Маккарти Кит

Окончательный диагноз

Моим родителям

Пролог

Письмо шлепнулось на циновку из волокон кокоса, сулившую гостеприимство, надежду на которое, впрочем, тут же рассеивал единственный обитатель дома. Оно пролежало там до самого вечера, пока его не поднял уставший и, как всегда, раздраженный доктор Уилсон Милрой.

Он отнес его в кабинет и не сразу распечатал, не догадываясь о степени важности содержимого. Когда же он прочитал письмо, его недовольная мрачная физиономия расплылась в непривычно широкой улыбке.

«Мы не можем закрыть на это глаза».

Чарльз Хантер возглавлял правление клиники и получал жалованье за то, что изрекал подобные фразы. Однако Джеффри Бенс-Джонс, начальник медицинской службы, придерживался другой точки зрения. Так что его реплика: «Конечно нет, Чарльз» — преследовала лишь одну цель — выиграть время, необходимое для того, чтобы оценить возможные последствия. «Кстати, оно не подписано», — продолжил он, разглядывая письмо. Они сидели в кабинете Бенс-Джонса, который имел право на два кабинета — начальника медицинской службы и невролога-консультанта, где он и встречался с Хантером между приемом пациентов. Бенс-Джонс уже привык к тому, что Хантер приходил в возбуждение от подобных вещей, и всегда прибегал в таких случаях к политике умиротворения.

— Какая разница! Согласно утверждениям нашей полиции, стукачи не обязаны подписываться.

— Да. — Впрочем, с точки зрения начальника медицинской службы, это было серьезным недостатком, так как это правило развязывало руки всем недовольным и смутьянам. — Однако, я полагаю, прежде всего надо решить, что мы предпримем.

Хантер промолчал, но Бенс-Джонс знал, что его собеседник с этим не согласен.

— Мы не можем сделать вид, что у нас нет этих улик, — произнес он, указывая на стопку бумаг, лежавших перед Бенс-Джонсом. — У нас уже достаточно неприятных инцидентов, связанных с доктором Людвигом, и в большинстве случаев он проявил профессиональную некомпетентность.

— Все не так просто, Чарльз, — вздохнул Бенс-Джонс. — За последние несколько лет гистопатология кардинально изменилась. И объем работы гистопатологов увеличился в десятки раз.

Хантера удивила бы подобная пламенная речь, будь она произнесена представителем любой другой специальности, но он знал, что начальник медицинской службы женат на гистопатологе. Бенс-Джонс снял очки и принялся задумчиво посасывать дужку, и его глаза тут же превратились в два слабых, безжизненных и водянистых сгустка.

— Разве это не относится к медицине в целом? — заметил Хантер.

Бенс-Джонс вздохнул, подтверждая это предположение.

— И что ты хочешь сделать?

Его давно уже ждали в амбулаторном отделении, и пациенты наверняка начали терять терпение.

— Да, мы не можем это проигнорировать, однако я бы не стал спешить с выводами. В отделении гистопатологии и без того хватает проблем.

Хантер ничего не ответил. После чего Бенс-Джонс снова надел очки, показывая тем самым, что решение принято.

— Я переговорю с Алисон фон Герке. Возможно, ей удастся убедить Тревора Людвига пораньше уйти на покой. Слава богу, ему уже за шестьдесят, так что до пенсии осталось немного.

— Но мне придется зарегистрировать письмо и начать расследование. Мы не можем сидеть сложа руки.

— Конечно, конечно. — Бенс-Джонс встал. — Если Людвиг заупрямится, ему придется за все ответить. По-моему, это справедливо.

Хантер предпочел бы более жесткие меры, но он знал, что Бенс-Джонс прежде всего врач и будет защищать своих коллег до последнего. Поэтому он смирился и отказался от дальнейшей полемики.

У него были тонкие изящные пальцы с ухоженными ногтями и безупречной кожей. С привычной легкостью они завязали узел на галстуке и выровняли его перед зеркалом. Сидевший на кровати с жадным восторгом неотрывно следил за его действиями.

Человек перед зеркалом обернулся, вздернув подбородок, в ожидании восхищения:

— Как я выгляжу?

Его приятель встал с кровати, совершенно не смущаясь собственной наготы.

— Прекрасно. Разве что, может быть… — И он едва заметным движением разгладил галстук. — Вот так.

Между ними повисла неловкая пауза.

— Жаль, что тебе надо идти.

Второй снисходительно улыбнулся.

— Мне тоже, но… — Несмотря на незаконченность фразы, его собеседник все понял и отвернулся с опечаленным видом. — Я вернусь до полуночи, — добавил он, прикасаясь к гладкой каштановой коже своего приятеля. — Просто это одна из тех скучных академических обязанностей, которыми должны заниматься профессора.

Собеседник ответил медленным печальным кивком, который заставил второго сделать шаг вперед и обнять его, после чего последовал долгий и страстный поцелуй. Когда он наконец закончился, им не сразу удалось перевести дыхание.

Второй подхватил пиджак и решительно двинулся к двери. Не доходя до нее, он обернулся и тихо произнес:

— Я люблю тебя.

— И я тебя, — ответил Амр Шахин. А когда Адам Пиринджер вышел из спальни, он снова откинулся на кровать, и лицо его осветилось сладострастной улыбкой.

Часть 1

Холодным весенним вечером в 20.38 миссис Дженни Мюир вышла с работы — из огромного безликого учреждения в одном из самых неблагополучных районов города, которое походило на уродливый космический корабль, опустившийся посреди останков разлагающейся цивилизации, — и направилась в сторону дома. У нее болела голова, и ее тошнило. В последнее время головные боли преследовали ее все чаще, с каждым разом становясь все сильнее, а за ними, как цепной пес, следовала тошнота. Уже в третий раз за месяц она была вынуждена отпрашиваться с работы и понимала, что, если это произойдет еще раз, ее уволят. Однако этот приступ был самым сильным: боль зарождалась где-то внутри глазниц, плотным обручем охватывала череп и опускалась вниз к лицу и даже шее. На этот раз кроме тошноты, поднимавшейся из желудка и заполнявшей рот желчью, она сопровождалась еще и потерей зрения: глаза словно заволокло туманом, а на сетчатке мелькали какие-то черные пятна. По крайней мере, сегодня ей удалось отработать большую часть положенного времени, и она была вынуждена обратиться к начальнице лишь за полчаса до окончания работы. Конечно, идеальной ее работу в этот вечер назвать было трудно — чистая халтура, а она была совестливым человеком и терпеть не могла халтурщиков, которыми изобиловал окружающий мир, включая ее мужа и сына.

До автобусной остановки было недалеко, однако ждать автобус пришлось долго. Она закрыла глаза и попыталась справиться с накатывавшими волнами тошноты. Именно поэтому она не обратила внимания на своего соседа, стоявшего рядом под искореженным навесом. Однако, к несчастью для Дженни Мюир, это отсутствие интереса не было взаимным.

Наконец в облаке дизельных выхлопов подъехал автобус, и Дженни поняла, что вскоре будет вынуждена продемонстрировать всем содержимое своего желудка. Салон автобуса был почти пуст и ярко освещен, так что свет резал глаза, словно ей под веки загнали острые иголки.

Дженни заплатила шоферу, из-за боли плохо сознавая, что делает, и направилась в конец автобуса. Она опустилась на сиденье и вцепилась в металлический поручень прямо перед собой. Автобус тронулся с места, и ей пришлось сжать зубы и задержать дыхание. Ей стало худо от рева двигателя и скрежета механизмов.

«Дэйв заставит меня готовить ужин».

Это была единственная связная мысль, на которую она оказалась способна. Эта мысль повторялась снова и снова, пока автобус прилагал все усилия к тому, чтобы сломить Дженни: скрипел, рычал, совершал броски из стороны в сторону, резко прибавлял скорость и так же резко останавливался.

«Нет, на этот раз он поймет».

В прошлый раз он не проявил особого удовольствия, когда она сразу направилась в постель, не обращая внимания на его возмущенные вопросы относительно перспектив питания. Ответом на ее мольбы о снисхождении были захлопнутая дверь и целые сутки угрюмого молчания.

Нет, вряд ли он поймет.

Не то чтобы он был плохим человеком. Правда, слишком баловал Тома и был ленив, но могло быть гораздо хуже…

Она не слишком любила вспоминать прошлое и уж тем паче не вместе с Дэйвом. Она никогда не рассказывала мужу, чем подрабатывала в дополнение к своему жалкому жалованью продавщицы в пору своей юности, когда была еще привлекательна и менее склонна к угрызениям совести.

Сейчас она приходила в ужас при мысли о том, что с ней могло бы случиться; однако в то время по своей наивности она не осознавала всех опасностей проституции и видела лишь ее выгодные стороны. Только теперь она стала понимать, как близка была к венерическим заболеваниям, насилию и куда более мрачным вещам, которые не могли окупиться тридцатью минутами секса и двадцатью пятью фунтами, оставленными на тумбочке. Стоило ей оказаться в руках сутенера, и она была бы теперь законченной наркоманкой и фактически находилась бы в рабстве.

Только связавшись с Пендредами, она поняла, какую опасную жизнь ведет. Мартин был ее постоянным клиентом; она считала его довольно странным, но безобидным. Платил сразу и не требовал ничего такого. По крайней мере, до последнего момента, когда он, запинаясь и говоря на своем странном языке, попросил помочь ему, так как полиция намеревалась арестовать его…

Автобус резко повернул направо на Кармайн-стрит, от которой до ее остановки оставалось совсем немного. Передняя часть автобуса резко качнулась вправо, как рукоятка огромной центрифуги. И сам поворот был не из приятных, а когда шофер внезапно нажал на тормоза, Дженни отбросило вперед и влево, так что она стукнулась головой о спинку сиденья, находившегося перед ней. Резкая боль пронзила ее голову.

Господи, только бы доктор Аккерман не ошиблась.

Неужели это просто мигрень? Неужели тысячи людей мирятся с этой мукой и живут с ней изо дня в день?

К тому же у нее не было полной уверенности в том, что доктор Аккерман не ошибается в диагнозе. Зачем тогда она направила ее в больницу к доктору Бенс-Джонсу? Не означало ли это, что доктор Аккерман не может сама разобраться, что с ней такое?

Автобус остановился, и Дженни, с трудом держась на ногах, двинулась к выходу: в глазах теперь ощущалась такая резь, что они едва открывались. Голова пульсировала от наплывов боли, сжимаясь и расширяясь, как гигантский гриб-дождевик. Дженни чуть ли не ощупью добралась до дверей, которые открылись еще до того, как она подошла, — выходивший перед ней пассажир уже нажал кнопку. Не успел он выйти, как у него затрезвонил мобильник, острой болью отозвавшись в ее голове. Дженни осторожно вышла из автобуса и оказалась на темной улице. Начинал накрапывать дождь, и холодная влага, опускавшаяся на непокрытую голову, принесла некоторое облегчение.

Теперь ей оставалось пройти всего три улицы. Она ходила этой дорогой сто тысяч раз днем и ночью, под дождем и под снегом, в горести и в радости. Она знала эти улицы как свои пять пальцев и перемещалась по ним механически, не обращая внимания на то, что делает.

Вторая улица была самой темной, так как на ней стояло всего несколько домов (да и те были утоплены в глубине) и отсутствовало уличное освещение, однако теперь она не казалась Дженни зловещей или пугающей, как это было раньше. Когда-то в детстве она упорно отказывалась ходить по этой улице даже при свете дня. Но теперь все изменилось.

Головная боль начала проходить, и приступ тошноты тоже отступил. Приободрившись, она ускорила шаг и приподняла голову. Она уже добралась до середины, и впереди замаячили тени, отбрасываемые фонарями следующей, более освещенной улицы.

Она не обратила внимания на фигуру, скрывавшуюся в тени бузины, и не услышала, как эта фигура поспешно двинулась за ней. Она не знала, что ей предстоит умереть.

Когда на ее правое плечо опустилась чья-то рука, у нее было лишь мгновение на то, чтобы среагировать — сначала чисто инстинктивно, бессознательно, а затем под действием настоящего, всепоглощающего ужаса. Однако, когда она начала сопротивляться, рот у нее был уже зажат и она не могла издать ни единого звука. Какой-то потаенный участок мозга еще успел отметить странный сладковатый запах, однако это было последним ощущением, которое она испытала, прежде чем лезвие ножа прервало ее существование.

Это лезвие сделало ровный разрез, протянувшийся от медиального конца правой ключицы до конца левой. Войдя на достаточную глубину, оно перерезало нижнюю часть щитовидного хряща, переднюю стенку трахеи и обе сонные артерии. Впрочем, Дженни Мюир обо всем этом уже не узнала, как и о том, что разрез был сделан существенно ниже, чем обычно.

Однако, несмотря на прискорбное неведение об обстоятельствах собственной смерти, она сыграла свою роль, и сыграла ее хорошо. Она ощутила боль лишь на мгновение, как и пульсацию крови, хлынувшей из ее разрезанных артерий, часть которой, подчиняясь закону земного притяжения, начала просачиваться по трахее в легкие.

Да и самой Дженни Мюир оставалось после этого жить всего лишь мгновение.

Широко раскрыв рот и глаза, она опустилась на колени на холодную мокрую мостовую, и жизнь ее окончилась.

Вокруг было темно, и становилось все прохладнее. Время от времени раздавался шум проезжавших мимо машин, и яркий проблеск их фар приглушал тусклое освещение фонарика, висевшего на ветке над распростертым телом.

Чистое и блестящее лезвие сделало еще один разрез симметрично предыдущему от левого плеча до правого. Затем лезвие вынули из тела и воткнули посередине сделанного разреза. Оттуда оно совершило самое длинное и легкое путешествие — сначала вдоль грудины, затем по плавному изгибу живота, колыхавшемуся как нежное и бездонное море, и до мелкого шельфа лобковой кости.

После вырезанной таким образом буквы «Т» можно было приступить к настоящей работе, и вскоре на поверхности появился свернутый спиралью кишечник с прозрачной брыжейкой, а из-под правого подреберья выползала светло-коричневая и роскошно гладкая печень.

Далее следовало вернуться к грудному отделу. И в течение нескольких последующих минут лезвие двигалось параллельно коже, отделяя ее от ребер. Тело было еще теплым, и кровь могла хлынуть в любой момент, стоило ей только найти выход из сосудов. После отделения довольно широких лоскутов кожи и подкожной клетчатки грудная клетка и брюшина были очищены.

Затем ребра с обеих сторон были разрезаны по дуге пилой, так что разрезы сходились почти у самой шеи и расходились внизу. Затем ножом были отрезаны оставшиеся сухожилия, и органы грудной клетки со слабым хрустом разрываемых тканей были отделены от грудины.

В тусклом свете фонарика яркость красок приглушалась до темно-красных и коричневых оттенков. К ночным запахам сырости и разложения еще не примешивалось ничего постороннего.

Теперь лезвие перешло к шее. Кожа на горле прилегала очень плотно, и приступать к ее отделению пришлось с нижней челюсти. На это ушло еще несколько минут, столь же бесценных, как последние вдохи умирающего, пока не был образован достаточно широкий фарватер, чтобы лезвие смогло протолкнуться сквозь нижнее нёбо, обогнуть челюсть и вытащить язык.

Звук приближавшихся шагов, донесшийся со стороны изгороди, заставил ненадолго прерваться. Свет фонарика погас, фигура окаменела, задержав дыхание, а сердце начало колотиться с болезненной силой.

Шаги звучали все ближе, отовсюду и ниоткуда, отдаваясь слабым эхом. Походка была тяжелой и размеренной, и тем не менее прохожий двигался довольно быстро, словно ощущая, что неподалеку творится нечто неладное.

Шаги звучали уже всего на расстоянии метра, и на мгновение показалось, что время замерло, — незнакомец мог остановиться с той же вероятностью, что и пройти мимо. Не остановившись и даже не замедлив шаг, прохожий начал удаляться.

Однако прошло еще две минуты, прежде чем фонарик зажегся снова и работа была продолжена с еще большим рвением. Язык был вытащен наружу, крупные сосуды на руках вскрыты. Затем брюшную аорту отсоединили от позвоночника и выдернули наружу вместе с сердцем и легкими, отделившимися с поразительной легкостью. Первый характерный звук — оглушающе резкий треск — прозвучал излишне громко и назойливо.

