушепотом спросила она, останавливаясь у столика.

– Знакомы, знакомы, – ворчливо отозвалась одна из женщин, невысокая, слегка полноватая, с простым симпатичным лицом и пушистыми светлыми волосами, изящно заколотыми на затылке. – Совсем зазналась, Титова, чешешь мимо, по сторонам даже не смотришь. Давай падай на стул.

Вероника опустилась на кончик стула, страдая от неловкости. Она-то считала, что женщины сразу назовут себя или она при ближайшем рассмотрении сумеет их узнать. А вот ничего подобного: она не узнала, а незнакомки вели себя так, будто представляться не имело никакого смысла. Ясно одно: они не жены Андрюшиных партнеров, потому что знают ее по прежней фамилии. А другими знакомыми Вероника за последние годы не обзавелась. И значит, ничего нет ужасного в том, что она не помнит этих женщин: люди с годами меняются, и не обязательно в худшую сторону. На этом и решила сыграть Вероника.

– Вот я перебираю в уме всех потенциальных красавиц из моего детства и юности, но, похоже, вы обе превзошли самые смелые ожидания, – с хитрым видом проговорила она.

Женщины переглянулись – и захохотали.

– Ну, загнула, Титова, – сквозь смех пробормотала светловолосая. – Всегда была хитренькая. Скажи уж просто: не узнаешь нас в этом гриме!

– Не узнаю, – согласилась Вероника, тоже смеясь. – Хоть убейте, не узнаю.

– Пятую школу помнишь? Седьмой класс?

«Черт возьми!» – подумала Вероника. Именно эту школу и этот класс ей меньше всего на свете хотелось вспоминать. Однако она кивнула.

– Ничего она не помнит, Сашка! – вступила в разговор вторая, темноволосая, с суховатыми чертами лица и недобрым взглядом выпуклых темных глаз. – Это мы с тобой сидели на месте, а она каждый год школы меняла. Ну как ей упомнить каких-то школьных подруг?!

– Сашка? – потрясенно пробормотала Вероника и схватилась рукой за грудь. – Сашка Афанасьева? Неужели ты?

Перед глазами возникла тоненькая светловолосая девочка в форменном костюмчике. Вечно растрепанные волосы, удивленно распахнутые глаза. Глаза или смеялись, или блестели от слез – казалось, Сашка просто не умела находиться в состоянии покоя. Что общего между ней и этой холеной дамой?

А дама вдруг взвизгнула – и бросилась Нике на шею. Та смущенно погладила ее по плечу и почувствовала, как в уголках глаз скопились сентиментальные слезинки.

– Как же ты изменилась, – прошептала Вероника, отстраняясь и во все глаза рассматривая позабытую подругу. – А может, и вовсе не изменилась, не пойму. Стала такой красавицей. Волосы все такие же... непокоренные.

– Про волосы ты помнишь. – Женщина подняла руку, немного суетливо коснулась прически. – А все другое долго вспоминала. Да что мы о ерунде говорим? Эту красотку ты узнаешь?

Вероника перевела взгляд на вторую женщину. Что ж, теперь проще догадаться, кто она такая. Сашка Афанасьева дружила с Юлей Аксельрод. Та в школе была слишком высокой и чуть нелепой, с длинными руками и ногами, носила огромные очки в роговой оправе и голос подавала в основном у доски. Красавицей она так и не стала, но перемены были налицо. Вероника рискнула предположить, что это все-таки она.

– Юля? – проговорила робко, разглядывая темноволосую даму.

– Надо же, узнала, – как будто с неудовольствием протянула дама, неохотно разлепляя сжатые в нитку тонкие губы. – Видно, меня годы не так украсили, как Сашку.

– Да что ты! Небо и земля! – вскричала Вероника. – Девочки, как же я рада, что вас встретила! Да еще в такую ночь! Вы вообще тут какими судьбами?

– Я тут живу, – скромно сообщила Сашка.

– В Каннах! Да не может быть! А у нас с мужем вилла в Мандельё. Вот если бы раньше знать!

– Здорово, – горячо поддержала ее Сашка. – А то ведь иногда так скучно тут бывает. Хоть вешайся! Муж у меня француз, русских знакомых – вообще никого! Хорошо еще, на Новый год удалось Юльку к себе заманить.

– А где же твой муж? – спросила Вероника, для которой этот вопрос на текущий момент был особенно злободневен.

– А! – Сашка беззаботно махнула пухлой ручкой. – Загрузился шампусиком еще в прошлом году, так я его домой с водителем услала, чтобы не мешался под ногами. А то нам с Юлькой и поболтать-то некогда. А что насчет твоего?

– На переговорах в Германии, – заторопилась с ответом Вероника. – Не смог вырваться. И сам огорчился, и меня накрутил. Я уложила детей, оставила их с няней, а сама поехала проветриться.

– У тебя что, маленькие дети? – поразилась Сашка. – Моих-то уж в кровать не засунешь. Дочка в Англии учится, сын решил на праздники отца в России навестить. Они у меня от других браков, – уточнила она.

– Нет, мои еще совсем малыши, – с нежной улыбкой ответила Вероника. – А у тебя, Юль, есть дети?

– Мои дети – три магазина в Питере, – процедила Аксельрод и вздернула подбородок.

Вероника подумала: вот уж чей характер с годами ничуть не изменился к лучшему. Неужели до сих пор не может простить ее за то, что когда-то Вероника влезла в их с Сашкой многолетнюю дружбу?

– А я думала, ты в науку подашься, – машинально проговорила она и вдруг испугалась, что сейчас Юлия смешает ее с грязью. Язычок у нее и в детстве был ядовитый. Да и глупость Вероника сказала: какая наука в России в девяностых годах?

Но Юлия злиться не стала и ответила вполне мирно:

– Нет уж, спасибо, меня детки мои и так неплохо кормят.

А Вероника вдруг вспомнила, что в детстве на левой щеке у Юлии красовался уродливый шрам, похожий на гусеницу, – упала в детстве на стекло. Юлька страшно переживала и всегда старалась поворачиваться к собеседнику правой стороной. Теперь же – да здравствует пластическая хирургия! – от шрама не осталось и следа. Только кожа в этом месте казалась чуточку темнее.

– Девочки, что же мы сидим? – спохватилась Сашка. – Ведь Новый год, и еще нашу встречу необходимо срочно отпраздновать!

Она помахала официанту и, едва он подлетел к столику, бойко затараторила на французском. Очень скоро появилась на столе бутылка вина, бокалы и вазочки с салатами.

– Девочки, как же я рада вас видеть! – поднимая бокал, переливающийся всеми оттенками красного, с чувством произнесла Вероника. – Давайте выпьем, чтобы эта встреча была не последней!

– Давайте! – поддержала Сашка. – Хотя... мы ведь еще и не расстаемся, правда?

– А ты в курсе, что Татьяна Яковлевна умерла? – вдруг, как всегда некстати, влезла с вопросом Юлия.

– Кто это? – растерялась Вероника, чуть не роняя бокал.

– Да классная наша, кто же еще?! Все забываю, что ты с нами училась всего год и ни черта уже не помнишь!

– Нет, я помню, – ответила Ника и слегка покраснела. – Я многое помню. А школа-то наша как – стоит еще?

– Стоит, – скривилась Юлия. – Только она теперь буржуйская.

– Как это?

– Да просто. Школу и бывший интернат соединили пристройкой, обнесли высоченным забором, отхватили еще и часть парка, сделали там ипподром, теннисные корты, бассейн и еще черта в ступе. А в самом здании теперь пансион для детей о-очень высокопоставленных родителей. Туда привозят из Москвы и Питера, иностранцы учатся. Простому человеку теперь даже к забору не приблизиться. Охрана там – как в Кремле.

– Жаль Татьяну Яковлевну, – проговорила задумчиво Вероника. – Она ведь еще не старая была. Девочки, давайте помянем.

Не чокаясь, помянули. Помолчали немного. В этот момент большая красная машина проехала мимо кафе и скромно замерла в зоне видимости.

– О, это за нами транспорт вернулся! – воскликнула Сашка. – Вовремя, а то я уже что-то подустала праздновать. Мы же с девяти вечера на улице. Пора и до дому, до хаты.

Вероника с ужасом подумала о том, что сейчас снова останется одна. Но не успела она по-настоящему огорчиться, а Сашка уже кричала:

– Вероничка, ты, конечно, с нами, да?! И даже не вздумай отказываться!

– Да я и не отказываюсь, – с облегчением замотала головой Вероника. – Только утром я рано соберусь, ничего? Я за детей волнуюсь.

– Господи, о чем разговор! Мы что, думаешь, спать там собираемся? Разве что к утру угомонимся, а тебя мой водитель доставит куда пожелаешь.

Они быстро прикончили бутылку и, весело хихикая, поддерживая друг дружку, как будто и впрямь были смертельно пьяны, устремились к машине. Ехать пришлось от силы минут десять. Вероника в общем-то не следила за направлением. Кажется, выехали из города и тут же остановились у ворот виллы, в честь праздника расцвеченной всеми цветами радуги.

– Выгружаемся! – весело завопила Сашка.

В холле мужчина, невысокий, чуть кривоногий, выскочил, как чертик из табакерки, своей стремительностью напугав Веронику. У мужчины было узкое острое лицо и волосы насыщенного черного цвета, похоже, крашеные, вьющиеся мелким бесом. Он улыбался во весь рот слегка пьяненькой улыбкой, демонстрируя белоснежные острые зубы.

– Вероничка, это мой Григ! – объявила Сашка, по-хозяйски обняла мужчину за талию и тут же заворковала баском, как с младенцем: – Гришенька, а что это мы не бай-бай? Немедленно в постельку, солнышко, не надо пугать тут людей.

А Сашенька еще немного посидит в гостиной с девочками. Сашенька сегодня встретила свою замечательную школьную подружку.

Мужчина шутовски отдал честь и мигом испарился.

– Он тебя понимает? – удивилась Вероника. – И ты же вроде по-французски нормально разговариваешь?

– Понимает, конечно, только на уровне кошек и собак – интонацию. Но ему нравится, когда я говорю по-русски. Знаете, девочки, поверьте моему опыту: мужчина не понимает женщину всегда! Но гораздо лучше, когда он не понимает ее на чужом языке.

– Сашка, ты всегда лучше всех нас разбиралась в мужчинах! – торжественно вскричала Ника.

После небольшой экскурсии они поднялись на второй этаж, где в гостиной уже ждал стол, обжитый, видимо, еще в прошлом году. Для Вероники к тому моменту уже все было как в тумане. Голова сделалась тяжелой и постоянно заваливалась то на грудь, то на плечо. Голоса приятельниц звучали как через толстый слой ваты.

«Как неудобно-то, – медленно шевелились в голове мысли. – Я не досижу до утра. Вот отпрошусь в туалет, а по пути сяду на ту хорошенькую кушеточку в холле – и спа-ать».

– Ничка, взбодрись. – Юля весьма болезненно ткнула ее кулаком в бок.

«Она всегда была грубой», – встряхнув головой, подумала Вероника и попыталась выпрямить спину. И вдруг странное чувство нереальности происходящего на мгновение отрезвило ее. Да полно, может ли такое быть, что они, три бывшие комсомолки, празднуют Новый год на Лазурном Берегу, на вилле одной из них?

– Девчонки, а это точно вы? – блаженно улыбаясь, спросила она.

Юля с Сашей переглянулись и захихикали. Потом Сашка замахала руками и закричала:

– Девочки, слушаем меня: планы меняются! Сейчас мы идем спатоньки, потому что некоторые из нас уже в кондиции, а у меня так просто мозг выключается! А утром встаем свеженькие и все вместе едем в Монако. Гуляем там, сидим в ресторации, а вечером играем по-крупному в казино! Отказы не принимаются!

– Как в Монако? – растерялась Вероника. – Я не могу в Монако, у меня дети!

– И что это меняет? С утра едем к тебе, берем детей, няню – и вперед. Там найдем, куда их пристроить.

– Ну, в Монако так в Монако, – не стала больше спорить Ника. Она уже наполовину спала.

Сашка проводила ее в гостевую комнату, выдала ночную рубашку и кое-какие косметические средства. На автомате Вероника приняла душ, привела в порядок лицо – и рухнула животом на кровать. В голове шумело, но в целом она чувствовала себя гораздо лучше, чем в начале вечера. Идея завтра отвезти детей в Монако ей положительно нравилась. Во-первых, не сидеть же им все праздники в доме, тогда как их российские сверстники вовсю бегают по елкам. Во-вторых, дети наверняка расскажут про поездку отцу – и пусть он знает, что она вовсе не горевала без него, а смогла толково и интересно провести время. Может, в другой раз призадумается, прежде чем оставлять жену на праздники в одиночестве.

Где-то под окнами хлопнула дверь, и Веронике показалось сквозь дрему, что какой-то мужчина скомандовал по-русски:

– Все, свободны!

И сразу после этого заработал мотор. Через несколько секунд все стихло.

«Интересно, откуда здесь взялся русскоговорящий мужчина? Неужели Сашка привезла из России какого-нибудь дворецкого или садовника?» – успела подумать Ника. Через секунду она уже спала глубоким и не слишком спокойным сном.

Вероника проснулась на рассвете и тут же села в кровати, по-турецки скрестив ноги. Сердце яростно колотилось в груди, по спине сползали струйки пота, а перед глазами еще мелькали смутные образы ночного кошмара. Но голова была на удивление ясной. Утро принесло ей совершенно четкое понимание: женщины, с которыми она вчера так весело отметила Новый год, никак не могут быть ее школьными подругами!

Вероника всегда любила фильмы, в которых герой взрослел и старел по ходу сюжета. Или вспоминал себя маленьким. Придирчиво вглядывалась в лица: попал ли режиссер в нужный тип или ограничился общим сходством? Чаще бывало второе, и Ника понимала: режиссер просто схалтурил, потому что типов внешности не так уж много, и подобрать похожих людей сложно, но можно.

Что ж, в данном случае типаж был подобран превосходно. Но все портили мелочи, которые за ночь словно заново воскресли в памяти Вероника. У Сашки, когда она хмурилась, над правой бровью появлялась складочка в виде птички. С годами складочке предстояло превратиться в морщинку. А у Юльки был лоб с шишечками, и ей почему-то не хватало сообразительности хотя бы завесить его челкой. Спрашивается, куда все это подевалось?

И еще – голоса. Сашка всегда говорила так, будто рассказывала интригующую и очень трогательную историю. Учителя обожали вызывать ее к доске, когда нужно было рассказать о подвиге комсомольца или, к примеру, о смерти Пети Ростова. К концу рассказа даже мальчишки боролись со слезами. В седьмом классе Сашка мечтала стать актрисой, и многие взрослые признавали, что, хоть дело это и гиблое, талант у девочки точно имеется.

А Юлька, наоборот, говорила всегда немного заполошно, «задавленным» голосом, словно ее грудную клетку сдавили железным корсетом. Позже Вероника узнала из какой-то передачи, что так говорят неуверенные в себе, очень мнительные люди, вспомнила Юлю – и удивилась. Если бы Веронику, как Юльку, называли гордостью школы, вундеркиндом и будущим светилом науки, – уж ей бы и в голову не пришло сомневаться в себе.

Какие были голоса у вчерашних женщин – Вероника уже не помнила. Чужие голоса.

Несколько раз Вероника пыталась оторваться от постели, но ноги так дрожали от страха, что она тут же падала обратно. Наконец, поднялась, трясясь и громко клацая зубами, кое-как натянула на себя одежду. Она и знать не хотела о том, кто и зачем сыграл с ней такую странную шутку! Она даже согласна никогда в жизни не узнать об этом! Только бы выбраться и оказаться как можно дальше от этого дома. Но что-то подсказывало ей, что уйти отсюда беспрепятственно не удастся.

Первым делом Ника бросилась к окну, посмотрела вниз. В таком состоянии ей, кажется, ничего не стоило выпрыгнуть со второго этажа – лишь бы быстрей оказаться у ворот. Но вид сверху вмиг остудил порыв Вероники: дом опоясывала стеклянная галерея.

Ника выскочила в темный коридор и на ощупь поспешила туда, где, по ее представлениям, была лестница. Она сразу попала в гостиную, с отвращением посмотрела в сторону стола, который так и стоял неприбранный, – и побежала дальше. Выскочила в холл и в растерянности завертела головой, не понимая, куда делся выход. Теперь она видела перед собой лишь вереницу закрытых дверей. Возможно, за одной из них находилась лестница – довольно странная конструкция для здешней архитектуры.

Вероника подергала одну из дверей – заперта. Кинулась к другой – то же самое. Все больше поддаваясь панике, она бросилась к третьей двери, ударила ее обеими руками и едва не влетела в какую-то комнату. Успела заметить лишь большую кровать, две головы на подушках – и машинально захлопнула дверь. Затаилась на пороге, пытаясь понять, кто за дверью. Лже-Сашка с Григом? Но, кажется, Грига с его шапкой курчавых волос там как раз и не было.

В ее ситуации уже не до соблюдения приличий. Решительным шагом Вероника вступила в комнату.

Комната была небольшая, квадратная, судя по нейтральной обстановке, также гостевая. На широкой тахте, застеленной не слишком свежим бельем, спали две женщины. Лиц их Вероника не видела, но сразу поняла, что это не могли быть ее вчерашние знакомые. Достаточно было взглянуть на их волосы, которые совсем не напоминали аккуратные стрижки дамочек из ресторана.

Вероника на цыпочках подобралась вплотную к кровати, склонилась над женщинами: одна лежала ничком, зарывшись лицом в подушку, вторая – на боку, натянув на лицо уголок одеяла. У одной из-под одеяла выглядывала ступня в чулке – женщины отдыхали одетыми. Вика стояла над ними, не решаясь разбудить, и пыталась сообразить, кто же это такие. Возможно, служанки, но что они делают в гостевой комнате? Или на вилле кроме нее были еще гости?

В этот миг одна из женщин тихо застонала и заворочалась, одеяло сползло с ее лица, и Вероника увидела на щеке уродливый шрам, похожий на гусеницу. Это было уже чересчур! Она коротко вскрикнула, а потом разом стянула с женщин одеяло. Они сонно зашевелились – и стали понемногу просыпаться. Обе были полностью одеты, одежки на них были несвежие и дешевые. Одна за другой они сфокусировали взгляды на Веронике – и отнюдь не удивились ее появлению. Одна сонно помахала ей рукой, другая в усмешке скривила тонкие, покрытые сероватой коркой губы.

– Девочки! – закричала Вероника. – Юля, Сашка, вы зачем, вы для чего тут?! Это что, розыгрыш такой? А кто были те, вчерашние?..

– Привет, Вичка, – хрипло проговорила Юлия. – Не скажу, что так уж рада тебя видеть, но мы с Сашкой тут тебя заждались. Ты садись давай. Разговор у нас будет очень непростой.

Отец Вероники по специальности был военный строитель. Мать с легкостью вливалась в любую профессию, лишь бы всегда быть рядом с мужем. Это превратило Никино детство, как ей тогда казалось, в один сплошной вялотекущий кошмар...

Иногда за один учебный год она меняла по две-три школы. Чаще семья старалась переезжать летом, чтобы Вероника первого сентября спокойно шла в школу и, по возможности, оставалась в ней до следующих летних каникул. Но только что это меняло? Даже тот, кто хоть раз переходил в другую школу, всю жизнь хранит в своей памяти горькое знание того, что значит быть новеньким. А значит это, увы, лишь одно: быть вечным изгоем и никогда не иметь настоящих друзей.

Настоящая подруга у Вероники была только в первом классе. Все кончилось с первым переездом. После бывало по-разному: иногда Веронику откровенно травили, просто так, безо всякой причины. Иногда встречали нейтрально, без особого интереса, но и без агрессии. Порой ей удавалось примкнуть к какой-нибудь компании. Но ей-то хотелось иметь свою личную подругу, а не быть всегда третьей лишней. Не считать же подругами школьных отщепенцев, несчастненьких, странноватых девочек, которые набрасывались на Веронику, как на свежую кровь, впивались в нее, как в последнюю надежду.

Школьная дружба – по сути своей репетиция первой любви. Иногда по остроте чувств она бывает даже сильнее взрослой влюбленности. Не раз в своей будущей жизни Вероника задумывалась о том, что именно одинокое детство стало причиной ее последующих любовных неудач.

В седьмой класс она пошла в маленьком городке, в окрестностях тогдашнего еще Ленинграда, и, в общем, уже не ждала от жизни ничего хорошего. Но вдруг ей невероятно, немыслимо повезло: пока она заторможенно стояла перед учительским столом, не зная, куда ей можно сесть без риска быть немедленно изгнанной, учительница вдруг задала ей вопрос:

– Зрение у тебя хорошее?

– Не очень, – пискнула Вероника и залилась краской под прицелом множества глаз.

– Тогда садись пока за первую парту, – распорядилась учительница.

Ника отмерла и увидела прямо перед собой свободный стул и девочку, которая улыбалась и с готовностью сдвигала на край свои вещи, готовя для Вероники место. У девочки было милое открытое личико и пушистые волосы, нимбом стоящие над головой. И сердце Ники дрогнуло, гулко заколотилось в предчувствии счастья.

– Меня зовут Сашкой, – шепнула девочка, едва Ника устроилась за партой.

Весь урок они переписывались украдкой – старались как можно больше узнать друг о дружке. На перемене Сашка показала Веронике школу, а ей было наплевать – ее мало что теперь интересовало, кроме новой подруги.

Через несколько дней Ника уже не представляла своей жизни без Сашки. Дома она считала часы до встречи с ней, а во время уроков ловила влюбленным взором отражение подруги в оконном стекле. И считала минуты до конца уроков, чтобы пойти с Сашкой шляться по улицам, или в парк, или в кино.

И каково же было потрясение Вероники, когда в середине сентября в классе вдруг появилась Юля Аксельрод, проболевшая начало учебного года! И Ника узнала, что Сашка с Юлей дружат с первого класса, а сидит она на Юлькином законном месте. Для Ники словно мир рухнул, и все обломки попадали прямиком на ее голову!

У Юльки были темные волосы, стриженные под горшок, с нелепо заколотой набок челкой. Ее лоб и кончик длинного носа всегда были подозрительно припухшими и покрасневшими – Юлька обладала невероятной способностью врезаться в каждую стенку. На Веронику она смотрела с ненавистью и презрением. И конечно, страдала ничуть не меньше, чем Ника.

Но у Сашки было большое сердце. Она не понимала, что мешает дружить втроем. Она спокойно могла бы дружить с еще десятком таких Юль и Вероник, сполна одаряя каждую своей любовью и добротой. Едва ли она хоть на миг задумывалась о том, что ее подруги сгорают на медленном огне ревности и ненависти друг к дружке.

Одна радость – Веронику так и оставили сидеть за первой партой. Юлька теперь сидела за второй, за спиной у Сашки, и иногда Ника краем глаза ловила ее полный тоски взгляд, устремленный на затылок подруги. Но чаще – на себя, с привычной ненавистью и отвращением. И не обижалась: она и сама ежесекундно мечтала о том, чтобы Юлька куда-нибудь сгинула, испарилась, упала с лестницы или заболела до конца года. Так и жили. А потом Веронику увезли, даже раньше срока, и отец сам впервые в жизни ходатайствовал о срочном переводе на другой объект... Но это была уже другая история, которую Вероника лишний раз старалась не вспоминать...

– Что происходит, девочки? – Она без сил опустилась на краешек кровати, во все глаза рассматривая бывших одноклассниц.

– Пойми, Ник, мы сами толком не знаем, что происходит! – чуть задыхаясь, торопливо заговорила Сашка. – Ты, наверное, нас за сумасшедших примешь... Это началось две недели назад, а у нас нет никакой толковой версии, даже у Юльки, представляешь? Сначала добрались до меня. Я просто шла утром на работу, перебежала дорогу в неположенном месте, ну кто сейчас обращает на это внимание?! Так нет же, подошел милиционер, потребовал штраф, я, конечно, сказала, что у меня нет денег. Да их и не было на самом деле! Он предложил сесть в машину и куда-то подъехать.

Что оставалось делать? Привезли в какое-то здание, совсем не похожее на отделение милиции. В комнату никто не заходил, и я сидела там очень долго. Шуметь боялась, уже понимала, что происходит что-то очень странное... Потом зашел какой-то мужчина и дал мне папку с бумагами. А там – представляешь, Ника, – там все обо мне, о моей семье. Словно кто-то задумал написать роман о моей жизни и очень старательно подбирал материалы. Там и про родителей было, и про первого мужа, и про второго – мы как раз только-только развелись. И про детей. У меня их двое, – грустно усмехнулась Сашка. – Так вот, этот человек сказал, что я должна какое-то время поработать на них...

– На кого – на них? – перебила Ника.

– Вероничка, не знаю! На спецслужбы, на государство – кто ж их разберет? Я даже корочки толком не сумела прочитать, так перетрусила. Этот тип сказал, что мне ничего не грозит, даже наоборот – я буду некоторое время, как он выразился, «на государственном обеспечении», отдохну, посмотрю мир – это он так выразился, понимаешь? А вот отказаться нельзя: они нанесут удар по кому-то, кто мне очень дорог, по детям или по родителям. И спрашивать о своей миссии тоже не рекомендуется, надо просто выполнять все, что мне говорят. Так меня накрутили и в тот же вечер отпустили домой...

– Отпустили? – вскрикнула Вероника. У нее просто от сердца отлегло. Значит, ее тоже отпустят.

– Отпустили, да. Правда, взяли какую-то подписку о неразглашении. Но я и сама понимала, что трепаться не стоит. Мне нужно было взять отпуск на работе и собрать документы для загранпаспорта.

– И ты что, все это сделала? – подпрыгнула на месте Вероника. – Нужно было сразу бежать в милицию, писать заявление. Или, не знаю, подключать какие-то связи...

– Ты можешь дослушать или нет?! – вдруг заорала Юлия. – Она же тебе человеческим языком рассказывает: ей угрожали расправой над детьми или родителями. И заметь, тогда нам ничего дурного или противоправного делать не предлагали. Да, впрочем, и позднее...

– Я слушаю, слушаю! – взмолилась Вероника.

– Когда я собрала все документы, велели переехать в Питер и поселиться в частной гостинице. Детей я поручила родителям, сказала, что еду работать за границу. Крику было! Но я жила в таком состоянии, что все пропускала мимо ушей. Как будто меня загипнотизировали. Сидела весь день в номере, заполняла бумаги, которые мне приносили. А потом появилась Юлька...

Сашка примолкла, и Вероника живо обернулась к другой женщине, спросила:

– А тебя как прихватили, Юль? У тебя действительно три магазина в Питере?

– Да ничего у меня нет, – сквозь зубы проговорила та. – До этого я думала, что вообще – ничего. Ни мужа, ни детей. Потом, правда, выяснилось, что кое-что у меня все-таки имеется. Единственный положительный момент во всей этой истории.

– Да говори толком! – одернула ее Сашка, и Вероника была ей за это безмерно благодарна.

– А что тут говорить? За неделю до этой истории я обращалась в больницу, ну, были у меня всякие нехорошие подозрения. Сдала анализы. Имелось в виду, что через некоторое время я снова запишусь на прием к врачу, и он прокомментирует результаты. Но получилось иначе: мне позвонили на мобильный и намекнули, что положение мое – швах, но падать духом не стоит. Дали адрес специалиста, который как раз проездом в Питере и может меня осмотреть. Идти нужно было в гостиницу. Я пошла, конечно, и дурного ничего не заподозрила. Не молоденькая девка, чтобы меня в гостиничные номера заманивать! А там какой-то очень вежливый товарищ встретил меня и объяснил примерно то же, что и Сашке. Добавив, что после меня и вылечат от всех хворей за государственный счет и вообще... наградят.

– Дальше! – поторопила ее Вероника, дрожа всем телом.

– А что дальше? Послала я товарища далеко и безвозвратно. Тогда он вручил мне кондуит, велел ознакомиться. Даже из номера вышел, чтобы не мешать. А там – как Сашка рассказывала: вся моя жизнь расписана, а также перечислены все родственники. Когда этот товарищ вернулся, я сказала ему, что никакого компромата в этих бумажках на меня не содержится, а раз так – то пошел он снова по указанному адресу. И ушла домой. Козел этот еще так вежливо посторонился, когда я мимо проходила. Это была пятница. А в субботу ночью позвонила сестра в панике: дочка не вернулась с дискотеки. Более того, ее подруги видели, как Дашку усадили в машину какие-то парни и увезли. Сестра на грани самоубийства, твердит, что Дашкин растерзанный труп найдут в каком-нибудь овраге. А я сразу все поняла. И позвонила по телефону, который мне тот типчик успел все-таки подсунуть. К полудню Дашуля вернулась домой, живая и невредимая, а я собрала вещички, документы и переехала в ту же гостиницу. Там и встретилась с Сашкой.

– А потом? – прошелестела Вероника.

– Потом мы прилетели на Лазурный Берег. Нас стали готовить к встрече с тобой. Это ведь только с нами в России можно было не церемониться, ты же – птица высокого полета. Сначала планировалось так, что мы с Сашкой случайно встретим тебя на улице, разговоримся, пригласим в гости. Было несколько репетиций. Но потом стало ясно, что ни одна из нас не тянет на хозяйку виллы. Ты, пожалуй, еще обратишься в бегство при виде таких подружек. Видно, они решили, что проще нанять тех теток, чем приводить нас в божеский вид.

– Кто они такие?! – спросила Ника.

Сашка только плечами пожала:

– Да мы толком не знаем. Какие-то бывшие актрисы. Много лет живут в Каннах, одна, кажется, и впрямь замужем за французом. Не упускают никакой возможности подработать. Мы рассказывали им о тебе, о школе, они к нам приглядывались, что-то перенимали. В общем, получились как будто мы, но только в подарочном исполнении. Ты ведь не догадалась, да?

– Догадалась, – сквозь зубы процедила Ника. – Да только поздно было.

– Вот, можешь ознакомиться. – Юлия швырнула ей на колени толстую папку, до этого момента лежащую на тумбочке рядом с кроватью. – Мы с Сашкой читали, не обессудь. Нам для ознакомления выдали.

* * *

Ника распахнула папку, впилась глазами в строчки. Первые минут пять не могла сосредоточиться, буквы так и скакали в разные стороны, упорно не желали складываться в слова. Юля с Сашкой ей не мешали, они исчезли из комнаты, потом где-то зашумела вода. Вероника пару раз зажмурилась, помотала головой – и дело пошло.

Странное это было досье. Почему-то больше всего внимания уделялось ранней юности Вероники. Как училась, как закончила школу. Учеба в институте, институтские приятели, фамилии которых Вероника сама бы теперь и не вспомнила. Гибель родителей. Первое замужество, наконец. После этого момента информация как-то пошла на убыль. Даже о втором браке и рождении Славика и Зины почти ничего не было сказано...

Зато появилось досье на Андрея, и вот тут спина Вероники покрылась гусиной кожей. Конечно, она знает, что бизнес никогда не бывает слишком честным. Когда муж вышел на международный уровень, он стал действовать куда цивилизованнее, чем в России. Но кто-то с изумительной дотошностью посчитал все его огрехи: и где закон нарушил, и сколько налогов недоплатил.

Вероника, тяжело дыша, захлопнула папку и задала вернувшимся приятельницам вопрос, который до этого почему-то не пришел ей в голову:

– Кто же все это делает?

Сашка пожала плечами, а Юлия сказала, тоже как-то без особого интереса:

– Откуда нам знать? Нам особо никто не представляется.

– Но ведь вы не сами все это проделываете?! Кто-то привез вас сюда, нашел этих женщин, репетировал с ними!..

– А, ты про этих, – протянула Сашка. – Ты их сама скоро увидишь. С нами все больше один человек работает. Раздает указания, а дальше мы сами все делаем. Бегаем на задних лапках, как Юлька выражается. А что нам остается, Ник, когда все наши близкие у них в заложниках?!

– Ну, у вас есть хоть какие-то версии, зачем все это нужно?

– А как ты думаешь, о чем мы думаем долгими зимними вечерами? – огрызнулась Юлия. – Головы себе сломали. Думали, может, твой муж такой крутой бизнесмен, что ради него все это затевается. Чтобы заманить тебя, детей, а потом потребовать выкуп...

– Да вы что! – заволновалась Ника. – Мой муж – середнячок в бизнесе, таких, как он, миллионы, кто бы стал так напрягаться!..

– А пару дней назад нас предупредили, что потом мы все вместе полетим в Германию. И мы поняли, что ты – не цель, а еще одно звено, – мягко подытожила Сашка.

– Спасибо, – выдавила улыбку Вероника. – Прямо от сердца отлегло. А как насчет других версий?

Женщины молчали, переглядывались друг с дружкой. Юлия передернула плечами, а Сашка спросила:

– Помнишь Сережку Иванова?

Вероника сначала помотала головой, но в следующий миг вдруг вспомнила.

...Это был, наверное, самый красивый мальчик на все три седьмых класса. А может, им так просто казалось. Высокий, смуглый, со всегда улыбающимися полными губами и чуть застенчивым взглядом. В середине учебного года он по непостижимой причине примкнул к их чисто девчачьей компании. В школе держался на расстоянии, даже не смотрел в их сторону, а после уроков поджидал за деревьями в парке. Подходил и спрашивал с равнодушным видом: «Ну что, девчонки, куда двинем?»

И они, словно так и задумано было, тут же отказывались от всех своих прежних планов и шли гулять по парку. Или в город – пить молочные коктейли в магазине «Молоко». Или на стадион – смотреть, как тренируются местные спортсмены, хотя на спортсменов им было наплевать...

...Вот она, Вероника, уже в пальто и сапожках, затаилась в школьной раздевалке за вешалкой. И ждет, когда Сашка и Юлька устанут искать ее в холле перед раздевалкой, и уйдут домой. Тогда и она пойдет привычным маршрутом и проверит, наконец, свою сумасшедшую догадку. Ведь если Серега ходит с ними ради нее, Вероники, он пропустит девочек и дождется ее за деревьями. Все внутри нее стонет в надежде: «Подойдет, обязательно подойдет! Не может быть, чтобы он таскался с нами не из-за меня!»

Вот бредет по раздевалке в одном сапоге Юлька, протирает носовым платком очки, близоруко крутит головой. Ее губы подрагивают от подступающей обиды, в глазах – ужас одиночества. Вероника тоже оглядывается и вдруг замечает в противоположном углу Сашку. Та присела на корточки у подоконника и пытается скрыться за кучей грязных сапог. Тут уж Вероника начинает хохотать, а ей вторит Сашка, на карачках выползая из своего укрытия...

– Сережка у нас стал акулой бизнеса, – задумчиво произнесла Сашка. – Наверное, единственный из наших, кто выбился в люди. Ну, не считая тебя, конечно. Ты должна была про него слышать.

– Господи! – простонала Вероника и схватилась за голову. Очередной беглый олигарх, свивший гнездо в Лондоне, – их Сережка? – Да мне и в голову прийти не могло, что это – тот самый Иванов. Не вспомнила его ни разу. Кажется, против него сейчас в России уголовное дело завели, требуют у англичан его выдачи. Но мы-то тут при чем?

– Видишь, вот и дело государственной важности нашлось, – сказала Юлька. – Может, собираются его на нас, как на живца, ловить. Сам-то он в Россию точно не ездок.

– Да он имен наших наверняка не помнит! – возмутилась Ника.

– За себя говори! – рявкнула на нее Юлия и как-то странно покосилась на Сашку.

Сашка разъяснила и взгляд, и выкрик:

– Вообще-то, Вероничка, он – отец моего сына. В старших классах мы с ним встречались, даже пожениться хотели. А на выпускном я не была, заболела. И Юлька ухитрилась его каким-то образом соблазнить, представляешь? Боже, какая была у нас с ней разборка, когда я все узнала!

Сашка произнесла это с такой ясной улыбкой, будто говорила о лучшем мгновении своей жизни.

– Такими дурами были, – поддержала ее Юля, тоже без обычной желчи в голосе.

– Но все равно, – растерянно проговорила Вероника, – это было так давно. Тем более у меня-то с ним точно ничего не было!

– Мы не знаем, – отозвалась Сашка таким усталым голосом, будто из нее выпустили весь воздух. – Это ведь только предположение. Может, сказал он в каком-нибудь дурацком интервью, типа ничего-то у меня хорошего в жизни не было, кроме трех девочек-подружек, с которыми я общался в седьмом классе. А спецслужбы взяли и намотали эту информацию себе на ус. Теперь прощупывают все варианты.

– Чушь! – после паузы отрезала Ника. – А потом, этот тип, я слышала, как положено у олигархов, в Англии прячется, а вовсе не в Германии.

– Вот и не ломай себе голову, – разом обрубила разговор Юлия. – Дадут нам досье на следующего человечка – и сразу станет ясно, с чем имеем дело. Между нами тремя связь прозрачна – мы, так скажем, дружили. Узнаем имя следующей жертвы – поймем, откуда ветер дует. И все, хватит болтать, есть дела поважней!

– Какие дела? – вздрогнула Вероника и словно очнулась от какого-то наваждения.

Все это время, разговаривая с бывшими подругами, она не испытывала страха. Они были втроем, им никто не угрожал, дверь не заперта на засов, и даже телефон в комнате был. Да и у нее в кармане лежит мобильник, правда со вчерашнего дня отключенный.

В какой-то момент она даже снисходительно подумала об одноклассницах: господи, до чего они запуганы! Сейчас она узнает все подробности дела, а потом они выберутся с этой проклятой виллы и тут же отправятся в полицию давать показания. Она позвонит французскому адвокату мужа, потребует, чтобы он срочно приехал сюда из Парижа. Они все ему объяснят, а после этого им и рта открывать не нужно будет – адвокат сам все скажет и сделает. А ей нужно поскорее вернуться к детям. Они, наверное, уже проснулись и недоумевают, куда могла подеваться их мама.

Она достала из кармана телефон и быстрым вороватым движением включила его. Ничего не произошло, никто не ворвался в комнату и не выхватил мобильный из ее рук. Только приятельницы как-то странно притихли.

– Я звоню нашему адвокату, – объявила Вероника. – Кстати, кто-нибудь знает, по какому адресу мы находимся?

Женщины переглянулись, а потом вдруг Юлия с силой ударила Веронику кулаком в предплечье. Телефон выпал из разжавшихся пальцев и затерялся в складках пододеяльника.

– Ты что?! – заорала Ника. – Я ведь хочу вам помочь!

– Себе помоги, дура, – сквозь зубы процедила Юля.

А Сашка бросилась к ней, ладошкой погладила по ноющему предплечью и заговорила быстро, как в юности, когда спешила рассказать какую-нибудь потрясающую новость:

– Никуша, пойми, мы ничего пока не можем сделать! Только во всем слушаться их. Ну, чего ты добьешься, если позвонишь? Нас приедут освободят, да? Но ты пойми, мы ведь даже не заложники, мы все делаем добровольно. Заложники – это наши дети, родители, близкие. Там, в России, а теперь и здесь, твои. Можешь ты быть уверена, что сейчас снайперы не лежат у твоего дома, не держат на прицеле твоих детей? Что толку, если спасут нас, а их – нет? Умоляю тебя, подумай!

– Что же делать? – прошептала Вероника, цепенея от этих ужасных слов. – Что же нам теперь делать?

– То, что они приказывают, – с готовностью ответила Сашка. – В конце концов, нас не заставляют делать ничего ужасного, противозаконного. Сейчас мы поедем к тебе, ты соберешь вещи, документы. Объяснишь как-нибудь детям и прислуге, почему должна уехать на время. А потом мы вернемся в Канны, но только не сюда, а в гостиницу. Ты согласна, Ник?

Вероника впала в странное оцепенение. Она даже головой не могла мотнуть.

– Ну, вот и славненько! – обрадовалась Сашка. – Сейчас мы вызовем такси и вернемся на бульвар Круазетт. Ты машину где оставила?

– У порта.

– ...И на твоей машине поедем к тебе. Ты не думай, мы даже заходить не будем, ты сама спокойно соберешься...

– Странно, – проговорила Вероника. – Почему такси? Почему эти люди нас не подвезут куда нужно?

– Ты, может, подумала, что мы тебя дурачим, а сами всю кашу заварили? – оскалилась Юлия. – Нет, этих деятелей ты еще увидишь, и не раз. Но, наверное, им нравится смотреть, как мы, очень дрессированные мышки, даже команды сами себе за них раздаем.

– Перестань, – перебила Сашка. – Просто они понимают, что нам так проще. Словно нет никакого давления сверху. Понимаешь? И вообще, они через Юльку чаще всего все передают. Она ведь у нас – крепкий орешек.

Вероника посмотрела на нее изумленно, но не стала ничего говорить. Ей почудилось, что ее бывшие одноклассницы просто сошли с ума, раз ухитряются веселиться в такой ситуации.

Ей захотелось как можно скорее очутиться дома.

Через пять минут подъехало такси. Еще через четверть часа они пересели в машину Вероники и двинулись в сторону городка Мандельё.