Теперь надо было поменять положение, чтобы заняться тазом. Пальцы в перчатках проникли под лобковую кость, миновали мочевой пузырь и устремились к влагалищу. В ночной тиши раздались тихие томные хлюпающие звуки.

После этого грубого вскрытия рука углубилась в левую часть таза, отделив от брюшины кишки и освободив место для дальнейших манипуляций ножом. Сначала были перерезаны крупные сосуды, идущие к нижним конечностям, после чего лезвие было введено под лобковую кость, прорезало мочеточник и влагалище и, высвободив отрезанные органы, добралось до прямой кишки, спрятанной в самой глубине тела.

Наконец начал распространяться запах фекалий, являвшийся единственным свидетельством несовершенства человеческого организма, которое проявлялось лишь на этой финальной стадии.

Послышалось легкое кряхтение, вызванное напряжением, рука снова ухватилась за язык, и вся масса взаимосвязанных органов, покрытых свернувшейся и подсыхавшей кровью, вывалилась наружу вместе с фекалиями. Эта на удивление тяжелая масса, которую едва можно было удержать в одной руке, неуверенно поколыхалась и плюхнулась в открытый пластиковый мешок.

И в этот момент раздался еще один посторонний звук: где-то поблизости открылась и закрылась дверь. Звук был тихим и нерешительным, словно кто-то боялся разбудить соседей. Кто-то шел по гравиевой дорожке, расположенной всего в трех метрах от убийцы.

Но и этот прохожий не остановился, и звук шагов, достигнув максимальной громкости, начал затихать в отдалении. И лишь неслышимое ни для кого сердце снова бешено заколотилось о грудную клетку.

Теперь можно было заняться головой.

— Нравится?

— Да, — с улыбкой выдохнула Беверли.

Он тоже ответил улыбкой:

— Хорошо.

Ее жизнь изменилась с тех пор, как в ней появился Питер Андерсон. Оглядываясь назад, она ощущала, что ее прежнее существование было абсолютно пустым. Потрясение, переживаемое ею теперь, было вызвано сравнением старой жизни с новой и полным непониманием того, как могла она раньше вести такую одинокую и совершенно бессмысленную жизнь. Может, она была психически нездорова? Может, страдала от какого-то навязчивого психоза, лишавшего ее чувства гармонии и ощущения перспективы? Теперь она даже не могла вспомнить, как вела себя в той, прежней жизни, когда по собственной воле (а то и с восторгом) использовала сексуальные отношения, чтобы решать те или иные проблемы, залечивать душевные раны и удовлетворять свои амбиции. То была другая жизнь, которая, к счастью, закончилась.

И за это богоданное чудо она должна благодарить только Питера. Доброго и мягкого Питера ростом в два с лишним метра, который вплыл в ее жизнь в тот момент, когда, сломленная неудачей, она чувствовала себя абсолютно раздавленной. Именно он уговорил ее остаться в полиции, внушил ей, что она является достойным человеком и необыкновенной женщиной.

Он появился в ее жизни всего два месяца назад. Ограбленный адвокат, лишившийся своих золотых часов и изящного бумажника из телячьей кожи, он вначале был для нее очередным пострадавшим, однако, проведя в его обществе всего час, она подпала под очарование его улыбки и оказалась покорена его уверенностью в себе. Она нашла предлог, чтобы повидаться с ним еще раз, и обнаружила, что их чувства взаимны. Встречи переросли в свидания, ставшие смыслом ее жизни. С каждой встречей ее привязанность к Питеру, основанная на чувстве уважения и глубокой благодарности, лишь возрастала. Он был не только учтив и образован — его отличали искренность и, что самое главное, полное довольство жизнью. Беверли даже начало казаться, что всю жизнь ее окружали закомплексованные неудачники.

Конечно же, Питер не был святым, по крайней мере в общепринятом смысле этого слова. У него имелись свои недостатки — он был раздражителен, слишком быстро водил машину, так как считал себя первоклассным водителем, хотя не был им, и часто забывал, что ей не всегда приятно, когда все решают за нее, — но она считала эти недостатки не слишком существенными и не сомневалась в том, что со временем он изменится. Как бы там ни было, он был поразительно красив и очень хорош в постели — достоинства, которых ей было вполне достаточно, по крайней мере пока.

И вот они сидели на вершине холма в предгорьях Малверна, любуясь видом Глостершира, простиравшимся на несколько миль и мерцавшим в волнах тепла и света, и этот вид невольно убеждал их в том, что Англия — это прекрасная и зеленая страна.

За их спинами привязанные к березе лошади исполняли предназначенную им роль. Завтрак, разложенный вокруг корзины, был уже почти уничтожен, а остатки валялись на траве. Только вино еще оставалось, однако и его минуты были сочтены. Они лежали на траве, глядя в бездонную синеву неба. Ноздри Беверли трепетали от какого-то аромата, и лишь по прошествии часа она поняла, что это не что иное, как чистый воздух.

— Беверли?

— Ммм?

— Я тут подумал…

У него был глубокий нежный голос, действовавший на нее чуть ли не гипнотически. Когда они лежали ночью в постели и он говорил, она слышала лишь модуляции голоса и погружалась в его тепло.

— Да? — промурлыкала она.

— У меня есть билеты на Барбадос…

Она не сразу поняла, что он сказал. Когда же до нее дошел смысл сказанного, она широко раскрыла глаза, вскинула голову и увидела, что он улыбается с довольным видом.

— У тебя найдется время? В начале июля. Самолет и гостиница… — Он помолчал. — Но если тебя это не привлекает…

Она вышла из оцепенения, слабо взвизгнула и хлопнула его по плечу:

— Да что ты говоришь!

Оба рассмеялись, и Питер начал рассказывать, как ему пришло в голову купить билеты, что он уже трижды бывал там и не сомневается в том, что ей тоже понравится. Поэтому хорошо бы, чтобы она выяснила, дадут ли ей отпуск.

Она узнает; скорее всего, ей удастся это устроить. Они продолжали болтать и строить планы, и Беверли едва сдерживала возбуждение, с трудом веря в то, что ей посчастливилось встретить такого человека.

«Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Наверное, это сон».

Пока они говорили, влажная полуденная дымка начала рассеиваться. Они поднялись и начали собирать остатки пищи, а потом она взяла Питера за руку и, когда он обернулся, обняла его и поцеловала. Они долго стояли обнявшись, и Беверли поймала себя на том, что благодарит Бога за то, что Он наконец послал ей человека, избавившего ее от добровольного саморазрушения.

Они уже собирались сесть на лошадей, когда вдруг зазвонил ее мобильник.

Айзенменгер сидел в своем новом кабинете и изо всех сил пытался настроиться на положительный лад, что никак ему не удавалось. Ситуация, в которой он оказался, была удручающей со всех сторон, и лично он не мог найти в ней ничего оптимистичного или обнадеживающего. Да, со здоровьем у него было все в порядке — по крайней мере гораздо лучше, чем годом раньше, — но теперь он страдал от хронической бессонницы и редко когда спал больше четырех часов за ночь, а то и не спал вовсе. Да и во сне его продолжали преследовать страхи, поэтому отдохнуть ему не удавалось.

К тому же впервые за год он снова вышел на работу, для того чтобы пополнить свои иссякавшие сбережения. Окружающие шептались, что он мог бы найти себе место получше, но его не волновало, что работа будет временной, поскольку он еще не чувствовал в себе сил работать на постоянной основе. И если говорить начистоту, он не был уверен, что они у него когда-нибудь появятся. Гистопатология стала кропотливым и утомительным занятием, требовавшим внимания и скрупулезности, к тому же занятия ею навевали на него скуку — а подобное сочетание было взрывоопасным.

И кроме того, существовала Елена.

Он не понимал, что с ней случилось, и это его мучило. Не то чтобы это случилось внезапно и неожиданно. На самом деле все началось так давно, что он даже не мог точно определить, когда именно, хотя что-то подсказывало ему, что это было тогда, когда она лечилась от травм, полученных на Роуне. Все было настолько неуловимо, что он был не в состоянии понять суть происходящего. Елена же не только отказывалась что-либо объяснять, но отрицала само наличие каких бы то ни было проблем.

Он терпеть не мог тайн и всегда пытался их разгадать, испытывая навязчивую потребность разобраться решительно во всем. Именно поэтому он выбрал гистопатологию, в которой диагноз — царь и бог, в отличие от других направлений медицины, где чистота решения проблемы замутнена такими неопределенностями, как непредсказуемая реакция на терапевтическое воздействие или неординарный организм пациента.

Но, несмотря на все его усилия, эта конкретная загадка не поддавалась решению. Елену раздражало любое его замечание, ситуация в течение уже семи месяцев оставалась неразрешенной, и напряжение сохранялось.

В кабинет вплыла Алисон фон Герке, предваряемая собственным бюстом, размеры которого напугали Айзенменгера, когда он увидел его впервые. И теперь при каждой встрече с Алисон он не мог избавиться от мысли о тех чудовищах, которые таились у нее под одеждой.

— Устроились?

Айзенменгер всегда считал, что между размерами груди и общей привлекательностью существует обратная связь, которую лишь подчеркивали известные исключения. К несчастью, Алисон фон Герке подпадала под его теорию. У нее был большой, слегка искривленный рот, огромный нос и невыразительные глаза. Возможно, для того чтобы компенсировать последний недостаток, природа наградила ее густыми бровями, однако это помогло мало.

— Да, все прекрасно, — солгал он.

Она уже показала ему большое, но обветшавшее отделение, с гордостью, которая лишь подчеркивала его недостатки. Финансирование министерства здравоохранения не могло отыскать путь в эту конкретную энтропийную ловушку. Затем она затронула щекотливый вопрос о гонорарах, имея в виду не то жалкое жалованье, которое выплачивала больница, а дополнительные заработки, получаемые практикующим гистопатологом, — прокурорские вскрытия и частные заказы. Они были честной прибавкой к так называемому чистому заработку, однако, как он и предполагал, здесь это не практиковалось. Отделение гистопатологии Западной Королевской больницы придерживалось своих академических корней, несмотря на то, что те уже давно сгнили и почти разложились. Все подобные гонорары направлялись на «исследовательский счет». То, что Айзенменгер, являясь временным заместителем, никогда не смог бы им воспользоваться, мало кого заботило. Его утешало лишь то, что он заранее это предвидел, а потому ответил на заявление Алисон смиренным кивком.

— Хорошо. Я познакомила бы вас с профессором Пиринджером, — добавила она заговорщицким тоном, — но его сегодня нет.

«Отсутствие — общая черта всех профессоров». Это была старая, но справедливая шутка.

— А с остальными познакомитесь позже. Вы с кем-нибудь из них знакомы по прежней работе?

— Я учился вместе с Викторией, а остальных, кажется, не знаю.

Лицо доктора фон Герке вытянулось или, скорее, сплющилось, если пользоваться менее щадящим термином.

— Жаль, — промолвила она. — Ее-то вы и замещаете. Ей предписали отдых.

— Правда?

— Она немного переутомилась.

Он вспомнил живую симпатичную блондинку из времен своей юности, которую он обожал издали, но так и не собрался с мужеством, чтобы выразить ей свои чувства. Трудно было соединить это воспоминание с образом, нарисованным Алисон фон Герке. Она избегала страшного слова на букву «с», однако все ее высказывания кружили вокруг того, что называется стрессом.

— И еще такая неожиданность. Вы знаете, что она получила медаль за исследовательскую деятельность?

Он смутно слышал что-то и тоже был удивлен. Виктория не была сияющим метеором на небосклоне академической гистопатологии. А медаль за исследования обычно вручалась ископаемым профессорам из Оксфорда или Кембриджа.

— Да, — продолжила фон Герке. — За очень интересное исследование влияния вакцины на онкогенетическую выраженность в клетках опухоли. Фармацевтические компании проявили огромный интерес.

— Правда? — Каким-то странным образом этот вопрос привел их в заводь неловкого молчания, в которой они и застряли на некоторое время. Она, улыбнувшись, вышла. У него оставалось еще двадцать минут до начала вскрытия. Ровно двадцать минут, за которые ему предстояло понять, до чего он докатился.

Старший инспектор Гомер оглядел небольшой запущенный сад с удовлетворенной улыбкой, которая была несколько шире, чем допускали обстоятельства. Место убийства мало подходило, чтобы получать удовольствие, да и лицевые мускулы у инспектора редко складывались в комбинацию, необходимую для появления улыбки, однако на этот раз у него были особые причины.

Возмездие.

Он был достаточно хорошо образован, чтобы понимать разницу между возмездием и местью, и достаточно самодоволен, чтобы полагать, что последнее не имеет к нему никакого отношения. Перед ним стояла благородная задача. Он был орудием восстановления Божественной справедливости и исправлял ошибки, допущенные по отношению к нему самому, обществу в целом и его конкретному члену — Мелькиору Пендреду, который не мог по-настоящему защитить себя от сил невежества, глупости и (не будем малодушничать и прятаться за эвфемизмами) зла и уже никогда не сможет этого сделать, поскольку он мертв.

И поэтому именно ему, Уильяму Гомеру, выпало бороться за справедливость. У него было мало радостей в жизни, и одной из них являлось возмездие за реальные или воображаемые обиды. Он никогда в этом не признавался, но именно об этой классической героической роли он всегда мечтая. Человек, Которого Невозможно Заставить Замолчать, Защитник…

— Сэр?

Свистящий слог прервал его размышления и, просочившись вглубь его праведного гнева, растворил его и уничтожил.

— В чем дело? — с соответствующей резкостью осведомился он.

— Ньюман что-то нашел, сэр.

Гомер еще издали заметил, что Ньюман молод и неопытен; форма на нем сидела как хитиновый покров на раздавленном таракане. Естественно, он нервничал, и коротко подстриженный светлый ежик не мог скрыть блестящего пота, выступившего на его лбу и темени. Левое веко у него слегка подергивалось, а взгляд ярко-голубых глаз был затравленным, как у волка.

Скорее всего, для него это было первое убийство — уж слишком молодо он выглядел.

«Если это так, тебе стоит его запомнить, сынок».

Эта мысль принесла какое-то горькое утешение, смягчившее неприязнь, которую он испытывал к молодому констеблю Кули.

Улыбка Гомера могла бы украсить лицо доктора Гильотена после первого удачно проведенного испытания его изобретения.

— Где?

Кули кивком указал на дом:

— Там. За мусорными баками, у сарая.

— Надеюсь, он ничего не трогал, — пробормотал Гомер, устремляясь к дому.

Однако Ньюман был толковым и знающим полицейским — два качества, которыми редко владеют низшие чины полиции, — и Гомер решил, что у него нет особой необходимости спешить. Там наверняка уже находятся следователи, а его присутствие потребуется всего лишь через несколько минут.

И поэтому он снова вернулся к Кули:

— Где муж?

— В доме. С ним Кларк.

— Как он?

— Плохо, сэр.

Гомер кивнул. «А кому было бы хорошо?»

Он снова оглядел сад, который представлял собой одну из полосок в разной степени обработанной и ухоженной земли, тянувшихся от стандартных домиков, что стояли на расстоянии ста метров друг от друга. Они как бы намекали на землевладение и служили фиговым листком, прикрывавшим полное отсутствие права наследования. Полицейские стояли в дальнем конце этой полосы у большого полуобвалившегося сарая. Сзади за домами шел переулок, к которому вела покосившаяся калитка, еле державшаяся на прогнившей подпорке. Гомер уже обошел его целиком. Он не надеялся найти что-либо и был приятно разочарован. Сразу за калиткой росло несколько кленов, за которыми он обнаружил участок недавно вытоптанной травы, усеянной окурками. Конечно, не исключено, что здесь втихаря покуривали подростки, но с таким же успехом в этом месте мог стоять убийца…

— Похоже, она не слишком увлекалась садоводством.

Кули окинул взглядом участок Мюиров. Трава была не пострижена, клумбы не прополоты, изгородь покосилась, а старые деревья выглядели настолько древними и зараженными паразитами, что помочь им могла лишь эвтаназия.

При виде этих неопровержимых улик констебль Кули как хороший полицейский, которым он непременно собирался стать, вынужден был согласиться. Гомер издал звук, который можно было классифицировать как удовлетворенное кряхтение или как икоту, вызванную повышенной кислотностью, ведь утром он забыл принять свое лекарство.

— Там налево за калиткой растут деревья. Так вот, проследи, чтобы к ним никто не приближался, пока не прибудут представители отдела безопасности и судебные медики. Ясно?

Кули очень хотелось знать, для чего он должен охранять этот аванпост, но ему хватило ума не задавать вопросов. Он принял приказ и смирился с неведением, выказав подлинный стоицизм. Гомер же двинулся к дому, минуя брошенные игрушки и разросшиеся сорняки.

За домом собралась целая толпа людей как в форме, так и без оной; первые просто стояли, другие занимались делом. Патологоанатом Блументаль объяснял фотографу Моллу, что именно надо снять. Молл был высоким здоровяком с постоянно нахмуренным лбом. Он никогда не жаловался, несмотря на то что ему постоянно приходилось снимать чудовищные картины, а разное начальство одновременно требовало от него выполнения совершенно разных вещей, угрожая при этом кастрацией, увольнением и смертью.

В данном случае чудовищная картина была заслонена от Гомера толпой, окружавшей Молла и Блументаля. Последний выделялся из нее не только благодаря белому комбинезону с эластичными обшлагами и бахилам, но и своим ростом и огромной гривой седых волос. Не случайно его называли Йети. То и дело мелькала вспышка огромного фотоаппарата Молла, сопровождавшаяся приглушенными звуками белого шума.

— Где доктор Джесснер? — довольно громким голосом осведомился Гомер у одной из спин в униформе. Не то чтобы его интересовало местонахождение судебного хирурга, однако он добился желаемого результата: во-первых, он получил ответ на заданный вопрос: «Он перед домом, сэр, наблюдает за выносом тела», а во-вторых, толпа перед ним расступилась.

Объектом всеобщего внимания был мусорный бачок. Блументаль с помощью хирургических щипцов осторожно доставал из него различные предметы домашнего хлама и перекладывал их в мешок, который держала наготове судмедэксперт в таком же облачении. Впрочем, на ней этот костюм почему-то сидел с большим достоинством, чем на патологоанатоме. Это пристальное внимание к тому, что было бездумно выброшено Мюирами, являлось лишь прелюдией к основному действию. После того как из бачка был извлечен последний мусор, под ним обнаружился большой круглый тюк, плотно завернутый в серый пластиковый мешок, который занимал почти половину бачка.

Гомер почувствовал, как в нем закипает возбуждение, а в голове начинает звучать лишь одно слово: «Да!» Он так и знал; картина повторялась, словно подчиняясь какому-то естественному закону.

Молл сделал еще несколько снимков. Блументаль поднял голову и посмотрел на Гомера.

— Вы это искали?

Циничности в его голосе было больше, чем раздражения. Даже если он и восхищался профессиональными навыками Гомера, это еще не означало, что тот ему нравился. Трудно сказать, ощущал ли это Гомер, или же это отношение терялось в море подобных, испытываемых к нему всеми его коллегами.

Гомер кивнул, и Блументаль со вздохом вернулся к бачку. Он нагнулся, что подчеркнуло сутулость его плеч, и отвернулся в сторону с выражением пресыщенности, красноречиво говорившим о том, что профессионалы не должны заниматься подобными делами.

Ему не сразу удалось ухватить мешок, но когда удалось, он поднял его, не прилагая почти никаких усилий, хотя тот явно был тяжел, о чем Гомер догадался по расплывавшемуся от самодовольства лицу доктора.

Блументаль опустил мешок на лист чистой зеленой бумаги, расстеленной судмедэкспертом. Как только мешок оставили в покое, он осел и со зловещей медлительностью начал расползаться в разные стороны. Молл сделал еще несколько снимков, а затем Блументаль нагнулся и принялся его разворачивать. Он нашел отверстие, расширил его (снова отвернувшись в сторону с выражением полного непонимания, что он здесь делает) и начал отгибать края мешка.

Содержимое показалось довольно скоро, что совпало с появлением тяжелого запаха и исчезновением большей части зевак. Запах был настолько сильным и отталкивающим, что казалось, он обладает физической плотностью. Он был знаком Гомеру, и тем не менее тот сделал несколько вдохов, чтобы убедиться в этом; привычный же к нему Блументаль отнюдь не проявлял радости от встречи со старым знакомым. Запах дополнял вид крови, из-под красных сгустков которой проступали все оттенки зеленого, серого и коричневого. Когда Блументаль расправил скатанные стороны мешка, обнажившееся содержимое стало напоминать какого-то фантастического гуманоида или большую личинку, склонившуюся набок, чтобы отдохнуть.

Гомер прекрасно знал, что это такое, и чувство внутреннего торжества, которое он испытывал, было явно неуместным. Впрочем, представшая перед всеми картина, похоже, его совершенно не трогала. Блументаль с грустью размышлял о состоянии человечества и с тем же чувством взирал на свой испачканный кровью костюм. Судмедэксперт тяжело дышала, отвернувшись в сторону. А офицеры полиции, отойдя на безопасное расстояние, стояли с открытыми ртами и закрытыми глазами. Когда же Блументаль мрачно осведомился: «Надеюсь, все понимают, что это значит?» — один из них зажал рот и бросился прочь.

Гомер кивнул. На самом деле это значило очень многое: лично для него — возмездие, для старшего инспектора Кокса (ныне находившегося в отставке) — чувство неловкости, и полное крушение — для Беверли Уортон. Однако Гомеру хватило ума не упоминать об этом, и поэтому он ответил:

— Это внутренние органы миссис Мюир.

Если Блументаля и удивили познания Гомера в области анатомии, он ничем этого не показал и просто подозвал Молла, стоявшего с еще более хмурым видом, чем обычно, чтобы тот сделал еще несколько снимков. Было видно, как Молл, выполняя эту просьбу, надолго задерживает дыхание.

— По крайней мере, вскрытие займет немного времени, — громко заметил Блументаль. — Самую тяжелую работу он уже сделал.

— А вы что тут делаете? — обернулся Гомер к наблюдавшим. — Хватит глазеть, идите искать.

Полицейские начали рассеиваться, и лишь Кули остался на месте.

— А что мы теперь ищем?

Гомер повернулся к Блументалю и мешанине внутренностей.

— Он здесь? — осведомился он.

Блументаль покачал головой.

— Значит, где-то здесь, сынок, вам предстоит найти мозг миссис Мюир, — пояснил Гомер Кули.

Мартин Пендред вез коляску по прямой линии с одинаковой и неизменной скоростью, как он делал это всегда. Его маленькая и хрупкая пассажирка пристально смотрела перед собой, что говорило либо о крайней сосредоточенности, либо о полной рассеянности. К ее правому предплечью была подсоединена капельница, а обнаженную кожу ее рук покрывали яркие пурпурные капли. Огромный синяк на локтевом сгибе левой руки свидетельствовал об обильных или неумелых внутривенных инъекциях; хотя лично Мартину он ни о чем не говорил.

Между санитаром и пассажиркой не наблюдалось никакого контакта — ни на вербальном, ни на зрительном, ни на обонятельном уровне. С таким же успехом они могли быть запрограммированными роботами, полностью лишенными рассудка и обреченными выполнять указания и требования, не имеющие к ним никакого отношения.

Даже когда Мартин свернул налево и вкатил кресло в рентгенологический кабинет, впечатление автоматизма не исчезло. Кресло вместе с пациенткой было препоручено заботам рентгенолога, что опять-таки произошло без какого-либо проявления эмоций, по крайней мере видимого: ни изменения выражения лица, ни движений головой, ни поджимания или выпячивания губ. Не подав никакого знака Вселенной, в которой он совершал перемещения, Мартин Пендред, выполнив свою задачу, двинулся обратно в комнату для санитаров.

Время от времени на его поясе оживала рация, начиная пародировать человеческую речь, и слова, уже искаженные элизией слогов, пропуском согласных и чудовищным издевательством над грамматикой, передавались этим устройством в таком измененном виде, что неопытный слушатель вряд ли смог бы в них что-нибудь уловить и воспринять передаваемые сведения. Впрочем, Мартин пропускал мимо ушей эти извержения звуков, эти послания с другой планеты; хотя у него была рация, он никогда ею не пользовался, не пользовались ею и другие, чтобы обратиться к нему.

Никто не заметил его появления в комнате для санитаров. Он медленно опустился в кресло и замер с выпрямленной спиной и неподвижным лицом, глядя в пустоту.

Заместитель старшего санитара (у старшего санитара был отдельный кабинет, откуда редко долетали признаки его существования или какой-нибудь деятельности), сидевший за столом в углу комнаты, с усталой снисходительностью посмотрел на Мартина. Его физиономия без преувеличения походила на непропеченный пудинг с изюмом — рыхлая бледная кожа напоминала сырое тесто, а покрывавшая ее целая сеть темных родинок вызывала ассоциации с сушеным виноградом. Обязанностей у него было мало, и он с удовольствием предавался ничегонеделанию. В целом он был вполне доволен своей судьбой.

Однако лишь в целом, поэтому он предался изучению Мартина Пендреда.

Мартин работал санитаром уже три года, то есть тридцать шесть месяцев, и за это время ни разу не проявил какого бы то ни было энтузиазма. Он честно выполнял свои обязанности, и никто никогда на него не жаловался. Однако, несмотря на это, трудно было иметь дело с эмоциональным, интеллектуальным и духовным вакуумом, который представлял собой Мартин Пендред.

В среде санитарного персонала больницы царили доброжелательные отношения. Санитары считали себя угнетенной и недооцененной группой, которую вечно обвиняют во всех бедах и никогда не хвалят за выполняемую работу. Их объединяла эта несправедливость. А потому, хотя между кем-то из них и возникали иногда вспышки недоброжелательства, в целом в их комнате всегда царила атмосфера добродушия, пусть даже несколько грубоватого.

Появление среди них Мартина, который редко открывал рот, если к нему не обращались, да и в этих случаях предпочитал отделываться односложными ответами, никогда не смеялся и упорно сидел в одном и том же кресле, с отсутствующим видом глядя в одну точку, если ему не нужно было выполнять свои обязанности, существенно нарушило эту атмосферу. К тому же у Мартина была своеобразная репутация. Он был братом-близнецом Мелькиора, который стал известен беспрецедентно жестокими убийствами. Поэтому неудивительно, что среди санитаров бытовало мнение о нежелательности подобного коллеги, особенно учитывая его странности.

И лишь в последнее время они научились его игнорировать и делать вид, что забыли о том, как он поступил с Баддом.

В общем-то Бадд заслуживал, чтобы его проучили, — он был груб, а порой и жесток, но то, как с ним поступил Мартин, не укладывалось ни в какие рамки. Здесь все сходились во мнении. И Мартина Пендреда спасло от увольнения лишь то, что Бадд его намеренно спровоцировал.

Однако с тех пор никто не пытался шутить с Мартином или оскорблять его. Во всем остальном же он проявлял пунктуальность, и на него можно было положиться.

И тем не менее заместитель старшего санитара взирал на него с внутренней дрожью, и каждый раз при виде Мартина тело его покрывалось мурашками.

Мартин же продолжал взирать на не ведомый никому пейзаж.

Сержант Райт поднял голову и посмотрел в полуденное небо, пытаясь думать о чем-нибудь, не связанном с трупами и их внутренними органами, раскиданными по саду. Хотя в течение всего этого времени Райту удавалось сохранить в животе завтрак и не дать ему соприкоснуться с внешним миром и он полагал, что отбытие Дженни Мюир вместе с ее органами в отдельном мешке принесет некоторое облегчение, ситуация пока не улучшалась.

Из дома до него доносился голос Гомера, руководившего поисками, — его слегка гнусавые интонации были различимы даже несмотря на расстояние и закрытые окна. Гомер был непростым человеком, но и не самым худшим начальником, с которым ему приходилось работать за семнадцать лет службы. Он не был ни продажным, ни ленивым — два качества, которые, на взгляд Райта, были в наибольшей степени присущи высшим полицейским чинам. К тому же он не был глуп (Райт давно заметил, что продвижение по службе не требует ума) и обладал необходимой энергией. Если Гомер считал, что надо что-то сделать, он делал это или, по крайней мере, следил за тем, чтобы это сделал кто-то другой. Райт давно уже пришел к выводу, что вся проблема — в росте Гомера. Не то чтобы он был катастрофически мал, но он был существенно ниже обычного мужского роста, что вполне могло вызывать комплекс Наполеона — Райт читал об этом в одном из журналов жены. О коротышках, компенсирующих недостаток роста своей деятельностью. Одни становились диктаторами и мировыми лидерами, другие сердцеедами, а третьи (хотя в статье об этом не говорилось) — полицейскими инспекторами.

— Райт!

В дверях дома, как всегда с раздраженным видом, стоял Гомер.

— Да, сэр? — поспешно отозвался Райт.

— Отчет, сержант, дайте мне отчет!

Гомер очень любил отчеты. Устные отчеты при частом и продолжительном их скармливании помогали держать его жажду информации в узде, однако лишь чернила и бумага могли обуздать его темперамент на уровне, безопасном для окружающих. Его рацион состоял из постоянного потока слов с добавлением снимков, сделанных на месте преступления, и результатов, полученных судмедэкспертами. Последние являлись для него витаминами и микроэлементами — пусть и в небольшой дозе, они были совершенно необходимы для его здоровья. Как ни странно, грамматическая правильность не являлась обязательным условием информационного благоденствия Гомера; его не смущало разнообразие стилей, варьировавшихся от свободной формы изложения до фальшивого канцелярита с одиночными пиками ясности. Гомер каким-то образом умел извлекать смысл из всего. Райт полагал, что это вызвано его целеустремленностью: из самых загадочных парадигм он извлекал тот смысл, который хотел получить. Эта ограниченная самоуверенность означала только одно — что он был способен достичь фантастических успехов и подвержен катастрофическим провалам. Поскольку любое расследование представляло собой процесс накопления информации, он либо выигрывал (если его первоначальные впечатления оказывались верными), либо проигрывал, если ему не удавалось выбрать виновного из круга подозреваемых или если его первоначальный выбор преступника был неверным.

Райт работал с Гомером три года и уже успел привыкнуть к его методам; количество успехов Гомера несколько превышало количество неудач, и поэтому его репутация неуклонно улучшалась, что не могло не идти на пользу самому Райту.

— Тело увезли, сэр, — произнес он четким голосом, который, как он знал, нравился Гомеру. — Муж в соседнем доме, с ним Кларк. Судмедэксперты заканчивают обследование места, где было найдено тело.

— А мальчик?

— С дедушкой и бабушкой.

— А опрос соседей? Вы организовали его? — Это был нечестный вопрос. Райт не имел подобных полномочий, и Гомер это прекрасно знал — для него это было только поводом изобразить гнев по поводу того, что он и только он обладает навыками и мозгами для организации всестороннего расследования. — Не волнуйтесь, я это сделаю, — добавил он с едва заметным вздохом.

Райт предпочел не комментировать это заявление, тем паче, что Гомер уже перешел к другой теме.

— И никаких следов мозга миссис Мюир? — с легким сожалением осведомился он.

Повергнутый в изумление тем, что начальнику удается задавать столь немыслимые вопросы самым прозаическим тоном, Райт снова поймал себя на ощущении, что диабаз у него под ногами вот-вот будет расцвечен содержимым его желудка.

— Нет, сэр, — ответил он сквозь зубы, чувствуя, как у него сжимается горло.

Гомер нахмурился.

— И куда он мог его деть? — риторически осведомился он, словно разговор шел о спрятанной детской игрушке. — Что он с ним сделал?

— А мы уверены, что он действительно вынул мозг, сэр?

Гомер отреагировал на этот вопрос, изобразив на своем лице презрение. И Райт про себя отметил, что оно хорошо удается его начальнику.

— Конечно, Райт. Почитайте дело. Пендред всегда потрошит тела, удаляет внутренние органы и вынимает мозг.