Когда впереди возникла за невысоким забором их беленькая, как невеста, вилла «Эсмеральда», Вероника вздохнула с облегчением и расправила сведенные судорогой плечи. Вдруг подумалось: конец всем проблемам. Сейчас она заскочит во двор, запрет ворота и никуда не выйдет до возвращения Андрея. Ее соученицы могут убираться ко всем чертям с их невероятной историей.

– Вероника. – Юлия постучала пальцами по ее плечу, и Ника дернулась, как от разряда тока. – Мобильный телефон с собой не бери. Отключи и засунь куда-нибудь подальше. Только сначала выпиши все необходимые тебе номера – потом, возможно, тебе дадут возможность позвонить.

– Если буду хорошо себя вести? – усмехнулась Вероника.

– Ну, примерно. И еще – не вздумай, ради бога, сейчас никому названивать. Не бери грех на душу.

– Я поняла, – кивнула Ника. Она выскочила из машины и бегом бросилась к воротам.

В холл встречать ее выскочила няня, женщина лет пятидесяти, толстая, уютная, родом с Украины. Она воскликнула, с укором разглядывая загулявшую хозяйку:

– Ай, Вероника Сергеевна, как же я за вас беспокоилась! Что же вы не звоните и домой не едете? Уж дети и те интересуются.

– Андрей не звонил?

– Звонил, звонил Андрей Петрович! Интересовался! У вас ведь и мобильный телефончик всю ночь отключен был.

– Где дети? – спросила Вероника. Она сразу для себя решила, что говорить будет кратко, не вдаваясь ни в какие объяснения, не поддаваясь эмоциям.

– Наверху играют, – упавшим голосом произнесла няня. Непривычная холодность хозяйки окончательно выбила ее из колеи. Женщина сочла себя в чем-то виноватой и сразу как-то уменьшилась в размерах, втянула необъятный живот и поникла головой.

Вероника взбежала по лестнице. Дети были в гостиной, около елки, что-то строили на полу из конструктора и блестящих подарочных коробочек.

– Мама! – завопил Славик, первым заметив ее. – Тебя почему так долго не было?

– Отмечала Новый год, сыночек, – смиренным голосом произнесла Вероника, опускаясь на ковер и крепко прижимая к себе сына.

– Что, всю ночь?

– Всю ночь.

– Что, ни минуточки не спала?

– Совсем немножечко, – улыбнулась Ника.

Зина на коленках подползла к матери и без слов обхватила ее за талию руками, уткнулась лицом в живот. У Вероники все внутри сжалось в пульсирующий комок.

«Не выходить из дома? – вернулась шальная мысль. – Запереть ворота, двери, крикнуть девчонкам через забор, чтобы убирались. И жить так неделю, две, пока не отвяжутся!»

Было несколько мгновений, когда она чуть не решилась на этот шаг. Но потом взяла себя в руки, погладила Зину по голове и сказала:

– Дети, я должна уехать на несколько дней. Пожалуйста, слушайтесь Анну Марковну.

– Почему уехать? – вскинула на нее потрясенное личико Зина.

– Ну, так вышло, солнышко. У мамы дела.

– Да какие там еще у тебя дела, – кривя губы, проговорил сын, и Веронику поразило, как точно он передал отцовскую интонацию.

– Понимаете, вчера я встретила одну свою знакомую, с которой когда-то училась в школе. Ей очень-очень нужна моя помощь. Я кое-что сделаю для нее, а потом сразу вернусь к вам, ладно?

Дети молчали, недовольно переглядываясь. В полной тишине Вероника расцеловала сперва дочку, потом чмокнула сына в макушку. Хотела в щеку, но Славик увернулся, задергался в ее руках. Вероника поспешила вон из гостиной, пока дети не увидели мокрых дорожек на ее щеках.

В их с мужем спальной комнате она достала из ящика свои паспорта, российский и заграничный. Почти не отдавая отчета своим действиям, вынула из шкафа какое-то белье, чистый свитер и бросила вещи на кровать, не очень понимая, куда их положить. Что берут в дорогу, когда тебя похищают? Вероника воровато огляделась по сторонам, выглянула в окно, на дорогу. Потом схватила со стола чистый лист бумаги и начала торопливо писать, как в детстве, прикрывая лист согнутой в локте левой рукой:

«Любимый мой Андрюшенька! Ты, конечно, изумишься, не обнаружив меня дома. Но я в этом не виновата. Я попала в руки людей, которые слишком много знают о нашей семье и могут быть для всех нас очень опасны. Они заставляют меня уехать под страхом расправы с детьми, с тобой. Я не знаю, что мне придется сделать для них, они говорят, что работают на государство, но можно ли в это верить? Может, все это лишь дурацкий розыгрыш, и я очень скоро буду дома. Но если что-то серьезное, то я сделаю все, чтобы наша семья не пострадала! И после вернусь к вам.

Любимый мой! Мне жаль, что так вышло с Новым годом. Наверное, тучи уже сгущались над нашими головами, не давая нам встретиться. В последнее время наши отношения немного разладились, ты знаешь. Боже, какими незначительными кажутся мне наши раздоры в этот момент! Но я верю, что впереди у нас много праздников и просто счастливых лет. Не делай сам ничего, чтобы найти меня. Это может быть опасно. Просто жди меня, Андрюшенька! Очень люблю. Вероника».

Когда она закончила писать, ее лицо и шея были мокрыми от слез. Ника сложила листок и сунула его в ящик стола, под стопку документов мужа. Потом быстро запихнула вещи в дорожную сумку – и побежала давать наставления няне.

– Сможешь вести? – спросила Сашка и погладила ее по руке, стараясь вывести из оцепенения.

– Есть варианты? – сквозь зубы поинтересовалась Ника.

– Мы с Юлькой не водим. Но можно позвонить, вызвать кого-нибудь...

– Не надо! – Вероника встряхнула головой, несколько раз до боли сжала кулаки. – Еще не хватало домашним увидеть, что меня увозят на моей же машине какие-то типы. Куда ехать?

– В Канны, – сказала Юлия. – Там по дороге есть маленькая гостиница, мы в ней заночуем. А утром полетим в Германию. Да, документы отдашь мне.

– Зачем?

– А как без документов купить билеты на самолет?

– Почему летим не сегодня? – спросила Вероника, которая представить не могла, как проведет этот бесконечный день.

– Откуда нам знать? Не мы решаем.

– Когда же дадут досье на следующего человека?

– Наверное, завтра, по дороге, – вмешалась Сашка, стараясь разрядить обстановку. – А может, уже и сегодня. Ты только не нервничай, Ник. Мы тоже в первые дни просто с ума сходили, а теперь вот притерпелись, что ли.

Гостиница оказалась маленькой и очень домашней. Ника совсем некстати вспомнила, как они с Андреем любили останавливаться в подобных местах в те времена, когда только начали ездить в Европу. Номера для них были уже забронированы – по синглу для каждой. Провожая Нику до номера, Сашка шепнула ей на ухо:

– Постарайся хорошенько отдохнуть. Не думай ни о чем. Это трудно, но мы уже научились.

Ника ничего не сказала ей в ответ. Она зашла в номер, упала на кровать – и неожиданно провалилась в сон без сновидений. Разбудил ее стук в дверь. Разом покрывшись холодным потом, она отворила дверь – за ней стояли Юлия с Сашкой.

– Пойдем обедать, – будничным тоном приказала Юля.

– Я не хочу...

– Ничего не знаю. Нам потребуются силы. Одевайся и спускайся в кафе.

Ника вдруг ощутила, как последние остатки воли рухнули под напором бывшей одноклассницы. Она молча развернулась и побрела в ванную комнату приводить себя в порядок.

«Я всегда ее терпеть не могла, – бормотала она себе под нос. – Я дружила с Сашкой, а Юлька была мне совершенно не нужна! Я всегда знала, что когда-нибудь она сполна проявит свой поганый характер».

После обеда она хотела сразу вернуться в номер, чтобы поменьше видеть бывших приятельниц, но Саша удержала ее за руку и сказала почти шепотом:

– Мы дали тебе спокойно поесть. В общем, через полчаса привезут новое досье, понимаешь? Приходи в Юлькин номер.

У Вероники сердце так и ухнуло куда-то вниз. Стало трудно дышать, ноги онемели. Она засомневалась, сумеет ли дойти до номера.

– Да не бойся ты, – уговаривала Сашка. – Может, мы сегодня поймем, наконец, чего эти товарищи от нас хотят. Может, и ничего такого страшного. Лишь бы все поскорее кончилось, верно?

– Я не знаю...

– Это ведь даже хорошо, что для тебя все так быстро происходит. Знаешь, каково нам с Юлькой пришлось? Это бесконечное ожидание...

– Да перестань ты ее уговаривать! – не сдержавшись, заорала Юлия. – Детский сад какой-то! Мы уже не в седьмом классе. Раз попали в переделку – нужно держать себя в руках!

– Юль, не надо! – взмолилась Сашка.

– Да ну вас! – Юля вскочила со стула, махнула рукой. – Жду у себя в номере. Не вздумайте задерживаться.

– Ты не смотри без нас, – вдруг детским голоском попросила ее Сашка. – Все вместе, ладно?

Юлия ушла не оглядываясь. Вероника, обрадовавшись передышке, рухнула на стул. Сашка опустилась рядом и тихо проговорила:

– Никогда не думала, Ника, что мы еще встретимся с тобой когда-нибудь. Да еще при таких обстоятельствах. Впрочем, если бы просто так, случайно тебя на улице встретила – наверное, прошла бы мимо, не признавшись.

– Почему? – Веронике вдруг сделалось обидно. – Ты, может, думаешь, я загордилась, что ли? Да чем, Сашка? У меня, кроме детей, и нет ничего.

– Не в этом дело, – замотала головой Сашка. – Просто жизни по-разному у нас сложились. Сейчас даже не верится, что когда-то мы с тобой, с Юлькой были неразлучны. И в то же время невозможно поверить, что не будет никогда больше такой дружбы, такой вольницы, счастья, веселья. Жизнь проходит, а кажется, что однажды все еще вернется. Просто однажды вновь проснемся молодыми и красивыми.

– Ты и так молодая и красивая, Сашка.

– Да я не об этом. Хочется в прежнюю жизнь, понимаешь? Чтобы любимые актеры были живы и играли молодых, а не стариков. Чтобы фильмы нравились новые, а не те, что в прошлом веке сняты. Чтобы у родителей было еще все впереди. Жалко как, что мы в школе этого не понимали, да?

– Жалко, – согласилась Вероника. И вдруг успокоилась. Отступила непонятная злоба на Юлию, а Сашка вдруг показалась ей самым близким человеком на земле, как тогда, в седьмом классе. Она неловко погладила ее по плечу и сказала:

– Пойдем, наверное, уже пора.

– Пора, – согласилась Сашка и до боли сжала ее руку. – Сейчас все решится. Я чувствую.

– Скажи, вы так же волновались, когда ожидали мое досье?

– Шутишь? Мы чуть с ума не сошли! Я так не волновалась, когда первый раз замуж выходила! Ты веришь?

– Верю, – через силу улыбнулась Вероника.

Когда зашли в номер, Юлия стояла у окна и щурилась на море, которое отсюда уже было видно. На столе лежала обычная картонная папка с завязками.

– Ты смотрела? – взволнованно спросила Сашка.

– Вас ждала...

– Тогда, девочки, – Сашка расширившимися глазами оглядела Нику и Юлю, – давайте не будем оттягивать этот момент. Ну, на раз, два, три...

Шагнула к столу, схватила папку и распахнула ее на первой странице. Вероника, замерев, не отводила глаз от ее лица. На Сашкином лбу сперва возникла недоуменная складка, потом глаза сделались испуганными, задрожали и приоткрылись губы.

– Что там?! – закричала Вероника, бросаясь к Сашке и почти выдирая у нее папку. С другой стороны в картон вцепилась бледная до синевы Юлия. Ника пробежалась взглядом по странице, но сумела прочитать только имя, написанное крупно, печатными буквами:

АЛИЯ ХАСАНОВА

С минуту женщины молча смотрели друг на дружку. А потом Сашка первая шепотом произнесла имя, которое к тому моменту было уже у всех на языке:

– Стаська...

Ника с ногами залезла в кресло, закрыла глаза и постаралась не слушать, как шепчутся о чем-то, шелестят страницами Сашка и Юля. Она бы вернулась в свой номер, но не было сил даже дойти до дверей. Взбудораженный мозг упорно выдавал одну картинку за другой...

… Когда она поняла, что Юлька никуда не исчезнет, и Сашка никогда больше не будет принадлежать только ей одной, захотелось разорвать эту мучительную дружбу втроем. Тогда она впервые обратила свой взгляд на Алию. Это была худенькая крошечная девочка с густыми волосами, заплетенными в косу и туго заколотыми в кичку на затылке. Ее маленькое личико казалось сделанным из фарфора, на котором умелый мастер очень тонкой кисточкой нарисовал рот, нос, черные и всегда чуть испуганные глаза. Когда на уроке физкультуры Алия с обреченным видом бежала к планке или карабкалась по канату, Вероника закрывала глаза и боялась услышать нежный стеклянный звон.

Ее, единственную в старших классах, всегда провожали в школу и встречали после уроков родители или братья. Может, из-за этой странности у Алии не было подруг. На переменах она всегда что-то читала, прижавшись спиной к подоконнику, поближе к батарее.

Однажды на уроке Ника долго приглядывалась к Алии, словно решая, сможет ли полюбить ее так, как Сашку. Самой Сашки в этот день в школе не было. И Вероника замыслила побег. На большой перемене она подошла к Алии и спросила ее:

– Аль, а что ты читаешь?

Та вздрогнула, прижала книгу к груди и отвечала встревоженным шепотком:

– Историю повторяю...

– Брось, – посоветовала Ника. – Ты и так все знаешь. Пойдем лучше в буфет, ватрушки купим.

– Я не хочу, – затрясла головой Алька.

Вероника, которая уже сделала пару шагов в сторону лестницы, вернулась и спросила со вздохом:

– А хочешь, после уроков пойдем ко мне в гости? Я тебе свою коллекцию открыток покажу.

– Я бы сходила, – замялась Алия. – Но мне после уроков нужно домой. За мной брат зайдет.

И стала смотреть в окно, словно давая понять, что эта тема исчерпана. Вероника чуть не зарыдала от разочарования. Стояла у подоконника, не зная, как уйти, сохранив при этом лицо. И тогда вдруг Алия пришла ей на помощь.

– А хочешь, ты ко мне заходи, – сказала она. – Прямо сегодня. Родителей не будет дома.

– А брат?

– Брат живет отдельно, у него своя семья. Он только доведет меня до квартиры – и сразу уйдет.

– Ладно! – перевела дух Вероника. – Заметано!

После уроков они долго торчали в раздевалке, ждали брата Алии, который где-то задерживался. Алька ждала терпеливо, а Вероника просто извертелась от нетерпения.

– А тебя почему из школы встречают? – теребила она кандидатку в подруги. – Потому что у тебя зрение плохое, да?

– И из-за этого тоже, – степенно отвечала Алия. – И вообще, чтобы не пристал кто на улице.

– Да кто же к тебе средь бела дня пристанет! А почему ты очки не носишь? Ты же на уроке их надеваешь?

– Некрасиво потому что, – прошептала девочка, щурясь по сторонам. – Не идет мне.

Появился брат Алии, очень высокий, сутулый, с черный бородой от уха до уха. Коротко глянул на Веронику, ничего не спросил и мотнул головой в сторону выхода. Идти оказалось совсем недолго, минут десять. Брат молча проследил, как Алия отпирает дверной замок, потом подергал снаружи запертую ею дверь – и шаги его стихли на лестнице. Ника вздохнула с облегчением.

В квартире у Алии пахло чем-то непривычным. Комнат было много, три или четыре, но слишком маленькие, словно игрушечные. Комната Алии и вовсе походила на чуланчик, но зато блистала такой чистотой, о какой Никиным родителям и мечтать не приходилось. Вероника плюхнулась на единственный в комнате стул, стоящий у письменного стола, а Алька осталась стоять рядом с собственной кроватью, застеленной белоснежным кружевным покрывальцем, с маленькими расшитыми подушечками в изголовье. Похоже, сесть на кровать средь бела дня было для Альки сродни преступлению.

– Ну, что будем делать? – спросила она, переступая с ноги на ногу.

– А ты что после школы обычно делаешь? – полюбопытствовала Ника.

– Ну, обедаю и за уроки сажусь.

Вероника скривилась от такой невеселой перспективы.

– Не-е, давай ты потом их сделаешь. Лучше телевизор включим или книжки посмотрим.

– Телевизора у нас нет, а книжки папа запирает в шкафу, – прошелестела Алия, и лицо ее вытянулось в тоскливой гримасе. – Послушай, Ник, ты что, с Сашей поссорилась?

И Вероника вдруг догадалась: да ведь Алька совсем не хочет с ней дружить! Просто терпит ее из врожденной деликатности и мечтает сплавить обратно к Сашке.

– Нет, не ссорилась, – уже теряя интерес к дальнейшему общению, ответила она.

– Я знаю, тебе Юля не нравится, – не отставала, зудела над ухом Алия. – Просто ты не хочешь к ней приглядеться. Юля тоже ко мне приходила, мы с ней пили чай и разговаривали.

Она очень страдает, да. Если бы ты хоть немного попробовала дружить и с ней, а не только с Сашкой...

«Вот привязалась», – злобно подумала Вероника. А вслух сказала:

– Попробовать ей улыбнуться, что ли?

– Ну, вроде того... – совершенно потерялась Алька.

Не зная, под каким предлогом теперь уйти, Вероника сказала:

– Ну, давай, что ли, чаю попьем.

Алька с готовностью повела ее на маленькую кухоньку, налила чай не в чашки, а в цветастые пиалы. Вероника немного развеялась – прежде из пиал ей пить чай не приходилось. Но едва что-то стало налаживаться, как Алия посмотрела на часы и сказала виноватым голосом:

– Ник, подожди немного, мне нужно... я должна.

И убежала из кухни. Вероника посидела минутку за столом, похлебала чай, потом поднялась и отправилась в глубь квартиры искать Альку. Заглянула в ее комнату – там было пусто. Странные звуки послышалось из гостиной, в которую Ника еще не заходила. На цыпочках подошла она к двери, заглянула: там на ковре полулежала Алия и что-то бормотала.

Это было последней каплей. И вдруг Веронике захотелось бежать отсюда куда подальше, а лучше туда, где Сашка, пусть даже в компании противной Аксельрод.

– Мне идти надо! – крикнула она в спину Але и пулей вылетела за дверь.

Так и закончилась, почти не начавшись, ее попытка подружиться с Алией Хасановой...

– Ну, что там пишут о нашей Альке? – спросила Вероника, отмахиваясь от воспоминаний.

Сашка с готовностью начала рассказывать:

– Почти сразу после начала перестройки они всей семьей эмигрировали в Германию. Алька ведь с нами школу не заканчивала, ушла после восьмого класса. А в Германии она вышла замуж за парня из Казани. Представляешь, Ничка, у нее уже семеро детей! Аля не работает, конечно, сидит дома с детками.

– Если Альку по-прежнему всюду водят за руку, подобраться к ней нам будет ой как непросто, – сказала Юлия.

Женщины тревожно переглянулись.

– Кстати, изменения: вылетаем вечером. Ужинать будем уже в самолете. Предлагаю собрать вещи и немного отдохнуть. Проще говоря: освободите номер, я спать хочу. Всю эту писанину, – Юлька потрясла папкой и отшвырнула ее в кресло, – почитаем в воздухе.

– Ну и нервы у тебя, Юль, – негромко проговорила Сашка, взяла Веронику под руку и вывела из номера.

– Знаешь, – сказала ей Ника. – У меня все время такое чувство, что Юлька все это задумала и сама руководит операцией. Она с таким энтузиазмом все делает!..

– Нет, Юлька молодец, – покачала головой Сашка. – Без нее бы я давно сошла с ума или руки на себя наложила. Она не дает зацикливаться, понимаешь? Ну, что толку, если мы сейчас начнем вспоминать, обмусоливать? Вот ты думаешь, это все действительно из-за Стаськи? Или они весь наш класс решили собрать по цепочке?

– Точно! – засмеялась Ника. – Как раз к лету управятся. Мы же не являемся на вечера встреч, вот и пришлось поручить это дело спецслужбам.

Сашка с готовностью залилась своим незабываемым звонким смехом, подтолкнула Веронику плечом, но потом снова сделалась серьезной:

– Нет, серьезно, ну что еще может связывать нас троих с Алькой? Мы рядом-то вместе только на физкультуре да на школьных линейках стояли.

– Не знаю, – вздохнула Вероника. – Не представляю. Давай и вправду не будем пока зацикливаться.

В своем номере Ника сразу легла на кровать и закрылась с головой покрывалом. Она скоро задремала и даже увидела сон. Но успокоения этот короткий сон ей отнюдь не принес...

Ей приснилось, что она идет по главной улице городка, в котором училась в седьмом классе. Улица довольно широка и упирается в церковь, большую, с пятью куполами. Церковь действующая, и потому отгорожена от мира высоким штакетником. Справа от Вероники – книжный магазин, в котором она всегда покупает открытки для своей коллекции. В спину ей смотрит здание интерната, а за ним – крыша школы, из которой она только что вышла.

Какие-то незнакомые школьники выходят из книжного магазина, смотрят на Веронику и начинают подталкивать друг дружку локтями. Потом один спрыгивает со ступенек, загораживает Нике проход и петушиным фальцетом кричит:

– Палочка за Стасю! Палочка за Стасю!

Вероника обеими руками толкает крикуна в грудь, перебегает на другую сторону тротуара и поворачивает в сторону школы. И вдруг видит: на пути у нее стоят мужчина и женщина. Они держатся друг за друга, и на узком тротуаре их почти невозможно обойти. Вероника пытается, но чужие руки вцепляются ей в одежду, не дают ступить ни шагу.

«Где Стася? Где Стася?» – плачет и повторяет женщина, приближая к Нике свое сухое изможденное лицо.

«Вернись в школу, найди Стасю!» – вторит ей мужчина.

Вероника приседает на корточки, обхватывает голову руками и пронзительно кричит...

Ее растолкала Сашка, сказала испуганно:

– Ты так кричала! Я в соседнем номере услышала и прибежала. Что тебе приснилось?

– Будто меня окружает толпа и требует сказать, где Стася, – прохрипела Вероника. Голос оказался сорван, горло саднило.

Сашка принесла ей воду в стакане, присела рядом и жалостливо вздохнула:

– Да, тебе тогда больше всех досталось.

– Разве вам – нет?

– Ну, понимаешь, мы все-таки были свои, а ты – приезжая, значит – чужая.

– А я думала, потому, что это я тогда предложила сыграть в эту дурацкую игру.

– Что ты?! – даже испугалась Сашка. – Кто об этом знал? Мы никому не говорили, никому из ребят, я имею в виду. И вообще, это не имеет никакого значения.

Немного посидели в молчании.

– Вот ты живешь все в том же городе, – задумчиво произнесла Вероника. – Скажи, ты слышала хоть что-нибудь о Стаське?

Сашка тут же сникла, помотала головой:

– Нет, никогда и ничего. А когда нашу бывшую школу превращали в этот самый супер-пупер-вип-лицей, ее ведь почти по кирпичикам перебрали, понимаешь?

Вика кивнула. Саша посмотрела на часы и заторопилась:

– Все, собирай вещи, а то Юлька будет бухтеть. Скоро нужно выезжать.

В аэропорту к ним подошел человек в лыжном свитере, протянул стопку паспортов со вложенными в них билетами. Вероника сильно вздрогнула, ноги стали ватными, в голове зашумело. Впервые она увидела ОДНОГО ИЗ НИХ. И так буднично, без всякого предупреждения. Мало что соображая в этот миг, она шагнула вперед, но Сашка тут же вцепилась ей в руку.

– Не нужно, – зашептала она. – Он все равно ничего тебе не скажет. У нас с Юлькой не принято с ними разговаривать. Они – сами по себе, и мы – сами по себе.

– Ничего себе – сами по себе!

– Но ведь он тоже на кого-то работает. А до этого кого-то нам – как до луны! Зачем же нервы тратить?

Замерев, Ника пристально смотрела на мужчину. Он немного проводил их, даже помог нести вещи. А перед таможней встал не рядом с ними, а в соседнюю очередь. Ему на вид было лет тридцать пять. Обычное, даже симпатичное лицо со следами сильной усталости, оцепеневший, в одну точку, взгляд.

«И такой мог хладнокровно похитить и убить моих детей, если бы я отказалась сотрудничать с ними», – терзала себя Вероника.

В самолете они втроем сели рядом, мужчина – в хвосте. Кажется, он был не один – рядом с ним маячил какой-то молодой типчик в строгом костюме. Но Вероника не посмела спросить об этом приятельниц, которые нарочито не глядели в сторону сопровождающих. Вероника поняла: за дни несвободы у них выработалась особая внутренняя этика в отношениях со своими тюремщиками.

Во время полета листали досье. Впрочем, Юлька скоро потеряла к нему интерес.

– Совершенно заурядная жизнь. Все как у нас, за исключением регулярных походов в мечеть и количества детей. Никаких скелетов в шкафу.

– Как и у нас, – вставила Сашка.

Вероника осторожно заглянула в папку, полистала, а потом спросила:

– А вы заметили, девочки, одну странность? О наших школьных годах написано очень подробно. Ну, по крайней мере, у меня и Альки, в ваши я не заглядывала. Вот, даже указано, что экзамены Алия не сдавала, потому что болела много в восьмом классе. А потом уже начинается схема, общие сведения. У меня подробно была описана моя учеба в институте, смерть родителей, первое замужество и развод. Потом я вышла за Андрея, мы почти сразу поселились во Франции, и тут недреманное око явно меня потеряло.

– И что с того? – спросила Юлька. – Очевидно, что в России за тобой присматривать легче, чем за границей.

– Вот! – воскликнула Вероника. – Получается, кто-то наблюдал за мной задолго до всей этой нынешней истории! Причем любовно наблюдал, как будто роман о моей жизни задумал писать! Потом немного потерял из виду, а когда пришел срок – наскоро собрал недостающие сведения!

– Господи! – ахнула Сашка. – У нас ведь то же самое. Только мы никуда не уезжали из России, и все сведения равноценны. Получается, мы все эти годы были под колпаком?!

Вопрос повис в воздухе. Ника покосилась на Юлию и отметила, что у той лицо свело от напряжения. Юлька со школы ненавидела вопросы, на которые не знала ответа, – если такие вопросы вообще существовали в природе. Но этот вопрос был именно таков – и Ника впервые за много лет от души пожалела бывшую одноклассницу.

– Хватит глупости болтать! – разрушила до основания приступ сочувствия Юлия. – Ты лучше думай, как мы эту правоверную идиотку будем отлавливать и вербовать!

– Я должна думать?!

– Не ты, не ты, – тут же вмешалась Сашка. – Все придумают без нас, разве что Юля внесет свои коррективы. Ты вообще не думай пока об этом.

Вероника отвернулась к окну и стала смотреть, как далеко под ними кучкуются облака. Где-то там, в Германии, был Андрей. Господи, пусть же произойдет чудо, пусть Андрей спасет ее от этих страшных людей, и от бывших одноклассниц, и от черных подозрений! И от ненужных воспоминаний – если это возможно.

Франкфурт-на-Майне встретил их ярким солнцем и морозной прозрачностью воздуха. Человек в свитере доставил их в отель и даже пожелал спокойной ночи. Голос у него оказался неожиданно зычный – будто в бутылку говорил. А наутро после завтрака состоялся первый для Вероники инструктаж.

– Ну, Вероника Сергеевна, очень приятно с вами познакомиться, – первым делом обратился к ней мужчина. – Сожалею, что при таких обстоятельствах... Впрочем, не будем терять время.

И заерзал на стуле, двигая его к столу. Женщины тоже расселись: Саша с Никой на подоконник, Юлия – в изножье кровати.

– Позднее мы с вами ситуацию подробно отработаем, – посулил мужчина. – Посмотрим обстановку на пленке, даже съездим к нужному месту. Так что волноваться и говорить, что это невозможно, не получится, – пока не следует. Сейчас я опишу вам схему. Вероника Сергеевна, вы говорите по-французски?

– Немножко, – сильно вздрогнув, прошептала Вероника.

– А «множко» и не надо. Теперь следите за моими руками. – Мужчина подтянул на край стола каталог с описаниями гостиничных услуг. – Вот это – детский садик для мусульманской детворы с прилегающей территорией. Работает только до обеда, разгружает многодетных мамаш, а заодно и детки получают начальные религиозные познания. Вот здесь – калитка, – на глянцевой поверхности крепкий ноготь отчертил две метки. – У этой калитки каждое утро с семи до восьми стоит заведующая садом. Принимает детишек, общается с мамашами. Вот здесь – мужчина бросил рядом с каталогом зажигалку, – будет стоять машина. За рулем – Вероника Сергеевна, в салоне – Александра Ивановна.

Получив сигнал по мобильному телефону, вы, Вероника Сергеевна, быстрым шагом подходите к заведующей и начинаете по-французски выпытывать у нее, где здесь поблизости какая-нибудь больница. Впрочем, можете говорить что угодно, потому что эта дама говорит только на немецком языке. Ну и на арабском, конечно. Слов типа «госпиталь» и «доктор» избегайте, лучше порите какую-нибудь чушь. Мешайте французские слова с русскими.

И тут к воротам подходит госпожа Хасанова. Надеюсь, она вас узнает... Но если сразу и не узнает, должна смекнуть, что вы – ее бывшая соотечественница, которая отчаянно нуждается в помощи. Она заговорит с вами по-русски. Вы узнаете ее, напомните о себе и поведаете ужасную историю: к вам во Францию приехала Афанасьева, вы отправились посмотреть Германию, и тут с Александрой случилась беда. Ну, допустим, приступ аппендицита.

– У Сашки уже был аппендицит, – немедленно вставила Юлия. – В восьмом классе.

– Да, тут я дал маху, – признал мужчина, но Вероника заподозрила, что про аппендицит-то он знает, а промашку допустил специально, ради каких-то психологических целей. – Спасибо, Юлия Львовна. Тогда пусть это будет пищевое отравление. Грим сделаем такой, что сомнений не возникнет. В результате наших совместных усилий Хасанова должна сесть в машину. Она, как известно, женщина чрезвычайно ответственная, и, вероятно, сама захочет проводить вас до ближайшего госпиталя. Или хотя бы показать дорогу по карте города, которая будет лежать в бардачке. А дальше уже ваша задача сделать так, чтобы из машины она вышла с новыми целями и задачами.

– А если кто-нибудь запомнит номер машины? – трясясь от внутреннего напряжения, спросила Вероника.

Мужчина глянул на нее, удивленно приподняв брови:

– И что с того? Мы никого не похищаем. И Алия Махмудовна в тот же день вернется домой, чтобы взять документы и объяснить родным причину своего срочного отъезда на бывшую родину.

Когда мужчина ушел, Юлия, покусывая губы, задумчиво произнесла:

– Что и требовалось доказать, девочки. Следующий пункт назначения – Россия.

– Вот и побывали за границей, – печальным эхом отозвалась Сашка.

Через два дня на рассвете зазвонил телефон и бесстрастный голос скомандовал: – Пора.

Вероника попыталась встать, но от страха тело ослабло и было невозможно оторваться от кровати. Ее подташнивало, как в те блаженные времена, когда она вынашивала своих детей. Скорчившись под одеялом, Ника шептала себе под нос:

– Не хочу, не хочу...

Потом в номер зашла Сашка, присела на край кровати, обняла ее за плечи.

– Не бойся, – зашептала она. – Не бойся. Думай о том, что через два часа все это уже закончится!

– Я не могу, Саш!

– Мне тоже очень страшно, – шептала ей на ухо Сашка. – Но мы же должны это сделать!

– Я понимаю.

– Тогда вставай, и пошли в столовую.

– Я не хочу есть! – содрогнулась Вероника. – Меня стошнит, если увижу еду.

– Ну, тогда давай просто так немного посидим, – не стала спорить Сашка.

Но долго сидеть им не пришлось. В номер заглянул человек, которого Вероника со вчерашнего дня окрестила для себя – Координатор. Наверное, он называл свое настоящее имя, но Ника его не запомнила. В руках он держал поднос с тарелками.

– Ну, что тут за саботаж? – прогудел он жизнерадостно, устанавливая поднос на тумбочку у кровати. – Поесть нужно, вам ведь за руль садиться. Вот Александру Ивановну я неволить не буду, ей все равно отравленную изображать. А вам, Вероника Сергеевна, нужно быть сильной и с хорошей реакцией.

– Я не смогу, – без всяких эмоций в голосе проговорила Ника. – Унесите.

– Еще как сможете! Ну что вы, в самом деле?! Часть пути уж пройдена, зачем сейчас-то раскисать. Через полчаса мы выезжаем.

«Полчаса! – подумала Вероника. – Еще целых полчаса!»

Но они пролетели слишком быстро.

И вот она уже сидит за рулем машины, намертво вцепившись в руль. Сзади притихла Сашка, несколько раз Вероника ловила в зеркале ее зеленое с черными провалами глаз лицо и пугалась, забывая, что это всего лишь грим.

– Ну, с Богом! – заглянул в салон Координатор. – Езжайте строго по тому маршруту, что мы с вами отрабатывали. Если будут какие-то изменения – позвоню. Поехали!

Вероника медленно тронулась с места. Вчера и позавчера они несколько раз проезжали по этому маршруту, но совсем к садику приближаться не стали – побоялись попасть под прицел камер наблюдения. Ника твердо помнила: сейчас она проедет по широкому оживленному проспекту, потом свернет на улицу потише, которая постепенно вольется в узкий туннель между домами. Этот туннель приведет ее к забору детского садика. Площадка перед садом совсем маленькая, поэтому родители никогда не заезжают туда на машинах. Чужие, естественно, тоже, потому что впереди – тупик. Но запрещающего знака там почему-то нет.

Вот и туннель. Медленно заскользила она между высокими глухими стенами, выехала на площадку у садика, затормозила метрах в пяти от ворот. Калитка на этот раз была открыта, внутри виднелась большая площадка и будка охранника. Охранник, толстый, усатый, как раз наливал что-то из термоса себе в кружку и жмурился от удовольствия, грея о пластмассовый корпус ладони.

В калитке стояла крупная женщина, чье лицо почти полностью скрывал темный платок. Наружу торчал только покрасневший нос. Тело было обмотано чем-то бесформенным, толстые и прямые, как колонны, ноги втиснуты в черные джинсы. Она разговаривала с совсем юной женщиной, неловко переминающейся у забора, кажется, отчитывала ее за что-то. Но обернулась на шум машины и уставилась на явно лишний во дворе объект удивленным взглядом.

«Только бы не позвала охранника! – мысленно взмолилась Вероника. – Наверное, мы все-таки просмотрели знак, и сюда нельзя заезжать!»

Телефон помалкивал. Женщины в салоне застыли в напряженном ожидании. Женщина снаружи продолжала приглядываться к машине и с каждой секундой выглядела все более враждебной. Потом она стала приближаться – медленно, полушажочками, но очень непреклонно. И тут телефон ожил, и голос Координатора приказал:

– Вероника, выходите из машины и начинайте действовать!

Ника распахнула дверцу и едва не выпала на покрытый ледком асфальт. На полусогнутых ногах она заковыляла к женщине в воротах, оттеснила очередную мамочку с малышом на руках и сбивчиво заговорила, мешая русские и французские слова:

– Пожалуйста, помогите мне! Моя подруга очень больна, а мы – туристы в этом городе, и я не знаю, что делать и кто сможет нам помочь. Можете вы показать, куда нам ехать? Где ей смогут оказать помощь! Помощь, понимаете?

Она говорила и говорила, размахивала руками и наступала на женщину. Та не понимала, вертела головой и даже пятилась слегка от Вероники. Мамочка с ребенком убежала за ворота, охранник отставил чашку и выдвинулся из будки. И в этот миг тихий голос прошелестел за спиной Вероники:

– Простите, чем я могу вам помочь?

Ника резко обернулась. Она собиралась не сразу узнать Алию, но теперь план пришлось срочно менять. Потому что Алия почти совершенно не изменилась за прошедшие годы. Все та же худенькая девочка с нежным фарфоровым личиком, только одетая не в синий пиджак с комсомольским значком, а в мешковатый теплый плащ. Традиционный светло-розовый платок на голове. Трое ребятишек от трех до пяти лет цеплялись за ее одежду.

– Алька, это ты, что ли? – выдохнула Вероника.

– Я тоже тебя узнала, Ника, – отозвалась женщина. – Что с тобой случилось?

– Алечка, у меня беда, – заторопилась Вероника. Она вцепилась в Алино плечо и слегка потеснила ее от ворот, подальше от глаз охранника. – Ты же помнишь Сашку Афанасьеву, мы еще с ней дружили в седьмом классе? Так вот, мы путешествуем по Европе, сегодня хотели с утра пораньше рвануть в Голландию, а Сашка вдруг прямо в машине потеряла сознание. И я совсем не знаю, куда ее везти, где нам окажут помощь. У нас, конечно, есть страховка, но куда обращаться, в какие места...

– Это ваша машина? – спросила Алия, оглядываясь по сторонам. Одновременно она отцепляла от себя детей и по одному передавала их в руки великанши.

– Да!

– Не паникуй, Ника. Мы сейчас поедем в очень хорошую клинику, я сама буду объясняться с врачами. Все обойдется, Саше помогут.

– Только скорее! – взмолилась Вероника.

– Пойдем. – Кивнув женщине и что-то сказав ей по-арабски, Алия бросилась к машине.

Вероника устремилась за ней. Открыв переднюю дверцу, Алия встала коленками на сиденье, перегнулась через спинку, рассматривая Сашку, которая лежала на заднем сиденье, подобно трупу. Картинка была такой впечатляющей, что испугалась даже Вероника – если, конечно, было еще куда пугаться. Алия взяла Сашку за руку, послушала пульс. Потом сказала:

– Ничего страшного, похоже на отравление. Поехали, я покажу.

И в этот миг снова зазвонил телефон. Вероника сильно вздрогнула, потому что никак не ждала звонка именно сейчас, с силой прижала аппарат к уху и услышала напряженный голос Координатора:

– Срочно трогайтесь с места и уезжайте оттуда к чертовой матери! И ни в коем случае не останавливайтесь! Муженек Хасановой зачем-то несется назад на всех парах!

Вероника мгновенно нажала на газ и начала опасный разворот на небольшом пятачке двора. Алия тут же запротестовала:

– Вероника, осторожней, здесь нельзя так! Лучше остановись, я сама сяду за руль.

Но Ника уже не слушала ее. Она устремилась в узкий проход между домами и сразу увидела, что какой-то мужчина бежит ей навстречу прямо посередине дороги. Она просигналила, и мужчина отпрянул к тротуару, но совсем с дороги не ушел.

– Останови! – вскрикнула Алия. – Это мой муж.

И распахнула дверцу, которую Вероника конечно же забыла заблокировать. В ужасе, что она сейчас выскочит из машины, Ника нажала на газ. Алия в открытую дверцу что-то закричала мужу, тот вздрогнул, развернулся на ее голос и вдруг рванул наперерез машине. В следующий миг от сильного удара машина ушла в сторону, с ужасным звуком полоснула о тротуар, и Вероника увидела, как мужчина, держась за грудь, медленно сползает по противоположной стене дома. Алия громко ахнула и собралась выпрыгнуть из машины.

– Прости, прости меня, Алечка! – закричала Вероника, одновременно хватая бывшую одноклассницу за рукав и из последних сил удерживая ее в салоне. – Сашка, держи ее за плечи!

Сашка, словно оживший мертвец, тут же поднялась на сиденье и обхватила Алию за плечи. Вероника, перегнувшись через бьющееся тело, исхитрилась закрыть дверцу и тут же включила блокировку. Машина уже выехала на следующую улицу, более широкую.

– Пустите меня! – кричала Алия. – Вы сумасшедшие!

Сашка самоотверженно висела у нее на шее и при этом рыдала в голос. Вероника пыталась вести машину прямо, но руки дрожали, и та еще несколько раз полоснула о бортик тротуара.

«Это конец, – думала Вероника, машинально разворачивая машину к проспекту. – Через несколько часов я буду в тюрьме. И ничего уже не поправишь».

Снова зазвонил телефон, и стальной голос скомандовал:

– Немедленно прижмитесь к обочине и остановите машину. Разблокируете дверцу, как только увидите нашего сотрудника!

Вероника автоматом выполнила приказ. Уже через мгновение к машине подбежал тот самый молодой парень, который летел с ними в самолете. Рывком отворил дверцу, перегнулся через Веронику и сделал все еще сражающейся Алии укол, от которого она немедленно обмякла и сползла на сиденье.

– Садитесь назад! – скомандовал парень.

Вероника послушно бросилась к задней дверце. Ей, собственно, все уже было безразлично, воля ее умерла. Каждое мгновение растягивалось, как резиновое. Кажется, они куда-то ехали, и Сашка обнимала ее, растирала ей руки, гладила по плечам. Потом остановились, и в машину заглянул Координатор, сдержанный и невозмутимый.