Райт, читавший дела не чаще, чем учебники по высшей математике, но безусловно слышавший о деле Пендреда, оказался в затруднительном положении, что с ним происходило довольно часто. Гомер вел себя непривычно с. тех самых пор, как они получили вызов. За все годы работы со своим самовлюбленным и все же милым начальником он никогда не видел его в таком состоянии. Обычно любое убийство, с какой бы мерзостью ни приходилось сталкиваться, вызывало у Гомера прилив беспристрастного усердия и медицинского интереса, которые, естественно, окрашивались определенной долей отвращения, однако в данном случае все с самого начала шло не так. Как только Гомер услышал о состоянии найденного тела, он начал излучать — Райт вынужден был признать это — чувство удовлетворения. И по мере того как шло время, это удовлетворение только возрастало, а Райт, не понимавший, чем оно вызвано, и видевший перед собой лишь чудовищность происшедшего, все больше и больше терялся в догадках. «Как можно получать удовольствие от этого кошмара?» — спрашивал он себя снова и снова.

— Может, на этот раз он решил сделать исключение, сэр.

Гомер оторвал взгляд от дома и запущенного сада, в котором они стояли, резко развернулся и уставился на Райта с недоумевающим и даже отчаянным видом.

— Вы что, не слышали, что я сказал? — раздраженно осведомился он. — Пендред всегда извлекает мозг. И куда-нибудь его прячет. Это такая шутка.

И Райт уже не в первый раз подумал, а в своем ли уме Гомер и не является ли его состояние следствием помутнения рассудка.

— Но Пендред мертв, сэр, — не без внутреннего содрогания, осторожно заметил он.

Гомер совершил нечто немыслимое, доведя степень своего презрения до одиннадцати по десятибалльной шкале. Он уже открыл рот, и все его поведение свидетельствовало о том, что готовые сорваться с его языка слова будут более едкими, чем щелочь, но в этот момент в доме началось какое-то движение, и его внимание переключилось туда. В дверях появился совсем юный констебль в гражданской одежде, который со смесью возбуждения и сожаления сообщил:

— Мы нашли его, сэр.

И Гомер, позабыв о неподобающем замечании Райта и сложив на груди свои маленькие изящные ручки, поспешил внутрь. Райт не мог поклясться, но ему показалось, что он их удовлетворенно потирает.

— Идите и получите показания мужа, — бросил Гомер через плечо. — И спросите его о Пендреде.

Мартин Пендред всю жизнь прожил в одном и том же доме. Это был стандартный облупившийся маленький домик, который бесстыдно обступили соседи и которому оставались только беззвучные сетования. Он стоял на тихой улице, но эта тишина свидетельствовала об упадке и отчаянии. Люди не жили в этих домах, а прятались в них, выходя лишь украдкой.

С одной стороны от Мартина жил старик Уилмс, отчаянно гордившийся собственной независимостью и странным образом не замечавший своей несамостоятельности. Мартин прожил с ним рядом все свои сорок лет, и их отношения так и не улучшились. Когда Мартин появился на свет — через три минуты после брата, — Уилмс уже в течение двадцати лет был обитателем Бэтлдауна. Поэтому Мартин с детства помнил его старым и одиноким, словно тот был таким при зарождении мира и должен был остаться таким же при его конце.

Пендреды не ладили с Уилмсом с самого начала, особенно после того, как у них появились двойняшки, непрестанно оравшие в своей коляске. Из-за тонкости стен их исключительно нетерпимое отношение к миру должны были разделять все соседи, и если мистер и миссис Шарпи в доме справа его понимали, то об Уилмсе, живущем в своем замке слева, нельзя было сказать того же. Когда близнецы подросли и превратились в одинаковых мальчиков со странностями, они стали вести себя тише; однако теперь они компенсировали громкость голосов своей активностью. Даже гиперактивностью. Это была такая бескомпромиссная, непрестанная и маниакальная активность, которая довольно быстро довела их отца и мать до исступленных криков, так что создание шумового фона стало семейной традицией.

Впрочем, это никоим образом не влияло на мальчиков. Они делали то, что хотели. Их обуял всепоглощающий интерес к миру, не терпевший никаких препятствий и в то же время незаметный для стороннего наблюдателя, включая их родителей. Было очевидно только, что они чем-то серьезно поглощены. Братья то и дело перешептывались, и хотя они явно друг друга понимали, для всех остальных их разговоры оставались тайной. Они беседовали без слов, с помощью одних лишь монотонных звуков, с неизменным выражением лиц. Трудно было себе представить, как таким образом можно общаться, но тем не менее они общались.

Однажды, когда они играли в саду, Мартин забросил мяч через изгородь в сад Уилмса. Близнецам в то время было по четыре года, они находились в том возрасте, когда игры с мячом кажутся очень важными, возможно, важнее самой жизни; поэтому они с неизбежностью приняли решение проскользнуть в сад через заднюю калитку, и так же неизбежно были пойманы.

В свое время Уилмс служил в подразделении коммандос, но Пендреды об этом не знали. Он мог казаться старым и глупым — «несчастным старикашкой», по выражению Пендреда-старшего, работавшего автомехаником и имевшего собственное мнение по любому поводу, — но усвоенные Уилмсом навыки забыть было невозможно, и он если не с прежней легкостью, то с не меньшей эффективностью продолжал применять их на практике.

Его хватка была устрашающей благодаря неожиданности и силе; он вцепился в плечи мальчишек своими бледными костистыми пальцами, похожими на клешни краба, из которых им при всей их гибкости не удавалось выскользнуть, хотя они и боролись изо всех сил. Но и в этой ситуации, как заметил Уилмс, ни тот ни другой не проронил ни слова: все происходило в гробовой тишине, лишь усугублявшейся взглядами, которые они бросали друг на друга, общаясь на неком более глубоком, чуть ли не первобытном языке. Это выводило Уилмса из себя.

Один из мальчишек — Уилмс так и не выяснил, кто именно, — изогнул шею под каким-то немыслимым углом и укусил обидчика за руку маленькими острыми зубами, но Уилмс не разжал руку, а принялся трясти ребенка, пока тот его не отпустил. Затем он прижал его к земле коленом, не выпуская при этом другого. Уилмс был легким, но колено у него было острое, больно впивавшееся в грудь.

И снова ни один из мальчишек не произнес ни слова, хотя Уилмс чувствовал, что они как-то общаются друг с другом.

Уилмс подтянул стоявшего пацана к своему лицу. Он не знал, но именно Мартину он прошипел сквозь пергаментные губы и почерневшие редкие зубы: «Частная собственность».

От его дыхания разило, и он шипел, как змея.

— Частная собственность! — повторил он.

Мартин посмотрел ему в глаза. В его голове мелькали бессвязные мысли. Он видел желтизну, тучи, вздувшиеся вены и маленький свинарник, однако эти образы мелькали как трассирующие пули в темноте, не создавая общей картины. И он продолжал смотреть, не издавая ни звука.

— Если я еще раз вас здесь поймаю…

Уилмс довершил свою угрозу, сильно стиснув ему плечо. Затем он оттолкнул Мартина, и тот упал навзничь на редкую траву. После чего Уилмс перевел взгляд на его близнеца, прижатого к земле коленом. Он чуть ли не со скрипом приподнялся, дав тому глубоко вздохнуть.

— А что касается тебя. — Это было законченное предложение. — Я тебя запомню. Понял? Я тебя запомню, и если ты еще хоть раз войдешь в мой сад, я тебя убью. — Он посмотрел на след от укуса — продавленная кожа кровила ровным полукружием, оставленным зубами. — Это ты сделал. — Это было произнесено таким тоном, словно Мелькиор мог об этом забыть. — Ты понимаешь, что я могу тебя убить? Свернуть тебе шею.

Он уставился на малыша. Тот смотрел на него со смесью любопытства и неловкости во взгляде, однако испуга, который ожидал увидеть Уилмс, в его глазах не было. Секунд десять старик и мальчишка смотрели друг на друга, а затем Уилмс отшвырнул его к брату.

— Убирайтесь! — рявкнул он.

Братья обменялись взглядами и двинулись прочь. Уилмс посмотрел им вслед с чувством странной неудовлетворенности.

Ведь он вышел победителем?..

Сад Эшлифов был безупречно чистым и свидетельствовал о еженедельных многочасовых усилиях по приведению его в порядок. Интересно, о чем они думали, глядя сквозь шаткую изгородь на заросшие владения Мюиров, размышлял Райт. Что они испытывали? Презрение? Сочувствие? Или понимание?

Он позвонил в звонок, отметив, что и дом, в отличие от соседского, недавно выкрашен, а через окна виднеются симметрично повешенные занавески и соответствующая отделка комнат. Райт оглянулся на дом Мюиров, отмеченный печатью упадка, и ощутил пронзительное чувство родства с ним; возможно, он не был совершенен, но, по крайней мере, в его распаде было что-то человеческое и глубоко понятное. А в образе жизни Эшлифов присутствовало нечто отталкивающее. Во всяком случае, когда Райт смотрел на облупившуюся краску наличников и паутину, которая заволокла углы маленького крылечка у Мюиров, он ощущал некие параллели с собственной жизнью.

Дверь открыл констебль Фишер, симпатичный человек с довольно привлекательной наружностью, у которого был такой же шанс на повышение по службе, как у Райта на то, чтобы стать первым посланником человечества на Юпитере. Райт, видевший на своем веку уже не одну сотню молодых полицейских, относился к нему вполне лояльно: тот хотя бы не был расистом, головорезом или извращенцем.

По крайней мере, Райт так думал.

Дом был безупречно чист как снаружи, так и внутри. Он был столь же стерилен, сколь и бездушен, настолько же симметричен, насколько обезличен. Украшавшие стены фотографии детей и памятных событий, сувениры, привезенные с моря, и старомодный фарфор — все это свидетельствовало о долгой и, возможно, счастливой жизни, однако строгая регламентированность и стерильная чистота заставили умолкнуть и Райта, и Фишера. Оглядевшись по сторонам, Райт понял, что все это напоминает ему родительский дом и его собственное детство, однако расположение вещей, как в музее или сувенирной лавке, почему-то обесценивало эти воспоминания, и он задумался, зачем Эшлифам понадобилось создавать вокруг себя такой прямолинейный мир.

Фишер сообщил, что Дэвид Мюир сидит в гостиной, но прежде чем Райт успел войти туда, дверь в конце коридора открылась и он в первый и в последний раз увидел Эшлифов. Дверь открыл мистер Эшлиф — своей худой, чуть ли не скелетообразной кистью он держался за ручку, а его лицо выражало смесь жгучего любопытства и подозрительности; огромные, как луковицы, глаза скрывались за толстыми, слегка тонированными стеклами очков. В глубине кухни виднелась миссис Эшлиф, которая сидела за столом, немыслимо изогнув шею, покрытую таким количеством складок и морщин, что, казалось, она не может принадлежать человеческому существу.

Райт с улыбкой кивнул им, предпочтя не вступать в более близкое знакомство, и вошел в гостиную.

Елена вернулась из Парижа, чувствуя себя лучше, чем когда-либо в последний год. Несмотря на то что формально поездка была деловой и она пробыла во Франции всего четыре дня, перемена — перемена во всем, включая распорядок дня, меню, ритм существования жизни и, конечно же, самочувствие, — вернула ей надежду, оптимизм и интерес к жизни.

Она даже ни разу не вспомнила о вопросе, который мучил ее на протяжении последних девяти месяцев…

А потом, конечно же, с жестокостью, на которую способно только мироздание, все ее торжество обратилось в прах, стоило ей осознать это.

Джон.

И она тут же почувствовала, как снова погружается в месиво сомнений и вопросов, как благо забвения обращается в свою противоположность, а расслабленная душа снова скручивается в узлы обиды, подозрительности и разочарования.

Джон Айзенменгер.

Это имя стало значить для нее так много и вызывало в ней такую бурю чувств, словно само его существование жгло и иссушало ее, будто на нем лежало какое-то заклятие, будто сами буквы и их сочетания обладали какой-то колдовской силой.

Она распаковала вещи, налила себе кофе и вместе с кружкой отправилась в ванную, чтобы принять душ перед сном, печально размышляя о том, что ни струи горячей воды, ни мыло не в состоянии смыть с человека жизненный опыт, особенно опыт разочарования.

Неужели он действительно спал с Беверли Уортон?

За последние месяцы она задавала себе этот вопрос так часто, что слова утратили свой смысл и стали звучать как полная тарабарщина, так что приходилось прикладывать определенное усилие для того, чтобы они инициировали мыслительный процесс.

Впрочем, это не означало, что этот вопрос перестал вызывать боль и отчаяние. Она и подозревала, что так оно и было, и не могла в это поверить. Может, Беверли лгала?

Скорее всего.

Елене казалось, что после долгих лет одиночества, отсутствия тепла и полного отказа от чувственной жизни, обычной для большинства людей, ей наконец удалось найти человека, которому она могла доверять. Она считала Джона особенным, и то, что он оказался не таким, причиняло ей неожиданно сильную боль.

Она включила душ и начала раздеваться, бросая вещи в корзину для грязного белья, которая и без того была переполнена вещами, вынутыми из чемодана. Перед тем как забраться под душ, она поймала себя на том, что рассматривает в зеркале свое отражение, снова пытаясь проанализировать собственные чувства, то есть опять занимается бесконечным процессом, который все никак не может довести до конца, а потому и не в силах от него отказаться.

Она уже тысячу раз проигрывала в памяти разговор, состоявшийся девять месяцев назад между нею и Беверли Уортон, и всякий раз обнаруживала в словах последней новые смыслы и нюансы. Открыто она ничего не признала, но подтекст, казалось, был вырезан заглавными буквами.

Поэтому сначала Елена сочла это ложью, а потом…

Черт бы побрал эту суку!

Чувствовала бы она себя иначе, если бы он изменил ей (однажды она поймала себя на том, что использует слово «адюльтер», и это вызвало целый фейерверк размышлений о том, что под ним подразумевалось) не с Беверли Уортон, а с кем-нибудь другим? Наверняка. Она не сомневалась, что, если бы он переспал с любой другой, самой соблазнительной женщиной, это не причинило бы ей такой боли и таких страданий.

Не то чтобы ей удалось запросто от этого отмахнуться — ее родители привили ей моральные устои, которые мешали мириться со слабостями окружающих. И если бы Джон не был способен хранить ей верность, то и говорить было бы не о чем. Однако она знала, что, когда он совершил это преступление, между ними не существовало никаких обязательств — с ее стороны уж точно, и она подозревала, что и с его тоже. Следовательно, она не могла выдвигать против него обвинений.

А спросить его напрямую ей не хватало смелости. Это мучило ее не меньше самого факта его предательства, загоняя боль в глубины души и возводя между нею и Джоном барьеры недоверия.

Она вздохнула и решительно разорвала цепочку своих размышлений. Наконец ей удалось сосредоточить взгляд на собственном отражении, и она потерла лицо, ощущая под рукой грязь и жир, который постоянно вел с ней борьбу за власть.

Была ли она привлекательна?

Еще один неизменный вопрос, на который Елена не могла найти удовлетворительный ответ. Она никогда не использовала применительно к себе слово «красивая», но с годами диапазон возможных эпитетов еще больше сузился. «Очаровательная» и «сексуальная» уже не годились, и она неумолимо перемещалась в область «милой» и «симпатичной». Однако она с трудом находила объективные подтверждения этих реальных, но крайне субъективных взглядов. Ее глаза по-прежнему были большими и карими, скулы высокими, а кожа упругой и гладкой; губы сохраняли свою полноту, которая казалась ей вполне привлекательной. Что же касается морщин, то они были еще совсем незаметными, да и располагались в таких местах, что она не видела в них ничего угрожающего, — они даже придавали ей определенный шарм.

Так в чем же дело?

Ее взгляд скользнул с шеи на грудь, не самую любимую ею часть тела — она была слишком маленькой, как заявил ее бывший приятель, когда она обвинила его в чрезмерных требованиях, зато ее миниатюрные размеры гарантировали, что матушке-природе будет не за что зацепиться. Живот у нее по-прежнему был плоским, хотя бедра стали несколько шире, чем раньше. Для того чтобы оценить свои ноги, ей не требовалось зеркала, они всегда были лучшей частью ее тела — достаточно длинные и привлекательные. Она заметила, что в данный момент ее щиколотки слегка опухли, но путь был длинным, а погода в Париже стояла жаркая.