– Протяните ручку, Вероника Сергеевна! – приказал он. – Надо и вам укольчик сделать, пока от шока не загнулись.

Ника протянула руку и через секунду уплыла в блаженное забытье.

Вероника сидела в номере и тупо смотрела на стену. Там висела какая-то картина – цветовое пятно, но Нике это смешение красок казалось дорогой в ад. В голове что-то пощелкивало, веки распухли от слез и почти не раскрывались. Она все еще была где-то на границе между явью и тьмой. Но стоило отключиться, она слышала стук костей о бампер машины – и содрогалась всем телом.

Она не заметила, как в номер вошел Координатор, сел рядом с ней на кровать, потом легонько коснулся ее плеча:

– Вероника Сергеевна, вы давайте-ка начинайте приходить в себя. Не пугайте нас. Ничего страшного ведь не случилось: муж вашей подруги живехонек и даже не останется калекой. Перелом левой ноги без смещения, сотрясение мозга, помятые ребра. Это все чепуха, уж вы поверьте моему опыту, я не такие травмы видал.

– Откуда вы так хорошо знаете, какие у него повреждения?

– Так ведь мы же его и подобрали, и первую помощь тоже мы оказали. В конечном счете даже к лучшему все получилось. Знаете, мусульманские женщины плохо прогнозируются, и уговорить вашу подругу сотрудничать с нами было бы нелегко. Мы сделали проще: поговорили с ее мужем, он все понял, и сейчас Алия Махмудовна уже отправляется домой за документами и вещами в дорогу.

– Дайте мне побыть одной, – попросила Вероника.

– Да ведь вы и так с полудня и до вечера были совершенно одна! Достаточно, не время сейчас расслабляться. Скоро вы вернетесь к своей обычной жизни...

– К обычной жизни! – вскрикнула Вероника. – Господи, да о чем вы вообще говорите! Я разрушила жизнь своей одноклассницы! Я не знаю, что сейчас происходит с моими детьми!

– А вот это легко поправить, – вклинился в ее крик мужчина. – Вы можете прямо сейчас позвонить вашим близким. Конечно, место вашего нахождения называть не стоит, но утешить их и узнать последние новости – просто необходимо.

– Чем же я их утешу? – сквозь зубы спросила Вероника. – Что вообще я могу им объяснить?

– А не нужно пока ничего объяснять. У любого человека в жизни могут возникнуть особые обстоятельства. Ваш муж ведь не всегда объясняет вам причины своего отсутствия, верно? Вот и вы не напрягайтесь. Тем более что по легенде вы все еще находитесь во Франции. Возможно, вам срочно понадобилось посоветоваться насчет своего здоровья с парижскими специалистами или, как вариант, обновить гардероб.

Вероника не стала отвечать.

– Я зайду к вам попозже, – сказал, поднимаясь, мужчина. – Нужно кое-что обсудить. А пока спокойно звоните. Воспользуйтесь стационарным телефоном.

Дождавшись, когда он исчезнет за дверью, Вероника бросилась к телефону. Первым делом она набрала номер виллы и вскоре услышала голос няньки.

– Анна Марковна! – закричала Вероника. – У нас дома все в порядке? Дети не болеют?

– Вероника Сергеевна, это вы, что ли? – испуганным и как будто слегка сонным голосом откликнулась женщина. – Все у нас в порядке, никто не болеет.

– Андрей Петрович уже вернулся домой?

– Вернулся, а как же...

– Можете позвать его к телефону?

– Так ведь они с детками ушли куда-то, – чуть замешкавшись, доложила женщина. – Вы уж будьте добреньки, лучше позвоните им на мобильный.

– Хорошо, я позвоню. Но у вас точно все в порядке?

– Да не сомневайтесь, Вероника Сергеевна, – пробормотала женщина и тут же отключилась.

Удивленная такой неприветливостью, она набрала номер мобильного мужа. Сердце ее колотилось, как заячий хвост. Вероника вдруг словно перенеслась в ту пору, когда они с Андреем только начали встречаться, и ей бывало очень страшно набирать его номер. А дождаться звонка не всегда хватало терпения. В таких случаях Ника едва не падала в обморок, ожидая ответа, даже заранее ложилась на диван и тяжело дышала.

Муж ответил быстро. Он заговорил по-немецки, возможно, ждал звонка от кого-то из партнеров. И осекся, когда она тихонько позвала его по имени.

– Что тебе надо, Вероника? – через секунду спросил он таким усталым голосом, будто она своими звонками уже успела ему надоесть. В его голосе было столько холодной вражды, что у Вероники потемнело в глазах. Но она постаралась говорить спокойно.

– Андрюшенька, у вас там все в порядке? – спросила она. – Дети с тобой?

– Со мной, – буркнул муж. – Мы как раз пришли в кафе поужинать. Они побежали мыть руки. Так что постарайся говорить покороче. Учти, я прерву разговор, как только они вернутся.

– Но почему нельзя говорить при детях? Я надеялась, что ты после передашь им трубку...

– Она надеялась! – прошипел муж. – Да ты хоть понимаешь, что проделала с детьми, когда бросила их одних! Смылась трусливо, даже меня не дождалась! Что бы ты почувствовала на их месте, если бы тебя забыли в чужой стране, с чужим, в сущности, человеком?! Они только начали приходить в себя. И не вздумай звонить и дергать их!

– Андрюша, подожди, ты нашел мою записку?! – постаралась перекричать супруга Ника.

– Естественно, нашел! И ты думаешь, я хоть на минуту поверил в этот бред про похищение? Если бы ты смирила свою лживую натуру и исчезла без всяких объяснений, я бы, возможно, сам нашел бы тебе какое-то оправдание. Но эта записка не оставила мне никаких иллюзий. Особенно вкупе с рассказом Марковны о том, что ты приехала на своей машине и сама собирала вещи в дорогу. Записка – просто твоя очередная нелепая попытка уйти от ответственности!

– Андрей, послушай меня хоть минутку! – взмолилась Вероника. – То, что я написала в записке, – это бред, ты прав. У меня просто возникли проблемы со здоровьем, и я решила сразу обратиться к парижскому врачу! Я была слишком напугана в тот момент, чтобы обсуждать это! Сейчас уже все в порядке, я звоню, чтобы сказать, что очень скоро вернусь к вам.

– Нет, ты не вернешься, – медленно, почти по слогам проговорил муж. – Потому что тебя здесь никто не ждет.

– Ты что такое говоришь, Андрей?!

– Ты все слышала, Вероника. Я постараюсь, чтобы дети поскорее забыли о такой мамаше, как ты. В любом случае ты их больше не увидишь.

Андрей помолчал, словно ожидая ее реакции. Но Вероника не могла выдавить из себя ни слова.

– Знаешь, – торжествующим голосом добавил он, – уж лучше бы ты продолжала настаивать, что тебя похитили. Потому что твоя версия со здоровьем просто нелепа. Ты начала метаться и этим подтвердила мои худшие ожидания. Занимайся собой и забудь о нашем существовании.

И трубка запищала. Вероника ударом наотмашь сбросила телефон с тумбочки, и он беспомощно повис на проводе. Потом легла поверх одеяла и свернулась калачиком, уткнувшись лбом в колени.

Первый брак Вероники не был ни плох, ни хорош. А если точнее сказать, то она просто не успела в этом разобраться. Они с мужем работали сутки напролет, приходили поздно, падали замертво в постель. Побыть вместе удавалось только в выходные дни. Иногда им бывало очень хорошо вдвоем. Но частенько проведенный вместе день оканчивался ссорой, конфликтом, который уже некогда было решать, потому что снова начиналась трудовая неделя. За последующие пять дней предмет спора вроде бы забывался, но неприятный осадок оседал в душе, как порода на шельфе. Вероника надеялась, что подумает об их отношениях позже, например, когда уже будет в декретном отпуске. Но это время все никак не наступало.

Начались скитания по врачам. А потом настал день, когда Ника, забыв стыд, рыдала в голос в кабинете врача, а старенький доктор хватался за остатки седых волос на своей бедной голове и все всовывал ей в руки какую-то книжечку, бормоча при этом:

– Милочка, вы живете в хорошее время. Мой диагноз – это нынче совсем не приговор.

В этой методичке вы найдете сразу несколько способов, которые позволят вам отлично выносить и родить малыша.

Методичку Вероника прочитала прямо в коридоре больницы, пока «сушила лицо». И воскресла душой. Да, все это требовало больших, очень больших денег, но если они с мужем с завтрашнего же дня начнут экономить на всем, да еще продадут их старенькую машину, то через год уже можно будет обращаться в центр.

А вечером на кухне, по-отечески обнимая Веронику за плечи, муж внушал ей ласково:

– Милая, ну для чего торопиться, у нас еще столько времени впереди. Какой смысл лишать себя всего, когда можно немного подождать? Радостное событие в нашей жизни не должно превращаться в обузу, ты согласна? – И добавил, прижимаясь к ней все крепче: – Знаешь, я даже рад, что ты пока не можешь иметь детей. Это даст нам время сблизиться, насладиться нашим маленьким счастьем, ведь так?

Через два месяца Вероника с ним развелась.

А еще через полгода встретила Андрея – он пришел в турфирму, где Ника работала оператором. Она сразу влюбилась в него – а как было не влюбиться в двухметрового красавца блондина. Но червячок сомнения то и дело поднимал голову в ее душе, желая произнести обличительные слова: «Андрей богат и может оплатить любые процедуры, даже повторные, если понадобится. Не в этом ли причина твоей любви к нему?»

Вероника так измучилась, что однажды честно рассказала ему обо всем. Он тогда только рассмеялся и поцеловал ее в макушку:

– Кошечка, ты встретила своего мужчину, который подходит тебе по всем параметрам, вот и все.

И эти слова решили дело. Они поженились, и через полтора года родился Славик.

Однажды у них случилась пустяковая размолвка, и Ника от греха подальше ушла в детскую, посадила малыша на колени и стала играть с ним в «Рельсы, рельсы». Она не сразу заметила, что муж стоит в дверях и смотрит на них скорбным взглядом.

– Ты что, Анрюшенька? – испугалась Вероника.

– Почему ты просто не попросила у меня денег на обзаведение потомством? – каким-то больным голосом спросил муж. – Я бы дал. Знаешь, любому мужчине больно узнать, что его использовали. – И вышел из детской.

Вероника так растерялась, что даже не побежала за ним следом – не нашла слов в свое оправдание.

С тех пор эта тема стала для Андрея коньком. Если Вероника спрашивала, когда он вернется, муж отвечал, костенея лицом:

– Зачем тебе? У тебя ведь есть дети.

Всякий раз Ника клялась себе, что в следующий раз выскажет мужу все, что копилось в ее душе длинными бессонными ночами. Припечатает так, что к этой теме он больше не посмеет возвращаться. Но проклятый червячок невнятной вины всякий раз не вовремя поднимал вновь и вновь свою мерзкую голову...

Когда через час вернулся Координатор, он нашел ее все в той же позе эмбриона. Сочувственно пощелкал языком, снял одеяло с другой половины кровати и заботливо прикрыл им женщину.

– Вы все знали, да? – едва ворочая языком, спросила Вероника. – Вы специально разрешили мне позвонить? Выбить клин клином, правда? Вы играете с нами, как кот с мышками. А зачем? Мы – люди, и с нами гораздо проще договориться, если мы знаем, для чего во всем этом участвуем.

– Вы очень скоро все узнаете, – сказал Координатор и попытался сунуть ей под голову подушку, но Вероника ударила его по руке и резко села на кровати. И продолжала обличать:

– Думаете, я не догадалась, что этот человек не случайно оказался под колесами моей машины? Вы же понимали, что, даже если Алия и поймет необходимость, как вы выражаетесь, сотрудничать, родня и муж никуда ее не отпустят. Думаю, вы просто позвонили ему и сказали, что его жену в этот самый момент похищают. Он бросился ей на выручку, ну а вам оставалось надеяться, что на узенькой дорожке и при моем невменяемом состоянии разъехаться нам с ним будет очень сложно.

– Ну, это уже какие-то фантазии пошли, – отступая на шаг назад, сердито пробасил Координатор. – Лучше лежите себе дальше и не придумывайте ерунды. Вообще ни о чем не думайте! Видите ли, в конечном счете все к лучшему. У вас большие проблемы в семье, и поверьте, не мы в них виноваты. Может, и к лучшему, что вы сейчас не можете вплотную заняться этими проблемами и утонуть в них, как олень в болоте. Поверьте мне в одном: детей вы не потеряете. Люди, на которых вы сейчас работаете, умеют быть благодарными. А мужа вы потеряли много раньше, чем началась эта история, так что жалеть о нем уже поздновато. Просто постарайтесь расслабиться и отдохнуть. Договорились?

Вероника молчала, плотно закрыв глаза. Он еще постоял над ней – и на цыпочках покинул номер.

* * *

В самолете Алия появилась в последний момент. Вошла очень бледная, закутанная с головы до ног во все черное, со сжатыми в нитку губами. Она тихо опустилась на крайнее от прохода место и уткнулась взглядом в пол. Вероника сидела у иллюминатора, и кровь ее застыла при виде бывшей одноклассницы. Заговорить ли с ней, попросить ли прощения? Или лучше вообще пока не попадаться ей на глаза? Молчали и Сашка с Юлей. Когда самолет уже оторвался от земли, Алия, словно понимая, что только она в состоянии нарушить это вязкое молчание, глубоко вздохнула и спросила:

– Девочки, вы уже знаете, что этим людям от нас надо?

Женщины оживились, задвигались, и Сашка сказала:

– Мы думаем, то есть мы почти уверены, что это как-то связано со Стасей. Ты помнишь Стасю Борскую?

Что-то странное произошло в этот момент с Алией. И без того бледная, она вмиг сделалась синюшной, черты лица заострились, глаза превратились в черные омуты. Сашка перегнулась через Юлию и схватила ее за руку:

– Что, Алечка? Ты почему так испугалась?

– Я знала, – мертвым голосом проговорила Алия. – Эта история со Стасей – как черная метка в моей судьбе. Сколько я молилась о ее душе! Я чувствовала, что эта история когда-нибудь вернется и разрушит мою жизнь!

Женщины притихли, пораженные. Потом Юлия спросила каким-то очень вкрадчивым голосом:

– Но ты ведь ничего не знаешь об этом... такого... особого?

– Я знаю только то, что знаете вы, – твердо ответила Алия.

– Алечка, не убивайся ты так, – попросила Сашка. – Все с твоей жизнью будет хорошо. Мы ведь абсолютно ни в чем не виноваты, а потом, это всего лишь предположение... Столько лет прошло...

На этот раз они замолчали уже надолго. И Вероника ни на секунду не сомневалась: каждая из женщин перебирала в памяти тот проклятый декабрьский день...

...Декабрь в том году, на радость школьникам, выдался невероятно, фантастически холодным. Был конец четверти, а занятия в школе все равно отменяли, потому что котельные не справлялись, и в школьных стенах царил просто арктический холод. Каждое утро Ника просыпалась в положенный для подъема час и затаивалась под одеялом, с замиранием сердца ожидая, когда по радио передадут прогноз погоды. И если мама, наконец, говорила: «Все, можешь спать дальше», она тут же вскакивала, веселая, как птичка, и до вечера занималась разнообразными делами: валялась с книжкой, смотрела телевизор, часами болтала с Сашкой по телефону. Но когда до каникул оставалось всего-то несколько дней, мама вдруг сказала:

– Поднимайся, Вероника, пора в школу.

Ее слова прозвучали как гром с небес.

– Какая температура? – не веря своим ушам, спросила Ника.

– Не бойся, не замерзнешь. Скорее утонешь. Оттепель.

Вероника сползла с кровати и принялась вяло бродить по квартире, пытаясь собрать школьные вещи, а они, как на грех, расползлись по самым неожиданным местам. К первому уроку едва успела. И тут же узнала от Сашки две ужасные новости: во-первых, четверть продлили еще на несколько дней, а во-вторых, они прямо сейчас, на первом уроке, будут писать четвертную контрольную по алгебре. Была еще и третья ужасная новость: Юлька заболела. Если Вероника и нуждалась в ней когда-нибудь, то только на контрольных по точным предметам. Без Юльки шансы написать контрольную у нее и у Сашки примерно равнялись нулю.

Математичка, она же классная руководительница Татьяна Яковлевна, уже написала на доске оба варианта. Вероника таращила глаза на задачки и примеры – и медленно впадала в отчаяние. Вообще-то она неплохо успевала по точным предметам, но в последние месяцы страдания из-за Сашки, а потом внеплановые каникулы совершенно выбили ее из колеи. Что касается Сашки, та была прирожденным гуманитарием и терялась при виде формул.

Вероника в панике закрутила головой. За ее спиной сидела Стася Борская, самая независимая девочка в классе. Стася замечательно училась, когда хотела, и переставала даже открывать книжки и тетради, если интерес к учебе внезапно исчезал. В этой четверти учеба явно не была у Стаси в приоритете – она взглянула на доску такими же потрясенными глазами, как и Ника.

Место рядом с ней пустовало – и это было Юлькино место. На всех контрольных она сначала решала соседний вариант и передавала его Стасе. Затем листок переходил к Веронике – и Ника радовалась, что все-таки формально получает его не совсем из рук заклятой соперницы. Юля же тем временем занималась Сашкой: откровенно привстав на месте и перегнувшись длинным телом через парту, следила, чтобы безалаберная Сашка правильно переписала уже решенный Юлькой вариант. И только перед самым звонком заполняла собственный листок быстрым четким почерком.

Но сейчас Стася грызла ручку и смотрела в потолок, ее прозрачные глаза подернулись дымкой мечтательности. Вероника в отчаянии глянула на Сашку, та – на нее, и во взгляде этом явственно читались слова: «Погибаем, подруга».

Прошло уже минут двадцать с начала урока, и спасения ждать было неоткуда. Но тут дверь в класс тихонько приоткрылась, в щели возник чей-то незнакомый профиль. Послышался благословенный шепот:

– Татьяна Яковлевна, вас в учительскую, к телефону!

Учительница пошла к двери, не спуская глаз с класса и словно пытаясь своим взглядом загипнотизировать и принудить к порядку. Но стоило стихнуть в коридоре ее торопливым шагам, как в классе началось что-то невообразимое. Все кричали и выспрашивали что-то у соседей. Вероника же, которой на соседей рассчитывать как раз не приходилась, выхватила из портфеля учебник и теперь пыталась наскоро разобраться в формулах. Тем же самым занялась и Сашка. Одновременно она пыталась спасти и Стасю. Вывернув голову назад, Сашка твердила:

– Стаська, не мечтай, бери учебник, открывай последнюю тему. Там абсолютно такие примеры! Даже я поняла! Ничка, ну скажи ты ей! Стаська, эй, вернись с небес на землю!

Вероника тоже развернулась на стуле, чтобы помочь подруге вразумить слишком рассеянную Стасю. И не заметила, как все звуки в классе в одно мгновение вдруг исчезли...

Сашка запоздало дернула ее за рукав. Вероника обернулась – прямо над их партой стояла, чуть подавшись вперед, Татьяна Яковлевна. Лицо ее ужаснуло Нику: учительница была необыкновенно бледна, губы побелели, а глаза сделались большими и очень темными, как будто она только что увидела перед собой что-то ужасное. Учительница молча смотрела на раскиданные по партам учебники. Потом негромко сказала:

– Что ж, считаю, продолжать контрольную не имеет смысла. Напрасно я вообразила, что вам можно доверять. А так как уроков алгебры у нас больше не будет, я поставлю всем за четверть то, что выходит по оценкам, минус один балл.

Вот тогда поднялась Сашка, прямая, строгая, сказала, тяжело переводя дыхание:

– Татьяна Яковлевна, простите нас, пожалуйста. Не нужно из-за нас с Никой наказывать весь класс.

– Сядь, Афанасьева! – махнула рукой классная. – Плохое зрение помешало тебе заметить, что списывал именно весь класс.

Но тут уже все закричали, на все лады запросили пощады. Еще через пять минут всеобщего ора учительница сдалась:

– Хорошо, кто горит желанием переписать контрольную, – тот может прийти сегодня вечером в школу. Думаю, часикам к шести. Остальные – уж не обессудьте, другого времени у меня в этом году не будет.

Вероника сразу решила, что пойдет. Тройка по алгебре вовсе не украсит ее аттестат, и без того неказистый. Но к вечеру погода вновь переменилась. Вернулся мороз и сковал льдом все, что успело растаять за сутки. Мать крестом стала в дверях, едва Вероника заикнулась, что собирается выйти из дома.

– Писать контрольные надо в учебное время, – твердила мать.

– Ну, будет же тройка! – чуть не плакала Ника.

– Лучше тройка, чем ты переломаешь все кости на таком гололеде.

В это время в дверь позвонили. Мать распахнула дверь: на пороге стояли расхристанная Сашка с пылающими щеками и закутанная поверх пальто в несколько шарфов Юлька. Мать при виде такой группы поддержки только рукой махнула – и удалилась на кухню.

– Юль, ты-то зачем с постели встала??! – первым делом спросила Ника. – Тебе-то и так твоя пятерка будет!

– Молчи, Вероничка! – делая страшные глаза, зашипела на нее Сашка. – Как, по-твоему, мы напишем эту дурацкую контрольную без Юльки?

Вероника хихикнула, натянула пальто, по примеру Юльки обмотала шею поверх воротника материнским шарфом – и они вышли на улицу. Здесь ледяной воздух так и впился в щеки и лоб, ветер со снегом хлестнул по глазам, выжимая слезинки. Девочки согнулись в три погибели и побрели в сторону школы, поддерживая друг дружку, словно дряхлые старухи.

– А ты знаешь, почему Татьяна так ужасно выглядела сегодня? – перекрикивая ветер, спросила Сашка. – Представляешь, ей позвонили и сказали, что ее мать попала в больницу!

Вероника испытала небывалое облегчение: она-то была уверена, что учительницу чуть не до обморока потрясло вероломство ее учеников.

– Откуда знаешь?! – заорала в ответ.

– Юлька сказала, – кивнула на подругу Сашка. – А ей родители рассказали.

Родители Юльки были врачами и вместе работали в кардиологическом отделении городской больницы.

– Как же она с нами контрольную переписывать станет?

– Так ведь вечером в отделение все равно не пускают. Может, ей так даже легче – ну, как раз с нами отвлечется.

А впереди сквозь метель уже проглядывало мрачное, с покатой крышей и башенками, сильно смахивающими на бойницы, здание школы. Школа была построена в прошлом веке как сиротский институт. Строили ее на века, по архитектуре своей она здорово напоминала крепость, сложенную из золотистого пудостского камня. Свет везде был погашен, лишь тускло светились окна вестибюля на первом этаже.

Девочки, притихнув, вошли в большой двор. Сейчас, в темноте, он внушал им страх, тем более что за линией кустарника уже начинался городской парк, и проникнуть сюда мог кто угодно. С другой стороны к школе примыкал интернат, и вся школьная жизнь и так проходила под вечным страхом стычек с интернатскими бандитами. Вдруг кому-то из них даже в такой колотун не сидится дома?

У входа в школу маячила какая-то смутная фигура. Девочки замерли и едва не бросились бежать, но фигура запрыгала на месте и призывно замахала им руками. Только приблизившись почти вплотную, они признали Стасю. И это озадачило подружек не на шутку.

– Ты чего пришла? – прямо спросила ее Вероника.

– Ой, девочки, – клацая зубами и непрерывно подскакивая, проговорила Стася. – Если мне и так по алгебре в четверти выходила почти что двойка, и отнять от нее еще балл – это сколько же будет?

Они дружно захохотали. Потом Сашка заколотила кулачками в дверь школы. Через пару минут сердитый голос спросил из-за двери:

– И кто это там безобразничает?

– Это мы, теть Валь, из седьмого класса! – завопила в ответ Сашка. – Пришли контрольную переписывать!

Дверь слегка приоткрылась, показалось унылое лицо технички, по совместительству сторожихи.

– Вы чего это? – прокряхтела она. – Сами, что ли, переписывать будете, без учителя?

– Нет, Татьяна Яковлевна обещала прийти.

Техничка уже без опаски распахнула дверь:

– Заходьте быстро, пока не перемерзли. Четверо вас? А мне-то бежать надо, так я вас в школе запру. Вы посидите внизу, здесь тепло и свет горит. А учительница ваша сама вас отопрет и наверх проводит. Только школу мне не разнесите, ясно?

– Подождите! – донесся до них сквозь гул метели отчаянный крик. Вероника выглянула за дверь и увидела несущуюся через двор маленькую фигурку. Это спешила к школе Алия Хасанова. Алька была перфекционисткой и всегда на всякий случай переписывала все контрольные, если, конечно, имела такую возможность. Девочка влетела в предбанник, и техничка за ее спиной заперла входную дверь.

Когда клацнул ключ в замке, Вероника почувствовала себя словно на другой планете. Ей никогда не приходилось бывать в школе так поздно, почти одной, без учителей. Все, что днем казалось заурядным, теперь словно выпятилось, приобрело особый смысл. Ее пугало большое зеркало на стене напротив черных окон – в нем отражалась темнота, и страшно было заглянуть в холодное стекло. В раздевалке пустые вешалки выглядели как кости доисторического чудовища. Наверное, так казалось не только ей. Раздевшись, никто из девочек и не сунулся в раздевалку – они просто кучей свалили одежду на фанерные стулья в холле.

– Пойдемте на второй этаж, – поеживаясь, предложила Сашка. – А то вдруг кто-нибудь увидит нас, таких красивых, через окна, и захочет залезть в школу.

Сашка умела убеждать. Все гурьбой понеслись в сторону лестницы.

* * *

На втором этаже царил полный мрак. Юлька повозилась с выключателями, но, видно, техничка уже выключила рубильник, оставив свет только на лестнице. Впрочем, все, кроме Вероники, легко ориентировались здесь и без света. Объяснялось это просто: на втором этаже находились младшие классы. Вероника только полгода назад пришла в эту школу и никогда здесь не бывала, а ее одноклассницы отучились на этом этаже целых три года. Честно сказать, Ника не слишком поняла, почему сидеть в темноте на втором не так страшно, как при свете на первом, – но спорить с большинством не решилась.

В рекреационном зале было еще не так темно, все-таки с лестницы проникал тусклый свет, а прямо в окна светила луна. В конце зала смутно белел бюст Ленина на узкой белой колонне. У подножия колонны что-то поблескивало отраженным светом. Прищурившись, Ника догадалась, что там стоит банка с цветами. Но от зала в противоположные стороны отходили два коридора: один пошире, другой совсем узкий, – вот там начиналась настоящая мгла. Вероника всей душой надеялась, что ее не поведут в эту черноту на ознакомительную экскурсию.

Ника прилипла к подоконнику в зале, выжидая, когда остальным наскучит торчать в темноте. Все чувства в этом мраке словно обострились, она ощущала себя лишней и никому не нужной. У другого подоконника Юлька на пальцах объясняла Алии что-то из алгебры. Стася взяла Сашку под руку, бродила с ней из одного конца зала в другой и что-то рассказывала ей в самое ухо. Когда девочки шли в направлении лестницы, Вероника могла видеть лицо Сашки: потрясенное, с округлившимися глазами и приоткрытым ртом.

«Не забыть спросить, что ей Стаська такое вещает», – отметила про себя Вероника.

Удивительная девочка была эта Стася. В их маленьком школьном коллективе она существовала абсолютно сама по себе. Постоянной подруги у нее никогда не было. Стася дружила с кем хотела и когда хотела. Могла подойти к любой групке девочек и неделю быть с ними неразлучной. А потом вдруг напрочь забыть об их существовании. Могла попросить любого мальчика, даже десятиклассника, проводить ее до дома. Могла в упор не замечать орущего на нее учителя. Оценки никогда не вызывали у Стаси никаких заметных эмоций.

И еще Стася была очень красива. Только поняла это Вероника гораздо позже, уже став взрослой женщиной. Очень высокая, ростом она соперничала с Юлькой. На физкультуре они открывали шеренгу, а Вероника, Сашка и Аля ее замыкали. Только, в отличие от худой нескладной Юльки, Стасина фигура к ее четырнадцати годам уже вполне сформировалась.

У Стаси были широкие скулы и узкий подбородок, отчего лицо приобретало форму сердечка. Удлиненные очень светлые глаза были обрамлены короткими черными ресницами так густо, что казались обведенными толстой черной линией. Волосы, почти белые и очень густые, Стася забирала в два толстых хвоста и перебрасывала вперед, на высокую грудь. На требования учителей сменить прическу Борская с готовностью отвечала, что никакую другую прическу ее волосы «не держат», а стричься ей запрещают родители.

Вероника завидовала Стасе. Ей хотелось быть такой же независимой и не страдать всякий раз, когда Сашка разговаривает с кем-то другим, не с ней. Вот и сейчас она с замирающим сердцем думала о том, что Стася, кажется, решила на время подружиться с Сашкой, вот и не отходит от нее уже десять минут. А сколько времени продлится эта дружба? Ведь Сашка нужна Веронике каждый миг, сколько же еще этих мгновений собирается отнять у нее Стася? От раздражения у нее все задрожало и заныло внутри.

«Не смотри на них!» – приказала себе Ника. Но куда смотреть, чем отвлечься? Напротив окон шли рядком двери классов, между каждой дверью на стене помещалась пара стендов. К стендам у Ники отношение было очень настороженное. На третьем этаже, как раз около их класса, тоже висел такой стенд, и одна из фотографий на нем была просто ужасна – партизан с вырезанной на спине звездой. Никто не обращал внимания, и только Вероника, проходя мимо, всякий раз вздрагивала и прикрывала глаза.

Вот и сейчас она очень осторожно взглянула на единственный стенд, который можно было рассмотреть, – он располагался ближе других к двери. С минуту Ника изучала его – не страшный, но тоже ничего особо приятного. Девочка досадливо отвела взгляд и сказала:

– А давайте во что-нибудь поиграем.

– Во что? – мигом загорелась Сашка, отлипая, наконец, от Стаськи.

– Ну, не знаю, – смутилась Вероника. – В такой темноте, наверное, только в прятки и можно играть...

Ах, если б тогда она не произнесла это ужасное слово: прятки! Или если б все последовали примеру Алии, которая тут же сказала:

– Нет, я – пас.

– Почему? – нахмурилась Юлька.

– Там бегать надо, а у меня нога болит. Вы играйте, а я посижу.

– Симулянтка! – отрезала Юлька. – У тебя с первого класса вечно что-нибудь болит, когда надо бегать и играть. Нет чтобы честно сказать – не хочу.

– Не хочу, – послушно повторила за ней Алия.

– Ладно, давайте посчитаемся, – поспешно, пока не передумал кто-нибудь еще, вмешалась Сашка. – Черт, так давно в эту детскость не играла, ни одной нормальной считалки не помню! А, вспомнила! – И она затараторила: – Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана...

Водить выпало самой Сашке. И тогда вдруг вмешалась злопамятная Юлия, сказав вредным голосом:

– Нет уж, пусть водит сама Ника.

Веронику словно накрыла горячая волна.

Никогда еще Юлька не выражала своей ненависти к ней так открыто. Задыхаясь от негодования, спросила:

– Почему – я?

– А так веселее, – безмятежно разъяснила Юлька. – Мы знаем на этом этаже каждую щелку, в прятки здесь играли, наверное, тысячу раз. А Ника ничего тут не знает и будет искать всерьез. Только, чур, прятаться только на втором этаже, вверх и вниз не соваться, на лестницу не выходить!

– Точно! – Сашка даже подпрыгнула от восторга. – Ник, соглашайся, так в самом деле интереснее!

И Вероника, чуть не плача от досады, уткнулась лицом в простенок и начала считать до пятидесяти. За ее спиной затопали, разбегаясь в разные стороны, три пары ног. Потом что-то грохнуло и покатилось.

«Банке с цветами конец», – подумала Ника.

Снова кто-то пробежал за спиной, и, наконец, тишина сгустилась в зале. Досчитав, Вероника обернулась и страшно обрадовалась тому, что Алия отказалась играть и теперь сидит на корточках шагах в десяти от нее и собирает в банку рассыпавшиеся по полу цветы. Не будь здесь ее – Ника и от окна бы не решилась отклеиться. Прежде она даже не знала, что так боится темноты.

Интуитивно стремясь не быть одной, Вероника первым делом приблизилась к Альке. Девочка методично восстанавливала порушенный порядок. Она брала в руки каждый цветок, медленно проводила ладонью по стеблю, словно ласкала и успокаивала его, а потом возвращала на место, в банку.

– Не спрашивай, куда кто побежал, – поспешила сказать ей Алия. – Я специально закрывала глаза.

– Я и не спрашиваю, – уныло пробормотала Ника и побрела для начала в тот коридор, который был шире и ближе к лестнице. На пути ей попался еще один стенд, единственный, который оправдывал свое название, то есть стоял, отгораживая один из углов зала. На него было прилеплено расписание занятий. Хоть стенд и находился совсем недалеко от лестницы, Вероника даже за него побоялась заглянуть. Она просто присела на корточки и пересчитала у стенда ножки. Кажется, лишних не было.

В коридоре по обеим сторонам находились классы. Каждая дверь в кабинет отгораживалась двумя массивными выступами в стене, из-за каждой в любой момент мог выскочить кто-то из девочек, и Ника шла, словно по минному полю. Она уже дошла до конца коридора и остановилась в недоумении. Неужели здесь так никто и не спрятался?

И вдруг за крайней дверью она услышала шум – и оцепенела от ужаса. Кто или что может шуметь в запертом классе? Сердце колотилось так сильно, что не давало прислушаться. Оставаться на месте было страшно, идти назад – еще страшней.

И вдруг Вероника сообразила: где-то здесь должен находиться запасной выход. Пнула ногой дверь – и та легко приоткрылась. За ней была чернота. Такая же дверь была и на их третьем этаже. Некоторые черной лестницей пользовались – так можно было из раздевалки напрямую попасть к классам. Удобно, когда опаздываешь или по каким-то причинам не хочешь лишний раз нарваться на завуча или директора. Но Веронике кто-то говорил, что на черной лестнице водятся огромные крысы. Вспомнив о них, Ника поспешила захлопнуть дверь. Зато нашлось объяснение странному шуму – и страх немного отступил. Ника совсем на щелочку приоткрыла дверь и закричала в пролет:

– Так нечестно, прятаться можно только на этаже. Если кто там есть, так я тебя застолбила!

Ни звука в ответ. Вероника тихо заплакала от бессилия: похоже, над ней просто издевались. Она почти бегом вернулась в зал и оттуда побрела в другой коридор, еще более темный, с неглубокими арками по бокам и такой узкий, что Ника шла, расставив руки и скользя пальцами по стене. Она дошла до конца и уперлась в тупик. Здесь тоже никого не было.

И вдруг позади нее что-то загрохотало. Вероника обернулась и успела увидеть, как с потолка рушится вниз что-то огромное и черное. Она попыталась закричать, но голос пропал. Ника упала на колени и обхватила голову руками. Сердце крушило грудную клетку, дыхания не было. Лишь через несколько секунд дикий вопль все-таки вырвался из ее груди и покатился по коридору.

Кто-то схватил Веронику за плечи, зашептал жалобно:

– Никушечка, прости меня, я, честное слово, не хотела!

Вероника вырывалась, отталкивала от себя руки, что-то шипела сорванным горлом. Пока не начала понимать, что ее обнимает сидящая рядом на полу Сашка.

– Что я натворила! – едва не рыдала Сашка. – Понимаешь, мы всегда так играем! Здесь проход узкий, и если упираться ногами и спиной в стену, то можно забраться под самый потолок и висеть, пока кто-нибудь не пройдет. Я совсем забыла, что ты-то этого прикола не знаешь!

Вероника вскочила и на слабых ногах поковыляла в зал. Она с трудом удержалась, чтобы не наорать на Сашку. Вот Юльку бы она точно послала куда подальше, а то и в волосы бы вцепилась. Та, кстати, уже успела отметиться у стены и теперь гордо прохаживалась вдоль окон.

– А ты где пряталась? – мрачно спросила ее Вероника.

– Вон там. – Юлька махнула рукой на стенд с расписанием.

– Не ври! – с ненавистью выдохнула Ника, вымещая на сопернице всю злобу за ужасный вечер. – И вообще, я больше не играю!

– С какой это стати? – возмутилась Юлька.

– Это из-за меня, – бросилась прояснять ситуацию Сашка. – Я ужасно напугала Вероничку, ей чуть плохо с сердцем не стало.

– Ой-ой-ой, какие мы нежные! – Юлька забралась с ногами на подоконник и прижалась левой щекой к покрытому изморозью стеклу. Потом спросила: – Стаську будем искать, или фиг с ней?

Сашка тут же бросилась в коридор, и девочки услышали ее призывный крик:

– Стаська-а, возвращайся, мы больше не играем! Ты слышишь, Стась, иди к нам немедленно!

Через пару минут Сашка вернулась и сказала каким-то заледеневшим голосом:

– Девочки, Стася не отзывается. Вдруг с ней что-то случилось? Может, упала в темноте, сознание потеряла, а?

– Да ты что, Стаську не знаешь?! – отмахнулась от нее Юлька. – Она просто решила поиграть с нами в свою игру под названием «А теперь все ищут меня». Только я носиться за ней в темноте не собираюсь. Сама придет.

– Да, нашей Стаське законы не писаны, – поддержала ее Сашка и встряхнула головой, словно отгоняя дурные мысли. – Пока она не захочет, ее никто никогда не найдет. Нужно подождать, сама заскучает и вернется.

Они постояли еще минут пять у окна, поболтали о новогодних планах, о грядущих каникулах. Пока не услышали торопливые шаги по лестнице и чуть задыхающийся голос классной:

– Девочки, ну где же вы?

– Мы здесь! – бросились они всем скопом на лестничную площадку.

Татьяна Яковлевна спешила к ним по лестнице, едва переводя дух.

– Пойдемте скорее в кабинет, – сказала она. – Решите по примеру на доске – и по домам. На улице просто какой-то космический мороз. Даже страшно отпустить вас одних.

– Татьяна Яковлевна, с нами еще Борская, – сказала Сашка. – Только она где-то спряталась.

– От кого спряталась? – не поняла учительница.

– Просто – спряталась. Мы играли в прятки. Ну, вы же знаете, какая у нас Стаська увлекающаяся натура. Игра давно кончилась, а ее все нет.

– Взрослые барышни, – вздохнула классная. – Ладно, идите в класс, держите ключи. Мы скоро будем.

Когда поднимались гуськом на второй этаж, Ника шла сразу за Юлькой. И вдруг заметила – на подоле ее синей форменной юбки повис клок пыли, похожий на осиное гнездо. Вероника тихонько смахнула его рукой, но Юлька почувствовала, дернулась и зашипела:

– Отвали!

Только тут Вероника заметила, что левая Юлькина щека заметно раздулась и покраснела. И догадалась: не слишком ловкая в движениях Юлька приложилась где-то в темноте, а теперь, конечно, еще больше ненавидит Веронику. Подтверждая ее догадку, Юлька сказала громко, с невыносимым презрением в голосе:

– Надо же было придумать такое дурацкое занятие.

И Вероника в который раз за вечер почувствовала, как ломит в висках от невыплаканных слез.

Они отворили класс, расселись по своим местам и попробовали повторить алгебру. Но дело как-то не шло. Не клеился и разговор. С каждой минутой они все тревожнее поглядывали на дверь. Когда нетерпение уже дошло до точки кипения, Татьяна Яковлевна заглянула в класс и спросила с порога:

– Девочки, а вы уверены, что Борская не ушла домой?

Сашка вскочила и бросилась вон из класса. Вероника, поддавшись импульсу беспокойства, помчалась за ней. Вместе они спустились в вестибюль, осмотрели кучу одежды на скамейке. И сразу обнаружили Стасино клетчатое пальтишко, вязанную из черного мохера шапочку и сапоги с торчащим из них мешком для сменки.

Не сказав друг дружке ни слова, они вернулись обратно и доложили учительнице, что Стася никуда уйти не могла.

– Пойдемте со мной! – распорядилась Татьяна Яковлевна. – Нужно пройтись по всем этажам и подергать двери в классы. Возможно, какой-то кабинет забыли запереть. Стася могла забраться туда и задремать.

Еще полчаса они ходили по этажам и дергали все двери. Ходили всем скопом, иногда встречали мечущихся по школе техничку и классную. Обессилев, присели на корточки у библиотеки. К ним почти сразу подошла учительница и сказала подчеркнуто спокойным голосом:

– Все, девочки, расходитесь по домам. И не вздумайте друг дружку провожать. Через десять минут я позвоню вашим родителям и спрошу, вернулись ли вы.

– Стася нашлась? – спросила Юлька.

– Нет, – с тем же наигранным спокойствием ответила учительница. – Сейчас сюда приедет милиция. Идите.

И они спустились, торопливо натянули пальтишки и почти побежали к проспекту – знали, что учительница слов на ветер не бросает. Когда пересекали школьный двор, им навстречу попались какие-то люди, мужчина и женщина. Поддерживая друг друга, они торопливо шагали к зданию школы, но замерли на мгновение, напряженно вглядываясь в лица девочек. А когда прошли, Вероника прошептала севшим от страха голосом:

– Это Стасины родители. Я знаю, мы с ними по соседству живем. Значит, им уже позвонили. Ну, куда же она могла подеваться? Ей никто не ответил.

Последующие дни Вероника запомнила как-то смутно. Помнила, как ее прямо с урока вызвали в учительскую, где сидели два милиционера. В присутствии классной ее расспрашивали о том вечере, и Вероника честно пыталась вспомнить все до малейшей детали. Потом разговаривали со всеми четырьмя девочками одновременно.

Еще запомнилось, что они почему-то очень мало общались между собой после того происшествия. Алия, та, понятно, сразу отошла в сторону, и едва ли до переезда в другой город Ника перемолвилась с ней хотя бы словом. Но и с Сашкой, и с Юлей они почти никогда не говорили о Стасе. Говорить о ней было тревожно и почему-то стыдно. Словно они были в чем-то виноваты и теперь очень боялись признаться друг другу, что они – сообщницы.

Город полнился слухами. Возникла версия о маньяке со связкой ключей от всех городских школ. Якобы по вечерам он проникает туда и остается до утра, заодно охотится на задержавшихся учеников. После Нового года в одной из школ в самом дальнем углу раздевалки обнаружили странное лежбище: несколько брошенных друг на друга одеял и обувной мешок, набитый забытыми свитерами и шапками, на месте подушки. Город охватила паника даже большая, чем после исчезновения Стаси. Все школы поспешили изыскать дополнительную ставку и нанять настоящего ночного сторожа-мужчину вместо техничек, многие из которых наотрез отказывались оставаться в школах после заката. На входные двери срочно навешивались внутренние засовы.

Когда стало ясно, что Стасю не найдут, Вероника физически почувствовала, как изменилось к ней отношение в классе. На нее смотрели так, будто она была замешана в чем-то ужасном, отвратительном. Чувствовали ли то же самое другие девочки – она не знала, а спрашивать боялась. А потом наступил тот день, когда какой-то младшеклассник, глянув тревожно ей вслед на школьном дворе, крикнул срывающимся фальцетом:

– Палочка за Стасю!

А другие мальчишки подхватили, начали скандировать:

– Найди Стасю! Найди Стасю!

А хуже всего было другое. Стасины родители жили в соседнем подъезде. Раньше Вероника встречала их от силы раз в месяц, мычала торопливое «Здрас-сти» и пробегала мимо. А теперь видела почти каждый день. Наверное, потому, что после исчезновения дочери они почти не сидели дома, вечно торопились куда-нибудь, шли в очередную инстанцию справляться, как идут поиски Стаси. Всегда вдвоем, всегда прильнув друг к дружке, словно горе превратило их в сиамских близнецов.

Они никогда ни о чем не спрашивали Веронику, просто молча смотрели на нее, словно ожидая, что она первая заговорит с ними.

А потом родители увезли Веронику в Новый Уренгой. Догадались, что ей больше нельзя оставаться в этом городе. И Ника точно знала: если бы не тот переезд, родители не оставили бы ее одну на этом свете так рано. Одна беда повлекла за собой другую. Одна вина повлекла за собой новую вину, в сто раз сильнее прежней.

– Ты думаешь о Стасе? – Сашка тронула ее за плечо. – Это хорошо, что тебя тогда увезли в другой город. Помню, так ужасно бывало, когда в школу приходили Стасины родители. Я всегда в таких случаях сразу сбегала с уроков.

– Зачем они приходили?

– Я не знаю...

– А я знаю, – влезла в разговор Юлия. – У меня в детстве был котенок. Однажды я вынесла его на пустырь, заигралась с ребятами, потом спохватилась – а его нет. Исчез. Я каждый день приходила на тот пустырь и звала его. А потом всякий раз, когда оказывалась в том месте, заглядывала под каждый куст и снова звала. Даже через много лет, когда его и в живых уже быть не могло. То же и Борские. Ведь Стасю последний раз видели в школе, она просто физически не могла уйти из запертого здания. Наверное, им казалось, что их дочь, живая или мертвая, все еще находится где-то в школе. Они приходили, потому что надеялись отыскать ее.

Вероника передернулась от пробежавшего по жилам противного холодка.

– Да, Юлька права, – тихо продолжила Сашка. – Сперва их хорошо принимали, приглашали в учительскую, поили чаем. А потом стали шарахаться, как от прокаженных. Специально наняли нового сторожа, который просто не пускал их на порог. Знаешь, когда моя дочка пошла в школу, я ужасно не хотела вести ее в это богом проклятое место. Но школа считалась самой лучшей в городе, родня мужа настояла... Так вот, через несколько месяцев Катюша пришла с продленки и вдруг сказала мне:

«Знаешь, мамочка, а в нашей школе нельзя играть в прятки».

«Почему?» – спрашиваю.

«А потому что однажды большие девочки играли в прятки, и одна из них спряталась так, что ее никогда больше не нашли. Будешь играть в прятки, спрячешься где-нибудь, – а найдет тебя призрак той большой девочки».

Я тогда плакала так, как никогда в жизни. Было невозможно поверить, что Стаська, такая живая, теплая, которая могла вместе со мной водить детей в школу, – превратилась в призрак, в страшилку. И как же я была рада, когда эту школу отдали толстосумам и всех распихали по другим школам!

– Знаете, – сказала Юля, когда замолкла Сашка. – А мне кажется, я знаю, что произошло, почему нас собрали вместе.

– Почему?! – вскрикнули хором Вероника и Сашка. Только Алия осталась безучастной.

– Пока не скажу, – с надменным видом ответила Юлия. – Вы знаете, я не люблю ошибаться. А потом, это так очевидно, что почему бы вам самим не догадаться?

Самолет приземлился в Пулкове. Их встречали на двух машинах. В одну сели женщины, в другую – Координатор. И сразу машины развернулись в противоположную от Питера сторону. У Вероники заныло в груди – она поняла, что ей не избежать новой встречи с городом, из которого когда-то она почти что спаслась бегством. А вот Юля и Сашка, напротив, оживились, прилипли к окнам. Они ехали домой. Только Алия оставалась бледной и погруженной в себя, и Ника старалась не смотреть в ее сторону. Она гадала, где их поселят. Отвезут ли в гостиницу или куда-то еще? Позволят ли Сашке навестить родных?

Но того, что случится на самом деле, она и вообразить не могла. Их сразу повезли к школе. Поняв это, Вероника задрожала. Вдруг мелькнула мысль: «Эта школа больше не отпустит меня, как когда-то не отпустила Стасю. Все кончено, круг жизни замкнулся».

Сашка погладила ее по плечу и прошептала на ухо:

– Не бойся, там все сейчас изменилось. Ты даже не узнаешь нашу старую школу.

Медленно разъехались в сторону высокие кованые ворота. Из маленьких будочек выскочили охранники и построились вдоль дороги. В машину не заглядывали, видно, уже получили необходимые инструкции по телефону. Школьный двор был освещен несколькими прожекторами, установленными по периметру. Жадно смотрела вокруг Вероника, отмечая все перемены.

Двор стал в несколько раз больше. Раньше сразу за хилой клумбой начинался пустырь, куда школьников настоятельно просили лишний раз не ходить. Теперь там виднелись теннисные корты и большое крытое помещение, возможно ипподром. У самого здания школы появилась пристройка, соединившая ее с интернатом, и Вероника уже не могла вспомнить, где заканчиваются границы их старой школы. Нижние окна были темны, но огнями сиял третий этаж.

– Прошу, – вежливо сказал им Координатор, распахивая дверцы машины. – Будьте как дома.

Дверь в школу оказалась открытой. В вестибюле тоже была прозрачная будочка охранников, но сейчас она пустовала. Их повели не обычным путем к лестнице, а куда-то за раздевалку. Там находился лифт. Зайдя с ними в кабину, Координатор нажал на кнопку с цифрой 3.

На третьем этаже прежде учились старшие классы. Но, когда распахнулись дверцы, Вероника ничего не узнала из прежней школьной обстановки. Теперь здесь были светлые коридоры и интерьер как в дорогой гостинице.

– Удивлены? – спросил Координатор. – Теперь здесь – административный этаж. Личные комнаты учеников и их персональных педагогов находятся в пристройке. А преподаватели живут здесь, на полном пансионе. У нас ведь педагоги из Москвы и Питера, а также из европейских столиц. Сейчас каникулы, все разъехались, а вы временно займете чужие места. Поверьте, условия здесь гораздо лучше, чем в гостиницах, особенно местных. С утра начнет работать столовая. Но сначала мы с вами немного побеседуем.

Их провели в один из классов, который теперь превратился в небольшую, но очень уютную столовую. Озираясь, женщины расселись вокруг одного из столов. Веронике все казалось, что вот-вот распахнется дверь и войдет кто-то другой, могущественный и ужасный, по чьему приказу их и привезли сюда. Но по-прежнему с ними был только Координатор.

– Итак, дамы, – сказал он. – Прошу прощения, что принимаю вас в столовой – отопление было выключено, и в других помещениях холодновато. Но к делу. Есть ли у кого-то догадки, почему вы оказались здесь?

И конечно, сразу же вперед вылезла Юлия.

– Думаю, нас собрали здесь из-за Стаси Борской, – произнесла она с неуместной надменностью. – Это единственная история, в которой мы оказались замешаны все вчетвером. Естественно, на Стаську вам наплевать. Вот только в вашей навороченной школе случилось нечто, что до ужаса напомнило вам ту старую историю. Предположительно снова пропал ребенок. Я ошибаюсь?

– Браво, Юлия Львовна! – воскликнул Координатор. – Да и когда вы ошибались? Лучшая ученица этой школы, золотая медалистка.

– Теперь это уже совсем другая школа, – равнодушно обронила Юлия.

– Да, именно так – теперь это совсем другая школа, – прочувствованным баском произнес Координатор. – Дети здесь в основном из двух столиц, местных почти нет. Родители их – государственные чиновники самого высокого уровня. Детям беснующихся на сцене сюда вход закрыт. Таково было требование создателей школы: по максиму оградить детей от современного разврата, возродить дух прежних лицеев и пансионов. Учителя – не ниже кандидатов наук. Обслуживающий персонал, конечно, набираем из местных, но они проходят строжайший инструктаж, и вообще им не рекомендуется общаться с учениками, особенно забивать им головы разной чушью. Да и дети тут совсем другие. Другие цели, другие амбиции. С ранних лет осознание своей роли в обществе, строжайшая конкуренция с себе подобными. Только вот что удивительно: стоит им остаться на ночь одним в своих личных апартаментах, как из всех щелей снова лезет эта бессмыслица. Начинаются страхи, неврозы, бессонница. Но даже это не самое дурное. Хуже, что с самого начала функционирования новой школы возник этот дикий обряд посвящения.

Координатор сокрушенно покачал головой. Женщины сидели затаив дыхание.

– Естественно, при поступлении в нашу школу для ребенка чрезвычайно важно занять достойное место в иерархии. Так всегда было и будет. Но не таким же зверским способом, честное слово! Мы с этим боремся, конечно. После ужина вход в учебный корпус перекрывается, охрана сидит внизу. Этаж запирается на кодовый замок. Но ведь находят, чертенята, лазейки, выплачивают охранникам из карманных денег такие гонорары, что те сами распахивают перед ними все двери. Выпускники посвящают пяти-восьмиклассников, те, в свою очередь, отрываются на самых маленьких...

– Простите, а в чем состоит обряд? – вежливо спросила Вероника.

– А состоит обряд в следующем. Новый ученик в сопровождении нескольких старожилов должен вечером прийти в главный корпус на второй учебный этаж и сыграть с ними в прятки. Причем, по правилам, водить он не может, а должен непременно прятаться. Представьте, новый ученик в малознакомом помещении, наслушавшись жутких историй... И еще хорошо, если его просто найдут. Чаще всего это лишь первый этап испытания. Бедняга забивается в какую-нибудь щель, а другие начинают изобретать, как сделать для него эту ночь незабываемой. Воют, стучат, изображают призраков, а то еще попросят девочку постарше закутаться в простыню, подойти на цыпочках к спрятавшемуся и тихонько постучать по его плечу. До обмороков, до нервных срывов доходило. Но в последний раз вышло во много раз хуже...

– Неужели ребенок погиб?! – воскликнула Сашка, на которую было больно смотреть – так подействовали на нее эти рассказы.

– Этого мы не знаем, – тихо произнес Координатор. – Испытание должен был проходить восьмилетний пацаненок, ученик второго класса. Его отец когда-то начинал карьеру в этом городишке, был, так сказать, комсомольским вожаком, а потом уж пошел на повышение. Мальчик первый год учился за границей, но по некоторым причинам родители захотели, чтобы он продолжил обучение в России. Поступил он в школу в октябре. А обряд посвящения состоялся ночью с 13 на 14 декабря. Поздно вечером трое мальчишек прошли в корпус – два пятиклассника и он. Как положено, один водил, другие прятались. Повыли немного, постучали палками по стенам. И стали искать бедолагу. Когда не нашли к полуночи, позвали на помощь охранников, а те уж поставили на ноги всех, кого возможно. Осмотрели каждый миллиметр школы, с собаками искали! Ребенок исчез.

Координатор замолчал, словно не имея сил продолжать свое ужасное повествование. Молчали и женщины. Когда тишина сделалась невыносимой, Вероника сказала:

– Но ведь вы не верите в мистику?

– Господи, нет!

– Значит, этому должно быть какое-то объяснение. Но почему вы решили, что это связано со Стасей? И как вышли на нас?

– Оперативный штаб перебрал все варианты. Враги отца, похищение ради выкупа, шантаж, побег и еще сотни версий. Вспомнили, конечно, и саму легенду, вернее, ее истоки. Проверили всех, кто работает в школе: не учился ли в вашем бывшем классе, не родственник ли пропавшей девочки, не связан ли с ее родителями? Вдруг кто-то таким оригинальным способом решил привлечь внимание к давнишней истории? Нет, ничего не нащупали. И тогда возникла идея пообщаться с родителями девочки.

Конечно, их никто не подозревал. Пожилые несчастные люди, у которых не было ни малейшей возможности проникнуть в школу. Кстати, когда перестраивалось старое здание, муж и жена приходили каждое утро и целый день напролет простаивали у ограждения. Капитального забора еще не было, и в щели можно было наблюдать, что происходит на стройке. Вот они и смотрели. Наверное, думали: вдруг строители обнаружат останки их дочери. Тогда на них никто не обращал внимания.

Супруги сразу поняли, какие перспективы сулит им сотрудничество с нами, и выложили все свои козыри. Хотя, по правде сказать, ничего у них и не было. Кроме этих досье на всех вас. Да-да, не пугайтесь! Стоит подивиться самоотверженности этих людей. В течение многих лет они наблюдали за вами, ездили в другие города, наводили справки...

– Да они просто выжили из ума! – перебила Юлия. – Неужели считали, что мы, четыре девчонки, убили их дочь и спрятали так, что ее не нашли за все эти годы?

– Да они вас и не подозревали вовсе, – вроде как обиделся за стариков Координатор. – Нет, здесь другое. Во-первых, желание хоть что-то делать, не давать надежде в сердцах угаснуть окончательно. Во-вторых, человек не исчезает бесследно. Тогда, в школе, кто-то из вас наверняка что-то видел, но не понял, слышал, но не счел это важным. А может, и видел, и понял, но не посчитал нужным, а то и побоялся рассказать об этом. Они приглядывали за вами и надеялись, что когда-нибудь настанет момент, когда вас можно будет спросить – и рассчитывать при этом на правдивый ответ. И такой момент действительно настал – с нашей помощью. Мы лишь немного дополнили ваши досье, чтобы точно знать, чем мы располагаем.

– Что вы хотите от нас? – спросила Сашка.

– О, сущую ерунду. Я хочу, чтобы вы снова пришли на то же самое место и попробовали очень хорошо припомнить, не было ли такого, самого невинного фактика, о котором вы двадцать пять лет назад не рассказали ни милиции, ни учителям.

– А что, если мы не вспомним ничего важного? – Это уже Юлька.

– Давайте не будем настраиваться на поражение, – повысил голос Координатор. – Никто вас за это не накажет. Давайте думать, что вы делаете это для себя. Что у вас появилась возможность вернуться в прошлое и разрешить одну из самых пугающих загадок в вашей жизни. Это ясно?

Они молчали.

– В таком случае начнем прямо сейчас, – сказал мужчина. – Не будем откладывать дело в долгий ящик. Потом вам предоставят ужин и комнаты для отдыха.

У Вероники задрожали ноги. Она так надеялась, что это произойдет не сегодня! С мольбой покосилась на товарок. Но они молчали, мрачно, сосредоточенно. И Вероника поняла, что избежать кошмара не удастся.

– Ну, с Богом! – вздохнул Координатор. – Свет на этаже погашен не для того, чтобы вас напугать, а исключительно ради правдоподобия. Я жду вас здесь, если закричите – услышу. Идите!

Цепочкой прошли они вниз по лестнице. По пути свернули в туалет – привести себя в порядок и немного перевести дух.

– Чушь все это! – злобно выдохнула Юлия. – Стаськина история тут ни при чем. Ребенок мог умереть от ужаса. Его приятели испугались – позвали охранников. Те перетрусили еще больше и зарыли тело где-нибудь во дворе. И даже если мы сейчас вдруг с перепугу возьмем и найдем им Стасю – это ни на шаг не приблизит к розыску ребенка.

– Не говори так! – взмолилась Сашка. – Нас ведь и не просили найти мальчика. Давайте думать только о Стасе!

– А все эти годы мы что, по-твоему, делали? – негромко отозвалась Юлия.

Они ступили в зал – и остановились, пораженные. В темноте и рекреационный зал, и арки коридоров казались прежними. Исчез бюст Ленина, вместо него в углублении на торцевой стене темнел чей-то портрет. И подоконники стали мраморными взамен прошлых, занозистых и облезлых. Вероника в изнеможении облокотилась о холодный камень и сказала в пространство:

– Мне нечего вспоминать. Все бесполезно. Юля права – мы все эти годы думали о Стасе. И я точно знаю: нет ничего, о чем я не рассказала бы тогда милиционерам.

Она помолчала и добавила почти смущенно – слишком мелочным было воспоминание:

– Разве что банка?

– Что банка? – тут же спросила Юлия.

– Банка с цветами упала, пока я считала до пятидесяти. Я часто думала о том, кто же ее уронил. Ведь не ты?

Она посмотрела на Алию. Та равнодушно промолчала, словно не услышала вопроса.

– Слушай, хватит отмалчиваться! – накинулась на нее Юлия. – Мы все здесь в одинаковом положении. Чем быстрее ты расскажешь все, что знаешь, – тем быстрее отправишься к мужу и деткам!

– А если она ничего не знает? – тут же заступилась за Алию Сашка.

– А я думаю, она-то как раз кое-что знает, – пожирая Алию глазами, зловещим тоном проговорила Юлия. – Даже уверена, что знает. Недаром больше всех испугалась, когда услышала про Стаську...

– Что с тобой, Юля?! – закричала Сашка. – Мы не должны ссориться, озлобляться и обвинять друг дружку! Никто из нас не сделал ничего плохого! Мы должны, как в детстве, держаться единым фронтом.

– Святая ты простота, Сашка, – с досадой проговорила Юля. – Всегда такой была. Не бойся, больше обычного не озлоблюсь. Просто меня всегда это бесило – как же вы не замечаете очевидных вещей?! Неужели вы тогда, в тот вечер, не заметили одну большую странность, связанную с нашей Алькой? И потом никогда-никогда об этом не задумались?

Сашка и Ника переглянулись в недоумении. Сашка пожала плечами и по-детски выдвинула нижнюю губу.

– А ты, значит, заметила?

– Ес-стественно, – обронила Юлька. – Нашу Альку все школьные годы водили за ручку родители. Но почему-то именно в этот вечер она пришла в школу самостоятельно. И ушла тоже, хотя была уже почти ночь. Это ли не странно?

Но и теперь Алия не произнесла ни слова.

– Что же ты молчишь?! – с каждой секундой все больше заводилась Юлия. – О, меня всегда поражала способность восточных женщин так естественно молчать! Мне этого не дано. Что же ты не кричишь в свое оправдание, что Стаська тогда побежала в тот же коридор, что и я?! А потом я в обход всех правил появилась совсем с другой стороны, да еще и в непотребном виде? Почему не спрашиваешь, о чем в тот вечер шепталась Стася с Сашкой, и при этом у последней было такое лицо, будто Стаська признавалась ей в государственной измене?

Даже в темноте Вероника заметила, что у Сашки запылали щеки.

– Хорошо, если все отмалчиваются, я начну с себя, – тяжело переводя дыхание, продолжала Юлия. – Когда Ничка начала считать, я побежала в большой коридор. Я сразу решила: спрячусь за дверью на черный ход. Вероника при ее слабом воображении за эту дверь заглянуть не догадается. Я встала за дверью и через полминуты услышала шаги. Стаська буквально влетела на площадку. Я только открыла рот, чтобы сказать, что место занято, и ей стоит поискать другое. И тут она ударила меня.

Три женщины непроизвольно вскрикнули.

– Ударила? – потрясенно проговорила Сашка. – Этого не может быть!

– А вот еще как может! Прямо кулаком в лицо. Очки мои улетели в пролет. Я тут же ответно залепила ей в глаз. Стаська схватилась за лицо, отскочила к стене и стояла там, не произнося ни слова. Она явно не собиралась вступать в драку. Я решила, что Стаська-то от меня никуда не денется, а сейчас надо найти очки, пока я еще помню, куда они полетели. И поползла по лестнице. Через пару секунд Вероника что-то завопила наверху. Судя по всему, Стаськи на площадке уже не было. Я проползла на коленках все ступеньки, пока нащупала свои окуляры. Потом спустилась в вестибюль, как могла, привела себя в порядок, снова поднялась уже по главной лестнице, встала за стендом. Стаську я больше не видела.

– Почему ты молчала об этом? – спросила Сашка.

Юлия только рукой махнула в ответ.

– Это очевидно, Саш, – тихо вмешалась Вероника. – Стасю могли найти в любой момент, и неизвестно, в каком виде. На лице у нее точно остался бы след от удара – рука у Юльки тяжелая. А всем ясно: кто по лицу ударил – тот и труп расчленил. Только Юлька единственная из нас это тогда понимала.

Юлия удивленно посмотрела на Веронику, пожала плечами, словно удивляясь, что той впервые в жизни удалось сказать что-то умное.

– Все равно – не понимаю, – бормотала Сашка. – Стаська, конечно, была странной, но она никогда не была агрессивной. Если не считать географа, которому она врезала... Но за что ей бить Юльку, да еще перед ответственной контрольной?

– Думаю, она не собиралась писать эту контрольную, – сказала Юлия. – Эта история доказывает, что Стася исчезла по своей воле. Она была не так проста, чтобы исчезнуть по воле кого-то другого, да и не было там, кроме нас, других. А ударила понятно почему: чтобы я молчала, что видела ее и что она побежала на третий этаж. Это сузило бы квадрат поисков, так? Она меня просчитала, – потрясенным голосом произнесла женщина.

Никто не решился с этим спорить.

– Ну, теперь колись, о чем это вы шептались в тот вечер? – приказала Юлия Сашке.

– Я! – отпрянула Сашка. – Нет, я не могу! Я мамой своей поклялась!

– Бросай ты этот детский сад, в самом деле. Сколько лет-то тебе!

– И что, мама не нужна?!

– Да ты дуру-то из себя не строй!!

– Ладно, – сдалась Сашка. – Конечно, дело не столько в клятве, сколько Стаську не хотелось позорить. Ее ведь, может, уже и на свете не было, зачем же имя трепать? В общем, Стаська призналась, что она беременна. Только сдается мне, не потому она призналась, что хотела с кем-то поделиться, а потому, что я еще раньше об этом догадалась. То есть не то чтобы догадалась, а так, щелкнуло что-то в голове. Тогда ведь о таком и подумать было страшно, чтобы школьница оказалась в положении! Просто днем раньше была физкультура, и я заметила, что у Стаськи вроде как выпирает животик, и она все время прикрывает его руками. И в баскетбол свой любимый она не играла, просто сидела на скамье и травила байки. А в тот вечер она сама заговорила об этом. Только сперва велела поклясться самым дорогим, что никогда никому не выдам ее тайну.

– Да, Стаська знала, кого просить, – сказала Вероника.

– Мы тогда этого не понимали, – задумчиво проговорила Сашка. – Наивные были, не только я, – все. Стаська уже была настоящей женщиной, сформировавшейся, красивой, уверенной в себе. Кто мог подумать, что ей всего четырнадцать? На ее фоне мы все были абсолютными детьми.

– Она сказала, кто отец ребенка?

– Нет, она больше рассказывала, как боится родителей и как переживает. Спрашивала, что ей делать? Как будто я могла ей помочь! Мне нужно было время, чтобы обдумать информацию. Поэтому я так обрадовалась, когда Ника предложила поиграть. До сих пор переживаю – вдруг Стаська тогда обиделась на меня. Я ведь не знала, что мы больше никогда не встретимся...

Сашка примолкла, опустила голову. И тогда вдруг ожила Алия:

– Что ж, моя очередь делиться тайнами, да? Хорошо, я скажу вам, почему в тот вечер я одна пришла в школу и одна ушла домой. Моим родителям было не до меня – они оплакивали смерть моего брата. В тот день его похоронили. Ты, Ника, можешь его помнить – он однажды отводил нас обеих ко мне домой. Сам он жил отдельно, с женой и детьми. Ему рабочий график позволял встречать меня из школы. И там однажды он увидел Стаську. Не знаю чем, но она свела его с ума. Наверное, мы и вправду многого не понимали, мне, например, Стася даже не казалась красивой. А для брата все потеряло смысл. Я не знаю, были ли они близки и от него ли Стася носила дитя. Для правоверного мусульманина нет разницы между реальным и воображаемым грехом. Брат не смог с этим справиться и покончил с собой. Вот и вся моя тайна.

– Господи! – прошептала Вероника. – Стася знала об этом?

– Я не думаю. Откуда ей было знать? Когда вы начали играть, она сперва бросилась ко мне, хотела спрятаться под скамейкой, на которой я сидела. Когда я увидела ее рядом, то не могла сдержаться и прошептала ей в лицо: «Ты убила Равиля, а мои братья убьют тебя!»

Хотя братья и родители знать не знали о Стасе. Только я знала, потому что видела, что творится с Равилем в школе, как он смотрит на нее... Стася шарахнулась от меня, опрокинула банку с цветами, а потом бросилась в тот коридор, куда раньше побежала Юля.

Немного постояли в молчании. Глаза уже притерпелись к темноте, и Вероника, напрягая до боли глаза, рассматривала очертания стендов на стене. Вдруг вспомнилось, что в ТОТ вечер она тоже глядела на стенд, крайний, на который падал свет с лестницы. Новый висел на том же самом месте. И тоже с фотографиями, а что же еще может быть на стенде...

Ослепительно-белое пятно пробежало по стенам, мазнуло по стендам, исчезло в конце коридора. Наверное, во дворе охранники для чего-то развернули один из прожекторов.

– Прямо как на зоне, – поежилась Сашка.

Вероника вздрогнула, но не от ее слов. Ее вдруг с головой накрыла тяжелая душная волна. Тело словно пронзили тысячи иголок. В тот миг она все поняла...

И шагнула к стенду.

– Ты что?! – Сашка схватила ее за руку. – С сердцем плохо?

Наваждение исчезло. Вероника вырвала руку, бросилась к стенду, обшарила его глазами вдоль и поперек. Фотографии мальчишек и девчонок, подписи к ним разноцветными фломастерами, нечитаемые в полутьме... И ничего, что могло бы выдать тайну, которая всего секунду назад была у Вероники в руках.

Опустошенная, на ватных ногах, она вернулась к окну и едва не наорала на Сашку, которая снова начала допытываться о ее здоровье.

– Что ж, – словно издалека, донесся до нее голос Юлии, – теперь понятно, почему Стаська на меня набросилась. Похоже, Аля своей угрозой напугала ее до полусмерти. Ведь до этого она не собиралась в бега, а хотела тихо-мирно поиграть с нами в прятки.

– Да, а что за история с географом? – вдруг вспомнила Вероника. – Когда это Стаська ему врезала? До моего прихода в школу, наверное?

– Нет, ты уже училась с нами, – вялым голосом отозвалась Сашка. – Просто ты тогда болела. Но я тебе об этом происшествии подробно рассказывала.

Вероника что-то помнила, но настолько смутно, что Сашке пришлось повторить рассказ.

– Ты помнишь нашего Шурика? – спросила она.

Помнила ли Вероника? Да разве можно было забыть сорок пять минут леденящего ужаса – и с интервалом всего в несколько дней!

Преподаватель географии Александр Сергеевич был среднего роста, имел густой чуб, зачесанный набок, круглые очочки и маленькие усики над пухлой губой. Угодить ему было практически невозможно, даже Юльке не всегда это удавалось. Причиной его гнева могла быть сущая ерунда: неровные поля в тетради, неправильным цветом раскрашенный миллиметр контурной карты. Тогда он брал тетрадку (карту) в руки и в полном молчании тряс ее над головой виновного, пока та не рассыпалась на листочки.

Еще дороже обходились нарушения дисциплины. Коршуном налетал учитель на того, кто лишь случайно скрипнул стулом, хватал пальцами за шею и начинал тыкать лицом в парту. Потом до конца урока выставлял на всеобщее обозрение у доски.

Стоит ли говорить, что на уроках Шурика Вероника просто обращалась в соляной столб? Она так боялась, что и до нее доберутся чужие руки и будут трясти ее или тыкать в стол, – и от этого начисто теряла способность соображать. География за седьмой класс так и осталась в ее памяти белым пятном на карте ее школьных познаний. А ведь учила, кажется, ночи напролет. В начале каждого урока – письменная проверка знаний: учитель произносит какое-то предложение, и нужно ставить плюс, если оно истинное, минус – если нет. И полный кавардак в голове. Разве может учитель специально говорить вслух неправильные вещи? В первый раз Вероника со страху наставила одних плюсов. За что была наказана вызовом к доске и оскорбительным выговором: «Новенькая знает, как пишется знак минус? Напишите этот знак десять раз подряд. Не-ет, вы рисуете не минус, вы рисуете тире и дефис. Что значит, какая разница? Минус – это слово «нет», написанное на математическом языке. Так и ставьте этот знак так, будто произносите «я не согласна». Я не согласна – вжик! Я не согласна – вжик!»

Под общий хохот дрожащая Ника рухнула за парту, заранее зная, как ее будут дразнить в ближайшие пару недель. А учитель с изуверской улыбкой уже прохаживался по классу, хватал особенно веселящихся двумя пальцами за воротник, поднимал и приговаривал при этом свою, как позже выяснилось, излюбленную фразу: «Раз столбик! Два столбик! Третий намечается!»

– Помню ли? – ответила Вероника на Сашкин вопрос. – Да я до сих пор вздрагиваю, когда слышу это слово – география.

– Во-от, а мы ведь у него несколько лет учились. Та еще школа выживания. Однажды на уроке наша бедная Алия имела глупость повернуть голову и ответить на вопрос соседа. Учитель коршуном налетел на нее, схватил за тоненькую шейку и стал полировать ее личиком парту. На лице у Альки было написано осознание того, что она обесчещена навеки. И тогда вдруг вскочила Стася, бросилась к нашему экзекутору и со всей дури отвесила ему пощечину. Гул пошел на весь класс! Шурик сперва оцепенел, а потом бросился из класса, сметая все на своем пути.

Потом прибежала директриса, схватила Стаську за руку и поволокла в свое логово. Мы, помню, сбились в кучу в углу класса и гадали, что с ней теперь будет. Одни утверждали, что Стасю погонят из школы. Другие – из комсомола. Некоторые считали, что никакого скандала не будет, все замнут, чтобы не позорить географа еще больше. Так и случилось. Стаську долго песочили в кабинете, а потом отправили к географу на дом – просить прощения. Запретили до конца года являться на его уроки – ну, думаю, Стаська была только счастлива. Вот и все.

– Не все, – вмешалась Юлия. – Расскажи еще, как ты этого гестаповца потом неделю до школы провожала.

– Это к делу не относится, – замотала головой Сашка. – Я всегда считала, что Стаська за дело ему врезала. Просто так получилось...

– Давай, рассказывай, – настаивала Юлька. – Поторчим тут еще немного, изобразим активную мозговую атаку. Зря, что ли, нас по всему миру отлавливали.

– Ладно, – сдалась Сашка. – Ну, просто на следующий день я случайно встретила Шурика по дороге в школу...

Вы помните, мы любили ходить через парк. Там была дырка в заборе, через которую все лазили, и мы, и учителя. И вот, я бежала изо всех сил, опаздывала, проклинала все на свете... И вдруг вижу – рядом с забором стоит наш географ, прижался к нему спиной, и глаза у него закрыты. Я в первый момент решила, что ему стало плохо. А он вдруг открыл глаза и сделал два шага в глубь парка. Потом снова вернулся, потом махнул рукой и снова начал уходить. Меня он не видел – я стояла за кустами, да еще пальто у меня было желтое, на фоне осенней листвы не различишь. И я вдруг поняла: он не может заставить себя идти в школу. Ведь после такого позора, да еще убежал, как мальчишка... А в сущности, он ведь и был еще мальчишка, лет на семь старше нас. Наверное, он просто не знал, как вести себя с нами, чтобы слушались, чтобы уважали. А никто ему не мог указать на его ошибки, потому что – единственный мужчина в школе, боялись потерять... Разве мы тогда думали об этом?

– Кончай философствовать, Сашка, – приказала Юлия. – По делу говори.

– Я как раз по делу. Ну вот, когда он снова вернулся к забору, я к нему подошла. Он, конечно, сразу приосанился, на часы посмотрел, спросил, почему опаздываю. Как будто сам не... В общем, ему уже ничего не оставалось, как пойти вместе со мной в школу. Я по пути стала спрашивать его о чем-то географическом, он увлекся, стал рассказывать, очень интересно, на уроках бы так! А когда я вышла из раздевалки, оказалось, что он ждал меня в вестибюле. Я к тому времени уже похоронила мысль попасть на первый урок, но он лично проводил меня до класса, заглянул в дверь, сказал учительнице, что это он меня задержал.

А на другой день мы снова встретились у дырки в заборе. Я уверена, что он меня ждал, да и я в то утро напрягла все свои душевные силы, чтобы не опоздать. Правда, он меня тут же отругал, сказал, что нельзя ходить по утрам через парк, мало ли какие нетрезвые тунеядцы могут там шляться. Но я знаю: я была ему особенно нужна в тот день, потому что первый урок у него был в нашем классе! Он снова дождался меня из раздевалки, стал что-то говорить по той, вчерашней теме. Так, беседуя со мной, и вошел в класс. Вот и вся история.

– А вот мне интересно, – задумчиво произнесла Юлия. – Когда Стаська пропала, кто-нибудь вообще догадался проверить алиби нашего географа? Это же кандидат номер один.

– Юлька, не смей! – ахнула Сашка.

– А по-твоему, я из любви к искусству заставила тебя рассказать эту слезливую историю? Ты сама признаешь, что он очень мучился после той пощечины. Ладно мы, школьники, у нас своих дел было навалом. А как, наверное, потешались над ним молодые учительницы, на которых он не обратил должного внимания! Как мусолилась эта история на педсоветах! Что ему мешало в тот вечер затаиться в школьных коридорах?..

– Замолчи! – Сашка едва не налетела с кулаками на свою бывшую подругу. – Нельзя огульно обвинять человека! Юлька, я тебя умоляю, не надо никого больше в это впутывать! Тебе мало того, что случилось с нами? Ты хочешь, чтобы здесь еще полгорода подозреваемых собралось?

– И пусть соберется! – в ответ заорала Юлька. – Да пойми ты, курица, пока мы этим типам не подсунем конкретного подозреваемого, мы отсюда не выйдем! Да мы и так, может, не выйдем... Кстати, насколько я помню, наш географ потом куда-то очень быстро слинял? Может, это не просто так, а?

– Да его просто пригласили на работу в Ленинград, в новую школу, – вдруг тихо вставила Алия, и стало ясно, что она на Сашкиной стороне.

– Вот именно, – подтвердила ободренная Сашка. – Теперь он директор школы, я слышала. И если ты, Юль, хоть слово скажешь о нем этому типу – я в жизни больше не заговорю с тобой.

Юлька хмыкнула, давая понять, что едва ли для нее это будет большой потерей, но вслух не сказала больше ни слова. В наступившей тишине Вероника услышала странный звук и не сразу поняла, что это клацают ее зубы. Этаж почти не отапливался, а мраморные подоконники, на которых сидели женщины, быстро забирали тепло.

– Я больше не могу, – с трудом проговорила она. – Неужели нам нужно торчать здесь до утра?

– Ну, пойдемте сдаваться, – неожиданно мирно согласилась Юлия.

Координатор встретил их тепло, как приземлившихся космонавтов.

– Устали, дамы? Закоченели? Ну, ничего, в жилых комнатах у нас тепло, уютно. Идите укладывайтесь, чай и закуски вам подадут прямо в номера.

– И вы не хотите узнать, что мы такого интересного для вас нарыли? – спросила Юлия, и Сашка тайком показала ей кулак.

– Не сегодня, – ответил Координатор. – До утра ведь не забудете, верно? А мучить я вас больше не хочу. Все, спокойной ночи.

Он лично развел их по комнатам. Помещение, в котором оказалась Вероника, было обжитым и уютным. В шкафу висели чужие вещи, на тумбочке возле кровати – книги и безделушки. На окне стояла маленькая искусственная елочка, вокруг нее выстроились новогодние открытки. Вероника взяла одну из них, прочитала слова, написанные неровным детским почерком: «Дорогую Софью Николаевну поздравляем с Новым, 2009 годом! Желаем счастья, здоровья, успехов в работе!»

Наверное, уезжая на праздники домой, эта самая Софья Николаевна и представить не могла, что в опустевшей школе под покровом тьмы в ее комнате поселится кто-то другой. А когда праздники закончатся, эта женщина вернется к себе и даже не заподозрит, что здесь кто-то жил. Ну, может, удивится слегка, что пыли в комнате меньше, чем ожидалось, да подушка лежит как-то непривычно. А где же к тому времени будет сама Вероника?

Она уснула быстро, а проснулась еще до того, как заиндевелый солнечный диск с трудом отлепился от линии горизонта. Проснулась в испарине и вспомнила, что ей снился кошмар. Ничего определенного не осталось от него в памяти, только некий смутный образ, призрак в белых одеждах со Стаськиным лицом, который Вероника имела наглость преследовать. Она носилась за ним по всей школе, и каждый раз призрак уходил в стену на втором этаже, просачивался в стенд с ребячьими лицами...

Убедившись, что больше она уж не уснет, Вероника сползла с кровати, размялась, натянула одежду. На тумбочке рядом с кроватью стоял поднос с остывшим чаем, печеньем, йогуртами. Вероника смутно припомнила, что вчера, когда она уже лежала в постели, кто-то заходил в ее номер. Но Вероника заснула, так и не приступив к вечерней трапезе. Сейчас она залпом выпила остывший чай, съела йогурт, смакуя его вкус, как, наверное, смакуют заключенные каждую из оставшихся им радостей. Впервые за последнюю неделю она выпала из бешеного ритма постоянной спешки и тут же испугалась этой тишины и неопределенности.

«К Сашке, что ли, пойти? Может, она тоже не спит? Можно ли заснуть в километре от родного дома, не зная, попадешь ли ты в него когда-нибудь еще?»

Нет, к Сашке лучше не соваться. Несправедливо, что Сашка станет ее утешать сейчас, когда сама, возможно, больше всех нуждается в утешении. Чтобы не впасть в тоску, Вероника опять стала думать о фотографиях на стендах. Что же ей почудилось вчера? А может, дело вовсе не в том, что было на стенде теперь? Может, она вспомнила что-то, что было тогда? То, что имело какое-то отношение к исчезновению Стаси?

Вероника решила спуститься вниз и еще раз осмотреться. В конце концов, уже почти рассвело, и второй этаж больше не внушает ей ужас. Может, теперь ей будет проще сосредоточиться на чем-то действительно ценном.

«И мне разрешат позвонить родным, – шептала себе под нос Ника. – Боже, да за один звонок я что угодно им вспомню. Должна вспомнить!»

Она на цыпочках пробралась по коридору: не хотела, чтобы на хвост сели Сашка или Юлия, да и неизвестно, кто обитает за другими дверями. Сколько вообще народу в этом заколдованном замке?

Веронику потряхивало от утреннего озноба и от чего-то неуловимого, что витало в воздухе и заставляло ее замирать от каждого шороха. Спустилась по лестнице на второй этаж, толкнула двухстворчатую дверь, вошла в зал – при тусклом утреннем свете тут вообще не осталось ничего загадочного. Неторопливо прошлась по залу, заглянула в коридоры, посмотрела картины на стенах. В угловом коридоре была представлена целая выставка, вероятно, местного и очень достойного художника. И только потом Вероника подошла к стендам, в надежде застать врасплох свое подсознание и вывести его на чистую воду.