Она залезла под душ, закрыла глаза от жаркого влажного пара и тут же, как по команде, в ее мозгу снова замелькали вопросы.

Он спал с ней?

Неужто его половой член настолько подчинял себе его жизнь, что он ничего не мог с этим поделать? Неужто он, как на поводке, затащил его в ее постель? Эта дрянь была очень недурна — Елена не могла не признать этого, — но ничего завораживающего в ней не было. В ней не было ничего гипнотически непреодолимого, что могло бы извинить его поступок, заставить его лишиться сознания и прийти в себя лишь в посткоитальном объятии.

Значит, он знал, что делает, и, вероятно, надеялся на то, что ему удастся спать с ними обеими. Этот вывод звучал как приговор, за которым должна была последовать казнь. Без права смягчения и апелляций.

И, кипя от возмущения, Елена начала втирать пальцами шампунь в свои короткие густые волосы.

Они знали, а она продолжала оставаться в неведении. Этой суке, наверно, это нравилось, так же как ей доставило удовольствие приоткрыть свою тайну. «Да, кстати. Ты же знаешь Джона? Он ведь тебе, кажется, небезразличен? Ты считаешь его особенным и неповторимым? А может, он не такой уж неповторимый, как ты думаешь…»

Елена почувствовала, как вместе с потоками горячей воды ее затапливает чувство обиды, и принялась энергично тереть шею, плечи и грудь.

И именно в этот момент она нащупала уплотнение.

Райт делал это уже в двухсотый раз, и этот случай ничем не отличался от предшествующих ста девяноста девяти. Именно из-за этого повтора чувств, мыслей, фраз и обстоятельств он опасался, что не сможет на должном уровне разыграть предписанный ему сценарий. Он боялся оказаться заурядным актером в давно идущей пьесе, который лишь повторяет слова, воспроизводит жесты и пытается изображать чувства.

Он сидел в комнате вместе с Амандой Кларк, весьма мужеподобным констеблем среднего возраста, и Дэвидом Мюиром, вдовцом Дженни. Кларк сидела рядом с Мюиром, и Райт сразу заметил, что она глубоко потрясена — ее довольно грубые черты выражали такую скорбь, какой он никогда еще не видел на ее лице. Это больше, чем что-либо другое, вывело его из состояния подавленной и циничной усталости и дало возможность по-новому взглянуть на происходящее. Если даже Кларк испытывала такие чувства — а она была знакома с вопиющими картинами убийств не меньше, чем он, — значит, и он мог пробудить в себе сострадание и скорбь. В конце концов, Дэвид Мюир овдовел таким жутким образом, что уже одно это заслуживало несколько более глубоких чувств, чем отвращение.

Райт ощутил, как в нем просыпается сознание того, что произошло, — не только фактов, но всех физических, духовных и интеллектуальных последствий этого чудовищного поступка. Все это явилось Райту в каком-то акте откровения.

Дэвид Мюир плакал, и его покрасневшие глаза выглядели больными и воспаленными. Райт много раз видел, как люди реагируют на утрату близких. Он был свидетелем молчаливого, но непреклонного отрицания, искреннего и деланного приятия, холодной и бурной ярости и потрясения, от которого подкашивались ноги. Он видел сломленных и раздавленных людей и видел, как люди изображали потрясение, и тогда он сразу понимал, что имеет дело с убийцами.

Однако в поведении Дэвида Мюира не было ничего нарочитого. Узнав о смерти своей жены несколько часов назад, он пребывал в подавленном состоянии, пытаясь найти ответы на вопросы, на которые никто не мог ответить. Это было только началом, и он был обречен на то, чтобы возвращаться к этому снова и снова; однако в данный момент его погружение в бездну приостановилось и внутреннее смятение отступило.

— Мистер Мюир?

Он был невысоким хрупким мужчиной, а его бледность, возможно, объяснялась пережитым потрясением. Райт заметил, что его руки покрыты мозолями и ссадинами. На нем была форменная рубашка серого цвета с нашивками Британского совета.

Мюир не ответил. Выражение его лица свидетельствовало о том, что он погружен в глубокие размышления, челюсти его едва заметно двигались, словно единственная проблема заключалась в надоедливом хряще.

— Вы работаете в совете, мистер Мюир?

И снова никакой реакции. Брови Райта недоуменно поползли вверх, и он кинул взгляд на Кларк, после чего та осторожно прикоснулась к руке Дэвида Мюира.

— Мистер Мюир? Дэвид?

Тот наконец издал слабый стон, свидетельствовавший о том, что он вышел из задумчивости. Подняв голову, он посмотрел в квадратное, несколько пугающее лицо констебля, и на мгновение в его глазах появился проблеск надежды, тут же погасший при осознании реальности. Кларк кивком указала на Райта, и Мюир медленно, но покорно перевел на него взгляд.

— Мне надо задать вам несколько вопросов, мистер Мюир.

Райт начал формулировать первый вопрос, не дожидаясь, когда Мюир кивнет, — это являлось нарушением процедуры.

— Когда вы хватились своей жены?

Ответа не последовало. Кларк осторожно потрясла Мюира, который то погружался в пучину ужаса, то вновь всплывал на поверхность. Тот вздрогнул, ощутив ее прикосновение, и с расширенными от страха глазами уставился на ее руку, словно та была каким-то отдельным существом. Затем он медленно поднял голову и по безмолвной подсказке Кларк снова перевел взгляд на Райта, который уже начал сомневаться в том, что ему удастся чего-нибудь добиться от этого свидетеля.

— Мистер Мюир, я знаю, что вы пережили страшное потрясение, но мне надо задать вам несколько вопросов. Мы хотим поймать ублю… человека, который это совершил, но нам будет трудно это сделать, если мы не выясним все подробности того, что произошло вчера вечером.

Это был слишком длинный текст для Райта, однако он возымел действие. Дэвид Мюир закивал, сначала медленно, затем все быстрее, и в его глазах появилось что-то похожее на понимание.

— Когда вы впервые хватились своей жены, мистер Мюир?

Он не сразу ответил, но на этот раз было видно, что он пытается сосредоточиться.

— Она должна была прийти без двадцати десять. Она обычно заканчивала работу в девять. И ей надо было еще проехать на автобусе.

— Где она работала?

— Она была уборщицей, работала неполный день. В финансовой компании «Остертаг», в Сити.

Райт записал это своим неаккуратным почерком, который Гомер как-то сравнил со следами, оставляемыми обмакнутым в чернила обезглавленным тараканом.

— На каком автобусе она ездила?

— Кажется… сорок втором.

— А на какой остановке выходила?

Мюир махнул рукой, указывая за спину Райту:

— Дорога Пирамид.

Райт помолчал, делая соответствующую запись.

— Значит, вы ждали ее без двадцати — без четверти десять… но она не появилась.

Мюир покачал головой и, видя, что Райт молчит, поднял на него взгляд и добавил:

— В четверть одиннадцатого я позвонил в Остертаг, и когда мне сказали, что она ушла пораньше, я сразу понял…

Райт уже сотни раз слышал об этом предчувствии. О нем говорят все, когда речь идет о внезапной смерти: жены догадываются, мужья не сомневаются, родители безошибочно убеждены. Он сверился со своими записями.

— Согласно данным полицейского участка, вы позвонили туда лишь двадцать минут двенадцатого. — Райт вопросительно приподнял брови. — Чем вы занимались в течение этого часа, сэр?

Возможно, кто-то и расслышал бы в этом вопросе подтекст: «А не в это ли время вы ее и убили? Вам потребовался целый час, чтобы выпотрошить ее?» — но Дэвид Мюир понял лишь то, что было на поверхности, — хороший знак.

— Том проснулся, — простодушно ответил он. — Ему приснился плохой сон. В последнее время его часто мучат кошмары.

«И вы занимались им целый час?» — мелькнуло у Райта, но он произнес лишь:

— Наверно, действительно был неприятный сон.

Мюир посмотрел на него отсутствующим взглядом и пожал плечами. Райт решил не останавливаться на этом.

— А потом вы позвонили в участок.

— Они сказали, что ничего не могут сделать. — Это могло бы прозвучать как обвинение, хотя Мюир и не вкладывал такого смысла в свою фразу. Его горе еще не достигло фазы мести.

— Что вы сделали после этого?

На его лице появилось недоуменное выражение. Райт заметил, что Мюир очень бледен и слегка дрожит.

— Я обзвонил ее подруг. Я подумал, может, она с кем-нибудь встретилась и забыла о времени. Она любила поболтать, — договорил он, понизив голос до шепота.

— Но никто ее не видел?

Мюир покачал головой.

— Что вы сделали после этого?

— Пошел ее искать.

Райт так и думал.

— А как же Том? Что вы сделали с Томом?

И тут Райт впервые уловил нотки раскаяния в голосе Мюира:

— Я оставил его в постели. — Видя, что Райт не проявляет никакого сочувствия к данному обстоятельству, он, оправдываясь, добавил: — К этому моменту я уже начал серьезно волноваться. Дженни никто не видел, и она опаздывала на два часа. Надо было что-то делать.

Райт записал это, Кларк кинула взгляд на профиль Мюира, а тот опустил голову и уставился на свои сжатые кулаки.

— И куда вы пошли ее искать? — осведомился Райт.

Казалось, Мюир не понял этого вопроса, словно Райт внезапно перешел на один из малоизвестных диалектов суахили.

— Куда? — повторил он, глядя на выжидавшего Райта. Мюир нахмурился. — Сначала, кажется, я пошел на автобусную остановку, — наконец произнес он. — Я хотел пройти по ее обычному маршруту.

Райт помедлил, переваривая эту информацию.

— По ее обычному маршруту, — задумчиво повторил он. — Значит, вы знали, что с автобусной остановки она направилась домой?

Выражение, появившееся на лице Мюира, говорило само за себя. Он словно вдруг понял, где и почему находится, и Райт отметил, что его это всерьез испугало.

— Но я совсем не это имел в виду!

Райт посмотрел на него с бесстрастным видом.

— Я хотел сказать, что просто прошел по пути, которым она обычно ходит с автобусной остановки.

Райт наградил Мюира долгим взглядом, зная, что этот взгляд заставит его занервничать.

— Куда вы пошли потом?

— Походил вокруг, — пожав плечами, ответил Мюир.

— Вокруг? Где именно? Вы можете перечислить названия улиц?

Мюир вдруг огрызнулся, словно ему стал надоедать назойливый тон Райта:

— Я был вне себя от беспокойства! Было темно, мне было страшно. Я просто ходил туда-сюда по улицам, глядя по сторонам. Я не могу вам сказать, по каким именно, но думаю, я здесь все обошел.

— Как долго вы этим занимались? — осведомился Райт, пытаясь справиться с охватывавшим его волнением.

— Около полутора часов. Мне пришлось вернуться, потому что я начал беспокоиться о Томе. К тому же у меня возникла надежда на то, что мы с Дженни могли просто-напросто разминуться. Я подумал, что, может, она вернулась домой и теперь беспокоится обо мне. — Он помолчал и добавил шепотом: — Но ее там не было.

— Что было потом?

— Я лег, но заснуть не мог и бо́льшую часть ночи провел на кухне.

— А утром? — Они приближались к душераздирающей сцене, и Райт, понимая это, не сводил с Мюира глаз.

— Том проснулся около семи. Я ужасно боялся этого момента. Он сразу спросил, где мама.

— И что вы ответили? — спросила Кларк.

— Что ей надо было пойти на работу.

Но Райт не позволил ему отклоняться от темы.

— Что вы сделали потом?

— Я одел его и приготовил ему завтрак, гадая, что мне с ним делать. Мне надо было идти на работу.

И снова Райт подумал, что в этом Дэвиде есть что-то странное: идти на работу, когда у тебя пропала жена?

— Вы еще раз позвонили в участок, — произнес он.

Мюир кивнул:

— Я не знал, что делать. Но они повторили то же самое. Никто им ничего не сообщал, и они не могли ничего предпринять, поскольку с момента ее исчезновения не прошло двадцать четыре часа.

Райт вдруг почувствовал, что ему больше некуда двигаться.

— И вы нашли свою жену… — как можно мягче произнес он. — Когда это произошло?

Мюир, восстановивший все события предыдущего вечера, теперь подошел к самому страшному, и в его глазах отразился ужас.

— Мне надо было принести молоко, — хрипло, чуть ли ни с благоговейным ужасом, произнес он. — Я взял пустые бутылки… — По его лицу потекли слезы, и Кларк сжала ему руку. — Я поставил их, но одна упала и покатилась по дорожке, и я пошел за ней… — Мюир умолк, пытаясь сдержать слезы. Райт смотрел на него и в глубине души задавался вопросом — а не спектакль ли это? — Я увидел ее ногу, под изгородью…

Райт не спешил и позволил ему выдержать паузу. Мюир плакал, Кларк утешала его, а Райт терялся в догадках.

— Что он с ней сделал? — наконец выдавил из себя Мюир.

Это был вопрос, полный ужаса, заданный ребенком, боявшимся того, что скрывается в темноте. И Райт не знал, что ему ответить.

— Точно не знаю, — солгал он.

Повисла мимолетная и в то же время казавшаяся бесконечной пауза, но Мюир принял этот ответ.

— Там было так много крови, — жалобно и чуть ли ни с удивлением промолвил он, а когда присутствующие промолчали, добавил: — Я слышал, что ей перерезали горло.

Райт поймал на себе взгляд Кларк и уткнулся в свою записную книжку.

— A у вас и у вашей жены нет мобильных телефонов? — осведомился он, чтобы заполнить паузу.

Вдовец покачал головой:

— Мы не видели в них необходимости.

— Вы давно женаты?

— Три года. Почти четыре.

— А сколько Тому?

— Три.

Райт прилежно занес все эти сведения в свою записную книжку, скрывая тот факт, что они не представляют для него никакого интереса.

— Зачем? — спросил Мюир, глядя на макушку Райта, на то самое место, где в последнее время начала образовываться лысина.

Райт не понял, что Мюир имеет в виду, и Кларк переспросила:

— Зачем что?

— Зачем ее убили? — повернувшись к Кларк, повторил Мюир и вдруг, словно впервые догадавшись, добавил: — Ее изнасиловали?

Перед мысленным взором Райта промелькнули всевозможные виды мертвой Дженни Мюир. Одежда спереди была разорвана, и вокруг было столько крови, что Райту мало что удалось рассмотреть. Он хотел было убедить этого маленького и вконец потерянного человека, сидевшего перед ним, что уж об изнасиловании-то он может не волноваться, но Мюир не нуждался в лицемерных утешениях.

— Подробности будут известны только после вскрытия, — произнес он как можно мягче и, чтобы компенсировать неопределенность своего ответа, спросил: — Скажите, мистер Мюир, вы не знаете кого-нибудь, кто мог бы желать зла вашей жене?

Это был бессмысленный вопрос. Кто мог настолько воспылать ненавистью к уборщице и жене сотрудника совета, чтобы умертвить ее подобным образом?

Следующий вопрос Райта прозвучал так, словно он озвучивал собственные мысли:

— Она случайно не была знакома с Мартином Пендредом?

Мюир поднял голову, и Райту показалось, что в его глазах мелькнул какой-то отклик, который тут же угас.

— Не знаю, — покачал он головой.

Несмотря на возможную ошибочность своего впечатления, Райт решил развить эту тему.

— Вы уверены? Она не могла знать человека с таким именем до того, как познакомилась с вами?

— У нее не было настоящих приятелей до меня. — Он произнес это с гордостью, не заметив изумленного взгляда, который Кларк бросила на Райта.

— А чем она занималась перед тем, как вышла за вас замуж, мистер Мюир?

— Работала секретаршей.

— Она никогда не работала в Западной Королевской больнице?

Мюир этого не знал, и Райт счел необходимым это проверить, поэтому он спросил о ее девичьей фамилии.

— Педжет.

Райт уже начал было записывать это в записную книжку, как его вдруг осенило.