Но не случилось чуда: ничто не всколыхнулось в ее памяти. Как и думала Вероника, каждый стенд был посвящен отдельному классу. На том, который так заинтересовал Нику, были фотографии учеников второго класса, в центре – официальные, по краям живописно расположились снимки из домашних и школьного архивов. Те же ребятишки, но в еще более нежном возрасте, и на школьном корте, и сидящие на лошадях, и в бассейне, с учителями. Судя по стендам, в каждом классе обучалось не более десяти детей. Вероника переходила от стенда к стенду, читала подписи, пока у нее не заслезились глаза.

– Не спится, Вероника Сергеевна? – громыхнул голос над ее головой.

Она шарахнулась, врезалась плечом в стенд и только после этого обернулась. Координатор шагнул вперед и помог ей удержать на месте раскачавшуюся доску.

– Скажите, какой именно ребенок пропал? – спросила Вероника, желая как-то оправдать свое шатание по этажу.

– Вот этот, – указал Координатор.

Сердце Ники так и затрепетало. Случайно ли, что фотография пропавшего мальчика была именно на ТОМ стенде.

– Виктор Ерофеев, – вслух прочитала Вероника и задумалась: где она слышала эту фамилию? Кажется, когда она училась в седьмом классе, на торжественном митинге в честь очередной октябрьской годовщины в их школе выступал «сам товарищ Ерофеев». Что ж, все сходится, Координатор упоминал вчера, что отец мальчика родом из этого города и здесь начинал свою партийную карьеру.

– Вы говорили, что он учился где-то в Европе, – впервые Вероника разговаривала с Координатором так уверенно, почти на равных. – А почему его вдруг привезли в Россию?

Координатор замешкался на минуту, но потом махнул рукой:

– Ладно, все равно вам придется давать подписку о неразглашении. Мальчонка учился в Лондоне, где жил вместе со своей мамой. Только не сложилось у него там с учебой. За год поменял три школы. Знания нулевые. Одним словом, не тянул.

– Он что, умственно отсталый?

– Ну, зачем же сразу ярлыки навешивать? – даже покраснел от досады Координатор. – Нормальный мальчишка, живой, любознательный. Просто слегка тугодум. Абстрактное мышление развито слабовато. Английским на бытовом уровне владеет замечательно, а на уроке – впадает в ступор. К тому же – и это совсем уж строго между нами – мальчик родился с пороком сердца. Организм тратит большие усилия на сохранение здоровья, а на умственную деятельность силенок остается совсем мало.

Вероника посмотрела еще раз на фотографию худенького мальчика с острым носиком и большими невеселыми глазенками, – и озноб пробежал по спине. Координатор это заметил.

– Ну-ну, Вероника Сергеевна, ерунду себе не воображайте! – сказал почти грубо. – Мальчику вполне могло стать плохо от потрясения, но предположение вашей подруги о том, что его тело якобы закопали на школьном дворе, мягко говоря, дилетантское.

Озноб сменился невероятным жаром во всем теле. Стараясь не слишком выдать свое потрясение, Вероника процедила:

– Вы бы лучше не нам прослушку устраивали, а за своими детишками по ночам наблюдали.

– Виноват, Вероника Сергеевна, но такой вариант был наиболее удобен. Мне хотелось услышать ваши непосредственные воспоминания, а не их суррогат. А что касается детей: моя вина. Знал бы, что такое произойдет, – сам бы по ночам дежурил под дверью второго этажа. Но думал: Витюшку не тронут.

– Вы еще говорили, что проход между корпусами охраняется по ночам. Снова подкуп охранников, да?

– Нет, Вероника Сергеевна, скорее – стечение обстоятельств. В декабре температура воздуха скакала, как безумная, в городке началась эпидемия гриппа. Конечно, наша школа – замкнутая система, но охранники-то – местные парни, в свободное от работы время шляются где ни попадя. Вот и начали один за другим выходить из строя, а новых, как вы понимаете, без долгих проверок и согласований на работу не возьмешь. К середине декабря у меня ребят хватало только на то, чтобы охранять периметр школы. Камер в корпусах нет – сами родители не пожелали, чтобы жизнь их отпрысков фиксировалась на пленку. Да и зачем, если в здание не может войти посторонний? А код замка эти юные прохвосты знают лучше, чем таблицу умножения, сколько ни меняй.

– А почему вы думали, что мальчика минует обряд посвящения?

– Ну, не могли же они не видеть, что мальчик болезненный, как говорится, еле-еле душа в теле. – Координатор с досадой рубанул кулаком воздух. – А потом, Вероника Сергеевна, раз уж у нас с вами пошла такая откровенность, скажу: отец Вити даже для нашего заведения оч-чень крупная шишка. Намекну также, что Ерофеев-старший собирается заявить о себе на следующих президентских выборах. Конечно, пока только заявить, но... Кстати, вот вам еще одна причина, почему он начал понемногу перевозить семейство на родину. Рядовой избиратель, знаете ли, не любит семей за границей.

– Понимаю, – кивнула Вероника. – А у Вити в классе были друзья?

– Вот этот. – Координатор ткнул пальцем в фотографию белобрысого мальчишки с живыми и шаловливыми глазенками. – Майкл Майлингарт, сын американского консула. И тоже учится у нас первый год. Знал ведь, постреленок, что его другу предстоит посвящение, так хоть бы нашептал кому из взрослых!

– Может, и не знал...

– Знал. Перед ночью посвящения они как раз весь день провели вместе. За Майклом приехала его мать, она впервые в России, сына не видела с лета. Майкла, так сказать, отпустили в увольнительную, а он и друга своего отпросил за компанию. Наверняка Витя поделился с ним тем, что его ждет ночью.

– А сам Майкл что говорит?

– Говорит, естественно, что ничего не знал. Вы поймите правильно наше положение, Вероника Сергеевна: мы ведь не можем прямо объявить, что Витя пропал. Приходится выспрашивать очень аккуратно, косвенно...

– Что?! – закричала Вероника. – Пропал сын едва ли не нашего будущего президента, а вы эту историю просто засекретили? Поверить не могу!

Координатор усмехнулся.

– Да уж не сомневайтесь, Вероника Сергеевна, мальчика такие силы ищут, что весь мир в состоянии перевернуть. Сами уж в этом убедились. А что касается секретности – это требование отца мальчика. Не нужна ему такая реклама. А потом, вообразите, какой вой начнется в этом городишке, где многие еще помнят таинственное исчезновение девочки четверть века назад. Так что нам пришлось срочно распустить школьников на каникулы под предлогом эпидемии гриппа и взять подписку о неразглашении со всех, включая тех остолопов из пятого класса, что участвовали в посвящении Вити. А теперь, Вероника Сергеевна, прошу следовать за мной на третий этаж, в столовую.

– Когда вы нас отпустите? – спросила Ника на лестнице. – Вы же все, что можно, вчера от нас услышали! При всем нашем желании мы не сможем рассказать большего. Разве что начнутся ложные воспоминания. Вам ведь это не надо, верно?

– Это вам не надо, – мягко уточнил Координатор. – Пока вы все правильно делаете, и советую вам не сходить с этого доброго пути. Четырнадцатого января возобновятся занятия в школе, и будьте уверены: к тому времени вы все разъедетесь по своим домам. А пока уж потерпите и позвольте нам решать, нужны вы или нет.

– Могу я хотя бы позвонить домой?

– Погодите несколько дней, Вероника Сергеевна, – досадливо произнес Координатор. – Сейчас мы находимся, так сказать, в эпицентре нашего эксперимента, и не надо перебивать его всякими звонками.

– Да какого эксперимента, черт возьми! Неужели вы в самом деле думаете...

– Вас подруги уже заждались, – бесцеремонно оборвал ее Координатор. – Вон они, в холле перед столовой. Идите.

– Вероничка, слава богу! – бросилась к ней Сашка. – Мы уже думали, что эти дьяволы утащили тебя куда-то, и ты там отдуваешься за нас троих! Когда же они собираются расспросить нас о том, что мы сумели вспомнить?

– Тише, тише, Сашка, – торопливо проговорила Вероника и тревожно огляделась по сторонам. – Им не нужно нас расспрашивать ни о чем! Они просто вчера записали весь наш разговор.

– Черт! – с горечью выдохнула Юлия. – Можно же было догадаться! Что мы там вчера наболтали?

– Ничего мы не наболтали! Просто рассказали все, что помним о Стаське, о том вечере. И очень хорошо, что они все слышали.

– Может, нас теперь отпустят на все четыре? – робко предположила Сашка.

– Я не знаю. Пойдемте лучше завтракать. Этот тип сказал, что к середине января нас точно отпустят.

Получив четкий временной ориентир, Вероника почувствовала себя немного уверенней. И даже с аппетитом позавтракала в уютной столовой. Вызванный из отпуска местный повар оказался просто кудесником.

Когда завтрак подходил к концу, снова появился Координатор.

– Доброе утро, девочки! – бодро поздоровался он. – После завтрака всех прошу пройти в учительскую. Она находится на прежнем месте.

– Господи, что им еще от нас надо? – бледнея, прошептала Сашка.

Вероника под столом тихонько сжала ее руку:

– Не трусь, ничего они с нами не сделают.

– Да я эту учительскую и так без дрожи в коленках никогда видеть не могла. Будто чувствовала, что когда-нибудь снова придется там побывать.

Не сговариваясь, они встали и гуськом потянулись в сторону учительской. Вероника шла первой – сегодня она явно была лидером в их небольшой группе.

Она распахнула дверь и сразу увидела незнакомца, стоящего у окна. По тому, как резко обернулся к ним мужчина, как тревожно впился глазами в их лица, она как-то сразу догадалась: он такой же пленник здесь, как и они. Мужчина показался ей смутно знаком.

– Александр Сергеевич! – воскликнула, едва ступив на порог, Сашка.

Мужчина мельком глянул на нее и снова вперился взглядом в приоткрытую дверь. Он словно бы ждал кого-то другого, не их. Замыкающая Алия, проследив за направлением его взгляда, пожала плечами и осторожно прикрыла за собой дверь. Только тогда мужчина словно вышел из оцепенения и обратил свой взгляд на женщин. Годы не слишком изменили его, только поредели некогда густые волосы да чуть отяжелела фигура. Исчезли потешные усики, но он по-прежнему носил круглые очочки на самом кончике носа.

– Александр Сергеевич, вы нас не узнаете? – спросила Сашка.

Мужчина снял очки и улыбнулся ей:

– Как можно не узнать вас, Саша Афанасьева, когда ваша удивительная доброта всегда бежит на километр впереди вас? И вас я помню. – Он повернулся к Юлии. – Вам по вашим знаниям и способностям уже тогда стоило учиться не в седьмом классе, а на втором курсе университета, и я, признаться, всегда робел, когда вел урок в вашем присутствии. И вы, – это уже к Алии, – нежный цветочек Востока. Вот только вас, – он виновато сощурился в сторону Вероники, – я что-то не припоминаю в числе моих учеников.

– Я училась у вас всего год, – сказала Вероника. – Даже меньше года. Но вас я помню.

– Что теперь связывает вас с этой школой? – осторожно спросил мужчина. – Тут ведь, я слышал, большие перемены произошли? Здесь учатся ваши дети?

– Нет, Александр Сергеевич, не учатся, – сказала Юлия. – Думаю, и мы, и вы оказались здесь по одной причине. Как они вас сюда заманили?

– Да я, собственно, сам примчался сюда на всех парах, – растерянно произнес учитель, и оправа очков опасно захрустела в его руках. – На рассвете мне позвонили, сказали, что моя дочь почему-то находится в этом городе, в школе. Без всяких объяснений. Я попытался позвонить ей на сотовый, не дозвонился и тут же выехал сюда. Здесь меня встретил очень вежливый молодой человек и сказал, что с моей дочерью все в порядке, а вот ко мне есть какой-то разговор. Я в полном недоумении...

– У вас есть дочь, Александр Сергеевич? – с неуместным оживлением на лице спросила Сашка. – Как ее зовут?

– Маня... Маша, – пробормотал учитель и зашарил рукой по лацкану пиджака. Сунул пальцы во внутренний карман – и вдруг резко уронил руку вдоль тела. Досадливый румянец выступил на его пухлых щеках.

– В спешке забыл переложить в новый пиджак ее фотографию, – пояснил он свои телодвижения. – Так Маня здесь или нет?

– Вашей дочери здесь точно нет, – заверила его Юлия. – Вам не стоит за нее волноваться. Это связано со Стасей Борской. Вы ведь помните Стасю?

Бывший учитель географии вздрогнул. Большое, гладко выбритое лицо покрылось испариной, и он медленно проговорил:

– Можно ли забыть Стасю? Да, теперь я вспомнил, что вас объединяет: вы четверо были с ней в школе в тот вечер, когда она пропала. Неужели вы, девочки, спустя двадцать пять лет, собрались вместе и пытаетесь найти причину ее исчезновения?

– Не мы пытаемся, – мягко поправила его Сашка.

Вероника сидела как на иголках. Ее совсем не интересовало, как ее приятельницы станут объяснять новоприбывшему причину его похищения и как он отреагирует на это известие. Ей хотелось одного: как можно скорее позвонить домой, любым способом. Услышать голоса детей, узнать от няни, что с ними все нормально. Иначе она просто умрет от беспокойства.

Женщина посмотрела по сторонам. Их беседу наверняка записывают, но вот вопрос: есть ли здесь камеры? На стенах никаких посторонних глазков не наблюдается. Она схватила со стола забытую кем-то ручку, оторвала листок бумаги для записей и торопливо написала: «Александр Сергеевич, пожалуйста, одолжите мне на пять минут ваш мобильный».

Она перегнулась через стол и вложила записку в ладонь бывшего учителя. Тот развернул, вперился в текст невидящим взглядом. Наверное, с третьей попытки он все-таки понял, о чем его просят, потому что достал из кармана телефон и вытянул вперед ладонь, видимо не совсем соображая, кому он должен его дать. Вероника молниеносно сгребла аппарат и сунула его в карман.

– Вероника, ты что? – напряглась Юлия.

Женщина прижала палец к губам и впилась в Юлию бешеным взглядом. Потом громко сказала:

– Извините, мне нужно выйти.

И пулей вылетела из кабинета. Зал был пуст. Воровато оглядевшись, Вероника бросилась к лестнице, заскочила в туалет и надежно закрыла за собой дверь кабинки. Пусть теперь попробуют ее отсюда выкурить. Дрожа всем телом, путаясь в чужом аппарате, она все-таки набрала международный код, а потом номер телефона виллы.

Через минуту, в течение которой Вероника чуть не лишилась чувств от волнения, задыхающийся голос няни прокричал в трубку:

– Слушаю, говорите!

– Анна Марковна, это я! – выдохнула Вероника. – С детьми все в порядке?

– Господи, Вероника Сергеевна! – Няня уже не кричала, а просто вопила. – Да какое ж счастье, что вы позвонили! Я просто с ума схожу, не соображу, что делать!

– Что случилось?! – похолодела Вероника. Тело ее непроизвольно дернулось, словно собираясь пешком бежать к далекому дому.

– Славика забрали в больницу! – затараторила няня. – Вчера вечером он стал весь красный, температура скакнула аж до сорока. Я пыталась дозвониться вам или Андрею Петровичу. Здесь ведь на чужбине по 03 не позвонишь. Хорошо еще, мне помогла одна знакомая, она тоже в семье работает и язык местный хорошо знает. Она и позвонила куда следует, направила ко мне службу. Они приехали и Славика куда-то забрали...

– Куда? Они сказали – куда?!

– Да говорили они что-то, говорили, вот только я ни словечка не поняла! – задохнулась волнением няня. – Только знаю, что у него какую-то заразную болезнь нашли. Потому что эти санитары собрали его постельное белье, вещи, что у кроватки на тумбочке стояли, в мешок все посовали и комнату какой-то дрянью обрызгали. Сегодня вот снова являлись, температуру мне мерили, давление, лопотали по-своему. Думала, с собой утащат. Хотя хорошо бы, может, со Славиком вместе бы положили...

– А где же Зина? Где Андрей Петрович?! Вы что, совсем одна там, что ли?

– Так одна, – вроде даже удивилась нянька. – Андрей Петрович уехали два дня назад и малышку с собой увезли. Телефоны их не отвечают, в отключке. Господи, Вероника Сергеевна, я одинешенька здесь, в панике, в тоске! Мне без вас и на родину не вернуться! Приезжайте, миленькая, куда же вы все подевались!

– Подождите, Анна Марковна, объясните мне, как Славик мог подхватить инфекцию? Для этого как минимум нужно с кем-то контактировать. Разве дети не сидели все время на вилле?

Нянька задумалась на секунду, потом завопила в трубку с новой силой:

– Так не все время, Вероника Сергеевна, не все! Андрей Петрович их в гости водили. Как раз перед самым отъездом! В столицу они вместе ездили! – Столицей няня почему-то называла Канны. – Зиночка и Славик рассказывали, что они там играли с другими русскими детками, и очень были довольны. Вероника Сергеевна, что мне делать, если из дома погонят? Я ведь тут не хозяйка.

– Успокойтесь, Анна Марковна, никто вас никуда не погонит, вы живете на законных основаниях, – оборвала ее вопли Вероника. – Деньги возьмите в столе в моей спальне. Если почувствуете себя плохо, не занимайтесь самолечением, а вызывайте врачей. Я скоро приеду и... все будет нормально, – упав духом, все-таки сумела договорить она.

– Ой, ради Христа, приезжайте скорее, пока я тут совсем не чокнулась!

Вероника отключилась, не дослушав. Повертела телефончик в руках. Больше звонить было некому. Телефоны мужа и дочки отключены, сказала нянька. Шатаясь, как пьяная, Вероника выбралась из кабинки и присела на широкий подоконник. Она пыталась осознать размер беды.

Если дети подхватили заразу в гостях, то наверняка Зиночка тоже больна. Она слабенькая, худющая, любая болячка так и липнет к ней. А муж никогда не замечает детские хворобы, считает их блажью, капризами. Его самого так воспитывал отец, и теперь Андрей безмерно благодарен за это покойному родителю, считает, что именно он закалил в нем характер и сделал неуязвимым для всяких болезней. Потому что все болезни – от неправильного воспитания. А это значит, что к врачу он не обратится, пока Зина не свалится в обморок на его глазах.

Зачем вообще он увез ее? Вероника старалась никогда не разлучать детей. Пусть у них с детства вырабатывается настоящая братская спайка, а главное – чтобы не возникала ревность, мысли о том, что кого-то родители любят больше. Ника была единственным ребенком в семье, но хорошо знала, какие проблемы возникают порой между детьми в многодетных семьях.

То, что телефоны у обоих были отключены, не вызывало у Вероники особого удивления. Это был обычный прием мужа: когда он чувствовал себя обиженным, немедленно отключал телефон, отрезая ей пути к примирению и оправданию. Вероника подозревала, что для деловых разговоров – а может, и не только деловых – у него имелся резервный аппарат. Что ж, до мужа не дозвониться, да и надежды особой на него нет. Теперь она могла надеяться только на себя.

Ника лишь на мгновение забежала в учительскую, вернула телефон, снова выбежала, не объясняя причины. И отправилась на поиски Координатора. Она даже представить не могла, где он может находиться и есть ли у него в этой школе какое-то постоянное пристанище. Сейчас он, возможно, занят тем, что прослушивает разговор бывших учениц с их бывшим учителем, фиксирует каждое слово, ищет, кого бы еще привлечь в качестве новых подозреваемых. Но ей плевать на его занятия. У нее нет ни минутки лишней.

Вероника ураганом промчалась по этажу. Подбежала к первой же двери и дернула ее на себя. Дверь не поддалась. Женщина повторила попытку со следующей, вложив в рывок все свое отчаянное нетерпение. Дверь выгнулась, цокнула явно травмированным этим натиском замком, но все-таки не уступила.

– Вероника Сергеевна! – услышала она голос за спиной. – Что это за лихорадочная активность?!

– Слава богу! – выдохнула она, поворачиваясь. Координатор стоял шагах в пяти за ее спиной, покачивался на каблуках с делано изумленным видом. – Мне надо с вами срочно поговорить.

– Хорошо, идемте.

Он распахнул перед ней дверь и галантно посторонился, пропуская вперед. Вероника смутно помнила, что прежде здесь находился кабинет истории. Теперь все изменилось, половину помещения занимал настоящий зимний сад, под сводами растений стояли столики, угол занял вроде как буфет с чайником и микроволновкой. Противоположный угол занимал домашний кинотеатр и несколько уютных диванов.

– Комната отдыха для учителей, – пояснил Координатор, взмахом руки предлагая Веронике выбрать место. – Если скучно вечером сидеть в своей комнате – можно собраться здесь, попить чайку. Заказать вкусненькое из столовой, если, конечно, повара еще не разошлись. Удобно, правда?

Вероника кивнула и постаралась проглотить тугой комок, перекрывший горло.

– Кстати, мы с вами тоже можем что-нибудь заказать. Все равно пришлось отозвать работников кухни из новогоднего отпуска. Сидят сейчас на кухне и кроют нас почем зря. Пусть уж лучше делом займутся...

– Простите, как ваше имя? – перебила его Вероника.

– Владислав Ильич, – с готовностью ответил Координатор. – Я представлялся вам и прежде, но вы были в растрепанных чувствах и едва ли сумели запомнить...

– Владислав Ильич, мне нужно с вами поговорить! – задыхаясь, повторила Вероника.

– Слушаю вас внимательно.

– Я только что звонила домой, во Францию.

– Вот как. – Координатор с наигранным изумлением приподнял брови. – И что же дома?

– Владислав Ильич, мои дети тяжело больны, няня на грани нервного срыва, а муж вообще исчез. Ладно бы один, но с ним дочка. Поверьте, вчера вечером я рассказала все, что помню о Стасе, о том вечере. Полезной информации вы от меня больше не услышите. Пожалуйста, отпустите меня!

Последнюю фразу она исторгла из себя со стоном. Умоляюще заломила руки. Координатор смотрел на нее без всяких эмоций во взоре, просто ждал, когда она договорит. Потом ответил:

– Вероника Сергеевна, ну, будьте же реалисткой. Мы второй раз за утро возвращаемся к этому разговору. Если я позволю вам уехать, то ваши подруги могут возмутиться и также потребовать свободы для себя. А они мне пока нужны.

– Зачем?!

– Ну, чтобы разговорить этого красавца хотя бы. Я чую: есть у него для нас история. Я с самого начала подозревал, что к исчезновению девочки причастен кто-то из учителей. И не нужно мне сейчас все портить!

– Вам не нужна девочка! – крикнула Вероника. – Вам нужен мальчик! Что толку, если Александр Сергеевич даже признается в чем-то? Он же никак не мог проникнуть в эту чертову школу и похитить вашего бесценного мальчика!

– Ну, не скажите, – мрачнея на глазах, пробормотал Владислав Ильич. – Могут появиться зацепки.

– Да, могут, но я-то ничем уже не могу вам помочь! Я ни о чем думать не могу, только о том, что сейчас происходит с моими детьми! Отпустите же меня!

Тут она сломалась: отвернулась к стене и закрыла лицо руками. Слезы не хлынули, но лоб и глазницы свела болезненная судорога.

– Какая вы, право, беспокойная, Вероника Сергеевна, – проворчал ей в спину Координатор. – Брали бы пример с Александры Ивановны. У нее дом в десяти минутах ходьбы от школы, и тоже дети, родня. А она, между прочим, не жалуется и ни о чем не просит.

Потрясенная, Вероника резко обернулась и наткнулась на его взгляд: равнодушный, презрительный, даже чуточку брезгливый. Он смотрел на женщину как на отработанный материал.

Нике стало страшно так, что она едва устояла на слабеющих ногах. Всколыхнулись в душе все прошлые страхи. А отпустят ли их живыми, когда вся эта история закончится? И существовал ли на самом деле исчезнувший мальчик? Не стали ли они жертвами маньяка, для которого отправной точкой безумия почему-то стала история со Стаськой?

Веронике казалось, что тело ее превратилось в камень, и она уже не сумеет пошевелиться. Может ли паралич разбить стоящего человека? Она тяжело задышала, попробовала сжать пальцы в кулак. Пальцы слушались с трудом и казались распухшими и бесчувственными.

– Да не переживайте вы так, – сказал Координатор и вновь набросил на лицо маску участия, впрочем без прежнего старания. – Через несколько дней поедете домой. А детки ваши не в деревенском лазарете под Ивановом оказались, а в отличной больнице с отличными французскими врачами.

– Вы что-нибудь знаете о моей семье?

– Да бог мой, откуда?! Вы что, в самом деле вообразили себе, что у вас там за кустами мои люди лежат и о каждом движении в доме сообщают мне по рации? Вы делали то, что требовалось, мы тоже блюли договор: оставили вашу семью в покое. Хотя, если вы так уж беспокоитесь, мне есть с кем связаться на Лазурном Берегу. Наведут справки, переведут ваших детей из хороших условий просто в суперские. Хотите?

– Я хочу уйти отсюда, – тихо, без всякой надежды проговорила Вероника.

– Вот тут я вам пока помочь не могу.

Вероника медленно вышла из комнаты, побрела по коридору. Последние слова Координатора не произвели на нее ни малейшего впечатления. Она вообще как будто сразу же забыла о нем. Она знала, что сегодня все равно уйдет отсюда. Оставалось решить – как это сделать? Сотни проектов прокручивались в ее голове и тут же отметались, как несбыточные.

«А если вскрыть себе вены? Они отвезут меня в больницу или просто вышвырнут отсюда. Им здесь нужен труп? Впрочем, здесь полно места, чтобы закопать мое бездыханное тело. Но вдруг все-таки отвезут в больницу? Оттуда я сумею выбраться».

Скоро эта идея полностью овладела ей. Доводы об опасности отбрасывались разумом, как пустые и ненужные; чувство самосохранения словно впало в летаргию и больше не защищало хозяйку. Вероника точно знала, что все равно не переживет сегодняшнюю ночь, или, что гораздо хуже, не сумеет сохранить рассудок. Она должна хотя бы попробовать!

Уже решившись, Ника принялась обдумывать детали. Кто-то обязательно должен ее найти в нужный момент, иначе она просто истечет кровью. Но кого попросить об этом? Сашка ей в этом деле не помощница, она только помешает, камнем повиснет у нее на руках. Алия окончательно замкнулась в себе, говорить с ней – все равно что общаться с глухонемой.

Оставалась только Юлия. За все их общение в школе Вероника никогда ни о чем не просила Юльку. Впрочем, нет, была одна просьба, невысказанная, произносимая, как молитва, только про себя: «Исчезни куда-нибудь, растворись, не мешай мне дружить с Сашкой и радоваться жизни!»

И Вероника почти не сомневалась, что в свое время та же мольба была на устах и у Юльки. Более того: она читалась в Юлькиных глазах, едва не соскакивала с ее плотно сжатых бледных губ. И вот впервые в жизни ей предстояло заговорить с прежней соперницей, более того – обратиться к ней с весьма двусмысленной просьбой.

Но она уже решилась. Пути назад не было. Вероника вернулась в рекреационный зал, снова заглянула в учительскую. Но тут уже все закончилось, кабинет был пуст. Вероника свернула в коридор и пошла прямиком к Юлиной комнате – вчера успела заметить, куда ту определили. Она постучала и тут же услышала нетерпеливый отзыв:

– Входите!

Вероника отворила дверь, решительно ступила в комнату. Юлия стояла у кровати, как будто ждала кого-то. При появлении Вероники в ее выпуклых серых глазах вспыхнул огонек интереса.

– Где все? – беспокойно озираясь, спросила Вероника.

– Сашка водит нашего учителя по школе и весело щебечет, пытается вернуть его в чувство, – сказала Юлия таким ровным голосом, будто они с Вероникой каждый вечер подолгу общались один на один. – Алия творит молитву в своем номере.

– Как вообще наш Александр Сергеевич? – спросила Вероника, останавливаясь посреди комнаты и лихорадочно соображая, как перейти к главной теме. – Сумел пережить сообщение о том, что его подозревают в похищении двадцатипятилетней давности?

– Ты садись, – предложила Юлия и сама быстро опустилась на диванчик у окна.

Обстановка здесь была совсем иная, чем у Вероники. Видно, учителя имели возможность обставлять комнаты по своему желанию. В этой комнате явно обитала особа романтическая, склонная ко всему мягкому, нежному, и это здорово не сочеталось с аскетическим обликом Юлии. Вероника, стараясь скрыть внутреннюю дрожь, опустилась на стул.

– Пережил, конечно, – отвечая на вопрос, неторопливо проговорила женщина. – Вообще, такое впечатление, что он боится только за дочку. На себя ему, по-моему, наплевать. А его Мане через пару дней улетать на стажировку в Штаты. Сейчас она проводит праздники со своим женихом. Александр Сергеевич очень переживает, что эта история как-то помешает ее планам.

– Думаешь, он на самом деле причастен к исчезновению Стаси?

– Откуда мне знать? Возможно. Что-то в его глазах запрыгало такое, когда он услышал Стаськино имя... Но если он и начнет колоться, то только когда его обожаемая дочка окажется за океаном. Кстати, что ж ты сама не послушала эту замечательную беседу? Живот прихватило после пары-тройки телефонных звонков?

– Нет, – мотнула головой Ника. – У меня беда, Юль. Сына забрали в инфекционную больницу, муж уехал куда-то и увез с собой дочку, а она наверняка тоже больна. Я больше не могу здесь находиться. Помоги мне.

Юля смотрела на нее с минуту не мигая и все плотнее сжимала губы. Потом с усилием разлепила их – и забросала Веронику вопросами:

– В чем беда-то? И что ты можешь сделать? Ты знаешь, куда подался твой муженек? Сумеешь его отыскать?

– Нет, – пробормотала Вероника.

– И ты не врач, верно? Во Франции нормальная медицина, с твоим сыном ничего плохого не случится. Так что сиди и не рыпайся, а?

– Я уйду отсюда! – заорала Вероника, вскакивая с места и занося кулаки над головой, словно собираясь обрушить их на Юлию. – Тебе не понять, что это такое: не знать, что творится с твоими детьми! Я все равно уйду отсюда!

– Сядь! – ответно повысила голос Юлия. – Ты бы хоть в другое место меня позвала для такого разговора, может, тут везде микрофоны. Не научена вчерашним опытом?

Вероника похолодела, ноги ее ослабли, и она послушно шлепнулась обратно на стул. Запоздало зажала рот руками. Как же она об этом не подумала?

– Говори уже, что придумала.

– Давай выйдем отсюда, – прошептала Ника.

– Поздно, дорогая. Давай думать, что микрофонов тут нет. Так что ты там решила?

Вероника рассказала. Юлия выслушала не перебивая, а потом метнула на Веронику короткий взгляд, которым было сказано все, что она думает – и всегда думала – об ее умственных способностях.

– Совсем с ума спрыгнула, Титова? Никакого членовредительства я не допущу.

– Но что же делать?!

– Нужно постараться ночью пройти мимо охраны. Наш дорогой надзиратель здесь не ночует, ты в курсе?

– Откуда?

– Ну, а я это точно знаю. Видела вчера в окно, как он на всех скоростях чесал к воротам. Вернулся только на рассвете. Возможно, он занимался отловом нашего учителя, но очень может быть, что у него просто в городе есть семья или подружка и он уходит отдыхать к ним после трудов праведных. Охранники вряд ли в курсе насчет нашей великой миссии. Наверное, думают, что нас сюда для развлечения Ильич притащил, и дивятся, почему не нашел кого-то помоложе. Поздно вечером, когда они окончательно обалдеют от безделья, можно предпринять побег на рывок.

– Все равно они нас не выпустят, – проговорила Вероника и с отчаянной надеждой вперилась глазами в Юлию.

– Конечно не выпустят, – медленно, словно смакуя каждое слово, произнесла Юлия. – Но можно кое-что предпринять. Допустим, мы заранее позвоним в милицию и предупредим, что у ворот лицея происходит что-то недоброе. Вроде как охраннички затащили к себе проходящую мимо ворот женщину. Ты постараешься кричать погромче и поотчаяннее. При всем трепете, который вызывает в местных жителях этот заколдованный замок, это все-таки не государство в государстве. Ворота милиции они откроют. А дальше уж все зависит от твоей прыткости и умения вешать лапшу на уши.

– Я готова, – враз оледеневшими губами прошептала Вероника. – Как мы вызовем милицию? Попросить телефон у Александра Сергеевича?

– Не надо бедолагу еще и в это втравливать, – махнула рукой Юлия. – У меня есть телефон. Я сама и позвоню.

– У тебя есть телефон? – медленно повторила Ника. – То есть и все это время был? Почему тебе это позволили?..

Юлия отрывисто засмеялась и проговорила, кривя рот:

– У меня родни не так много, как у вас с Сашкой. Это у вас – мужья, дети, а у меня только мать и сестрица с племянницей. Мать три операции на сердце перенесла. Она начинает сходить с ума, если я не звоню ей по два раза на дню. Когда меня загребли эти деятели, я сразу им сказала: если под угрозой будет здоровье матери – я пальцем не пошевелю. А другими родственниками я не так уж сильно дорожу, чтобы ради них корячиться. В общем, дорогие товарищи, мало у вас крючков, на которые меня можно зацепить. Они все правильно поняли – и оставили мне телефон. Только настоятельно просили вас в это не посвящать.

– Не боишься неприятностей? – спросила Вероника. – Если мне удастся вырваться отсюда, они ведь сразу поймут, кто мне помог.

– А что они мне сделают? В угол поставят? – недобро скривилась Юлия.

День тянулся, как подгнившая резина. Вероника не вышла к обеду и так рявкнула на прибежавшую с подносом Сашку, что у той слезы выступили на глазах. Ника опасалась: в последнее время они очень сблизились с Сашкой, и почти все время они проводили вместе. Но впутывать ее в историю с побегом не хотелось. Хорошо хоть, с появлением бывшего учителя у Сашки появился новый объект для заботы и опеки.

К ужину Вероника все-таки выбралась в столовую: есть совсем не хотелось, но ее начала пугать слабость в ногах. Юлия, как обычно, едва посмотрела в ее сторону. Сашка и Александр Сергеевич сидели друг напротив друга. Тарелка перед учителем была полна, он так нерешительно касался ее вилкой, будто под влиянием стресса забыл самые простые человеческие действия. Сашка непрерывно что-то говорила ему мягким журчащим голосом, мужчина смотрел ей прямо в глаза и словно оживал немного под влиянием этого взгляда. Вероника быстро запихала в рот гречку с котлетой и ушла к себе в комнату. Приближающаяся ночь вгоняла ее в дрожь.

Она прилегла поверх одеяла, стараясь не думать о детях. Эти мысли пожирали ее силы, не прибавляли решимости, а напротив, нашептывали пораженческие отчаянные решения.

Она стала думать о Юлии, о том, почему эта, в сущности, чужая и не слишком жалующая ее женщина с такой готовностью пришла ей на помощь. Вероника в душе отлично знала, что Юлия вовсе не прониклась ее проблемами. Она делала это со скуки, желая подбросить дровишки в тлеющий костер этой странной истории.

Золотая девочка, вундеркинд, гордость школы. Никто не сомневался, что Юля сделает блестящую карьеру в науке. Пожалуй, Юлия Аксельрод была той, кого перестройка обделила, ничего не дав взамен. Теперь она впервые за много лет наслаждалась возможностью вырваться из серенькой повседневности, снова быть первой, давать советы, оказывать помощь. Так и с Вероникой: Юлия мало волновалась о сути дела, ей нравилась сама возможность разработать план, отшлифовать детали. И это было хорошо, потому что освобождало Нику от необходимости быть у нее в долгу. Если, конечно, их план вообще удастся.

Юлия скользнула в ее комнату в двенадцатом часу ночи. Вероника маскировки ради сидела в темноте и ловила каждый звук. Она была одета и полностью готова к побегу.

– Ильич свалил, – сказала Юлия. – Ты готова? Учти, действовать придется стремительно, чтобы не дать этим мальчуганам на воротах связаться с шефом. Они должны просто обалдеть от происходящего, понимаешь?

– Понимаю.

– Собралась уже?

Вероника кивнула в темноте. В одном кармане пальто лежали деньги, в другом – документы. Этого вполне достаточно, чтобы проделать обратный путь.

– Пойдем, – приказала Юлия.

Они вышли в коридор, полутемный, освещенный лишь деликатной подсветкой в стыке потолка со стенами. Проходя мимо Сашкиной комнаты, Вероника бросила на дверь печальный взгляд. Увидятся ли они в этой жизни еще разок?

На площадке третьего этажа начиналась непроглядная тьма. Юлия достала телефон и светила им себе под ноги. Шла она быстро, Вероника едва успевала следом, судорожно цепляясь за перила.

– А если школа заперта? – вдруг пришла ей в голову простая и ужасная в своей безысходности мысль. – Как в тот вечер, а?

– Заперта, да не так, – утешила ее Юлия. – Всего лишь на щеколду изнутри. Я уже спускалась, проверяла.

Они уже были в холле, каблуки дробно застучали по каменному полу. Юлия подошла к большому окну – оттуда открывался прекрасный вид на ворота и домик охраны. Плотно закрытые створки утопали в снегу. В домике тускло горел свет и было заметно какое-то мельтешение. Веронике почудилось, что там за столом в мягком свете настольной лампы охранники мирно резались в карты.

– Я звоню, – предупредила Юлия. – Отделение милиции совсем рядом, они могут оказаться здесь минуты через четыре, хотя могут и час проваландаться. Но не думаю: к этой школе в городке относятся более чем серьезно. В любом случае, тебе придется продержаться до их приезда. По моему сигналу бежишь к воротам, поняла?

Вероника кивнула. Говорить она не могла. А как же станет кричать?

Юлия набрала номер на мобильном, дождалась ответа и вдруг завопила надрывным кликушеским голосом так, что у Вероники подкосились ноги:

– Милиция? Я видела, как охранники лицея затащили за ворота женщину! Особого лицея, где будущих президентов растят! Я не вижу, что они с ней делают, только она очень громко кричит. Скорее приезжайте, может, еще успеете отнять! Эти сволочи, видно, совсем изголодались там за праздники! Ой-ой-ой!

Юлька резко нажала на отбой и застыла, глядя в темноту. Потом выплюнула:

– Все, пора!

И сама первая побежала к двери. Рывком отодвинула засов и ладонью со всей силы ударила Веронику в спину, придавая ей ускорение:

– Беги!

И Вероника побежала. Тропинки она не видела, бежала по снежной целине; ноги расползались, она заваливалась в сугробы, вставала и снова бежала. Снег на пальто – это хорошо, это работает на образ! Она подскочила к воротам и ударилась в них всем телом. Ворота угрожающе заскрипели и отпружинили ее прочь. Ника упала, вскочила, снова налетела на ворота с занесенными кулаками, закричала диким голосом:

– Выпустите меня! Выпустите! Га-ды!

Распахнулась дверь игрушечного домика,

жалкая струйка света упала на площадку перед воротами. Охранники выскочили с пистолетами в вытянутых руках, и на секунду Веронику пронзила мысль, что сейчас ее просто застрелят на месте. Но вот один из охранников сунул оружие в карман, шагнул вперед, схватил ее за плечо:

– Женщина, что вы? Что случилось? Пожар в школе?

– Выпустите меня! Откройте калитку!

– Ты, беги в здание, узнай, что там за беда! – отдал приказ первый охранник второму, кажется, совсем мальчишке. – Женщина, успокойтесь! Что вы так орете?

В этот миг Вероника услышала, как за забором прошуршали шины, свет фар мощно проник через щели, и раздался новый голос:

– Эй, за воротами, что там у вас?

– Помогите! – закричала Вероника так, как не кричала никогда в жизни. – Спасите меня! Откройте ворота! – Связки не выдержали, она захрипела и закашлялась. Но продолжала бить кулачками в железные створки.

– Парни, кто там у вас сегодня? – прокричал невидимый голос. – Тарас, ты, что ли?

– Василий, – машинально отозвался охранник, во все глаза разглядывая Веронику.

– Вась, так чего там у вас происходит? Почему женщина кричит? Вы чего там, совсем обалдели? – В дополнение к сказанному последовало обстоятельное и пространное выражение.

– Да при чем тут мы? – отмер охранник. – Это сумасшедшая какая-то!

– Какого... вы ее к себе затащили?!

– Кто затаскивал-то? Она вообще из школы прибежала.

Вернулся второй охранник, косясь на Веронику, доложил:

– В школе все нормально. Ни пожара, ни наводнения.

– Эй, я с вами, кажется, говорю! – обозлился голос за воротами. – А ну, открывайте, сам гляну.

– Шеф, ты ведь знаешь, не положено нам, – севшим голосом проговорил старший охранник. – Мы сейчас Воронцову позвоним и сами во всем разберемся.

– Че-го? – протянул потрясенный таким ответом голос. – Совсем борзыми стали? Быстро открыли!

Охранники переглянулись, и лица у них стали совершенно несчастными. Потом старший вернулся в избушку, и через секунду щелкнул автоматический замок на калитке. Створки разъехались, в проеме замаячила рыхлая фигура в милицейской форме. Вероника, притихшая было, бросилась к нему, вцепилась в руку так, что милиционер взвизгнул, и с новыми силами заблажила:

– Я шла мимо школы, они выскочили, затащили меня, стали пальто срывать! Пожалуйста, родненький, спасите!

– Да брешет она! – возмутился охранник. – Слышь, Николай Иванович, да она же сумасшедшая. Сейчас Воронцов приедет и все тебе объяснит.

«Воронцов – это, наверное, наш друг Координатор, – сообразила Вероника. – Господи, только не он! От него мне не сбежать».

И Господь услышал ее молитву.

– Черт, трубку не берет! – отчаянно крикнул охранник Василий. – Иваныч, ты подожди, сейчас все будет. Она правда из школы.

– Учительница, что ли? Я думал, у вас все разъехались.

– Не знаю... Нет, не учительница. Это по личному распоряжению. Ты знаешь, мы в их дела не лезем. Сейчас, сейчас...

Охранник снова и снова жал на кнопку вызова. Милиционер переступал с ноги на ногу, видно, подмерзал.

– Все, я ее забираю, – через мгновение объявил он. – Скажите спасибо, что не вас... пока. В общем, если через полчаса я у себя в кабинете не получу разъяснений по данному инциденту... пеняйте на себя, ребята.

Милиционер обернулся, удивленно захлопал глазами:

– А где ж дамочка? Блин, что за дела вообще!..

А Вероника в этот момент уже неслась, петляя между припаркованными машинами, к углу дома, к проспекту, к свободе!

* * *

Забившись в подворотню, она долго восстанавливала дыхание. Пыталась осознать произошедшее. И вдруг поняла, что ни на секунду не верила в удачу Юлькиного плана. Действовала просто от отчаяния, подчиняясь чужой сильной воле. И вот же – удалось!

Прийти в себя Веронике во многом помог мороз, который уже через пару минут властно и грубо проник под ее одежду, слишком легкую для российской зимы. Влажное от страха и бега тело словно покрылось коркой льда. Вероника вскочила, отряхнула пальто, застегнула пуговицы. И быстро зашагала вдоль проспекта, чутко прислушиваясь, не зашуршат ли шины. За эти годы она еще не забыла, где в этом городишке останавливаются рейсовые автобусы. Час был не слишком поздний, стрелка только подползала к полуночи, и Вероника очень надеялась, что какой-нибудь транспорт довезет ее до аэропорта.

Но она ошиблась: на конечной остановке автобусы стояли на приколе и не подавали признаков жизни. Она даже не нашла, у кого спросить, когда начнется движение. Оставалась надежда на частника. Вероника подошла к кромке дороги и подняла руку. Машин на трассе было много, одна видавшая виды иномарка почти сразу тормознула рядом.

– Мне нужно в аэропорт, – сказала Вероника. – Подбросите?

Водитель, рослый детина в пуховике, задумчиво пожевал губами:

– Не, крюк делать не стану. Могу подвезти до Питера, а оттуда транспорт в Пулково ходит круглосуточно, и частники дежурят.

– Договорились!

Водитель задумчиво назвал цену. Вероника молча юркнула в теплые недра машины, растерла онемевшие руки. Полезла в карман, чтобы сразу расплатиться. И вдруг сердце ее оборвалось от ужаса. Женщина подпрыгнула на сиденье, стукнулась головой о крышу, ощупала сиденье рядом с собой, беспомощно заелозила руками по одежде.

– Что случилось? – скосил на нее глаза водитель, который в этот миг как раз выезжал из города.

– Деньги не взяла, – обреченно проговорила Вероника.

Водитель пожал плечами и нырнул к обочине.

– Ну, без денег вам в аэропорту тем более делать нечего, – сказал напоследок, верно для очистки совести.

Оказавшись снова на улице, Ника еще раз обследовала свою одежду. Документы были на месте, а вот конверт с деньгами пропал. Возможно, выпал, когда она барахталась в снегу. Размер беды доходил до нее слишком медленно, должно быть из-за переохлаждения. К тому времени, как она снова начала двигаться, ноги уже потеряли чувствительность. Вероника огляделась и немного порадовалась, что водитель высадил ее хотя бы не в чистом поле. Сейчас она стояла на самой границе города, в двадцати минутах ходьбы от школы. Первая мысль была – вернуться и обыскать местность. Но это была напрасная и обманчивая идея: деньги, скорее всего, остались за воротами, на территории лицея. А туда она не вернется ни за что, даже если ей предстоит замерзнуть.

Вероника вдруг тихонько засмеялась и тут же закашлялась, вдохнув в себя слишком холодный, насыщенный ледяной пылью воздух. Она поняла, что ее мысли не слишком далеки от действительности. Если она сейчас же не найдет себе место, где можно согреться, то, скорее всего, не доживет до утра. А согреться ей негде, потому что во всем этом городе нет никого, кто согласится впустить ее в дом, кто ее помнит или не побоится среди ночи открыть дверь незнакомой женщине. Почему-то эта мысль показалась ей чрезвычайно веселой, изо рта вместе со струей пара вырвался громкий смешок. Надо же, умереть посреди города, в котором когда-то жила!

Но умирать Вероника пока не собиралась. Она подпрыгивала на обочине и лихорадочно перебирала варианты. Постараться найти больницу и попроситься в приемный покой. Пальцы на руках и ногах уже наверняка близки к обморожению. Закопаться в снег, вон его сколько вокруг, да и с неба сыплется ледяная крошка. Нет, нельзя, она может погибнуть, и до весны ее тело даже не найдут.

Через пять минут пришло озарение. Теперь Вероника точно знала, что в этом городе есть люди, которые помнят ее, которые наверняка откроют ей дверь и даже не слишком удивятся ее появлению. Это ее бывшие соседи, Мария Станиславовна и Павел Адамович Борские.

Четверть часа спустя она впервые за четверть века вошла во двор дома, где прожила когда-то почти целый год. Вероника слишком часто меняла адреса, чтобы хранить сентиментальную привязанность к местам своего детства. Почти во всех городах, где ей довелось пожить в детские годы, она и отыскать бы не сумела эти самые места. Но только не в этом городке. Этот дом, и двор, и дорогу к школе ей суждено было запомнить навсегда.

Два двухэтажных каменных дома барачного типа стояли углами друг к дружке. Узкая асфальтовая дорожка проходила вдоль домов, спасая жильцов в дождливые дни. Дальше начинался двор, заросший кустарником, неустроенный, который осенью и весной превращался в непроходимое болото. С двух других сторон двор ограничивали прогнившие деревянные домишки и дровяные сараи, которые, казалось когда-то юной Веронике, вот-вот рассыплются в прах. И вот, войдя во двор, она первым делом увидела эти сараюшки, стоявшие незыблемо, как вызов текучести времени. Вероника окинула взглядом двор, не изменившийся ни на йоту, – и сердце ее словно сжалось до размеров десятикопеечной монетки.

Когда-то родители увезли ее в другой город вовсе не потому, что она не хотела больше ходить в ту школу. В городишке было еще как минимум пять школ, и в любую из них Веронику бы приняли с распростертыми объятиями. Проблема же была в том, что после истории со Стасей Ника вообще не могла выходить из дому. Иногда она часами простаивала в подъезде, прильнув носом к пыльному окошку в деревянной двери, и ждала, когда путь будет свободен и можно будет бегом пересечь двор. Но путь почти никогда не бывал свободен. Потому что после исчезновения Стаси родители все время ждали ее во дворе.

Наверное, они боялись, что их дочь сумеет добраться до родного двора, но какая-то злая сила не даст ей преодолеть последние несколько метров и постучать в дверь. Или просто не могли находиться в квартире. Павел Адамович выходил с сигаретой, садился на скамейку у палисадника и смотрел вдаль. Через несколько затяжек сигарета гасла и печально повисала в уголке плотно сжатого рта. Иногда она падала мужчине на живот или на брюки, и тогда Павел Адамович вскакивал и начинал энергично отряхиваться, как будто радовался, что нашлось для него какое-то бытовое отвлекающее занятие. А иногда просто ничего не замечал.

Проходил час или чуточку больше. Из подъезда выходила его жена, мостилась на краешек скамейки, и все что-то говорила мужу, наверное, упрашивала вернуться в квартиру. Минут через пять мужчина вставал и молча скрывался за подъездной дверью. Вставала и она, но не уходила, а, напротив, отдалялась от дома, становилась на кромке тротуара и смотрела всегда себе под ноги, никогда – вдаль. Еще через какое-то время снова появлялся ее супруг, он нес в руках большой теплый платок, которым укутывал плечи жены, а потом топтался перед ней, как двоечник перед кабинетом директора. Через пять минут оба уходили в дом. И это были те минуты, когда Вероника могла пуститься наутек, потому что еще через пять минут – она точно знала – Павел Адамович снова выйдет покурить.

Почему она так боялась этих людей? Они никогда не окликали ее, никогда ни о чем не спрашивали. Только провожали ее глазами. И этого было достаточно для того, чтобы Вероника вообще отказывалась выходить из дому. Когда ее родители поняли это, они для начала попробовали поговорить с дочерью.

«Ты же ни в чем не виновна, – сказала ей тогда мать. – А ведешь себя так, будто ты – самая виноватая на свете».

Вероника угрюмо молчала в ответ. Как могла она объяснить матери, что на самом деле чувствует себя виноватой во всем. Потому что, как ни крути, а Стася спряталась от нее. И предложила сыграть в ту проклятую игру тоже она. И эту вину невозможно ни искупить, ни исправить.

Все это вспомнила Вероника, пока приближалась к соседскому подъезду, дергала дверь, которая так и не обзавелась домофоном, поднималась по лестнице на второй этаж. И наконец, звонила в квартиру. Видно, хозяева уже легли спать, потому что открывать ей не торопились. Но минуты через две затрещал пол по ту сторону двери, на секунду возник свет в глазке, но тут же исчез, и мужской голос взволнованно спросил:

– Кто это? Кто там за дверью?

– Это Вероника Титова, ваша бывшая соседка! – закричала Ника, взмокнув при мысли, что хозяин хоть на секунду может принять ее за свою воскресшую дочь.

Дверь тут же отворилась. На пороге стоял Павел Адамович в своей неизменной телогрейке поверх домашней рубашки. Телогрейка так пропахла табачным дымом, что у Вероники запершило в горле. Из квартиры тянуло теплом, пахло едой и уютом. Окоченевшая Вероника жадно вдыхала в себя этот аромат жизни.

– С ума сойти, Вероника, – пробормотал мужчина, словно не вполне веря своим глазам. – Проходи же скорее. Сейчас подниму жену.

И исчез в комнате. Вероника присела на низкую скамеечку у шкафа и попыталась стянуть с себя сапоги. Но ее пальцы потеряли чувствительность и бессильно скользили по коже, словно намертво примерзшей к ноге. Вернувшийся через минуту Павел Адамович молча опустился перед ней на корточки, стянул сапоги, сжал в ладонях ее ледяные ступни и испуганно зацокал языком.

– Жена, носки шерстяные, живо! – крикнул он в сторону комнаты.

– Не-су! – донеслось из комнаты.

Вероника вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. На миг ей показалось, что это ее родители вернулись из небытия и сейчас суетятся вокруг нее. Она беззвучно рыдала, пока Павел Адамович натягивал на нее носки и осторожно массировал ее ноги.

– Ты что, Вероника? – спросила ее Мария Станиславовна, возникая в дверях. – Так больно? Поморозилась?

Вероника кивнула. Пусть думают, что она плачет от боли в пальцах. Когда она сумела встать, ее повели на кухню. Хозяйка засуетилась у холодильника, что-то доставая, что-то ставя на плиту. Зашумел на столе электрический чайник. Но для Вероники во всей кухне существовал лишь один предмет, от которого невозможно было отвести вожделеющего взгляда. Это был телефон.

– Простите, у вас есть междугородняя связь? – не вытерпела она. – Один-единственный звонок, можно? А потом я вам все-все расскажу.

Ей разрешили и даже предложили позвонить из комнаты, если разговор конфиденциальный. Но Вероника этого уже не слышала: она жадно набирала номер. Прошел ведь целый день, могли появиться какие-то новости. Потянулись гудки, длинные, приглушенные. Но на другом конце была тишина, такая плотная и пугающая, словно все, что было дорого Веронике, перестало существовать, кануло в пропасть, превратилось в ничто. Этого просто не могло быть: няня Марковна никогда не выходила из дому по ночам, спала же чутко, всегда первая поспевала на неурочные звонки. Единственное, что приходило Нике в голову, – няньку тоже увезли в больницу.

– У тебя что-то случилось, Никуша? – склонилась над ней хозяйка. – На тебе лица нет. Как ты вообще оказалась в нашем городе?

Еще по пути сюда Вероника решила: она расскажет им всю правду. Эти люди заслужили право знать мельчайшие детали. И вряд ли после стольких лет ожидания их шокирует рассказ о связи их дочери с женатым мужчиной или известие о ее беременности. Не собиралась Вероника говорить только о том, каким способом их четверых доставили в их бывшую школу. Она глубоко вздохнула, отодвинула от себя телефон и попробовала сосредоточиться на хозяевах.

– Вы знаете о том, что случилось в школе в декабре прошлого года, – начала она свой рассказ. – Служба охраны вообразила, что это как-то связано со Стасей. Нас четверых, тех, кто был в школе в тот вечер, двадцать пять лет назад, очень попросили снова собраться вместе. Оплатили нам проезд. О, я знаю, что вы собирали на нас своего рода досье! – воскликнула она, заметив, как переглянулись супруги. – И знаете, что я вам скажу: вы были правы, когда думали, что мы все умолчали о чем-то. По отдельности все эти сведения были ерундой, и мы просто не посчитали их важными. Да и вряд ли бы они помогли найти Стасю. Хотя это вам судить. Я расскажу вам обо всем, что происходило в школе в последние дни...

Когда Вероника замолчала, на часах было три часа ночи. За все это время супруги не произнесли ни слова, не сделали ни одного лишнего движения. Разве что чай Нике подливали по очереди. Когда она замолчала, Павел Адамович спросил, тщательно маскируя волнение:

– Значит, они все еще пытаются распутать эту историю, там, в школе?

– Ага. – Вероника энергично закивала. – Только я больше не могла там оставаться. Клянусь вам, я рассказала все, что помню. А теперь в опасности моя собственная семья. Мне необходимо вернуться к детям. Беда в том, что я ушла оттуда, так сказать, без благословения тех, кто ведет расследование. Да еще деньги потеряла. Если бы не вспомнила о вас, то, наверное, уже лежала бы где-то под сугробом. Нет, вы не думайте, – вдруг испугалась она, – я не прошу у вас в долг, вовсе нет! Завтра я с кем-нибудь созвонюсь и решу этот вопрос...

Тут она снова чуть не расплакалась, осознав, что звонить ей особо некому, да и телефонов она на память не знает. Ее будущее тонуло во мраке.

– Родители-то живы? – спросила тем временем Мария Станиславовна.

Вероника покачала головой:

– Нет, давно уже. Отца из этого города в Новый Уренгой перевели. Мы там, можно сказать, осели, корни пустили. Однажды нужно было лететь на вертолете, смотреть новый объект, а мама работала с ним, поэтому они всегда в таких поездках были вместе. И вдруг снегопад. Вертолет врезался в гору. Я тогда уже в институте училась.

Минуту тишина царила в комнате. Потом хозяйка решительно поднялась со скрипнувшей табуретки.

– Ложись спать, Никуша, ты свалишься сейчас. Завтра еще поговорим. Я постелю тебе в комнате Стаси, – недрогнувшим голосом произнесла она. – Может, там немного дух нежилой, так ты окно на минутку открой. Гости у нас редко бывают, вот в той комнате никто и не ночует.

У Вероники заныло сердце. Павел Адамович пошел ее проводить. Он первый зашел в комнату и зажег свет. Вероника, как ни была она отуплена усталостью, изумленно распахнула глаза.

Она ожидала увидеть доперестроечную ветхую мебель, учебники на полке над столом, мягкие игрушки на короткой и узкой подростковой кровати. Поникшие цветы в вазе на столешнице. А оказалась в комнате с современным и очень неплохим ремонтом. Хозяин впился взглядом в ее лицо и засмеялся довольным смехом:

– Ты, Никуля, наверное, боялась, что у нас тут мавзолей, да? Нет, зачем же. Наша Стася давно уже взрослая женщина. Мы несколько раз все тут переделывали. Если когда-нибудь она все-таки вернется, наверное, такая комната не вызовет у нее нареканий, а?

Вероника нервно сглотнула и постаралась скрыть ужас в глазах. Павел Адамович зачем-то выглянул в коридор, потом притворил дверь за спиной Вероники и со значением произнес:

– Потому что наша Стася жива.

Вероника окаменела.

– Жена не хочет, чтобы мы кому-нибудь об этом говорили, – понизил голос хозяин. – Правильно, зачем это, чтобы нас считали семейкой безумцев? Но вот я не удержался, поделился с тобой. Дело в том, что есть доказательства.

– Какие? – дернулась Вероника.

Павел Адамович хитро улыбнулся и со значением потер большой и указательной пальцы один о другой.

– Что? – не поняла женщина.

– Деньги, – растолковал хозяин. – Очень хорошие деньги, которые мы каждый месяц получаем с женой по почте.

– Давно?

– Да уж без малого семь лет. Фамилия отправителя нам, правда, ни о чем не говорит, там явно подставное лицо задействовано, а приходят они из самых разных мест. В первые годы мы с женой старались разобраться. Слали запросы. Потом стали отказываться, то есть не ходили на почту. Тогда через некоторое время пришло разъяснение. Якобы посылает их бывший мальчик из Стасиного класса, некий Сережа Иванов. Помнишь такого?

Вероника с готовностью кивнула.

– Он ведь, ты в курсе, стал очень богатым человеком? Один из немногих в нашем городке, кто сумел поймать удачу за хвост. Так вот, мы получили цидульку якобы от него, что он, дескать, помнит Стасю и понимает, каково нам остаться в этом мире совсем одинокими на старости лет. И хочет нам помогать. Тогда мы снова стали принимать деньги. Только ни на грош не поверили в эту сказочку...

– Почему? Он ведь действительно очень богат.

– Богат, да не про нашу честь, – отрезал мужчина. – Что ему Стася, когда они и не общались в школе? Мы всех дочкиных друзей знали. И мы за новостями следим, знаем, что против него дело завели, сейчас требуют его экстрадиции от английских властей. Значит, плохой он человек, верно? А зачем плохому помогать каким-то старикам?

Против этой железной логики у Ники не нашлось что возразить. Только спросила:

– Вы говорили людям из школы про эти деньги?

– Нет, – поскучнел хозяин. – Думали мы об этом много, сказать или не сказать, а потом решили: незачем им в это соваться. Пусть распутывают то, что в школе произошло, мальчонку ищут, чтобы не знали его родители такого горя, как мы с женой. Правильно говорю?

– Наверное, правильно, – прошептала Вероника.

– Ну вот, а деньги-то мы почти и не тратим, они у нас навроде трофеев хранятся. Правда, болел я прошлой зимой, так на лечение хорошо потратились. Но решили, что это того стоит. А ты не волнуйся, Никуша, мы тебе на дорогу сколько нужно дадим, не нужно и обзванивать никого. Ложись и спи спокойно хоть до обеда.

Дверь приотворилась, вошла хозяйка со стопкой белья на руке. Спросила подозрительно:

– Что это вы здесь затихарились, а? Иди ложиться, Паша, дай человеку отдохнуть.

Когда постель была готова, Вероника рухнула на просторную кровать и немедленно провалилась в небытие. Она проснулась на рассвете и не поняла, что ночь уже прошла. В квартире было тихо, Вероника пожалела, что не попросила взять в комнату телефон. Она свернулась калачиком под одеялом и вдруг ярко, в деталях припомнила сон, который ей приснился. Раньше она только слышала, что бывают сны-воспоминания. Ее сон был как раз из такого разряда. Насколько Вероника могла судить, в нем не было ни грамма вымысла. А если и был, то память Вероники услужливо заменила ложные куски на подлинные воспоминания...

Отвратительное лето, жаркое и мокрое одновременно. Дождь идет всю ночь, затихает к обеденному часу, и немедленно раскаленное солнце превращает улицы города в паровую баню. Люди дышат открытыми ртами, как рыбы на суше, их волосы и одежда пропитываются влагой. Весь город существует словно в каком-то влажном оцепенении, прохожие бредут по улицам на последнем издыхании, мрачные, раздраженные. Вероника по утрам с удивлением разглядывает в зеркале свою прическу: ее совершенно прямые волосы в здешнем климате вдруг приобрели склонность к легкой волнистости.

Ей скучно, очень скучно. Они только что переехали, в новой квартире царит полный кавардак. Мать и отец уходят на рассвете и наверняка рассчитывают, что Вероника на досуге займется уборкой. Она и сама понимает, что должна взять на себя хотя бы часть родительских хлопот, и каждое утро настраивается на боевой лад. Но после завтрака ее охватывает такая истома, что мысли об ударном труде умирают безвозвратно.

«Вот завтра – обязательно, – шепчет девочка себе в утешение. – Пусть только спадет эта проклятая жара и перестанут по ночам лить дожди, из-за которых невозможно уснуть».

И забирается на диван с книжкой в руках. А когда солнце пробивается из-за туч и желтым лучом ложится на паркет, ею вдруг овладевает нетерпеливое желание сейчас же оказаться на улице. Вероника спешно натягивает уличное платье и выскакивает во двор. Ей хочется бежать куда-то, обследовать этот городок вдоль и поперек. Но стоит отойти от дома на несколько кварталов, как становится скучно и одиноко. Ника понуро опускает голову, плетется назад и до вечера болтается во дворе, больше похожем на непроходимое болото.

Но однажды, когда она тоскует на скамейке, прилипнув юбкой и ногами к ее влажной поверхности, кто-то останавливается рядом с ней и говорит весело:

– Привет! Чего сидим?

Вероника вздрагивает от неожиданности. Рядом со скамейкой стоит девушка, очень высокая, с гибким и стройным телом. Влажноватая футболка обтягивает вполне оформившуюся грудь с выпуклыми сосками. Почти белые волосы в живописном порядке разбросаны по широким атлетическим плечам. Вероника принимает ее за студентку и слегка робеет.

– Вы недавно переехали? – спрашивает девушка. – Я видела машину с вашими вещами.

– Да, две недели назад.

– Учиться будешь, наверное, в нашей школе?

– Не знаю. В пятой.

– Значит, в нашей. В какой класс пойдешь?

– В седьмой.

– Классно! – улыбается девушка. – Может, будем в одном классе. Меня зовут Станислава, коротко – Стася. Славой прошу не называть, меня это бесит. Хочешь, погуляем по парку?

Вероника тоже называет свое имя, со смешком в голосе прибавляет, что звать ее нужно только Ника и ни в коем случае не Вера. И соглашается погулять по парку, только недолго, часика полтора. Она счастлива, что впервые за две недели кто-то проявил к ее персоне интерес. И раздосадована тем, что эта девочка – не совсем та, кого бы ей хотелось заполучить в подруги. Слишком бойкая, слишком уверенная в себе. А Вероника в своих мечтах представляет себе подружку скромную, с негромким голосом и застенчивым румянцем на щеках.

Через несколько минут они уже входят в лесопарк, начинающийся почти сразу за чередой двухэтажных домишек. Дышать здесь легче, но в босоножках немедленно начинает хлюпать жидкая грязь. В гольфы впиваются хищные головки репейника, колени царапают разлапистые ветки огромных старых елей. Вероника не жалуется – не начинать же знакомство с нытья. Но с каждым шагом все больше жалеет о том, что вообще сегодня вышла из дому.

Когда выходят на дорогу, ведущую к парку, идти становится легче. Втоптанная в землю галька спасает от грязи. Через четверть часа они проходят сквозь старинные каменные ворота в парк, впрочем, такой запущенный и дикий, что он мало чем отличался от леса.

– Если б можно было выбирать, ты сколько бы жизней хотела прожить? – вдруг спрашивает Стася, которая лишь за секунду до этого болтала что-то о школьных порядках.

– Ты имеешь в виду, сколько лет? – теряется Вероника. – Не знаю, наверное, лет шестьдесят.

– Да не сколько лет! Годы жизни – это ерунда, а после двадцати девяти жить вообще не стоит! Я спрашиваю: сколько жизней и какие?

– Не думала об этом, – бурчит Вероника и нарочито смотрит в другую сторону. Ей этот разговор не слишком-то интересен.

– Вот я бы хотела прожить три с половиной жизни, – не замечает ее недовольства Стася. – Одна моя жизнь была бы очень яркая и веселая. Я бы меняла мужчин, допускала их до себя лишь на самый короткий срок. Пусть бесятся, сходят с ума, дарят мне подарки! Я бы всегда ходила с надменным лицом и лишь иногда, с самыми угодившими мне, я становилась бы нежной и страстной. И потом эти мужчины никогда не могли бы забыть, что я могу быть и такой. И желали бы умереть, лишь бы снова хоть на миг увидеть меня прежней. Понимаешь, какой кайф?

Вероника не понимала. Она еще никогда не слышала таких циничных размышлений о жизни. Да еще от кого? От своей потенциальной одноклассницы, комсомолки! Ника решила молчать, чтобы не выдать своего раздражения.

– Вторую жизнь я бы посвятила семье, – неслась вперед Стася. – Я бы была образцовой женой и матерью. Твои родители ссорятся?

– Бывает.

– И мои. Но мне кажется, вполне можно прожить вместе жизнь и совсем без ссор. От этого просто надо отказаться от себя, забыть свой характер, свои привычки. Как монашенки все забывают ради своего Господа. Так я бы молилась на свою семью.

– А третья жизнь? – вдруг заинтересовалась Ника.

– О, в третьей жизни я бы вообще не думала о мужиках и о семейной жизни. Я бы занималась творчеством, была бы известной писательницей, или художницей, или певицей. Я бы ездила по всему миру и в каждом встречном человеке искала бы источник вдохновения. Я бы казалась всем безумной, не от мира всего. Надо мной бы смеялись. А я бы видела человеческую натуру насквозь и свысока прощала бы им все нападки. Здорово?

– Неплохо, – подумав, ответила Вероника. На миг ей тоже захотелось сделаться какой-нибудь творческой натурой.

– И еще я хотела бы прожить совсем маленькую жизнь, лет девятнадцать, не больше. Я бы ходила в горы и погибла там. Моим именем назвали бы какой-нибудь перевал. Может, моя смерть была бы загадкой, которую никто никогда не сумеет разгадать. Обо мне бы ходили легенды, как о Черном Альпинисте. Но это так, напоследок, – небрежно добавила Стася и нервно сглотнула. У Вероники и самой от такой перспективы в горле образовался комок. Нет, определенно новая знакомая начинала ее интересовать.

– Смотри, цыганка! – воскликнула Стася и по-детски сжала Никину ладонь. – Пойдем погадаем!

На скамейке у озера сидела старая цыганка с повязанной цветастыми платками головой. Она держала за руку карапуза со жгучими черными глазенками в куртке до земли, наверное, отцовской.

– Она просто с внуком гуляет, – остудила Стасин пыл Вероника.

– Нет, это гадалка, а внук у нее так, для отвода глаз. Я ее часто здесь вижу.

Когда подошли ближе, старуха бойко вскочила со скамьи и пропела:

– Давайте погадаю, мои красивые. Всю правду вам скажу.

Ника струхнула: мать предупреждала ее, что в этом городке живет много цыган и от них надо держаться подальше. А Стася смотрела на цыганку с веселым вызовом и вовсе не собиралась уходить.

– Вот ей погадайте, – предложила она и вытолкала Веронику на первый план.

– А денежка у тебя есть? – Цыганка пытливо заглянула Нике в глаза. – Ой-ой, много интересного вижу, все скажу и денег никаких не возьму. Ты сама денежку в носовой платок заверни и в руках держи.

Денег у Вероники не было. Тогда цыганка ткнула пальцем в узенькое колечко на указательном пальце девочки. Кольцо было мамино, золотое, подаренное той на совершеннолетие ее родителями. Но потом руки «разносились» и кольцо перестало налезать. С тех пор оно лежало в коробке с видом Кремля на крышке, а Ника по умолчанию надевала его иногда, сперва на большой, а теперь уже на указательный палец.

Повинуясь чужой воле, она сняла кольцо с пальца, укутала его в платок и накрепко зажала во взмокшей от волнения ладошке. Цыганка забормотала что-то, заводила заскорузлыми пальцами по рукам и лицу девочки:

– Вижу, муж у тебя будет, и не один, детки хорошие, долгожданные. Счастье будет, любовь будет, но случатся и горести великие...

И что-то еще в таком духе. Вероника так растерялась, что почти ничего не слышала.

– Ну, довольно, – сказала цыганка деловито. – Теперь пусть подружка твоя подойдет. А платок крепко в руках держи и целый час не разворачивай. Да копеечек десять дай бабушке за труды.

Вероника попятилась, и Стася с готовностью заняла ее место. Старуха снова забормотала, но Ника не вслушивалась – она с волнением мяла платок и никак не могла нащупать знакомых граней кольца. Через минуту к ней присоединилась Стася, молча стала рядом, будто обдумывая что-то. Тогда Ника не выдержала и лихорадочными движениями развернула платок. Кольца в нем не было.

– Стася, бабка кольцо украла! – взвыла она. Глаза тут же заволокло слезами.

– Что? – ожила Стася и тоже развернула свой платочек. – Черт, и у меня рубль на киношку исчез. Ну, бабка! Ничего, сейчас я растрясу старую мошенницу.

И бросилась за старухой, которая с невероятной прытью уже улепетывала с малышом под мышкой через мостик. Вероника села на скамейку и расплакалась. Нет, ей точно не стоило сегодня выходить из дому. Минуты через две вернулась Стася, села рядом и вложила ей в руку кольцо.

– Как тебе удалось? – вскрикнула Ника.

– Не хотела отдавать, старая хитрованка, – деловитым голосом рассказала Стася. – Говорит: «Проявится через час, жди». Да на меня их гипноз не действует, я давно это знаю. Там, на мое счастье, военные проходили, и я их на помощь позвала. Старуха плюнула, бросила на землю твое кольцо и мой рублик и припустила так, что на машине не догонишь. Да, еще и прокляла меня напоследок.

– Спасибо тебе.

– Да чепуха. Пойдем, успеем в кинотеатр на двухчасовой сеанс.

Вероника не вспомнила даже во сне, какой фильм они смотрели. Весь сеанс она волновалась, думала о том, что мама наверняка звонит с работы домой и очень сердится. Но, видно, в отличие от Стаси, она как раз поддавалась гипнозу, а от новой приятельницы исходила какая-то странная сила, противостоять которой было почти невозможно. Хотя Стася совсем и не смотрела на экран, сидела рядом понурая, опустив голову. И сердито шипела каждый раз, когда Ника спрашивала ее, что случилось.

После окончания сеанса они опять не пошли домой, а побрели по большой многолюдной улице, болтая о какой-то ерунде. И вдруг уперлись в церковь с огромными зелеными куполами. Церковь окружала внушительная ограда, к тому же обсаженная кустарником так густо, что проходящие мимо не могли видеть церковный двор. Вдруг приоткрылась калитка и несколько старух в черных платках выскользнули на улицу и с вороватым видом заспешили прочь.

– Она что, действующая? – удивилась Ника. Церкви, которые она видела прежде, имели различные утилитарные назначения – например, в них хранили картошку.

– Ага. Этот храм никогда и не закрывали. Говорят, там икона есть особенная, чудотворная. Хочешь, зайдем? – вдруг предложила Стася.

– С ума сошла? – испугалась Ника. Зайти в церковь казалось ей таким же постыдным делом, как выйти на улицу в нижнем белье.

– А если б от этого зависела твоя жизнь, зашла бы? – снова огорошила ее Стася.

– Как от этого может зависеть моя жизнь?

– Ну, не знаю, допустим, за тобой бы гнались бандиты, и укрыться от них можно было только в церкви.

– Ну, в таком случае, наверное, зашла бы. И вообще, – решилась Вероника, – знаешь, мне срочно нужно домой. Если сама пока туда не собираешься, то хотя бы покажи, в каком направлении мой дом.

На другой день в то же самое время Вероника снова вышла во двор. Хотя поначалу не собиралась этого делать. Странное впечатление оставило в ее душе вчерашнее общение со Стасей. Вроде и тянуло к ней, и интересно было, и одновременно пугало что-то, отталкивало. Нет, не о такой подруге мечтала Вероника.

Но к обеду яркое солнце на великолепной лазури неба вновь пробудило в ней неудержимую тягу к движению, к дружескому общению, к беззаботной болтовне. Вероника села на скамейку и порадовалась ее сухому ласковому теплу – впервые обошлось без ночного ливня.

Открыла книжку, но через несколько строчек положила ее на колени и стала бездумно смотреть вдаль.

– Эй, Вероника!

Она вздрогнула и обернулась. По тротуару шла Стася и весело махала ей рукой. Но она не свернула к скамейке и не подала Веронике никакого знака, приглашающего следовать за ней. Просто поздоровалась и прошла мимо, спеша куда-то по своим делам.

Больше во дворе они не общались, да и в школе, встретившись первого сентября на линейке, ограничились лишь кивками и улыбками.

И сейчас, четверть века спустя, давно повзрослевшая Вероника лежала на кровати в бывшей Стасиной комнате и думала: «Как жаль, что я не услышала, что ей тогда нагадала та цыганка!»

Часам к восьми Вероника услышала, как кто-то завозился на кухне, вскочила и принялась лихорадочно одеваться. В комнате было холодно, наверное, плохо работали батареи. Когда-то Вероника с родителями так же мерзли зимой и проклинали коммунальщиков. Дрожа всем телом, Ника подошла к окну и не увидела ровным счетом ничего: окна густо покрывали причудливые морозные узоры. Можно было только догадываться, какая стужа царит снаружи.

«Там, на улице, я бы уже умерла», – сказала себе Вероника, и вдруг вопреки всему ее захлестнула радость жизни, радость ощущать собственное тело, радость чуть струящегося от батареи, но такого спасительного тепла. С улыбкой вышла она на кухню.

Там хлопотала Мария Станиславовна. Резала овощи, взбивала яйца для омлета.

– Выспалась, Никуша? – спросила она, улыбаясь уголком рта. – Да, вижу, отдохнула. На щеках румянец, глазки горят.

Вероника улыбнулась в ответ и, пока женщина накрывала на стол, исподволь разглядывала ее лицо. Тогда, в детстве, мать одноклассницы казалась ей персоной невзрачной, уже немолодой и в целом не стоящей того, чтобы лишний раз на нее смотреть. Сейчас она поняла, что первая красавица школы Стаська была просто копией своей матери. Те же высокие скулы и узкий подбородок, придающие лицу форму сердечка. Просторный лоб, почти не тронутый морщинами, длинные темные брови и очень светлые глаза в обрамлении антрацитовых ресниц.

– Можно я снова воспользуюсь вашим телефоном? – отрываясь от созерцания хозяйки, спросила Вероника.

– Поешь только сперва, – распорядилась Мария Станиславовна, и Вероника молча подчинилась.

К накрытому столу вышел и хозяин, сильно притихший, какой-то помятый, неловко присел на табурет в углу кухни. Вероника старалась не встречаться с ним глазами. А когда завтрак был закончен, Мария Станиславовна вдруг спросила ее будничным голосом:

– Сколько денег тебе надо, чтобы добраться до дома, Ника? И в какой валюте?

Вероника от неожиданности едва не опрокинула на себя чашку с чаем. Она нисколько не сомневалась, что большие деньги существуют только в тронутом первыми ростками безумия воображении Павла Адамовича, и всячески старалась показать, что напрочь забыла вчерашний ночной разговор.

– Я не могу у вас взять, – замотала головой она. – Это слишком большая сумма.

– Да брось! – Хозяйка по-свойски махнула на нее полотенцем. – Или мы не бывшие соседи? А деньги у нас есть, ты даже не сомневайся. Разве тебе наш батька вчера не рассказал?

Вероника сдалась и мысленно подсчитала, во что ей обойдется билет до Франции. Хозяйка кивнула, вышла из кухни и через минуту вернулась с конвертом в руках.

– Здесь рубли и небольшая сумма в евро, – пояснила она. – Мало ли какие там у тебя по прилете возникнут расходы.

Вероника сунула нос в конверт, словно боясь, что деньги окажутся фантиками. Но нет, все было правильно.

– Я вам все верну, – борясь со спазмом в горле, прошептала она. – Я... приеду к вам... если позволите. И обязательно позвоню. Расскажу вам все, что удастся узнать... от девочек.

– Приезжай, всегда рады, – улыбнулась хозяйка. – И деток своих привози. А про деньги ты даже не думай – они нам не через тяжкие труды достались.

Перед уходом Вероника все-таки взялась за телефон. Ей казалось, что теперь, когда все сложилось так удачно, и в душе у нее словно лопнул давно назревший нарыв, ситуация на том конце провода тоже должна измениться к лучшему. Но чуда не случилось: ей по-прежнему никто не ответил.

До аэропорта Вероника добралась быстро, но самолет на Париж, единственный в этот день, уже улетел. Ника тут же приняла решение лететь в Москву – оттуда был прямой рейс до Ниццы. Она купила билет и заняла очередь на досмотр.

Через десять минут кто-то тронул ее за плечо. Вероника вздрогнула всем телом, обернулась, заранее готовая к самому худшему. Рядом с ней стояли двое, мужчина и женщина в форменной одежде.

– Демкина Вероника Сергеевна? – спросила женщина.

Вероника не смогла даже кивнуть. Просто смотрела в незнакомые лица, словно умоляя не трогать ее сейчас, когда она уже по минутам высчитала момент своего возвращения домой.

– Позвольте взглянуть на ваши документы.

Женщина долго крутила в руках ее паспорт, а мужчина тем временем пожирал глазами саму Веронику. Как будто не обычную женщину видел перед собой, а какое-то диковинное существо. Напарница ткнула его локтем в бок, мужчина встрепенулся и спросил:

– Где ваш багаж?

– У меня ничего нет.

– Пожалуйста, пройдемте с нами, – распорядился мужчина.

– Зачем?!

– Небольшая проблема с вашими документами.

Веронику долго вели по бесконечным коридорам куда-то в самые недра здания аэропорта. Провели в маленькое помещение без окон и оставили там, забрав ее паспорт и билет. Оставшись одна, Вероника уткнулась лицом в колени и тихо обреченно завыла. Женщина вернулась через двадцать минут, сказала, как о деле давно решенном:

– Ваш билет мы сдали, деньги будут вам возвращены.

Потом ее снова оставили одну.

Часы шли за часами, и Нике начинало казаться, что отсюда ей не выбраться уже никогда. Происходило что-то в высшей степени странное: к ней никто не приходил, не задавал никаких вопросов. Несколько раз ей принесли поднос с горячей аэрофлотовской пищей. Вероника к ней не притронулась. Она сжалась на маленьком диванчике и смотрела в одну точку на противоположной стене. Все было кончено.

Ее часики показывали уже девятый час вечера, когда в каморку растворились двери – и вошел Координатор. Вероника дернулась, едва не бросилась к нему, но в следующий миг мысленно отхлестала себя по щекам – и осталась сидеть на месте. Владислав Ильич молча посторонился у дверей, показывая, что она может выходить.

Так же в тишине проделали обратный путь через все здание, вышли к стоянке. Вероника узнала машину, на которой их встречали в аэропорту несколько дней назад. На этот раз за руль сел сам Владислав Ильич. Через снежные заносы машина вырулила на шоссе и двинулась конечно же в противоположную от Питера сторону.

– Вы нас вообще никогда из школы не выпустите? – через десять минут молчания заговорила Вероника. – Вы нас в самом деле прикончите, что ли?

Она попыталась сказать это со смешком – смешок получился слишком похож на стон отчаяния.

– О чем это вы, Вероника Сергеевна? – спросил Координатор.

– Мы больше не можем рассказать вам ничего ценного. И все-таки вы не дали мне улететь. Напрашивается единственный вывод: мы вообще не должны больше покинуть здание школы. Да?

– Да вы что это подумали?! – воскликнул мужчина и обратил на нее весело-изумленный взгляд. – Вы думаете, это мы вас так... запечатали в аэропорту? Нет, мы можем, конечно, только зачем? И если я и искал вас черт знает сколько времени, то только потому, что нашел во дворе ваши денежки и понял, что вы скорее из вредности замерзнете в каком-нибудь сугробе, чем вернетесь за ними. Меня такой вариант не устраивал. А насчет аэропорта, Вероника Сергеевна, так тут потрудился ваш супруг. Это он сообщил властям Франции, что вы без его ведома увезли куда-то вашего ребенка! А это, сами знаете, в тамошних местах о-очень серьезное обвинение. К вашим поискам немедленно подключился Интерпол.