— Дженни Педжет? — переспросил он. Он мало что знал о деле Пендреда, но это имя стало притчей во языцех.

— Да, — подтвердил Мюир, услышав изумление в тоне собеседника. — А в чем дело?

Однако Райт, чувствуя, как его переполняет возбуждение, отделался лишь общими словами и откровенной ложью.

Когда Пендреды пошли в первый класс, их поведение стало не просто несносным, а патологическим. Их поступки стали настолько неадекватными, что руководство начальной школы вынуждено было пригласить психолога, который сначала поставил Мартину и Мелькиору диагноз «аутизм», а затем изменил его на тяжелую форму синдрома Аспергера, — изменение, которое скорее говорило о социомедицинских тенденциях, нежели отражало их реальное состояние.

Ни отец, ни мать Пендредов не придали этому особого значения. Несмотря на разъяснения, они не хотели мириться с мыслью, что их дети больны, и продолжали считать их просто «необычными»; понятие «болезнь» просто не укладывалось у них в голове. К тому же лекарств от этого не существовало, так какая разница, как назывались те причины, из-за которых Мартин и Мелькиор вели себя подобным образом?

Впрочем, как бы эта причина ни называлась, суть заключалась в том, что, несмотря на последующие годы обучения, восприятие их не улучшалось и они практически ничего не усваивали. Замкнутость мальчиков граничила с полным отчуждением, реакции их были непредсказуемы, их представления о мире оставались тайной, а лица выражали полную индифферентность.

Их академические успехи оставались чисто символическими.

Они вполне могли прожить свою жизнь и уйти, как и все остальные, в благословенное небытие, если бы им не повстречался на жизненном пути Гари Ормонд.

Кули сидел на кухне с таким видом, словно только что пережил приступ астмы. Выглядел он совсем плохо: лицо было бледным, его била дрожь, а дышал он так, словно ему не хватало воздуха, — казалось, он вот-вот лишится сознания. Когда в кухню вошел Гомер, Блументаль, склонившийся над Кули с заботливым видом, едва поднял голову.

— Где он? Где мозг? — В голосе Гомера определенно слышалось радостное предвкушение.

— Там, в сарае, — ответил Блументаль, не глядя на Гомера и продолжая заниматься Кули.

Внутри сарай выглядел именно так, как это представлял себе Гомер, за исключением одной мелочи. Среди затянутых паутиной банок со старой краской, сломанных игрушек, пустых картонных коробок и заржавевших садовых инструментов стоял небольшой холодильник. В сарае могли уместиться только двое, и незнакомой даме-судмедэксперту пришлось уступить Гомеру место. От нее исходил легкий аромат сирени, который так любила мать Гомера.

Внутри Молл делал снимки, которым позавидовал бы Сальвадор Дали. Дверца холодильника была открыта, свет внутри включен, и на полочке в дымке пара, томно окутывавшего обычные упаковки с продуктами, лежал человеческий мозг.

Гомер торжествующе улыбнулся, заглянув через плечо Молла, внутри которого что-то хрипело, шипело и булькало, словно в его упитанном теле скрывался гейзер, которому уже лет пять как следовало извергнуться. Эти звуки проявлялись столь бурно, что Гомер поинтересовался, все ли с ним в порядке.

Молл, имя которого давно было позабыто большинством его коллег (но, к счастью, не бухгалтерией), лишь слабо улыбнулся. Лицевые мышцы двигались слабо, словно подверглись внезапной атрофии.

— Все отлично, старший инспектор, все отлично, — ответил он бодрым голосом, ибо десятки тысяч картин убийств, кровопролитий, жестокости и насилия лишили его способности испытывать потрясение.

Гомер вернулся на кухню, на которой мало что изменилось, — похоже, Кули не стало лучше.

— Что с ним такое? — осведомился Гомер у Блументаля, который по-прежнему стоял, склонившись над юным констеблем. Блументаль был худым, высоким и походил на профессора. У него была козлиная бородка, и держал он себя с видом всеведения, но не всемогущества: «Мне все известно, но пользоваться своими знаниями я предоставляю болванам».

— У него приступ неконтролируемого страха.

Гомера постоянно окружали толпы некомпетентных людей, и он всегда был готов объявить об этом во всеуслышание.

— Черт побери! Да скажи ты ему, чтоб он взял себя в руки!

Блументаль, Кули и Гомер сидели в маленькой кухоньке, а мимо задней двери и выхода в коридор то и дело мелькали какие-то люди. Место не очень подходило для словесной схватки, но Блументаль уже был сыт Гомером по горло.

— Может, тебе, Гомер, и доставляет удовольствие весь этот ужас, а вот нам нет. Нам трудно держать себя в руках, а Кули — труднее всех. Он не работает еще и года и пока не привык к придурочным идиотам и их забавам. Он только что пережил потрясение, открыв холодильник и обнаружив там между мороженой фасолью и куриными наггетсами человеческий мозг. Думаю, ничего удивительного, что он чувствует легкое недомогание.

Гомер и Блументаль были давно знакомы, и их отношения были отмечены регулярными словесными перепалками и стычками, сопровождавшимися обоюдными колкостями разной степени резкости, что, как ни странно, не мешало им уважать друг друга. Гомер только хрюкнул — звук, который мало что означал бы, будь он издан свиньей, зато в устах Гомера говорил о том, что тот, так и быть, промолчит, хотя ему есть что сказать.

— Недомогание — это одно, но он выглядит так, словно его пора госпитализировать, — заметил он, кинув взгляд на Кули.

Блументаль вздохнул, отошел от Кули и вывел инспектора в коридор.

— Мой дорогой Гомер, — промолвил он, — вы никогда не отличались особой толерантностью, но сегодня вы просто невыносимы. Откуда эта нетерпимость?

Гомер был не из тех, кто любил откровенничать, и это иногда доводило Райта до бешенства, однако на этот раз он решил изменить себе:

— Точно такое же, да?

— Правда?

— Абсолютно идентично.

Разговор с Гомером напоминал Блументалю обращение Моисея к наиболее недостойным представителям избранного народа.

— О чем ты? — осведомился он.

— О деле Пендреда! Ты что, не заметил? Ты же не мог забыть!

Блументаль закатил глаза:

— Ну, о таком трудно забыть. Только умственно отсталый может стереть из памяти те ужасы, которые вытворял Мелькиор Пендред. И конечно же, я обратил внимание на сходство. Перерезанное горло, выпотрошенное тело, спрятанный мозг. И тем не менее это никого не приводит в особый восторг.

Однако Гомер уже думал о Беверли Уортон, не обращая внимания на своего собеседника.

Арнольд Кокс испытывал смешанные чувства в связи с выходом в отставку. Уже год с лишним, как он открыл новую страницу своей биографии (он решительно отказывался называть ее последней), однако рябь, вызываемая резкой сменой образа жизни, все еще не позволяла ему уверенно оценивать собственное настоящее и будущее. Эта неопределенность раздражала его и мешала осознать себя во времени и пространстве.

И вместе с тем он наслаждался обществом своей жены Пэм и впервые как следует выполнял свои обязанности, работая в саду и огороде (а Арнольд Кокс был строгим критиком во всех областях жизни). Он попытался было заняться гольфом и потерпел сокрушительный провал, однако это с самого начала было рискованным предприятием, продиктованным в основном отвагой, а следовательно, имевшим мало шансов на успех.

Он пытался убедить себя, что все упирается в смену точки отсчета, — но одно дело говорить, а другое действовать. На это было нужно время. Арнольд Кокс был апологетом терпения и методичности; вся его профессиональная жизнь определялась этим правилом, и он не собирался что-либо менять, выйдя на пенсию.

— Куда ты положил ключи от машины? — со сдержанным раздражением спросила жена.

Громада семейной жизни по-прежнему состояла для него из тысячи мелочей — еще один этап, который следовало преодолеть. Ключи были у него в кармане брюк, и Пэм забрала их, добродушно ворча.

— Куда ты собралась?

Она хотела доехать до супермаркета; он отказывался втягиваться в этот обычай — таскаться за женой по супермаркетам. Он слишком часто видел подобные сцены, еще когда работал, и они вызывали у него лишь чувство презрения.

— Надо купить продукты. Чтобы ты не умер здесь от голода, пока меня не будет.

— Ты же не в кругосветное путешествие отправляешься, а всего-навсего уезжаешь на несколько дней к сестре.

Она ответила лишь улыбкой.

— Я планировал начать ремонт в гостевой спальне, — заметил он.

Естественно, его заявление вызвало взрыв одобрения, как это принято у жен вышедших на пенсию мужчин.

Досуг существовал не для того, чтобы его заполнять бездельем или удовольствиями — он предполагал активную деятельность: садоводство было вполне приемлемо для этих целей, но ремонт — еще лучше. Она оставила его в гараже, предварительно предупредив, чтобы он не переутруждался: он привычно заверил ее в том, что не станет, и уткнулся в картонный ящик, где лежали инструменты.

— Это просто ангина, — заметил он вслед ее удалявшейся спине.

Отыскав ведра, губки, наждачную бумагу и мыло, он решил, что для начала будет достаточно.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда он наливал в ведро горячую воду. Это был его старый приятель по службе, также достигший пенсионного возраста, но все еще цеплявшийся за работу, что вызывало у Кокса восхищение, хотя он и понимал всю бесплодность его усилий.

Вести были безрадостные.

Когда Айзенменгер вечером вошел в помещение, где проводилось собрание сотрудников, он ощутил себя скотиной на торгах. В течение всего дня его новые коллеги отсутствовали по разным причинам — кто-то преподавал, кто-то проводил эксперименты, кто-то решал административные вопросы, кто-то занимался аудитом, — поэтому до своего прихода на ежемесячную встречу старшего медицинского персонала ему так и не удалось познакомиться ни с одним из них. Учитывая это обстоятельство, а также его пятиминутное опоздание, все повернулись к нему, когда он вошел. Выражения лиц варьировались от безразличия до любопытства, а на паре физиономий Айзенменгер различил явные признаки враждебности.

Единственным знакомым ему человеком была Алисон фон Герке, но даже ее лицо в течение нескольких мгновений выражало недовольство тем, что их прервали. Затем оно прояснилось, и она оторвала свои молочные железы от стола, к несомненному облегчению последнего.

— Джон! Входите-входите. Я вас представлю.

И он был представлен разношерстной компании, полное незнание которой мало чем могло облегчить его положение. Амр Шахин, Уилсон Милрой, Тревор Людвиг проявили формальную любезность и не более того; и лишь профессор Адам Пиринджер, присутствовавший несмотря на утренние жалобы Алисон фон Герке, улыбнулся и протянул ему руку, хотя Айзенменгер счел это проявлением его знаменитого обаяния, а не следствием искреннего удовольствия от знакомства с ним.

— Добро пожаловать, Джон. Садитесь вот сюда. Налейте себе кофе.

Тревор Людвиг, высокий скользкий тип с усами и коротко подстриженным седым ежиком, напоминавшим барсучью щетину, не сводил с Айзенменгера глаз. И лишь когда тот, налив себе кофе и заняв свое место, вполне умышленно встретился с ним глазами, тот опустил взгляд и, чтобы скрыть неловкость, спросил:

— Вы из судебно-медицинской экспертизы?

Голос у него был резкий и гнусавый.

— Нет, я больше там не работаю.

Шахин был невысокого роста и казался слишком хрупким, чтобы долго носить на носу свои очки в роговой оправе с толстыми стеклами. И словно для того, чтобы подтвердить это впечатление, он снял их и поинтересовался:

— Разве вы не были связаны с делом Экснер год тому назад?

Губы Айзенменгера передернулись.

— В каком-то смысле. Просто сейчас это не является моим основным местом работы.

Пиринджер расплылся в улыбке, которая, как подозревал Айзенменгер, была не только дежурной, но и бессмысленной.

— Я не сомневаюсь в том, что Джон — опытный гистопатолог, Амр. — Но почему-то это заявление оставило всех в убеждении, что это всего лишь аванс, который еще ждет своего подтверждения.

— Я всегда работал как гистопатолог. Это отражено в моем резюме, — лаконично пояснил Айзенменгер. — Гистопатология и судмедэкспертиза не являются взаимоисключающими дисциплинами, как вам, наверное, известно. — Он произнес это, обращаясь к Шахину, однако одновременно ему удалось заметить слабую улыбку, появившуюся на большом и довольно грубом лице Милроя. И никто больше не произнес ни слова о непреодолимых различиях между гистопатологией, то есть изучением образцов органов и тканей, изъятых по медицинским показаниям у живых людей, и судмедэкспертизой, имеющей дело с изучением уже умерших, особенно умерших при подозрительных обстоятельствах.

— Мы тут обсуждали расписание дежурств, — пояснила Алисон фон Герке.

Именно этого Айзенменгер и опасался. Он знал, что патологоанатомы, как правило, встречаются лишь для того, чтобы обсудить расписание дежурств, которое управляло их жизнями, а Западной Королевской больницы это, похоже, касалось в еще большей степени. Все подчинялось своему расписанию — гистологические исследования и цитологические анализы, вскрытия, срочные вызовы, ежедневное руководство (которым эффективно занимался доктор Пиринджер), педагогическая и научная деятельность. Айзенменгер чуть было не спросил, а не существует ли расписания расписаний, чтобы засвидетельствовать свое почтение Бертрану Расселу, но решил, что для подобной фривольности проработал на отделении еще слишком мало.

Через час Айзенменгер начал улавливать некоторые подводные течения, неизбежно существующие в таких отделениях; наиболее очевидными были военные действия, которые вел Милрой против всех; любые предложения он встречал возражениями, которые высказывались столь презрительным тоном, что вызывали у остальных не меньшую враждебность по отношению к нему самому. С особым пренебрежением он относился к Пиринджеру, каждое слово которого вызывало у него соответствующую реакцию: иногда он бубнил себе под нос что-то явно оскорбительное. Пиринджер относился к этому словесному артобстрелу с полным спокойствием, продолжая демонстрировать свое неколебимое обаяние. Айзенменгер поймал себя на том, что подобное присутствие духа вызывает у него восхищение и в то же время чем-то его тревожит. В самообладании Пиринджера было что-то противоестественное — оно могло быть вызвано или психическим заболеванием, или нездоровым подавлением собственных эмоций, а Айзенменгер по собственному опыту знал, что загнанный внутрь стресс приводит позднее к непредсказуемым реакциям.

После собрания, лучась улыбкой, к нему подошла фон Герке:

— Я понимаю, что вам все это показалось скучным, но подобные вещи надо решать. Ну, по крайней мере, вы со всеми познакомились. Я и не надеялась, что Адам успеет вернуться.

— Да нет, все нормально, — вежливо ответил Айзенменгер. — Поскольку мне предстоит провести здесь ближайшие три месяца, надо знать, кто, что и когда будет делать.

Алисон помрачнела.

— Три это как минимум, а может быть, и больше. Виктория все еще нездорова.

И снова это прозвучало полным диссонансом по отношению к его воспоминаниям. В медицинской школе Виктория производила впечатление жизнерадостного и бодрого человека, не подверженного стрессам.

— Был какой-то конкретный повод? — спросил он.

В эпоху повальных судебных разбирательств врачи стали новой мишенью адвокатов, вчинявших им иски о нанесении физического ущерба; Айзенменгер и сам пару раз оказывался в поле их зрения.

— Да нет. — Фон Герке удрученно покачала головой.

Кабинет Гомера был таким же маленьким, как и у остальных старших офицеров, однако царившая в нем чистота и отсутствие украшений делали его больше, так что некоторые посетители даже недоумевали, почему старший инспектор Гомер заслуживает большего пространства, чем суперинтендант. Все, что можно было убрать, было убрано в коробки, футляры или ящики картотек. Ручки и карандаши были расставлены в два стакана — ручки с колпачками отдельно, карандаши, отточенные до молекулярной остроты, — отдельно. Ровно в центре стола высилась одинокая стопка разлинованной бумаги. Единственной уступкой человечности являлась фотография на безупречно чистом подоконнике, на которой был изображен Гомер и старший констебль, поздравлявший его с захватом серийного насильника, что способствовало выработке позитивного отношения к правоохранительным органам. Какие-либо изображения членов семьи отсутствовали.

У Райта не было собственного кабинета, и ему приходилось обходиться столом в большой комнате, где располагались все остальные младшие чины департамента уголовного розыска столичной полиции. Впрочем, отсутствие пространства не помешало Райту создать на своем столе кавардак, которым можно было бы заполнить два таких кабинета, как у Гомера. Стол был завален стопками переполненных папок, обрывками бумаги, картонными упаковками, ручками, карандашами и газетами разного вида и давности, которые громоздились вокруг монитора и клавиатуры (системный блок был сослан на пол). Если Райту требовалось написать что-либо от руки, ему приходилось класть бумагу себе на колени, что делало его почерк еще неразборчивее и вызывало еще большее раздражение у его низкорослого начальника. Гомер неоднократно приказывал Райту ликвидировать беспорядок на столе, однако это никогда не вело к кардинальным переменам и сводилось лишь к временным и частичным улучшениям, вследствие которых небольшие участки мертвенно-бледной столешницы начинали получать солнечный свет.

Лишь во время проведения крупных расследований Райт большую часть времени проводил в кабинете Гомера, да и тогда его присутствие было строго регламентировано: он исполнял обязанности писца и тренажера, на котором Гомер отрабатывал все варианты своей версии. Естественно, что у Гомера всегда была своя версия с большой буквы «В», которая давала ему пищу для размышлений. Она возникала сразу же, ее долго разрабатывали, обдумывали, а потом она нередко рассыпалась, и на ее место с захватывающей дух скоростью приходила другая.

Райт давно уже понял, что жизнь с Гомером — это все равно что езда на скоростном поезде, машинист которого страдает циститом.

Как и просил Гомер, он вытащил все старые папки по делу Мелькиора Пендреда и теперь делал из них подробные выписки на колене, так как его стол оказался заваленным еще больше, чем всегда. Теперь до Райта дошло, почему Гомер пришел в такое возбуждение, хотя им и предстояло еще разрешить немало проблем. Он сидел в кабинете Гомера, расставив пластиковые ящики с папками вдоль его стола.

— Ну? Мы ничего не упустили? — осведомился Гомер.

Райт не сразу сообразил, искренне он спрашивает или просто провоцирует, поэтому предпочел ничего не отвечать и ощутил легкое облегчение, когда Гомер продолжил:

— Я ведь не ошибся? Это убийство точно такое же, как те?

Райт сидел перед столом Гомера, крепко держа записи обеими руками. По участку давно ходила шутка, что, когда Гомер сидит за столом, ноги у него не достают до пола, однако это не соответствовало действительности, и Райт со своего места теперь видел, что кончиками пальцев он до него достает.

— Похоже на то, сэр.

Райт никогда не читал Ивлина Во, но если бы прочитал, то наверняка смог бы оценить его юмор, ибо его немногословная фраза предполагала полное согласие, хотя на самом деле он был согласен лишь отчасти. Гомер, впрочем, редко слушал Райта и никогда не вникал в его слова.

— Похоже? Да они идентичны, не говоря уже о жертве. Дженни Мюир, в девичестве Педжет. Шлюха на полставки и алиби Мартина на пятое убийство.

— Но зачем потребовалось ее убивать? Обычно он убивал только тех, на кого держал зло.

Услышав эту ересь, Гомер чуть не взорвался.

— Откуда я могу это знать на нынешней стадии расследования?! Может, она попыталась его шантажировать, угрожая раскрыть лже-алиби. — Он помолчал. — Да, кстати, это надо проверить.

И Гомер расслабился, приняв удовлетворенную позу, колыхаясь на волнах самодовольства.

— Проблема только в том — брать нам Пендреда сейчас или дождаться вскрытия.

Райт бросил взгляд на свои записи.

— Вот разве что несколько деталей, сэр, — наконец осмелился произнести он приблизительно с таким же видом, с каким Флетчер Кристиан обращался к своему капитану.

Гомеру потребовалось почти пять секунд на то, чтобы осознать сказанное.

— Ну? Что ты имеешь в виду?

— В нашем случае методика действий несколько отличается, не так ли?

— О чем ты? — Даже капитан Блай не смог бы изобразить большее изумление.

— Миссис Мюир убили в двухстах метрах от дома и лишь потом туда отнесли, — пояснил Райт. К огромной луже еще не свернувшейся крови их отвел мужчина, прогуливавшийся со своей собакой; так что им оставалось только надеяться на то, что собака, энергично поглощавшая периферические сгустки крови, не полностью затоптала следы. От этого места к дому Мюиров вел довольно отчетливый кровавый след. — Во всех остальных случаях жертву потрошили прямо на месте.

Судя по всему, Райт был очень горд тем, что заметил это, однако это чувство осталось втуне.

— Вряд ли это составляет такую уж существенную разницу, — с презрительной миной заметил Гомер. — Вряд ли это опровергает мою посылку. — В действительности сам он не обратил на это внимания, и его это немного встревожило; однако внутренний гироскоп Гомера был устроен таким счастливым образом, что он тут же восстанавливал равновесие. — Не забудь — при третьем убийстве патологоанатом установил, что убийцей было использовано другое оружие. С более коротким лезвием. И я что-то не припомню, чтобы Кокс утверждал, что надо искать другого убийцу.

Райт не стал возражать, как он это делал всегда, и Гомер вернулся к собственным мыслям.

— Мы уже установили слежку за Пендредом? — Ему было свойственно задавать один и тот же вопрос по несколько раз, словно он страдал неизлечимой неврастенией. Райт заверил его, что за Пендредом постоянно наблюдают четыре офицера. Последовала пауза, и Райт, словно его нервная система подверглась атаке неприятельских сил, поймал себя на том, что его мучит еще одно сомнение.

— А вы не думаете, что к этому может иметь какое-то отношение ее муж?

Вероятно, у капитана Блая было точно такое же выражение лица, когда мистер Кристиан бросил его на произвол судьбы, хотя вряд ли он обладал такими актерскими способностями.

— Муж? — изумился Гомер, и его интонация взлетела вверх со скоростью стрижа. — Муж?! Что ты такое говоришь?

Райт вздохнул. Он уже привык к подобным взрывам. Они происходили регулярно.

— Просто когда я беседовал с Дэвидом Мюиром, мне показалось, что он не во всем откровенен. В некоторых местах его рассказ выглядел не слишком правдоподобным.

Гомер наградил его непроницаемым взглядом, за которым могли скрываться как дебильность, так и гигантский интеллект.

— Где отчет? — помолчав, осведомился он.

Естественно, Райт не успел его составить, и, более того, он подозревал, что Гомеру это прекрасно известно; поэтому он лишь удрученно покачал головой, готовясь к неизбежному.

— Ну так идите пишите его, Райт. Вы знаете правила. Незамедлительно сдайте мне отчет, иначе мы ни в чем не сможем разобраться.

Вероятно, Гомер полагал, что ему удалось нанести решающий удар по недисциплинированности Райта, однако в этот момент в его кабинет вошел старший суперинтендант Колл, помешавший ему закрепить свой успех.

Колл был человеком нормального роста и телосложения, но затем природа, вероятно устав от усредненности, решила пренебречь осторожностью и наградила его выдающимися ушами, глазами, расположенными на разном уровне, и носом, который казался бесконечным, как проповедь старого викария. Назвать его уродом значило бы оскорбить всех уродов мира. Точно так же его нельзя было назвать вспыльчивым, потому что это создало бы превратное впечатление — он был придирчивым и злобным до остервенения.

— Вы это видели? — обратился он к Гомеру, размахивая какой-то газетой. На Райта он обратил такое же внимание, как если бы тот был легким весенним ветерком.

Странно, но из всех детективов, работавших в участке, Гомер умел оказывать на Колла самое умиротворяющее действие. Хотя он и не был совершенно невосприимчив к его тирадам и вспышкам раздражения, но переносил их лучше других и умел укрощать. Между ними существовало какое-то родство, способствовавшее этому волшебному преображению, природа которого оставалась неясной.

Гомер взял газету и прочитал заголовок: «Потрошитель наносит новый удар!» Ниже следовало подробное описание убийства, указывалось на его сходство с предшествующими и на полную некомпетентность полиции.

— Меня это не удивляет, сэр.

Колл глубоко вдохнул, чтобы обрушиться с градом брани, но Гомер опередил его:

— Не прошло и часа, как место преступления было наводнено репортерами. Мы пытались приглушить страсти, но убийство настолько чудовищное, что нам ничего не удалось сделать. Собачник, соседи, муж — любой из них мог проговориться.

— Но связь с предыдущими убийствами! Откуда они это взяли?

Гомер пожал плечами. Он предполагал, что, возможно, пресса воспользовалась каким-то источником в полиции, но решил не доводить Колла до исступления.

— Мы теряем контроль над происходящим, Гомер, и мне это не нравится, — заявил Колл. — Никто не должен упоминать о деле Пендреда, пока мы не выясним, имеет он отношение к этому убийству или нет.

— Имеет, сэр. Безусловно, имеет. Обстоятельства убийства абсолютно идентичны. — И Гомер строго посмотрел на Райта, который, не будучи склонным к самоубийству, предусмотрительно промолчал.

Колл сел, позволив тем самым сделать то же Гомеру. Райт остался стоять.

— Значит, вы были правы. Относительно Мелькиора.

При этом признании собственного превосходства Гомер любезно улыбнулся:

— Боюсь, что так, сэр.

— Мне звонил Кокс. Он уже тоже все знает.

— Правда?

— Да. Похоже, он встревожен. И я не смог его обнадежить.

— Понимаю, сэр.

Колл погрустнел: они с Коксом довольно долго работали вместе в одном звании.

— Ему не позавидуешь, если вся эта вонь выплывет наружу, — вздохнул он. — Хорошо еще, что он успел выйти в отставку.

— Да, сэр.

Колл сосредоточенно нахмурился.

— А как звали офицера, занимавшегося расследованием? Она ведь, кажется, сделала себе имя на этом деле?

— Уортон, сэр. Беверли Уортон.

— Уортон? — вскинул брови Колл. — Так это была она? Это ведь она завалила дело Экснер?

Гомер попытался изобразить задумчивость.

— Кажется, да, сэр.

— Что ж, тогда ее карьера закончена. — Колл встал. — А как насчет Мартина Пендреда? — осведомился он, возвращаясь к более насущным проблемам.

— Мы следим за ним в ожидании результатов вскрытия — если вдруг они принесут какие-нибудь неожиданности.

— Я бы арестовал его безотлагательно. Меньше всего нам нужно сейчас, чтобы до него добрался какой-нибудь писака, который заплатит ему сто тысяч за эксклюзивный материал.

Колл вышел, не закрыв за собой дверь, а Гомер повернулся к Райту:

— Ты все слышал, Райт. Берите Пендреда.

Райт вышел из кабинета, оставив старшего инспектора в самом благостном расположении духа.

Гари Ормонд был бандитом. Это определение было исчерпывающим и не требовало дополнительной конкретизации. Гари был символом бандитизма. Он сделал это своей профессией и в отличие от большинства современных недовольных и бесцельно мечущихся юнцов рано выбрал свой жизненный путь, усвоив навыки насилия еще до того, как научился читать. В последующие годы его натура окончательно сформировалась под влиянием характерных занятий — грабежей, воровства, шантажа и насилия, которые он совершал в характерных местах — в частных домах, в пабах, на стадионах, в различных учреждениях. Именно благодаря последнему месту он и познакомился с Пендредами.

Нормальная работа близнецам не грозила. К несчастью, слабоумие, сопутствовавшее их заболеванию, проявлялось у них недостаточно выражение, а потому никто не мог понять, что с ними делать. Не то чтобы они были неразумны, однако полное отсутствие коммуникабельности приводило к тому, что Пендреды не могли успешно выполнять бо́льшую часть профессиональных обязанностей. Поэтому то, что в конце концов они оказались на скотобойне, было в известной мере предопределено.

Именно там и проводил свою жизнь Гари Ормонд.

Он считался царем этой конкретной горы. Он не обладал особой властью за исключением той, которую давало ему устрашение окружающих, однако скотобойня — это такое шумное и оживленное место, изобилующее щелями и закоулками, где никакие официальные лица властвовать не могут. У Гари были помощники и хорошо налаженная методика воровства, которую он всячески охранял. Те, кто не участвовал в этом, должны были держать язык за зубами; поэтому Ормонд разделил всех на две группы — на тех, кто был задействован в его операциях, и на всех остальных.

Ормонд не понимал Пендредов. Реакции у них были противоестественными, а выражения лиц не отражали тех чувств, на которые он рассчитывал, — иными словами их лица не выражали ничего. Они были высокими и крепкими парнями, вполне способными на насилие, однако их реакции противоречили его ожиданиями, ибо они вообще ни на что не реагировали. Поэтому прошло три недели с момента их поступления на скотобойню, прежде чем он решил обсудить с ними их место в этом мире.

Это был один из самых оживленных дней на скотобойне. Она была затоплена целой симфонией звуков: на фоне отдаленных и тем не менее вполне узнаваемых отчаянных криков животных в более высоких регистрах хаотически развивался целый ряд мелодических тем — грохот створок ворот, шум воды, грубый хохот и человеческие голоса. И все это сопровождалось характерной смесью запахов свежей и подсыхавшей крови, дезинфекции и жженой костяной пыли, которые придавали этой разновидности ада объем и неповторимость. Плач по невинно убиенным и вульгарное улюлюканье составляли непрерывный и неизменный саундтрек к работе скотобойни.

Мартин Пендред в застегнутой белой куртке, с ярко-красными резиновыми перчатками на руках, в белой кепке, белых высоких сапогах и с лицом, забрызганным кровью, собирался воспользоваться своим законным двадцатиминутным перерывом. Он уже снял свой длинный прорезиненный передник, усеянный каплями крови с редкими вкраплениями жира и ошметков мяса, и повесил его на крюк. Для того чтобы выйти на улицу, надо было пройти между двумя огромными холодильными камерами по длинному темному коридору, в котором даже летом было холодно. Освещен он был плохо, хотя на стенах отчетливо виднелись следы свежей и старой крови.

Навстречу ему двигался Ормонд в сопровождении высокого худого юнца по имени Эскин; вид Эскина свидетельствовал о его крайне ограниченных мыслительных способностях, и это был тот редкий случай, когда первое впечатление соответствует действительности. Живи он в другую эпоху, он стал бы пушечным мясом или претерпел соответствующую операцию для более успешного занятия попрошайничеством. Однако тот факт, что он родился в конце двадцатого столетия, позволил ему избежать этой социально полезной участи и заставил заняться тем, чем занимались все, подобные ему, — а именно бездумным и жестоким насилием.

— С дороги! — скомандовал он, выглядывая из-за плеча своего босса, ибо коридор был настолько узок, что в нем не могли разминуться двое без того, чтобы кто-нибудь не встал боком к стенке. Услышал это Мартин или нет — неизвестно, по крайней мере он ничем не показал этого. Он даже не посмотрел на Ормонда, что, с точки зрения последнего, было вопиющим оскорблением. Вместо этого Мартин остановился и уставился на видневшуюся впереди дверь.

Ормонд также был вынужден остановиться — и эта перемена правил игры отнюдь не улучшила его настроения. И тогда он решил воспользоваться этой возможностью для демонстрации свода Правил, в соответствии с которыми должны были себя вести все окружавшие его люди. Правила включали в себя почтительное отношение к Ормонду, оказание помощи в осуществлении его воровского траффика и готовность в случае необходимости предоставить ему алиби. На взгляд Ормонда, ни Мартин, ни его брат недостаточно хорошо им соответствовали.

Он протянул руку, схватил Мартина за горло и сильно ударил его коленом в промежность. И тут Мартин сделал две вещи, которые еще больше вывели Ормонда из себя: во-первых, он не застонал, а во-вторых, выражение его лица ни на йоту не изменилось. Хорошо еще, что он упал на пол.

Окончательно выведенный из себя Ормонд склонился над Мартином, который стоял на четвереньках и дышал несколько чаще обычного. Таким образом они с Эскином теперь перекрывали для него оба пути отступления.