– Какого ребенка? – похолодела Ника.

– Девочку.

– Но ведь муж сам ее увез!

– Правильно, – боднул подбородком грудь Координатор. – И увез ее в окрестности Парижа, в дом своей новой пассии. А потом позвонил вашей няне, велел взять деньги и документы и в срочном порядке отбыть на родину, в далекое украинское селение. Известно, что вы вылетели из Ниццы во Франкфурт-на-Майне, и никакого ребенка с вами не было. Таким образом, полиция подозревает, что вы предварительно где-то спрятали девочку, и ее жизнь, возможно, в опасности. Об этом уже неделю болтают по нашему и французскому телевидению. Вам еще повезло, что вы попали в лапы нашим неторопыгам. Они вас просто заперли и целый день спокойно ждали, когда прибудут компетентные в таких ситуациях люди. Вот французы бы сразу взяли вас в оборот. Даже мне было бы непросто вас вытащить.

– Спасибо, – машинально проговорила Вероника. – Но что же мне теперь делать? Мой сын болен, дочка пропала, а я не могу въехать во Францию? Господи...

– Спокойствие, Вероника Сергеевна. – Координатор похлопал ее по руке. – С вашим парнем все нормально, он где-то подхватил ветрянку и сейчас лежит в инфекционном отделении в больнице города Мандельё. Один мой приятель, кстати специальный корреспондент одного центрального канала, навестил его по моей просьбе. В отделение его, конечно, не пустили, но он сфотографировал мальчика через стекло и передал ему записку, якобы от вас, ну и все, что полагается приносить в больницу. Насчет дочки тоже не волнуйтесь – мы знаем, где она. Ваш муж даже не догадывается, какого дурака он свалял на этот раз! Думаю, ему долго придется объясняться с французскими властями и Интерполом. С такими свидетелями, как мы, вам, Вероника Сергеевна, совершенно не о чем волноваться!

Вероника сидела как оглушенная. Координатор громко зевнул, одной рукой потер лицо и сказал:

– Черт, не молчите, а то засну. Веселую ночку вы мне устроили. Сами-то где ночевали?

– У Борских.

– Вот как, – протянул Координатор. – Честно говоря, и в голову не пришло. Недоработочка, Владислав Ильич, – укорил он сам себя. Потом спросил: – Наверное, разболтали им обо всем, что мы с вами новенького узнали?

– А что, нельзя было? – с вызовом спросила Вероника.

– Да почему нельзя? Можно... Только бесполезно, – тусклым голосом произнес Координатор.

– Что бесполезно?

– Все бесполезно. Никого мы, похоже, не найдем, ни мальчика, ни девочку... бывшую девочку. Только зря растревожили стариков.

Больше до самого въезда в школьные ворота никто не произнес ни слова.

Внизу у раздевалки к Веронике бросилась Сашка, повисла на шее, всхлипнула в ухо:

– Вероничка, я тебя ждала. Жаль, что тебе пришлось вернуться, но как же мне было горько, что ты уехала вот так, даже не попрощавшись. Я так боялась...

– Что я не доживу до утра, да?

– Нет, я же не знала, что ты деньги потеряла. Воображала, что ты уже летишь к своим деткам. Просто я подумала, что после случившегося ты больше не вернешься в Россию, а я вряд ли еще когда-то побываю за границей. И мы с тобой никогда больше не увидимся.

– Я тебя в гости приглашу, – пообещала растроганная Вероника. – Знаешь, а я ведь ночевала у Борских. Так получилось.

– Да что ты?! – всплеснула руками Сашка. – И как они там, совсем сдали, наверное?

– Я бы так не сказала. Знаешь, удивительная история: они уже много лет получают по почте очень большие деньги, и это дает им уверенность, что Стася жива. Хотя когда они попытались в этой истории разобраться, то получили ответ, что деньги якобы присылает им от щедрот известный тебе Сергей Иванов. Как думаешь, такое возможно?

Сашка вдруг покраснела так, что захотелось подуть на ее лицо, и воскликнула:

– Бред! Он родному сыну за всю жизнь копейки не прислал! Мы бы и не приняли, но это факт. С какой стати он станет заботиться о чужих родителях?!

– Не знаю, может, он был влюблен в Стаську, раньше, еще до тебя, и в глубине души не может ее забыть?

– Да никого он не любил! – отрезала Сашка. – Вспомни, Стаська была слишком взрослая, слишком женщина. На нее вовсю западали взрослые мужики, но никак не наши недоросли.

– Так кто же тогда присылает им деньги? – не спросила, просто подумала вслух Вероника.

– А может, Стася и присылает?

– Стася?

Такое решение просто не приходило Веронике в голову. Все эти годы она была убеждена, что Стася погибла. Возможно, в ту самую ночь или чуть позднее. Иначе ее бы нашли. Конечно, Вероника знала, что и в мирные доперестроечные времена существовали убийцы и маньяки. Люди частенько исчезали бесследно. Были еще инакомыслящие, их арестовывали или бросали в психушки, забыв предупредить об этом их близких.

Но куда могла подеваться несовершеннолетняя девочка из хорошей семьи, комсомолка? Тем более если Стася не была похищена, а отправилась в бега по собственной воле, испугавшись, к примеру, Алькиных братьев. Да любой милиционер должен был задержать ее и доставить в отделение для установления личности. А фотография Стаси висела на всех стендах «Их разыскивает милиция», Вероника сама это видела.

Она думала об этом, пока шла рядом с Сашкой до комнаты отдыха для учителей. Только на самом пороге затормозила:

– Сашка, я к себе пойду, меня уже ноги не держат.

– Что ты? – Сашка обхватила ее за плечи. – Тебя ведь все ждут.

И почти втолкнула ее в комнату. Вероника была изумлена, обнаружив, что здесь собралась вся их небольшая «компания заложников». Юлька, Алия, Александр Сергеевич – все сидели вокруг стола и встретили Веронику неопределенными улыбками.

– Наконец-то, – проскрежетала из угла Юлия. – Мне уже осатанело без конца пить чай и дожидаться ужина.

– Мне чайку никто не нальет? – бесшумно ввинтился в комнату Координатор. – Измотался я, пока искал нашу беглянку. Кстати, не вам бы жаловаться, Юлия Львовна.

Юлия поморщилась, а Сашка воскликнула:

– Конечно, Владислав Ильич, только сперва вам придется поужинать!

– А я, знаете ли, Александра Ивановна, и спорить с вами не буду!

Вероника сидела слегка в тумане после всего пережитого и только дивилась на все, что происходило вокруг. Вот уже, кажется, начинается братание заложников с похитителем. Да и у нее самой Координатор больше не вызывает ненависти. Ведь если бы не он – где сейчас была бы она?

И так же, словно сквозь слой ваты, услышала она странный вопрос, заданный Александром Сергеевичем:

– Скажите, разговоры в этой комнате каким-то образом фиксируются? Я имею в виду, в настоящее время?

– А у вас есть какое-то сообщение? – тут же отреагировал Координатор, и от расслабленности в его голосе не осталось и следа.

– Да, я хочу говорить... настало время. Веронике нужно возвращаться домой, да и всем остальным – тоже... В общем, я расскажу вам, что случилось со Стасей.

Вероника оцепенела на стуле. Никто в комнате не произнес ни слова и не пошевелился, только дернулась всем телом и побелела Сашка. В этой нереальной тишине Александр Сергеевич начал свой рассказ.

– Тот год был вторым годом моего учительства. Мне только что исполнился двадцать один год – теперь-то уж понимаешь, какой это смешной возраст, не так ли? Я терзал себя днем и ночью и даже во сне пытался создать свою систему, свой стиль. И частенько создавал, особенно в выходные дни. А потом приходил в школу – и все мои задумки шли прахом. Мои нововведения вели к тому, что урок превращался в хаос, педагогические приемы действовали на учащихся как на слона комариные укусы.

Когда я понимал, что урок вот-вот будет сорван – приходилось вновь закручивать гайки. Это восстанавливало дисциплину, но – опускались руки. Я тяжело переживал ненависть ко мне моих учеников, словно сам себя начинал видеть в каком-то искаженном зеркале. К тому же я чувствовал, что слишком туго натянутая пружина однажды лопнет с нешуточной отдачей.

Так и случилось. На том самом уроке, когда Стася Борская решила вступиться за свою даже не подругу, а просто одноклассницу Алию Хасанову. Девочки помнят, что тогда произошло.

– Я тоже в курсе, – торопливо подал голос Владислав Ильич.

– Замечательно, не придется углубляться в обстоятельства, которые меня отнюдь не красят. Не знаю, трудно ли вам вообразить, что творилось тогда в моей душе? Первая мысль была – что теперь делать, как поступить? Прервать урок, наказать Стасю, выгнать вон из класса? Или сделать вид, что ничего не произошло, и как-то замять дело? Впрочем, замять едва ли удастся. Тридцать пар глаз смотрели на меня с нетерпеливым любопытством, ожидая моей реакции. А что мог сделать я, стоя перед ними с горящей от пощечины щекой? Я просто выбежал из класса.

В учительской, где я искал защиты от нескромных взглядов, как на грех, оказалась завуч школы. Эта железная леди мигом вытянула из меня всю правду. И, увидев, что я едва стою на ногах от переживаний, велела отправляться домой.

Дома я поступил самым неоригинальным способом: нашел материнские сигареты и первый раз в жизни закурил. Хорошо еще, что в доме не держали алкоголя... В общем, когда через десять минут я случайно глянул на себя в зеркало, то увидел там круглый зеленый блин с поджаренной до красноты одной щекой. И как раз в это мгновение раздался звонок в дверь.

Я не был готов принимать гостей, поэтому на цыпочках подкрался к двери и заглянул в глазок. И увидел на площадке Стасю Борскую. Наша завуч не придумала ничего лучше, как отправить ее ко мне на дом просить прощения. Девочка не выглядела слишком огорченной, она нетерпеливо гарцевала на площадке и без конца жала на кнопку звонка. А я молил небеса, чтобы она ушла раньше, чем вернется с работы моя мать.

Стася покрутилась по площадке еще минут пять, а потом поскакала вниз по лестнице. Только тогда я смог перевести дыхание. К приходу матери я уже лежал в постели и старательно изображал заболевшего.

В ту ночь я о многом передумал. Сначала был готов завтра же подать заявление об уходе и никогда больше не переступать порога школы, ни нашей, ни какой-либо другой. Но потом заныло в груди: а как же задуманные, но еще не написанные мной книги по педагогике, как же звание «заслуженный учитель», как же призвание, в конце концов? Неужели должно отказаться от мечты из-за какой-то девчонки? И я решил, что сумею пройти через это испытание.

На другой день мать предложила вызвать доктора, сказав, что выгляжу я и впрямь неважно. Но я наотрез отказался от нескольких дней передышки. Я понимал, что за это время могу окончательно пасть духом и никогда уже больше не заставлю себя вернуться в школу. Встал и пошел на урок. Это было нелегко. Кое-кто из присутствующих об этом очень хорошо знает. – Александр Сергеевич с невеселой улыбкой посмотрел в Сашкину сторону. – Но в конечном счете оказалось не так уж страшно. Для меня было большим облегчением узнать, что Борская временно отстранена от моих занятий. Но почти каждый день я натыкался на нее в школьных коридорах. Она всегда вежливо кивала и здоровалась со мной, и я с готовностью подхватил игру под названием «ничего не случилось».

Где-то в самом конце ноября, едва я вернулся с работы домой, кто-то позвонил в мою квартиру. На этот раз я не стал смотреть в глазок, а сразу распахнул дверь. На пороге стояла Стася.

Я подумал в тот миг, что она пришла поговорить насчет четвертной оценки по моему предмету. И пригласил ее пройти в гостиную. Стася сняла в прихожей пальтишко и сапоги, босиком пробежала в гостиную, уселась на стул и скромно натянула на колени юбку форменного костюма. И стала в упор смотреть на меня своими поразительными глазами.

– Ну, говори же, я тебя слушаю, – поторопил я.

– Александр Сергеевич, вы должны мне помочь, – довольно робко произнесла она.

– Изволила обеспокоиться насчет оценки по географии? Скажи честно, ты вообще открывала в этой четверти мой учебник?

– Оценка тут ни при чем, – отмахнулась Стася, как будто даже удивленная, что я заподозрил ее в такой мелочности. – Александр Сергеевич, я должна исчезнуть.

– Что такое? – переспросил я. – Что значит – исчезнуть? Убежать из дома? Ты вообще в своем уме, девочка?

– Не убежать, – тихо, но очень твердо поправила меня Стася, – а именно исчезнуть. Чтобы никто не знал, не догадывался, куда я делась.

В тот момент у меня возникла идея, что девчонка в самом деле сошла с ума. И стал говорить с ней мягко, как принято разговаривать с безумцами.

– Стася, – сказал я. – Почему ты решила обратиться именно ко мне?

– Потому что только вы согласитесь мне в этом помочь, – с великолепной уверенностью произнесла она. – Дело в том, что у меня скоро родится ребенок.

– Что?! – вскричал я и против воли скосил глаза на ее живот. – И ты мне так спокойно об этом говоришь? Стася, с такими проблемами девочка в твоем возрасте должна прежде всего обращаться к своим родителям...

– Родители ни при чем, – перебила меня Стася. – Они ни о чем не должны знать. Из-за них-то я и хочу исчезнуть.

– Тут я тебе не помощник.

– Еще какой помощник, Александр Сергеевич. – Стася посмотрела мне прямо в лицо и вдруг улыбнулась странной ледяной улыбкой: – Помните, я набросилась на вас в классе? Кстати, я извиняюсь за это.

– Дело прошлое, – усмехнулся я.

– Так вот, я это сделала не специально, просто разозлилась на вас за Альку, она ведь такая беззащитная. Но если вы мне не поможете, я расскажу директору и завучу, что вы еще раньше пригласили меня домой вроде как на дополнительное занятие, а на самом деле соблазнили. И что тогда перед уроком я призналась вам, что беременна. А вы просто посмеялись надо мной, сказав, что никто никогда в такой расклад не поверит. И за это на уроке я дала вам пощечину. Видите, Александр Сергеевич, у вас нет другого выхода, кроме как помочь мне.

– Дрянь! – закричал я, срываясь со стула. – Шантажистка малолетняя! Да я сейчас же сам позвоню директору школы, завучу и твоим родителям и расскажу, с чем ты тут ко мне явилась!

Стася тоже вскочила со стула. Выглядела она совершенно спокойной, только дышала тяжело.

– Звоните, Александр Сергеевич, – сказала она. – Только имейте в виду: чем раньше вы позвоните, тем раньше у вас в жизни начнутся ужасные неприятности.

И скрылась в коридоре. Через пару секунд за ней захлопнулась входная дверь.

Поначалу я на самом деле был полон решимости немедленно позвонить всем тем, кого назвал. Конечно, было ужасно неприятно обсуждать со школьными дамами такую скользкую тему, но я понимал, как важно сыграть на опережение. Я ходил по квартире и подбирал нужные слова.

Но постепенно решимость все более оставляла меня. Я понимал, что Стася будет стоять на своем даже под пытками, – такой уж у нее характер. И эта история с пощечиной в такой интерпретации и впрямь выглядела очень паршиво. А что, если поверят ей, а не мне? Конечно, история эта для нашего тихого городка настолько дикая, что ее всеми силами попытаются замять. Но что будет со мной? Исключат из комсомола, уволят из школы? Это уж наверняка, но ведь существует еще и уголовная ответственность. И при любом раскладе – позор и необходимость бежать из города.

Несколько дней я испытывал просто адские муки. А потом Стася снова подошла ко мне по дороге из школы и спросила, готов ли я помогать ей. Понимаю, это звучит ужасно, но я согласился.

Стася сразу изложила мне свой план. Он был достаточно прост, а я был слишком деморализован, чтобы к нему придираться. В декабре ученикам часто приходится задерживаться в школе, чтобы переписать какую-нибудь работу или сдать зачет. И кроме того, существуют еще разные предпраздничные репетиции, изготовление новогодней стенгазеты и тому подобные дела. Стася сказала, что, как только у нее появится возможность задержаться вечером в школе с небольшой группой ребят, она заранее сообщит мне об этом. Я должен буду остаться в своем классе, запереть его изнутри, погасить свет и ждать ее, сколько понадобится. Стася планировала на глазах у всех выйти из класса или из актового зала, якобы сходить в туалет, а затем прибежать в мой класс и укрыться там вместе со мной. Она уверяла меня, что никто не станет на ночь глядя вскрывать классы, тем более что ключи от многих из них (от моего в том числе) давно уже существовали только в одном экземпляре.

Потом, помню, был перерыв в занятиях, что-то связанное с погодой, и я очень надеялся, что до праздников уроков в школе уже не будет. Но они возобновились, и в тот же день Стася сообщила мне по телефону, что придет вечером в школу переписывать контрольную по алгебре. В тот день я старательно изобразил, что ухожу домой, попрощался со всеми, кого застал в учительской, спустился вниз и оделся. Даже потоптался на пороге школы и призвал к ответу мальчишек, которые во дворе швырялись снежками. А потом тихонько вернулся в школу, поднялся на третий этаж по черной лестнице и скрылся в классе.

Сначала, пока освещение позволяло, я пытался читать, проверял ученические работы, в общем, делал все, чтобы хоть как-то отвлечься. Когда стемнело, спрятался за занавеской и стал смотреть в окно. Я видел, как пришли вы, все пятеро, и как техничка заперла школу и умчалась проверить своих детишек. Также я знал, что вашей учительницы еще нет в школе, и думал, что ждать мне придется долго. Но не прошло и получаса, как Стася поскреблась в дверь класса. Наверное, даже у нее сдали нервы – выглядела Стася, я припоминаю, очень бледной и какой-то оцепеневшей.

Я запер дверь. Мы не говорили друг другу ни слова, просто ждали. Через какое-то время вы стали везде бегать и выкрикивать Стасино имя. Потом к вам присоединились учительница и техничка. Еще позже приехала милицейская машина, вышел наш участковый, мужчина серьезный и въедливый. Я подумал, что все кончено: он потребует открыть все двери, не найдутся ключи – взломает. Ведь было очевидно, что Стася не могла никуда исчезнуть из запертой школы. До сих пор не понимаю, почему он этого не сделал. Наверное, сыграла роль доперестроечная инертность мышления. Потом появились Стасины родители. Она их не увидела, потому что вообще не подходила к окну, сидела за партой как пришпиленная, как раз на своем обычном месте.

Вы не поверите, но только тогда мне впервые пришел в голову вопрос: а что Стася собирается делать дальше? До этого я вообще не задумывался об этом, похоже, в те дни я мог мыслить лишь на шаг вперед. Мне думалось, что имеется какой-то мужчина, который готов позаботиться о Стасе... Шепотом, чтобы не слышали за дверью, я спросил ее о дальнейших планах. Стася только посмотрела на меня и молча пожала плечами. И я понял, что этой ночью проблемы мои отнюдь не закончатся.

Разумеется, я не мог бросить Стасю на произвол судьбы. Не только потому, что она была ребенком и моей ученицей, но и из страха за собственную судьбу. Было ясно, что ее объявят в розыск и очень скоро найдут. И наверняка заставят рассказать, кто помог ей бежать. Моя причастность к истории станет очевидна, даже если Стася и передумает озвучивать свое чудовищное обвинение...

Ближе к трем часам ночи все разошлись. Наконец, я увидел в окно, как, тревожно озираясь, убежала домой техничка. У нее дома, я знал, было семеро по лавкам, и она спешила убедиться, что хотя бы с ними все в порядке. Правда, потом эта достойная женщина утверждала, что не отлучалась из школы ни на миг, но, поверьте, это было не так.

Я растолкал Стасю, которая успела задремать за партой, и мы спустились вниз. И там выяснилось, что Стася вообще не может никуда уйти: она по привычке скинула одежду внизу у раздевалок, и ее пальто и сапоги, очевидно, унесли с собой родители.

Я в то время был счастливым обладателем машины – ее подарил отец, который давно не жил с нами, в честь окончания университета. Я на руках донес Стасю до машины, а ветер и снег сразу укрыли мои следы. Мы поехали на нашу дачу, до которой было полчаса пути.

Вообще-то дача была сугубо летняя, и мое семейство никогда не бывало там зимой. Но печка там все же была, и был запас дров на случай поздней и холодной весны. Я решился поселить там Стасю. В ту ночь я показал ей, как топить печь, дождался, когда избушка немного прогреется, и тут же уехал – и так едва успел к первому уроку. А на следующий день привез продукты, старые одежки сестры и всякие необходимые вещи.

Был конец четверти, и я с трудом вырывался на дачу только в выходные дни. Уже потом, став старше, я понял, что в те дни пришлось пережить Стасе. Одна, в занесенном снегом поселке, она вынуждена была ежедневно выполнять тяжкую работу, к которой не была приучена и с которой не всякий-то и взрослый мог управиться. Часто продукты и дрова кончались у нее гораздо раньше, чем мне удавалось приехать. И так на протяжении трех месяцев.

Но я тогда больше думал о собственном страхе и о грозящей мне опасности. Сестра с мужем могли вдруг решить отпраздновать Новый год на даче. После праздников мать проявляла тревогу за сохранность имущества и все порывалась съездить и посмотреть своими глазами, все ли в порядке. Лишь однажды, приехав на дачу, я словно новыми глазами взглянул на Стасю и испугался того, во что она превратилась.

Она, помню, сидела на скамеечке у печки, поджав к животу ноги и натянув на колени безразмерный свитер. Я увидел, как она исхудала, черты лица сделались оплывшими, старческими, а во взгляде было что-то такое, что испугало меня больше всего остального. Взгляд был мертвый, безнадежный. Я стал спрашивать ее о самочувствии, но она только смотрела на меня и ничего не отвечала. И никогда не вставала в моем присутствии со своего насеста – не хотела, чтобы я видел ее изменившуюся фигуру.

Вот тогда я вдруг подумал: а что будет, если Стася умрет, до или во время родов? Ведь мне ничего не останется, как спрятать ее тело где-нибудь в лесу и окончательно сделаться преступником. Это было самое страшное.

А еще через неделю я приехал и увидел, что у нее начались роды. Это был настоящий кошмар. Я старался что-то делать, Стася пыталась давать мне указания – она читала какие-то книжки, – но скоро от боли и страха впала в оцепенение и уже не говорила ни слова. Пришлось мне самому вспоминать свои слабые познания в этом вопросе. Через пару часов наших мучений на свет появилась крошечная девочка.

Невозможно описать, что творилось со мной тогда. Словно какой-то морок спал с моих глаз, когда я завернул малышку в полотенце и увидел, что Стася понемногу приходит в себя. Я понял, какие глупости творил все последнее время и что лишь доброе Провидение спасло нас всех троих от ужасного конца. Я сразу понял, что мне делать дальше: в следующий раз я привезу сюда Стасиных родителей. Расскажу им честно, что происходило в последние четыре месяца. Стася, надеюсь, не станет меня топить и тоже скажет правду. Конечно, у меня будут неприятности, но что значат они по сравнению с чудом рождения малышки и тем облегчением, которое все мы испытаем, когда Стася вернется в семью!

Я рассчитывал сделать это раньше следующих выходных. Но дни мои были загружены до предела. Я успокаивал себя тем, что Стасе тоже нужно время, чтобы оправиться и набраться сил. На самом деле, конечно, просто тянул время. В последний раз я привез ей достаточно продуктов и теплых вещей.

Только через шесть дней, в субботу, я с утра поехал к Борским. Собирался сразу отвезти их на дачу. Но, к моему несчастью, их не оказалось дома. Я прождал во дворе почти два часа, но они так и не появились. Ждать больше я не мог и поехал на дачу, успокаивая себя тем, что осуществлю свой план в воскресенье.

В доме было тепло, спеленатая малышка спала в обувной коробке на столе. А рядом лежала записка: «Александр Сергеевич, простите меня, но я так больше не могу».

Я понял, что Стася только недавно покинула дачу. Наверное, со взгорка, на котором стояла наша дача, увидела мою машину у переезда. Значит, и не могла далеко уйти. Я бросился искать ее по следам, которые вели от дома к реке. Сначала не мог понять, зачем ее понесло туда по колдобинам. Весна была ранняя, солнечная, и лед у берегов сильно подтаял, а в некоторых местах был проломан. От ужаса я опустился на снег и долго не мог даже пошевелиться.

Потом вспомнил о ребенке, встал и поплелся к дому. И вдруг понял, что я – убийца. Как я мог оставить ее в одиночестве сразу после родов? Почему-то я представлял себе, что Стася всю неделю будет просто отлеживаться на печи, а малышка мирно спать у нее на руках. Боже мой, как мог я быть до такой степени наивен!

Александр Сергеевич закрыл глаза и замотал головой, словно все еще отгоняя от себя ужасные видения. И тут же прозвучал вопрос Координатора:

– Уважаемый Александр Сергеевич, а вы уверены, что девочка умерла? Я имею в виду конечно же старшую девочку?

Прошла минута, прежде чем учитель снова начал говорить:

– Я и по сей день ни в чем не уверен. По берегу реки также проходила короткая дорога к станции. Она была одета в тряпье и не имела денег... но все-таки можно допустить, что Стася просто уехала. Возможно, она не бросилась в реку. Но все-таки я полагаю, что Стася умерла.

– Почему же?

– Потому что я ее больше никогда не видел, вот почему! Когда все это случилось, Стася была еще слишком ребенком и едва ли до конца осознавала, что с ней произошло. Но через несколько лет она превратилась во взрослую женщину и должна была попытаться найти своего ребенка. И первым делом она пришла бы ко мне. Но этого не случилось, и это значит, что Стася умерла, физически либо нравственно.

– Что же стало с девочкой? – Вероника вздрогнула, словно со стороны услышав свой взволнованный голос.

– Я отвез ее в Ленинград и оформил как подкидыша. В наш город побоялся везти: это было слишком подозрительно, кто-то ведь мог знать, что Стася ждала ребенка и когда должна была родить. Но уже неделю спустя я обратился к своей замужней сестре с мольбой о том, чтобы они с мужем удочерили девочку. Я сочинил какую-то невероятную историю: якобы ребенок этот мой, а моя возлюбленная сбежала сразу после родов. Сестра работала в отделе народного образования, у нее были необходимые связи. Однако она обозвала меня безумцем и наотрез отказалась помогать в этом деле. Понадобились долгие уговоры и вмешательство нашей матери, которая поверила в мои бредни и твердо сказала, что ребенок должен жить в семье. Сестра оформила необходимые документы, а ребенка почти сразу забрали я и моя мать. И в дальнейшем так и растили – вдвоем.

– А как вы объяснили девочке, почему ее воспитывает не ее родная мама? – прошелестел из угла тихий голосок Алии.

– Мы сказали ей, что сразу после ее рождения ее мать тяжело заболела и вынуждена была на время отдать ребенка нам. А потом, когда поправилась, эмоциональная связь между ней и младенцем уже распалась, и мы решили, что Мане лучше будет жить с нами. Мне кажется, у нее нет с этим никаких проблем. Манюня называет сестру мамой, ее мужа – отцом, а меня – папа, папуля. Мы с ней почти никогда не расставались. Пока ее не пригласили на стажировку в Америку.

– Ну, может быть, вы теперь-то покажете нам свою дочь? – подала голос Юлия.

Учитель измученно улыбнулся, полез во внутренний карман, достал фотографию и подал ее сидящей по правую руку Сашке. Фотография пошла по кругу – Алия вглядывалась в нее с особенным вниманием – и только в последнюю очередь достигла Вероники. Она поднесла ее к глазам – и едва не вскрикнула: так поразило ее сходство девушки на фотографии со Стасей. Именно так выглядела бы Стася, если бы пережила свое детство. Веронике захотелось незаметно уронить карточку на колени, сунуть в карман, а потом, когда все это кончится, – показать Борским. Даже если Стася умерла – ее душа жила в этой юной прекрасной женщине.

Но Александр Сергеевич был начеку. Он бережно взял карточку из рук Вероники и тоже с минуту смотрел на нее полным тоски и нежности взглядом. Потом аккуратно вернул на прежнее место в карман пиджака.

– Вы из-за девочки переехали в Ленинград? – спросила Юлия.

– Ну, разумеется. Едва Маня начала выходить из младенческого возраста, как стало проявляться это фантастическое сходство со Стасей. Дело в том, что в роду Борских из поколения в поколение передается только один тип женской внешности. Вероятно, сама природа сочла это свое достижение совершенным – и законсервировала его. И стало ясно, что все, кто хоть немного знали Стасю или ее мать, не смогут остаться равнодушными при виде малышки. Пришлось переезжать в никуда, менять место работы и рвать все старые связи.

Моя мать к тому времени уже умерла, так что я был волен в своих поступках.

И снова тишина повисла в комнате отдыха. Присутствующие словно впали в спячку, переживая странный сон наяву вперемежку с собственными мыслями и чувствами. Потом Александр Сергеевич сказал, улыбаясь как-то жалобно и обращаясь, видимо, к Координатору:

– Что ж, теперь, думаю, ясно, что печальная история Стаси никак не связана с исчезновением мальчика. Не существует маньяка, раз в четверть века выходящего на охоту за новой жертвой. Я полагаю, меня вы не отпустите, пока не проверите досконально мою историю. Но, мне думается, нашим девочкам пора уже разъезжаться по своим домам...

Координатор при этих словах встал и сказал церемонным голосом:

– Благодарю вас за честный рассказ, уважаемый Александр Сергеевич. Уважаю ваше мужество. И я уверен, что те специалисты, которые прослушают запись этой беседы, подтвердят вашу безусловную искренность, – как бы в скобочках заметил он. И продолжил: – Все мы очень скоро отправимся по домам. Но давайте потерпим еще пару дней. Сами видите: чем дальше, как говорится, в лес, тем толще партизаны. Мало ли какие еще сюрпризы всплывут. А сейчас позвольте откланяться.

Его, конечно, никто не задерживал. Юлия выскользнула за дверь даже раньше, чем раскланялся Координатор. Следом вышла Вероника и услышала, как Владислав Ильич говорит ей каким-то особенным тоном, в котором насмешка мешалась с заискиванием:

– Возьмите вашу справку из Гидрометцентра, Юлия Львовна, и не сердитесь на меня больше.

Потом Вероника врезалась в спину Юлии, застывшей посреди коридора с бумажкой в руках. Женщина зашипела, словно кошка, которой отдавили хвост. Ника торопливо извинилась и бросилась к своей комнате. Ей о многом нужно было подумать.

Когда входила в свою комнату, Вероника вдруг покачнулась и врезалась плечом в выступ стены. Вскрикнув, присела на корточки, пережидая боль, а потом не сразу смогла встать на ноги. Тело сделалось ватное, слабое, какое-то пустое.

Вероника, мнительная по натуре, в первый момент испугалась подкравшейся незаметно болячки. А потом вдруг засмеялась собственной догадке: да просто из ее тела вырвали с корнем древо вины, вольготно произраставшее там целых двадцать пять лет. Теперь Ника точно знала: не из-за нее исчезла Стася. И не игра в прятки стала причиной беды. Стася все равно бы ушла, только чуть позднее. И тогда, вероятно, с чувством вины до конца своих дней жила бы их классная руководительница.

О сне не могло быть и речи. Вероника металась по комнате, наслаждаясь новой невероятной легкостью. Потом ей вдруг остро захотелось поговорить с кем-нибудь, лучше с Сашкой, но можно и с Юлией. На часах было уже третий час ночи, но едва ли кто-то из них уснул после того, что случилось. Вероника вдруг окончательно решила, что пойдет к Юлии. Ведь надо рассказать ей о том, как сработал ее план побега. И не забыть спросить, с какой стати ей понадобилась справка из Гидрометцентра.

Ника вышла в коридор и тихонько поскреблась в комнату Юлии. Потом постучала в полную силу и даже подергала дверцу. Но дверь была заперта, из комнаты не доносилось ни звука. Постояв в оцепенении в коридоре минуты две, Вероника переместилась к комнате, где жила Сашка. Снова никакого ответа на ее стук. Комната оказалась открыта и погружена во мрак. Вероника бросила взгляд на нетронутую постель и вороватым движением захлопнула дверь. И почти бросилась к комнате Алии. Забыв постучать, нажала на ручку, сунула голову в щель – и тут же увидела временную хозяйку комнаты. Алия, полностью одетая, сидела на краешке кровати. Она сильно вздрогнула и повернула голову на шорох.

Вероника вдруг сообразила, что за все время, которое они провели вместе, Алия так и не сказала ей ни слова. И в этом не было ничего удивительного. А теперь еще она среди ночи вламывается к ней в комнату.

– Извини, – попросила Ника, едва не плача от неловкости. – Просто все исчезли куда-то, и я что-то растерялась. Прости меня!

– Ничего, – тихо произнесла Алия.

– Алечка, я все время хочу, но не решаюсь тебя спросить: как здоровье твоего мужа? Тебе дают возможность связаться с домом?

– Да, я звоню им время от времени, – так же тихо ответила женщина и улыбнулась. – Муж уже встает. Дети тоже в порядке. Они все очень ждут меня домой.

– Ты скоро там будешь, – прошептала Вероника. – Скажи, ты не знаешь, куда подевались Сашка с Юлькой?

Алия не ответила и скосила глаза к окну. Но Вероника знала теперь, что та молчит не потому, что злится на нее. Просто Алия никогда не говорила ничего, что хоть отдаленно смахивало на сплетню.

– Ясно, не можешь сказать! – замахала руками Ника. – Но намекни только, кого из них у меня есть надежда отыскать до рассвета, а кого и пробовать не стоит?

Алия снова повернулась к ней лицом и вдруг совсем по-девчоночьи прыснула. И с видом заговорщицы проговорила:

– Сашку не ищи, не стоит. А насчет Юли – тут я сама в недоумении. Она каждую ночь уходит из комнаты, спускается вниз, наверное, на второй этаж. Но ведь там темно, и классы все закрыты. Может, она бродит в темноте и пытается сообразить, куда подевался мальчик? Юлька ведь не признает вопросов без ответов. Я пару раз хотела отыскать ее, составить компанию. Но потом испугалась попасть под горячую руку.

– Спасибо за информацию, – с подчеркнуто серьезным видом поблагодарила Ника. – Знаешь, а я, пожалуй, рискну. Если исчезну навеки – ты будешь знать, кто к этому причастен.

– Я молчать не стану! – с жаром заверила ее Алия.

Второй этаж встретил ее духотой и мраком. Вероника с минуту стояла в холле и слушала тишину. Внезапно ее одолел озноб, словно напоминание о прошлой ночи. Если Юлия бродит в одном из двух коридоров, эта гулкая тишина давно должна выдать ее. Но все было тихо.

Пожав плечами, Вероника спустилась еще ниже, к раздевалкам. Здесь было светло, но так же пусто. В душу закрались подозрения: а не нашла ли Юля способ на ночь испаряться из школы, как сумела сохранить при себе телефон?

Ника снова поднялась на второй этаж и уже привычно застыла напротив первого стенда, уперлась в него взглядом, словно умоляя открыть тайну, которая до сих пор не давала ей покоя. Прожектор в этот момент был направлен в сторону школы, лица учеников на стенде просматривались отчетливо. И снова Веронику почему-то охватило беспокойство...

Она простояла так с четверть часа, то заставляя себя отвести глаза и думать о другом, то упираясь взглядом в детские лица. Но озарение медлило где-то, оно словно издевалось над ней, прогоняя всякий раз холодную дрожь по телу и ничего не давая взамен.

И вдруг устойчивая тишина разрушилась в один миг: где-то совсем рядом хлопнула дверь и раздался высокий, чуть задыхающийся голос Юлии. Слова Ника не разобрала, но голос звучал сердито. Потом торопливые шаги в маленьком коридорчике, и через секунду Ника увидела высокую фигуру, стремительно пересекающую зал.

– Юль! – вскрикнула Вероника. – Ты откуда?

Юлия затормозила так стремительно, будто врезалась в стеклянную стену. Потом медленно, словно бы принюхиваясь на ходу, приблизилась к Веронике и спросила, кривя губы:

– Ты что, выслеживаешь меня, что ли?

– Ты с кем сейчас разговаривала? – проигнорировала вопрос Ника.

– С нашим общим другом Ильичом.

– А что он тут делает среди ночи?

– А ты как думаешь? – с вызовом ответила Юлия.

Вероника примолкла и слегка покраснела в темноте.

– Эй, ты только пошлости свои обычные не думай, Титова! – заволновалась Юлия. – Знаю я твой дурацкий способ мышления. Тебе небось и в голову не приходит, что не все могут как вы: просто спать, жрать и дожидаться, когда пропавшие сами собой найдутся – и нас распустят по домам. Сашка даже ухитрилась романчик завести. Только как бы не выяснилось, что ее новая пассия – убийца и растлитель несовершеннолетних девочек.

– По-моему, ты просто, как обычно, ревнуешь Сашку, – сказала Вероника.

И тут же пожалела, что впервые в жизни и так неаккуратно коснулась этой щекотливой темы.

– Делать мне больше нечего, – недобро усмехнулась Юлия. – Хотя, знаешь, мне странно: вот мы с Сашкой живем в часе езды друг от дружки – и не общаемся, а к тебе она сразу проявила большой дружеский интерес. Может, причина этого – домик во Франции?

– А может, не стоило отбивать ее парня на выпускном вечере? – парировала Ника.

– Гос-споди, Титова, о чем ты? С таким козлом я ничего не смогла бы даже под гипнозом. Просто мне хотелось доказать Сашке, что ее возлюбленный – ничтожество и моральный урод!

– Доказала?

Юлия молча отвернулась.

– Но мы отвлеклись, – заторопилась Вероника. – Так что ты делаешь в то время, пока мы только едим и спим?

– А я, если тебе действительно интересно, каждую ночь до рассвета копаюсь в материалах дела: в рассказах мальчиков, в допросах персонала! Да еще всякий раз вырываю их буквально из глотки этого долдона!

– А почему ты занимаешься этим здесь, а не в своей комнате? – перебила Вероника, у которой от раздраженного голоса Юлии уже звенело в ушах.

– Потому что у этих деток нет кабинетной системы, – немного снизила тон Аксельрод. – За каждым классом закреплена своя учебная комната. Там все: их тетрадки, рисунки, стенгазеты. Это я все уже перелопатила. Знаешь мое убеждение: даже если на голову падает кирпич – что-то должно было это событие предвещать заранее!

– И удалось тебе что-нибудь найти?

Юлия поникла головой, лицо ее померкло.

– По мелочи, – проговорила с натугой. – Но кое-что все-таки есть! Хотя, конечно, тебе, как и этому типу, даже говорить бессмысленно о таких вещах...

– Ну, ты скажи, раз начала.

– Да так уж и быть. В общем, пятиклассник, что в ту ночь водил в игре, позже в разговоре с Ильичом сказал такую фразу: «Я не слышал, кто в какую сторону побежал, потому что за окном выл ветер, и снег очень громко стучал в окно». На эту фразу, естественно, никто не обратил внимания – ясное дело, зима, декабрь! Только фишка в том, что именно в эту ночь на 14 декабря на улице была замечательная тихая погода, вот!

Юля замолчала, тяжело и взволнованно переводя дыхание. Вероника пару секунд обдумывала эту информацию, потом осторожно произнесла:

– Юль, при всем уважении к твоей феноменальной памяти, нельзя помнить, какая погода была почти месяц назад. Тем более что в этих широтах она меняется по десять раз в течение часа.

– А вот я помню! – выкрикнула Юлия. – Потому что именно в эту ночь у мамы был очередной приступ! Я вызвала скорую, она долго не ехала, и я вышла во двор проверить, не перепутал ли водитель подъезд. А на улице была удивительная тишина и безветрие, что о-очень контрастировало с моим внутренним состоянием! Я знаю, что погода в Питере и по области может сильно отличаться, потому и вытребовала с Владислава эту справку. И все подтвердилось: ночь на четырнадцатое декабря была тихая и ясная, а вот в предыдущую ночь на тринадцатое в самом деле была метель!

Вероника изо всех сил пыталась понять логику бывшей одноклассницы или хотя бы обуздать собственную вредность и больше не прекословить ей. Но не справилась с собой:

– Не понимаю, что из этого? Ведь тринадцатого парнишка был жив и здоров. Его видело множество людей, и он даже ездил на прогулку с мамой и сестрой своего американского дружка.

– Ну, на самом деле его видело далеко не множество людей. Его собственный персональный педагог за два дня до событий свалился с гриппом, и ребенок остался практически безнадзорным. К нему был временно прикреплен педагог Майкла. И только эти двое видели мальчика тринадцатого декабря – если, конечно, вообще видели. Теперь представь, что Майкл и его педагог по какой-то причине вступили в сговор, а для американской мамаши за Виктора вообще мог сойти любой мальчишка подходящего возраста! Нужно тщательно проверить, кто еще из младших мальчиков мог в тот день незаметно слинять из школы. Но ты представляешь, что творят эти идиоты: они засекретили сам факт исчезновения мальчика?!

– Я знаю, – вставила Вероника.

– А значит, и сделать ничего невозможно! Этой писательнице надо бы показать фотографию Вити...

– Какой писательнице?

– Матери Майкла. Она там в своей Америке еще и романы пишет. Так вот, а ее только лишь аккуратно спросили, как Витя вел себя во время поездки. Если он вообще с ней куда-либо ездил!

«По-моему, это мания», – подумала Вероника.

– Неправдоподобно, Юль, – сочувственно вздохнула она. – Не вижу я смысла в этой информации о погоде. Мальчик просто оговорился.

– Господи, невозможно с тобой разговаривать, – безнадежно затрясла головой Юлия. – Как же можно почти в сорок лет быть такой тупой! Пойми, если урагана не было, то он должен был слышать шаги за спиной! И какой смысл это скрывать? А если не слышал, то что именно ему помешало? Какой-то другой звук? Вспомни, тебе понадобилось четверть века, чтобы рассказать про банку с цветами, которая упала. А теперь представь, что ты рассказала об этом сразу после той ночи! И попался следователь хваткий, внимательный к мелочам! Который бы четко знал, что девочка Аля никогда ничего в своей жизни не роняла, девочка Саша не убежала бы, не попросив прощения у каждого цветочка, а девочка Юля сама осталась бы лежать там с разбитым носом! Он же мог потянуть за эту ниточку и найти Стаську, живую и здоровую! И не было бы ничего этого...

– Ты по-прежнему считаешь, что мальчик умер от сердечного приступа во время посвящения? – прервала ее Вероника.

– Нет, не думаю. Естественную смерть легко скрыть. Достаточно было перенести малыша в его кроватку. Возможно, все было еще хуже. Допустим, мальчик отказался участвовать в игре, его ударили, толкнули... в общем, убили. А потом дети в сговоре с кем-то из взрослых продлили его жизнь еще на сутки. Выгадали время, чтобы спрятать тело и замести следы. Говорю тебе, тринадцатого декабря мальчика уже не было в живых.

– И что дальше? – уже почти соглашаясь в душе с ее правотой, спросила Вероника.

– Остались еще показания этого мальчишки, Майкла Майлингарта. Рассказ о последнем дне, проведенном вместе с другом. На первый взгляд там все гладко. Но я ведь не филолог. Завтра придет специалист по американской культуре и языку, будем вместе с ним зависать над каждой фразой. Он сегодня должен был появиться, но этот недотепа отнекивается: он якобы весь день боролся за твое вызволение из плена! Как будто у самого погоны на плечах не горят, честное слово!

Вероника поборола соблазн почувствовать себя виноватой, вздохнула, отвела взгляд.

– Слушай, что ты все на этот стенд смотришь, как будто он тебе денег должен? – раздраженно спросила Юлия.

Веронике захотелось отмахнуться от вопроса и уйти в свою комнату. Но она вспомнила вдруг, как самоотверженно помогала ей вчера Юлька, – и сказала правду:

– Знаешь, в первую ночь, когда нас запустили сюда, я глянула случайно на этот стенд, и вдруг меня пронзило что-то, как будто догадка... не знаю, о чем именно. А потом Сашка взяла меня за руку – и все улетучилось. А я не могу выкинуть это из головы и время от времени захожу сюда – вдруг снова озарит?

Вероника была уверена, что Юлия просто посмеется над ней – она всегда уважала только собственные озарения. Но женщина неожиданно насторожилась, посмотрела на стенд, даже постучала по нему костяшками пальцев, словно требуя незамедлительного признания. Стенд остался безучастен, и Юлия взялась за Веронику.

– Ты должна вспомнить! – приказала она.

– Говорю же тебе, что ничего не выходит...

– Ерунда! Нужно просто разложить все по полочкам. Первое: твое озарение связано с настоящим стендом или ты что-то вспомнила насчет той ночи, когда пропала Стаська? Может, Стася или кто-то другой подходили тогда к стенду, разглядывали его?

– Да вы на стенд и внимания не обращали! Зачем, если вы три года здесь проучились? Вот я и вправду его разглядывала, так, от нечего делать. Но какое это имеет значение, если мы уже знаем, что случилось со Стасей?

– Ну, пока мы знаем только версию того, что случилось со Стасей, – поправила ее Юлия. – Ты напрягись, может, там записка была прилеплена или нацарапано что-то на стекле?

– Не помню я, – страдая от собственного бессилия, простонала Вероника. – Я даже не помню, что там за фотографии тогда были.

– Сейчас скажу. – Юлия огляделась, зашевелила губами, как будто пересчитывая стенды. – Ага, вспомнила: на этом висели фотографии героев войны. Здесь, наверху, были довоенные портреты Зои Космодемьянской, Олега Кошевого, еще кого-то... А внизу были фотографии их матерей, на митингах, рядом с могилами собственных детей. Такие вот невеселые картинки...

– Точно, – согласилась Ника. – Сейчас и я вспомнила. В темноте подписей было не видно, но я поняла, что там были родители и дети, и пыталась по внешности понять, кто чей...

И вдруг на полуслове в голове у Вероники словно заслонку убрали. Кровь зашумела в ушах, ударила в мозги, перед глазами замелькали лица, живые и на фотографиях, разные, похожие...

– Я поняла, – прошептала она и заплакала от отпустившего ее огромного напряжения. – Ты только посмотри на эту фотографию.

Вероника потыкала пальцем в портрет белобрысого Майкла.

– Что?! – в панике воскликнула Юлия, сдернула очки и носом уткнулась в фотографию. – Я не понимаю, скажи по-человечески!

– Господи, ну нельзя же в сорок лет быть такой ненаблюдательной, – не удержалась Вероника. – Нос убери!

Она отпихнула Юлию и ладонью прикрыла волосы Майкла. Юле понадобилась всего секунда, чтобы пробормотать потрясенно:

– Не может быть... этого просто не может быть...

– Да как не может?! – возмутилась Ника. – Ведь это Стася! Ее лицо!

– Да, это маленькая Стася, – шепотом подтвердила Юлия. – Я помню ее такой. Но это невозможно, слышишь, это невозможно! Мать мальчика – стопроцентная американка, писательница. Думаешь, я на всякий случай не посмотрела в Интернете ее биографию? Даже прочитала один ее романчик, на английском языке. Там эмансипированные американские женщины бодро охотятся на обыкновенных американских маньяков. И не малейшего упоминания о России! В Интернете также была информация, что она первый раз приехала в нашу страну. Да и возраст другой...

– В Интернете есть ее фотография?

– Мне не попадалась, но если поискать...

– Тогда пойдем к любому компьютеру! Если это Стася – я узнаю ее даже после десятка пластических операций.

– Пойдем в класс. – Юлия уже справилась с собой, хотя и выглядела пришибленной и разочарованной. – Не побоишься поделиться своей догадкой с нашим Цербером?

– Не побоюсь.

– Хотя нет, – в спину ей уточнила Юлия. – Ты лучше молчи, пока фотографию не найдем.

* * *

По темному коридору они прошли в самый его конец. Вероника вспомнила, как двадцать пять лет назад точно так же шла по этому коридору: в темноте, с сильно бьющимся сердцем. А вот тут на нее откуда-то с потолка спрыгнула Сашка... Юлия подтолкнула ее в направлении класса.

Яркий свет хлестнул Нику по глазам. Она увидела Владислава Ильича, который в одной рубашке и с распущенным узлом галстука сидел за столом, по плечи погруженный в ворох каких-то, наверное, строго засекреченных бумаг. Он повернул к двери омертвевшее от усталости лицо, сконцентрировал на Юлии красные глаза и заговорил:

– Юля, я тут кое-что...

Но тут он заметил Веронику и сразу собрался, прикрыл папки локтями.

– Вероника Сергеевна, вы что? Уснуть не можете? Видите ли, здесь...

– У Вероники есть версия, – с неприятным смешком перебила его Юлия. – Нам нужен компьютер.

Компьютер был на учительском столе. Координатор молча пересел за первую парту, перетащил свои папки, следя за женщинами настороженным взглядом. Вероника облокотилась о край стола и наблюдала почти спокойно, как Юлия ловко листает файлы.

– Вот она!

Владислав Ильич успел первый.

– Все правильно, это мать нашего Майкла, госпожа Саманта Майлингарт. Зачем она вам понадобилась-то среди ночи?

Вероника несколько секунд рассматривала холеное лицо консульской жены. Потом сказала:

– Сомнений быть не может. Это – наша Стася.

– Подтверждаю, – эхом откликнулась Юлия.

Координатор ничего не спросил, только прилип глазами к фотографии на мониторе.

– Есть ее телефон? – уже неслась вперед Вероника.

– Так, все. – Координатор снова приобрел замороженный вид. – Никаких звонков! Расходимся по комнатам и забываем обо всем, что здесь произошло!

– Почему? – с невинным видом спросила Юлия. – Разве вы думаете, что мальчик у нее?

– Мальчик по определению не может быть у нее!

– Тогда почему бы нам прямо сейчас не проверить свою догадку?

– Ну, хотя бы потому, что на часах половина четвертого утра.

– И что с того? Если это не Стася, она решит, что какая-то русская идиотка ошиблась номером. Если Стася – возможно, ей самой станет не до сна.

– Ладно. – Владислав Ильич вынул телефон, начал листать телефонную книжку. Подрагивающие пальцы выдавали его нерешительность, и Вероника сильно опасалась, что он даст задний ход теперь, когда отгадка была так близка.

– Ну, кто будет говорить?

Юлия хмыкнула:

– Ну, с моим характером тут и до дипломатического скандала недалеко. Пусть лучше Ника.

Вероника приняла в ладонь маленький прохладный корпус и без колебаний нажала кнопку вызова. Впервые в жизни она была настолько уверена в своей правоте.

Сначала долго шли гудки, перетекшие в повторный вызов. Потом возбужденный женский голос прокричал в трубку так, что зазвенело в ушах:

– Hello!

Голос показался Веронике совсем незнакомым, и от разочарования ее бросило в жар. Она слышала, как в трубке переливается гомон толпы и как сдержанно дышит в трубку хозяйка телефона.

– Sorry, it's too noisy here. Speak up, please[1], – снова сказала женщина, и Вероника решилась:

– Стася, это ты? – спросила она.

Женщина на том конце провода притихла.

Молчание длилось почти минуту. Потом до Вероники донесся гул шагов и участившееся дыхание, как будто женщина очень быстро куда-то шла. Шум сделался тише, потом исчез. И вдруг в полной тишине женщина спросила по-русски:

– Кто это говорит? Я не узнаю ваш голос.

– Это я, Вероника Титова. Помнишь меня?

Снова пауза, а потом невозмутимый ответ:

– Здравствуй, Вероника! Не думала, что когда-нибудь придется вновь пообщаться с тобой.

И Вероника не нашла что ответить – вдруг оказалось, что ей совершенно не о чем говорить со Стасей, особенно по телефону. Юлия пришла на помощь – она ущипнула Веронику за руку и сказала:

– Спроси ее о ребенке.

– Что?! – всколыхнулся Владислав Ильич.

– Где мальчик, Стася? – спросила Вероника.

Координатор побледнел и зашатался.

В трубке послышалось что-то очень похожее на смешок.

– Надеюсь, что спит, учитывая время суток. Но существует вероятность, что они вместе с моим разбойником связали няню и сейчас разносят в щепки домик в Зеленогорске.

– А... ты где?

– На приеме в посольстве, – торопливо проговорила женщина. Возможно, в этот миг кто-то заглянул в помещение, где она находилась, или даже позвал ее, – Нике послышался какой-то посторонний звук. – А где сейчас ты, Вероника?

– В нашей школе.

Женщина примолкла на миг, словно переваривая информацию. Потом сказала:

– Интересный поворот. Кажется, я даже догадываюсь, кто там с тобой. Давай сделаем так, Никуша. Я дождусь утра, иначе поездка по вашим дорогам может оказаться для меня фатальной. А просить мужа или шофера мне, как ты понимаешь, не с руки. Утром часикам к девяти я уже буду у вас. А сейчас извини, не могу больше говорить.

Вероника нажала на кнопку отбоя и вдруг почувствовала такую невероятную усталость, что едва поднялась со стула. Полусонным голосом сообщила, что встреча назначена на девять утра, что с мальчиком все в порядке, – и оставила Юлию объясняться с Координатором. Дошла до своей комнаты – и упала на кровать, даже не скинув туфли.

Утро началось беспокойно. Веронику разбудило солнце, согревшее ее правую щеку, и она вдруг испугалась, что пропустила все самое интересное. Посмотрела на часы – было уже половина девятого. Бросилась в ванную комнату. Едва приняла душ и сумела хоть немного взбодриться, как в комнату кто-то поскребся.

– Войдите! – крикнула Вероника, и сердце ее так и ухнуло вниз в ожидании какого-то нового сюрприза. Но за дверью оказалась Сашка.

– Это правда? – спросила она, глядя на Нику умоляющими глазами. – Стася нашлась?

– Сама в это до конца не верю, – ответила Вероника. – Скоро она будет здесь.

Сашка молча скорчилась на диванчике и уставилась в одну точку на противоположной стенке.

– Нужно радоваться, конечно, – сказала она таким голосом, словно пыталась сама себя загипнотизировать. – Но мне почему-то очень страшно.

– Перестань. – Вероника села рядом, обняла за плечи, притянула Сашкину голову себе на плечо. – Ее появление ни на что в твоей жизни не повлияет.

– Но вдруг она отберет у Саши дочь, – ей в плечо горячо прошептала женщина. – Он не переживет...

– У какого еще Саши? Ах да, то есть нет, не отберет. Во-первых, давно могла бы это сделать, а во-вторых, слишком взрослый ребеночек, чтобы его отбирать. Ты не волнуйся.

– А вдруг... – снова начала Сашка, но в этот момент появилась Юлия, а сразу за ней в дверях возник Координатор с лицом воспаленным и мрачным. Было видно, что эта ночь далась ему нелегко. С минуту он придирчиво вглядывался в лица женщин, будто ища подтверждения, что ночные события ему не приснились. Потом спросил, чуть приободрившись:

– А где?.. – кивок в сторону Алиной комнаты.

– Сейчас придет, – ответила Сашка. – После молитвы. Я ее предупредила.

– Поторопились, Александра Ивановна, – насупился Координатор. – Прошу вас сейчас пойти и сказать вашей приятельнице, чтобы оставалась в комнате до особого распоряжения. Мне тут не нужен священный джихад во время визита высокой гостьи.

– Как это возможно? – возмутилась Сашка. – Ведь Стася, может быть, родила дочь от ее брата!

– Вот именно! – подхватил Владислав Ильич. – Хочу вам сразу сказать, что никакие братья, дети и причины побега не должны всплывать в разговоре. Меня интересует судьба только одного ребенка! Я и уважаемого Александра Сергеевича попросил сегодня задержаться в своей комнате до обеда.

– Владислав Ильич! – своим самым неприятным голосом завела Юлия. – Для нас Стася – вовсе не высокая гостья, а наша бывшая одноклассница, из-за которой нам всем пришлось пережить много неприятных моментов. Поэтому мы все вчетвером будем на этой встрече и зададим ей те вопросы, которые нас волнуют. В противном случае – разговаривайте с ней сами!

Координатор скривился, несколько минут прожигал Юлию взглядом, но потом махнул рукой. Заметно было, что он здорово деморализован. Посмотрел на часы и бросился прочь, наверное, встречать гостью. Три женщины дождались появления Алии и в полном безмолвии одна за другой проследовали в комнату отдыха.

Стася появилась ровно в девять утра, свежая, сияющая. Она не слишком и изменилась со школьных времен, только волосы были теперь коротко подстрижены и едва закрывали мочки ушей. Стася стояла в дверях, и румянец разгорался на ее поначалу белых, как мрамор, щеках. А потом, верно просчитав самое слабое звено, она протянула руки к Сашке, и та немедленно оказалась в ее объятиях. Потом Стася обнялась с Вероникой, с Юлией, а замершую на месте Алию она сама обняла и поцеловала в висок. Присела к столу, словно приглашая всех следовать за ней. Но никто не сел, только Юлия тяжело облокотилась рукой о стол и спросила:

– И как же удалось русской девочке без документов сделаться стопроцентной американкой?

В последующую паузу было слышно, как скрипнули зубы Координатора. Потом Стася заговорила:

– Ну, положим, документы у меня все-таки были. Не свои, конечно, – одной из двоюродных сестер. Я стянула у нее паспорт за месяц до своего исчезновения. У нас в роду, как вы могли заметить, все женщины похожи друг на дружку, а выглядела я тогда старше своих лет.

Меня предупредили, что Александр Сергеевич тоже здесь и что он вам все уже рассказал. Что ж, значит, вы знаете мою историю до того момента, как я ушла из его дачного дома. Я тогда чувствовала себя так плохо, что боялась в его присутствии упасть в обморок. Он бы вызвал скорую, и вся история выплыла бы наружу. А этого я не могла допустить. Поэтому кое-как доплелась до электрички, села в нее и почти сразу отключилась. Даже не сообразила, что еду не в Ленинград, а в противоположную от него сторону. Хотя для меня это не имело никакого значения.

На конечной станции, в Луге, меня растолкала одна пассажирка. Она давно уже наблюдала за мной... Отвела к себе домой, осмотрела и сказала, что без медицинской помощи здесь не обойтись. В больницу меня положили по чужому паспорту, сделали все необходимое – там что-то было связано с последствиями домашних родов, – а потом та же женщина забрала меня к себе.

Прожила я у нее, помню, месяца четыре. Летом к ней из Одессы приехал ее племянник. Через две недели он уехал и забрал меня с собой. Год мы жили в Одессе, потом он сделал мне другие документы и взял с собой в Америку.

Как вы догадываетесь, мой новый друг был бандитом, мафиози. Еще до прошлого года его фамилия регулярно мелькала в вашей печати. Поэтому не стану раскрывать его имени, назову его просто – Одессит. В Америку он отправился со своей боевой группой. В России уже начинались перемены, и нужно было срочно осваивать новое пространство и заводить новые контакты.

Мы поселились в Нью-Йорке. Я быстро освоила язык, потому что каждый день ходила в Синема-Виллидж, на дневной сеанс. Через полгода прямо в кинотеатре ко мне подошел специальный агент. Он предложил сотрудничать с ними в обмен на защиту и новую чистую биографию.

Я согласилась – и тут же попала под программу защиты свидетелей. На суде выступала в балахоне, под маской, голос мой был изменен. Хотя, думаю, Одессит все равно догадался, кто его сдал. В общем, он и его ребята получили не слишком большие сроки, а я – новые документы.

Если по прежним документам я была на пять лет старше своего настоящего возраста, то по новым документам мой подлинный возраст немного приуменьшили и определили в приют в другом штате. Оттуда меня очень скоро забрали в приемную семью. Через полгода я уже была настоящей американской девчонкой – училась в колледже, играла в волейбол.

Потом вышла замуж. Муж попался не слишком удачный, имел проблемы с алкоголем, постоянно терял работу. Я тогда работала журналисткой на местном радио, одна тянула семью. Пыталась его лечить... Но когда увидела, что дело не меняется к лучшему, развелась и переехала в Нью-Йорк. И устроилась работать на телевидение.

Там я и познакомилась с Алексом Майлингартом. Он тогда уже очень увлекался Россией, планировал написать о ней книги, изучал язык и культуру. Часто ездил сюда и всякий раз приглашал меня поехать вместе с ним. От каждого такого приглашения я просто теряла разум. Мне очень хотелось согласиться, но я понимала, как это опасно. Одессит к тому времени уже вышел на свободу и вернулся на родину. А мне было рекомендовано в течение десяти лет не соваться в Россию, и на таможне могли возникнуть проблемы.

Алекс очень трогательно объяснял мне, что не нужно бояться России, там совсем не так ужасно, как говорят, да и русские – очень душевные и славные люди. Когда не стало сил терпеть эти постоянные разговоры, я созналась ему во всем. Как вы понимаете, я сильно рисковала. Но Алекс понял меня и не стал осуждать за мое прошлое. Из следующей поездки в Россию он привез сведения о моих родителях и о дочери, которую я считала навсегда потерянной для себя.

Тем временем мои дети подросли. А в России убили Одессита, и теперь путь на родину для меня был открыт. Но я все оттягивала эту поездку, отговаривалась тем, что Пэт и Майкл еще слишком малы, чтобы оставить их или взять с собой.

Не знаю, как это объяснить... Когда-то мне казалось, что чем более загадочным будет мое исчезновение, тем проще когда-нибудь будет вернуться домой. Теперь же, напротив, мне хотелось досконально объяснить близким и самой себе, что заставило меня поступить именно так. Тогда я попробовала написать роман о том, что случилось со мной. Книга была принята в печать – и я поняла, что у меня больше не осталось отговорок.

Тем более что Алекс получил новое назначение в Питер и взял с собой Майкла. Подозреваю, таким образом он хотел меня подстегнуть – ведь я не могла долго не видеть сына.

Стася слегка закашлялась, прикрывая рот изящной рукой, Сашка подсунула ей под нос чашку с остывшим чаем. Координатор молчал, только смотрел на гостью молящими глазами. Она поняла его взгляд – и улыбнулась уголком рта.

– Ну, я вижу, пора от собственной биографии переходить к последним событиям. Я не сразу приняла решение мужа отдать нашего сына в закрытое учебное заведение. Хотя понимала, что Майки несколько мягкотел, изнежен женским воспитанием, да и выучить русский язык ему так будет гораздо проще.

Естественно, мы с Майклом созванивались каждый вечер. Я замечала любые перемены в его настроении. Через месяц после начала занятий сын вдруг сделался молчаливым, подавленным, – и я запаниковала. Готова была просить мужа временно забрать Майкла из школы до выяснения обстоятельств. Но однажды я услышала в трубке возбужденный, полный ликования голос сына: «Мамочка, я прошел испытание! Теперь я – полноправный ученик школы!»

Тогда я впервые услышала о том, что посвящением в этой школе является ночная игра в прятки. Можете вообразить, что я испытала в тот момент! Такой вот невероятный привет из прошлого.

Но в начале декабря голос Майкла снова сделался печальным и озабоченным. Я спросила, что с ним происходит. Сын ответил, что с ним все в порядке, но теперь испытание предстоит пройти его лучшему другу Вите. А у того – слабое сердце, и он очень напуган. Майкл боялся за друга и не знал, как поступить: рассказать ли старшим о готовящемся испытании и этим нарушить неписаные школьные правила или оставить все как есть и, возможно, навечно потерять друга.

И я поняла, чем смогу помочь своему мальчику. Я сказала ему, что незачем бояться глупой сказки про Спрятавшуюся Девочку. Что я лично знаю эту девочку, и она вовсе не исчезла, а эмигрировала в Америку, потому что в России у нее были очень большие проблемы. А в тот вечер она просто спряталась в одном из классов и дождалась момента, когда ее перестали искать.

Мой ребенок пока еще в том возрасте, когда материнские слова не подвергаются критике. Он поверил, что я действительно знаю это. Собственно, имелось в виду, что он передаст мои слова своему другу и убедит его, что бояться нечего, привидений в школе нет. Но Майкл, перестав считать посвящение делом чести, пошел дальше. Он где-то сумел раздобыть ключи от запасного выхода, и они с другом разработали контрплан.

В ночь посвящения Виктор должен был сразу бежать к черной лестнице, отпереть дверь, спуститься на первый этаж и спокойно отправиться в жилой корпус. Там он собирался какое-то время побыть в комнате Майкла. Ведь старшие мальчики, не найдя его на этаже, должны были, по идее, заволноваться и начать поиски в других местах.

Так и вышло. Полночи друзья просидели на постели Майкла, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги в коридоре. Но все было тихо, и Витя отправился досыпать в свою комнату. Конечно, в ту ночь мальчик не выспался и утром категорически отказался идти на завтрак. Его личный воспитатель был болен, а воспитатель Майкла не стал спорить и принес ему поднос с едой в комнату. А потом приехала я с Патрисией, забрала, как еще раньше было оговорено, сына и его лучшего друга и повезла их в Питер.

В тот день мы имели большую культурную программу, вечером посетили Мариинский театр, и уже довольно поздним вечером я повезла мальчиков обратно в школу. Конечно, можно было позвонить и отпросить их до утра, но такая возможность не оговаривалась, а мне не хотелось, чтобы с первого же моего появления в школе возникали какие-то нарушения режима у ребят.

По дороге Майклу кто-то позвонил на мобильный. После этого звонка мальчики и моя дочь Пэт пришли в необыкновенное возбуждение и все время шептались, сблизив головы. Я не лезла в их детские секреты. К тому же у меня было о чем подумать...

Когда мы прибыли в школу, внизу в холле нас встретил воспитатель Майкла. Или, как их называют здесь, персональный педагог. Я сказала, что хочу немного поговорить с ним о сыне, о его успехах в этой школе. Воспитатель попросил меня подождать в комнате для посетителей, отвел ребят в жилой корпус, уложил в постели и вернулся ко мне. Наша беседа затянулась. Я даже позвонила дочери, предложила подняться к нам. Но Пэт ответила, что слушает в машине музыку и ей весело.

Примерно через час беседа закончилась, и мы отправились в обратный путь. Пэт все время как-то беспокойно крутилась на заднем сиденье, отвечала на мои вопросы невпопад, а потом вдруг сказала: «Мама, я хочу тебе что-то сказать, но сначала притормози», ну, вроде как в России говорят: сядь, а то упадешь.

Я на всякий случай тут же тормознула у обочины, потом глянула в зеркало и увидела на заднем сиденье вместо дочери красного от смущения Витюшу.

В первый момент у меня пропал дар речи. Я молча начала разворачивать машину прямо на полосе. Тогда Пэт обхватила меня за шею и закричала: «Мамочка, подожди, выслушай нас!»

Я сказала, что готова слушать, и они наперебой начали рассказывать. Оказалось, те ребята, что прошлой ночью устраивали посвящение Вите, на этот раз придумали особое испытание для своей жертвы. Они не стали выть и изображать призраков, а просто исчезли сами. То есть заперли этаж и ушли в свой корпус спать. Собирались встать на рассвете и выпустить измученную жертву. То-то Витюша удивлялся, что его в ту ночь так никто и не искал.

Короче, к утру о Вите они напрочь забыли. Возможно, понадеялись друг на дружку. Утром у этих пятиклассников был какой-то важный зачет, потом репетиция новогоднего бала. Только за ужином они обратили внимание, что Вити нигде не видно. Они спросили о нем других ребят, но те ничего о нем не знали. Тогда они сообразили позвонить моему сыну. А Майкл, понятное дело, не растерялся и тут же сообщил им, что не видел друга с прошлого вечера.

Когда воспитатель удалился для беседы со мной, Майкл немедленно выбрался из постели и побежал на территорию старших узнавать, что решили делать пятиклассники. Те попросили Майкла выйти с ними на лестницу и, едва не плача, сообщили свой план. В общем, они собирались среди ночи поднять тревогу и сказать, что Витя исчез пару часов назад. Это казалось им лучше, чем признаться, что они сперва заперли малыша на всю ночь на этаже, а потом вообще забыли о нем. И очень просили Майкла поддержать их версию, если он хочет и дальше спокойно учиться в этой школе.

Мне сложно понять логику этих ребят. Кажется, они и впрямь решили, что Витю утащило привидение, и он уже никогда не сможет опровергнуть их ложь. Зато Майкл пришел в восторг и побежал делиться новостями в комнату Вити. А тот, недолго думая, оделся, сбежал вниз и залез в мою машину.

Я спросила Виктора, что он задумал. Он начал лепетать, что хочет еще больше наказать старших мальчиков, чтобы они больше не лезли к младшим с этим ужасным испытанием. И одновременно боится их мести, когда история раскроется. А потом вдруг расплакался и сказал правду: он хочет, чтобы его родители испугались за него и забрали навсегда из этой школы.

Ведь в Лондоне мальчик ходил в обычную школу, то есть возвращался после занятий домой, к матери и няне. А потом вдруг попал в эту, по сути, многозвездочную казарму, со своим укладом, с диктатом старших, с жуткими историями об исчезнувшей девочке. Мать его осталась в Лондоне со старшими детьми, отец, правда, навещал, но в этих визитах для мальчика не было никакой отрады. Он считал, что опозорился в глазах отца, не справился с учебой – и за это сослан в такое ужасное место.

Он умолял меня позволить ему провести новогодние каникулы с Пэт и Майклом. За это время его родители успеют хорошенько испугаться. А он, общаясь с нашей семьей, подтянет свой английский и тогда точно сумеет осилить программу лондонской школы.

Сначала у меня и мысли не было принять план мальчика. Я только ждала, когда он выплачется и успокоится, чтобы отвезти его в школу. А потом вдруг подумала: какого дьявола! Его отец когда-то сломал мою жизнь, из-за него я, по сути, потеряла своего первого ребенка. Не буду вдаваться в подробности, но скажу, чтобы прояснить ситуацию: отец Вити по совместительству является отцом моей старшей дочери.

При этих словах Координатор заметно побледнел, а Сашка вскрикнула. Вероника же посмотрела на Алию: та сидела очень бледная, лицо ее ничего не выражало.

– Я не сказала об этом раньше, потому что, в сущности, это не имеет никакого значения, – сказала Стася, оценив произведенный эффект. – Слишком старая история. Я догадывалась, кто отец Виктора, а во время нашей совместной прогулки задала ему несколько вопросов, которые подтвердили мою догадку. Но у меня и мысли не возникало ему мстить. Все случилось, как случилось. И только когда Витя стал упрашивать меня не отправлять его обратно в школу, я подумала: хорошо бы и его папаше понять, что это значит – потерять своего ребенка. И я согласилась отвезти Витюшу к нам на дачу. Конечно, в воспитательных целях сказала, что обязательно позвоню его родителям и предупрежу их. Ведь четвертные оценки уже поставлены, а учащихся вот-вот – об этом предупредил меня воспитатель – распустят по домам из-за эпидемии гриппа.

Через пару дней я забирала домой Майкла и, конечно, заметила необычную суету в школе. Меня даже попросили немного поговорить с человеком в штатском, рассказать о том, как прошла наша совместная с Витей поездка. Но никто не сказал мне, что мальчик пропал. Мне пояснили эти расспросы тем, что у мальчика возникли некоторые поведенческие проблемы. И я не сочла нужным ставить их в известность, что на данный момент у Вити нет никаких проблем, потому что они с Пэт ждут появления Майкла и строят потрясающие планы на каникулы.

– Извините, госпожа Майлингарт... Станислава Павловна... – прозвучал из угла слегка придушенный голос Координатора. – А как вы рассчитывали в дальнейшем решить проблему с мальчиком?

– О, никаких проблем! – Лицо Стаси осветила улыбка, плутоватая и несколько коварная. – Я собиралась в последний день каникул отвезти мальчика к его отцу. Я бы сказала ему: как это мило, что вы позволили сыну провести у нас все праздники. Конечно, если бы он упал в обморок или немного сошел с ума, я бы тоже пришла в ужас и закричала: боже мой, какая ужасная ситуация! Я была уверена, что Витя созвонился с родителями, а он, наверное, думал, что я сама предупрежу вас. Только что-то подсказывает мне, что Ерофеев-старший собрал бы волю в кулак и поблагодарил меня за доставленное его сыну удовольствие. А потом по-быстрому свернул бы поиски и сделал вид, что ничего не произошло.

Вряд ли бы он меня узнал. Думаю, в его жизни таких стась было предостаточно. Но в любом случае – у меня были аргументы, чтобы поставить его на место. В конце концов, я всегда могла намекнуть, что в моей новой книге, которая вот-вот выйдет в Америке, еще не поздно расставить настоящие фамилии. И романчик для скучающих леди превратится в политический бестселлер. Но, конечно, такой вариант хоть и самый приятный, но существует только в моем воображении.

– У вас будет возможность это проверить, – сказал Координатор.

– Замечательно! – вскричала Стася. – Мне было бы жаль отказываться от такого развлечения.

А Веронике вдруг все сделалось безразлично. Она получила ответы на вопросы, которые, по правде сказать, волновали ее гораздо меньше, чем судьбы собственных детей. Что ж, мальчик найден, он жив и здоров, а это значит, что сегодня все они разъедутся по домам. Поможет ли ей Координатор, как обещал, сможет ли она без проблем оказаться во Франции и вернуть себе детей? Мучимая этими мыслями, она потихоньку выскользнула из комнаты. В пустынном холле Вероника села на подоконник, прижалась затылком к холодному стеклу и закрыла глаза.

Кто-то тихонько тронул ее за плечо. Вероника с трудом вынырнула из омута своих мыслей, открыла глаза – рядом стояла Стася. От сияющей улыбки не осталось и следа, лицо сделалось бледным и осунувшимся.

– Мне сказали, что ты была у моих родителей, даже ночевала там, – произнесла она. – Умоляю, расскажи мне о них!

– Что рассказывать? – дернула плечом Вероника. – Ждут тебя.

– Завтра я отправляю домой Витю, а вечером рассказываю детям, что у них в России есть бабушка, дедушка и другие родственники. Вот только как не повредить папе и маме, если я появлюсь там внезапно?! Нужно придумать какой-то план...

– Постарайся придумать его в ближайшие десять лет, – посоветовала Ника. – А то можешь не успеть.

Стася посмотрела на Веронику такими несчастными глазами, что ей сразу сделалось неловко за свою резкость.

– Значит, у тебя не от Алькиного брата ребенок родился? – зачем-то уточнила она.

– Господи, конечно же нет! Я после поговорю с Алей, объясню ей, что я совершенно не виновата в смерти ее брата. У нас с ним не было ничего, он только несколько раз провожал меня от школы домой. Ох, как же я его боялась! Знаешь, мне кажется, он был тогда уже не совсем нормален. Вера в Бога ведь не спасает людей от безумия...

– А товарищ Ерофеев откуда взялся? Как ты вообще ухитрилась с ним познакомиться?

– Да уж ухитрилась, – оживилась, заиграла лицом Стася. – Тогда летом, перед седьмым классом, понесло меня как-то в церковь. Зашла, посмотрела на иконы, старушки меня обшипели, что без платка и лоб не крещу. Вышла оттуда и сразу у ворот церкви столкнулась с нашим куратором по комсомолу. Он еще раньше зуб на меня имел... Тут же начал рассказывать, какие неприятности у меня будут в школе, и что из комсомола исключат, и института мне не видать, и вообще с волчьим билетом из школы отчислят. В общем, я пришла домой в слезах, рассказала все родителям. Они тоже перепугались чуть не до обмороков, стали звонить, искать нужные связи. Так и вышли на Виктора Ерофеева, он когда-то у отца на заводе начинал, а теперь вот сделался секретарем горкома комсомола. Он предложил мне прийти к нему в горком, успокоил, посокрушался насчет перестраховщиков. А потом позвал на следующий день прогуляться с ним по парку.

В общем, очень скоро у нас начался роман. Про его жену я не знала, размечталась, дурочка, что он на мне женится, увезет в Ленинград или даже в Москву, а там совсем другая жизнь у меня начнется. Потом я забеременела и пришла к нему с этим известием.

– И он не обрадовался?

– Нет, конечно. В два счета разрушил все мои иллюзии. Рассказал, что если я хоть слово кому-то про него скажу, то папа мой вылетит из партии и с работы, и мама – она же в магазине работала – за растрату под суд пойдет, а потом надолго – в тюрьму. И распорядился, чтобы я в течение двух месяцев покинула город до решения проблемы. Он имел в виду, чтобы я к каким-нибудь родственникам уехала, пока живот не стал заметен. Но для этого надо было во всем признаться родителям, а это для меня было страшнее всего на свете. Вот я и стала действовать по-своему.

Она замолчала, посмотрела в окно на заснеженный двор, улыбнулась:

– Скучно сейчас даже вспоминать об этом. Когда описывала эту историю в своем романе – все время в сон тянуло. А тогда казалось – все, конец жизни.

– Стась, а что тебе сказала цыганка? – вдруг встрепенулась Вероника.

– Какая цыганка?

– Ну, тогда, в парке, в день, когда мы с тобой только познакомились. Она что-то нагадала тебе, а ты расстроилась. Разве не тогда у тебя впервые появилась идея зайти в церковь?

Стася смотрела на нее непонимающими глазами и вдруг рассмеялась, мелко закивала головой:

– Точно, была цыганка, этакая старушенция с внуком! Надо же, никогда про нее не вспоминала. А ведь она мне правду тогда сказала. «Через год ты будешь жить в другом мире», – протянула Стася, подражая тягучему говору старухи. – Так и получилось. Только я-то подумала, что это она о смерти говорит. Умереть-то в те годы было реальнее, чем за рубеж уехать. Конечно, огорчилась – пожить еще хотелось.

– Вставь этот эпизод в свою книжку – читатель лучше поймет, почему ты пошла в церковь.

– Да нет, не стоит, – снова засмеялась Стася. – Как говорится, такая лажа в Америке не прокатит. Да и не в этом, по правде говоря, дело. У меня пять двоюродных сестер, все старше меня. Все живут в этом городе. И судьба у всех одна, словно под копирку. Все рано выходили замуж, рожали по нескольку детей. Мужья оказывались пьющими, никчемными, жили с родителями чуть ли не на головах друг у дружки.

А еще я помню, как ребенком бывала на их свадьбах. Мой папа или кто-то из родни обязательно заводил за праздничным столом рассказы о том, как наш прадед – богатый шляхтич – за каждую дочь давал в приданое замок с прислугой, пашнями и лесами. А я всегда думала: ну почему, почему после этих рассказов все веселятся и радуются, а не плачут и не протестуют? В общем, если б не церковь – я бы в другую авантюру ввязалась, лишь бы не жить так, как сестры. Я ведь не знала, что в России скоро начнется перестройка и всего можно будет достичь своими силами. Так что цыганка тут ни при чем.

– Ну ладно. – Вероника решительно тряхнула головой. – Я рада, что ты вернулась к нам, Стася, пусть и через столько лет. И что тебе удалось прожить три с половиной жизни, о которых ты мечтала. А сейчас извини, но мне надо собираться домой.

Эпилог

Летом того же года Вероника прилетела в городок на свадьбу Сашки и Александра Сергеевича. С собой взяла Зиночку, которая как раз вступила в полосу острого интереса к марьяжным делам и, узнав, что мамина школьная подруга выходит замуж, уже не отставала от матери, пока не добилась своего. Славик остался в Мандельё под присмотром все той же Анны Марковны, которую Ника вернула с полпути к ее украинской глубинке. Где находится ее бывший супруг, Вероника не знала, но на всякий случай оставила няне строгие инструкции, куда звонить, если тот вдруг появится на горизонте.

Свадьба проходила в небольшом ресторанчике на территории городского парка. Там Вероника впервые вживую увидела Маню – и поразилась тому, как она красива и как похожа на Стасю. Самой Стаси на свадьбе не было – она с благотворительной миссией находилась где-то в Африке.

Были здесь и старики Борские. Они поочередно обняли и расцеловали Веронику, как будто считали ее своей главной благодетельницей. После их увел за собой какой-то высокий мужчина благородной наружности, как оказалось – сам консул. А к Веронике подошла Юлия. И Вероника впервые в жизни решилась по-дружески чмокнуть ее в холодную бледную щеку. Юлия ее не оттолкнула.

– Как Борские? – спросила для завязки разговора Ника.

– Замечательно, – ответила Юлия. – Особенно когда Стаси нет поблизости.

– Как это?

– Да очень просто. К новообретенной дочери они уже вряд ли заново привыкнут – это факт. Думаю, в ее присутствии бедолаги и сами не понимают, на каком они свете. Да Стася их особо и не балует: у нее без конца какие-то благотворительные поездки, визиты, приемы. В ее отсутствие старики быстро приходят в себя и начинают светиться тихим ровным светом. У них теперь масса новых родственников, внучата. Да и консул, такая душка, возится с ними, как с родными папой и мамой.

– Ты-то как? – спросила Вероника. – Как здоровье?

– Не дождетесь, – хмыкнула Юлия. – В общем, оказалась ложная паника.

– А живешь по-прежнему в Питере?

– Нет, здесь. Представь, обитаю в твоей комнате.

– Что? – растерялась Ника. – В какой такой комнате?

– Так тебе что, Сашка не написала?! Я ведь теперь работаю в школе, преподаю физику. К защите диссертации готовлюсь. Наш друг Ильич – кстати, удивлюсь, если Сашка и его до кучи не пригласила, – он решил, что я таки заслуживаю награды за свои труды, и поболтал обо мне с учредителями. Ведь все-таки я почти распутала тогда эту историю. Хотя джекпот, как всегда, достался тебе.

– Слушай, а тебе там ничего, нормально? – почему-то перешла на полушепот Вероника. – Меня в этой школе все время какая-то дрожь пробирала, особенно по ночам. И кошмары мерещились.

Юлия высоко вздернула подбородок и посмотрела на Веронику с обычным презрением.

– Ну, это все твоя больная фантазия, Титова, – сказала она. – Лично у меня с этим местом связаны лучшие моменты моей жизни.

Примечания

1

Здесь очень шумно. Повторите, пожалуйста (англ.).

Content

Елена Дмитриевна Донцова
Мертвые в прятки не играют

* * *

Эпилог

Примечания