— Так, — удовлетворенно произнес Ормонд. — Думаю, пора поговорить о Правилах.

Тут Мартин попытался встать. В этой попытке было что-то бунтарское, свидетельствовавшее о нежелании подчиняться. Однако Ормонд сделал из нее лишь один вывод — что он ударил недостаточно сильно. И он вместе с Эскином, по-собачьи исполнявшим уготованную ему роль, принялся исправлять эту оплошность. Их методика предполагала использование сапог с коваными носками, а также удары головой Мартина о стену, что добавляло ей новые кровавые пятна.

Именно в этот момент в коридоре появился Мелькиор, также направлявшийся на перерыв. Он остановился в открытых дверях с таким же выражением лица, как у брата. Ормонд стоял спиной к Мелькиору; он слышал, как открылась дверь, но не сомневался, что, кто бы это ни был, он послушно ее закроет и уйдет, позабыв о том, что видел. А Эскин был настолько увлечен происходящим, что ему было не до того, чтобы смотреть, кому там вздумалось войти.

Мелькиору потребовалось несколько секунд, чтобы идентифицировать объект их внимания. Когда же ему удалось это сделать, он с прежним выражением лица попятился и закрыл дверь.

Ормонд, чувствуя, что достиг своей цели, остановился и приказал сделать то же самое Эскину, который, войдя в раж, готов был лупить Мартина до тех пор, пока тот не превратится в клубничный джем с хрустящей начинкой.

— Ну… — прошептал Ормонд, склоняясь к окровавленному уху Мартина. — Надеюсь, ты понял. У нас здесь есть Правила. Правила, которым тебе придется подчиняться.

Сзади снова открылась дверь, но Ормонд не сомневался в том, что она так же снова закроется.

Однако его уверенность не оправдалась. Дверь действительно закрылась, но звука поспешно удалявшихся шагов не послышалось. Вместо этого посторонний быстро преодолел несколько метров, отделявших его от Ормонда. К тому моменту, когда Ормонд начал поворачивать голову, трио уже превратилось в квартет.

Кто-то схватил его за длинные жесткие волосы и рванул вверх с такой силой, что он невольно был вынужден приподняться. Прежде чем он успел сориентироваться, голову его оттянули назад, к горлу приставили нож, а справа до него донесся тихий, как выдох, голос. Он произносил слова медленно и неуверенно, словно говорил на иностранном языке: «Отпусти моего брата».

Ормонд поводил глазами направо и налево, пытаясь выяснить, нельзя ли как-нибудь исправить положение, однако острие ножа впивалось в его горло все глубже. На скотобойне не держали тупых ножей, равно как и работников с острым умом.

— Отойди, — приказал он Эскину.

Он произнес это слово сквозь зубы, не шевеля губами и языком, чтобы лезвие ножа не врезалось в горло. Эскин с жадностью смотрел на Мелькиора, словно у него был план, как развернуть ситуацию в свою пользу и освободить Ормонда, однако он покорно выполнил приказ.

Мартин неуверенно поднялся с залитого кровью пола. Его лицо уже начало опухать и синеть под кровавой маской. Может, кто-нибудь и воспользовался бы случаем, чтобы отомстить, но только не Мартин. Он неотрывно смотрел на Мелькиора, хотя ни тот ни другой не проронили ни слова. Затем он повернулся и, миновав Эскина, двинулся к выходу, вероятно, все за той же чашкой чая, за которой он шел изначально.

Мелькиор снова что-то зашептал Ормонду в ухо, и опять его слова прозвучали как неведомый миру сиротский щебет: «Эскин — уйти».

Ормонд заколебался, но острие ножа еще глубже врезалось в его кожу.

— Сгинь, — прошипел он, обращаясь к своему подпевале.

И Эскин неохотно удалился.

Теперь они остались одни, но Мелькиор не спешил. Совершенно не думая о том, что их могут прервать, Мелькиор с бесстрастным видом выждал три минуты; и если Мартину это время показалось долгим, то для Ормонда оно было бесконечным. Темный мрачный коридор с измазанными кровью стенами и тусклым освещением напоминал ему какую-то усыпальницу, но он молчал и, застыв, ожидал решения Мелькиора.

Мелькиор разрешил ситуацию, не говоря ни слова: с мясницкой точностью он провел ножом по горлу Ормонда, разрезав кожу, но не повредив горла. Это было больно, но не смертельно.

И лишь в самом конце Мелькиор чуть нажал на лезвие, так что оно задело яремную вену. Кровь хлынула фонтаном, но умереть от этой раны Ормонд не мог.

Обмочившись от страха и хватая ртом воздух, Ормонд повалился на пол.

А Мелькиор отправился на перерыв.

Эта вечность, проведенная в полной тишине с неведомой и неукротимой силой, возымела свое действие — Ормонд никогда никому не рассказывал о том, как легко он стал жертвой чужого скорого суда, и уж тем паче он не пытался больше учить Пендредов Правилам.

Мартин Пендред был арестован в половине девятого вечера. Этот арест не сопровождался демонстрацией высот дедуктивного метода и не являлся результатом мастерски проведенной полицейской операции. Он всего лишь стал следствием длительного бодрствования четырех офицеров, наблюдавших за передней и задней дверью дома Пендреда, ибо, когда они подошли к нему, он не только не попытался от них убежать, но даже не выказал удивления. Когда его окликнули, он просто обернулся с таким же невозмутимым выражением лица, как всегда. А когда его повели к машине, он шел с таким видом, словно отправлялся на прогулку с друзьями.

— В чем дело?

Питеру принадлежал большой обособленный участок на краю оленьего заповедника. Его дом источал комфорт и был покрыт позолотой изящества. В конце большого сада высилась дубовая роща, спускавшаяся к ручью, который был границей владений. Окна трех из шести спален под разными углами выходили на луг, а остальные на сад, сквозь который шла гравиевая дорожка. Отдаленный звук машин, долетавший до слуха Беверли, был различим ровно настолько, чтобы напоминать ей о высокомерии исполнительных органов.

Они сидели в столовой. Французские окна были распахнуты, и в комнату вместе с сумеречным светом втекал аромат свежескошенной травы.

— Телефон.

Питер улыбнулся. У него был большой добродушный рот, и, когда он улыбался, улыбка охватывала все его лицо, придавая и без того лучившимся юмором глазам непреодолимую притягательность.

— Я догадался, Беверли. — Он никогда не пользовался ее сокращенным именем — казалось бы, это должно было создавать между ними холодную отчужденность, однако вызывало в душе Беверли только теплые чувства. — Плохие новости?

Она вздохнула. Они пили вино, сидя за большим стеклянным столом, отражавшим свет, который лился из-под хрустальных подвесок люстры.

— Ты помнишь дело Пендреда?

Он кивнул:

— Конечно. Дело Потрошителя?

— Это было мое первое крупное дело, — рассмеялась Беверли. — Да что там крупное — крупнейшее! Ничего даже рядом не стояло.

— Да. У него еще было какое-то смешное имя.

— Мелькиор. Мелькиор Пендред.

— Какой-то псих.

— Пограничный аутизм. Ярко выраженный синдром Аспергера, — проговорила Беверли, дословно цитируя стенографический отчет. — На самом деле у него были нарушения восприятия. Они оба страдали этим — и Мелькиор, и его брат-близнец Мартин. Они воспринимали мир не так, как все остальные.

Питер подлил ей вина.

— Так в чем дело?

— Ну, как ты сам заметил, Мелькиор благодаря газетчикам получил прозвище Потрошитель, и вполне заслуженно. Он работал техником в морге, а у всех жертв было перерезано горло, после чего из них вынимались все внутренние органы. Это должен был делать человек, обладающий профессиональными навыками, поскольку потом он зашивал тела. Кроме этого, он извлекал мозг, причем делал это настолько профессионально, что догадаться об этом было невозможно. Затем он прятал внутренности и мозг где-нибудь поблизости, словно играя в какую-то чудовищную игру под названием «Найди органы». Иногда на то, чтобы их обнаружить, у нас уходило по несколько часов.

— А сколько всего было убийств? Четыре?

— Пять. И все жертвы чем-то досадили или Мелькиору, или Мартину — как правило, Мелькиору. Совершить первые четыре убийства мог как Мелькиор, так и Мартин, и только в пятом случае у Мартина было алиби.

— То есть?

— Ему предоставила алиби его подружка Дженни Педжет.

— Но ты же говоришь, что убийца обладал навыками патологоанатома. Если этими навыками владел Мелькиор…

Беверли покачала головой:

— Они оба ими владели, так как работали в морге Западной Королевской больницы.

Питер не занимался уголовными делами, однако его отличал острый интерес к подробностям, причинам и следствиям.

— Не хочу показаться грубым, Беверли, но, по-моему, установить личность убийцы было не так уж трудно. Ты сама сказала, что убийца обладал навыками посмертного вскрытия. Подобных людей не так уж много.

— Ты будешь удивлен, — вздохнула она, подливая себе вина. — Я тогда была сержантом, и меня только что перевели в департамент уголовного розыска. Я работала со старшим инспектором Коксом — он был очень милым и интеллигентным полицейским. Все говорили, что он является представителем «старой школы», а это означало, что, нанеся удар в спину, он говорил «извините», но это было не самое худшее. Он защищал меня, учил и помогал выбираться из трудных положений. Он был методичен до умопомрачения, но им нельзя было не восхищаться. Он заставил меня составить список всех, кто мог подозреваться в этом преступлении. Он заставил меня составить список всех поставщиков хирургических инструментов, а затем проверить, не заказывал ли им в последнее время кто-нибудь чего-то необычного. Он сам проверил все больницы в радиусе ста миль и составил списки как работавшего в то время, так и уволенного персонала, имевшего какое-либо отношение к вскрытиям. Кроме этого, он собрал всевозможные сведения о жертвах — кем они были, с кем были знакомы, с кем конфликтовали, кто испытывал неприязнь к ним. — Беверли сделала паузу и посмотрела на Питера, и тот снова поддался очарованию ее глаз и плавного изгиба губ. — Мы считали, что нам сразу повезло. Чарли Меррик. Он был предпринимателем, у него имелось свое дело, и он неплохо зарабатывал, обирая своих клиентов. Все как обычно — брал деньги за дорогой гроб, а выдавал какое-нибудь фанерное чудовище, вздувал цены, требовал доплату за «санитарную обработку» тела, а сам всего лишь присыпал его тальком и подкрашивал ему губы.

— Неужто они все занимаются такими вещами?

— Да нет, — улыбнулась Беверли. Он удивленно приподнял брови, но ничего не сказал, и она продолжила: — Как бы там ни было, Чарли Меррик казался подходящей кандидатурой. Он работал лаборантом в морге, но вскоре был уволен за то, что напал на одного из санитаров с ножом и попытался перерезать ему горло, и это лишь подытожило все конфликты и скандалы, из которых состояла его жизнь. Он вел себя как загнанный хорек. В конце концов он организовал похоронное бюро, заставив свою жену завещать ему небольшое наследство. Однако к этому времени он уже был законченным алкоголиком, и все доходы получала она.

Первой жертвой Потрошителя стал бывший коллега Меррика, с которым тот пил в одном и том же пабе. Психолог заявил, что его психологические особенности соответствуют особенностям Потрошителя, не говоря уж о том, что он обладал необходимыми навыками. После того как было совершено третье убийство, мы решили арестовать его и начать допрашивать. К несчастью, не прошло и полутора суток, как было совершено четвертое убийство, абсолютно идентичное трем предыдущим, а так называемый преступник сидел за решеткой.

— И вы его отпустили.

Беверли вздохнула и допила вино. В девять их ждали на вечеринке, и им уже следовало поторапливаться, но, похоже, Питера это не беспокоило, хотя Беверли знала, что он хочет там появиться. Она была тронута тем, что он ставит ее проблемы выше собственных политических амбиций.

— В результате мы оказались в идиотском положении, которое лишь усугубил Уильям Гомер.

Питер слушал ее с таким вниманием, словно собирался использовать это в своей дальнейшей работе.

— А это кто? — осведомился он.

— Мой коллега, тогда он тоже был в чине сержанта. У него с самого начала был собственный взгляд на дело. Более того, он занимался собственным расследованием в рамках официального следствия.

— Это должно было сделать его всеобщим любимцем.

— Вот именно. Они с Коксом чуть не перегрызли друг другу глотки. Тем более что Гомер с самого начала утверждал, что это не Меррик, и делал все возможное, чтобы донести это до всех. Так что в конечном счете дело чуть не дошло до рукоприкладства. А затем мы установили связь между жертвами и Пендредами. В это время оба они работали лаборантами в морге Западной Королевской больницы. Все жертвы так или иначе досадили Пендредам. А когда выяснилось, что алиби у них очень шаткие, нам снова показалось, что мы близки к цели. Оставалось только решить — кто из них был убийцей.

— А что, оба не могли это сделать?

— Первые четыре убийства они могли совершить вдвоем, а вот пятое безусловно было совершено одним человеком. Два свидетеля помешали ему, когда он извлекал мозг. Он бросился бежать, но было слишком темно и его не удалось разглядеть. Однако убийца был один.

Как бы то ни было, мы с Коксом колебались, зато у Гомера не было никаких сомнений. Он всегда во всем уверен. Так вот, он пришел к выводу, что его подробный анализ преступления безошибочно свидетельствует о виновности Мартина. Беда заключалась лишь в том, что пятое убийство произошло прямо у нас под носом, а у Мартина было алиби. Проститутка Дженни Педжет заявила, что в это время он был с ней.

— А Мелькиор?

— А у Мелькиора не было свидетелей.

— А данные судмедэкспертизы?

— Отпечатков так и не нашли. Мы предположили, что Мелькиор использовал украденные из больницы перчатки, а затем сжег их. Из больниц каждый месяц исчезают перчатки — в основном их выбрасывают по причине износа. Их сжигают, и от них не остается ничего, кроме горстки пепла. Кроме того, похоже, что после каждого убийства он возвращался в больницу, чтобы принять душ. Мы обследовали душевые в морге на предмет следов крови, однако ничего не нашли. Как, впрочем, и в доме Пендредов.

Питер молчал. Он тоже допил вино и теперь с огромным вниманием рассматривал ножку бокала, словно отыскивая в ней какой-то изъян. Беверли ощутила отдаленный холодок, но он тут же исчез.

— Так в чем дело? — повторил Питер.

Она внезапно почувствовала, что этот вопрос ей задают как будто два разных человека — ее любовник и адвокат. Поэтому, тщательно подбирая слова и чувствуя от этого неловкость, она ответила:

— Мелькиор был признан виновным, и его приговорили к пяти пожизненным срокам. Думаю, если бы состоялась психиатрическая экспертиза, его оправдали бы, но результат был бы таким же. Он пытался защищаться и проиграл. Он все время настаивал на том, что невиновен. Семь месяцев назад он умер.

Беверли встала, ощущая страшную усталость. Питер смотрел на нее, но его взгляд ничего ей не говорил.

— А теперь убийства начались снова, — наконец договорила она.

Питер подошел к Беверли и обнял ее за плечи. И она ощутила невероятное облегчение оттого, что ей есть на кого положиться.

Облегчение и счастье.

Айзенменгер договорился заехать за Еленой в половине восьмого, но из-за собрания немного опоздал. Когда он позвонил в звонок, дверь открылась не более чем через восемь секунд, и Елена, пренебрегая общепринятыми условностями, с порога заявила: «Ты опоздал», после чего оставила его стоять у дверей.

Ее краткое появление дало ему понять, что она не только сердита, но и находится в процессе наложения макияжа, поэтому он закрыл дверь и прошел в гостиную, где смог спокойно погрузиться в размышления о женском лицемерии. Прошло еще семь минут, прежде чем она появилась из своей спальни, на этот раз завершив все свои приготовления.

На ней было облегающее платье из бледно-голубого шелка, к которому оказалась приколота изысканная бриллиантовая брошь в серебряной оправе, подаренная им на ее день рождения два месяца назад. Она показалась ему самой желанной на свете женщиной, о которой он мечтал всю свою жизнь.

И тем не менее он снова различил в ее взгляде тревогу. «Да что же с ней такое творится?» — подумал он.

В процессе относительно короткого, но довольно интенсивного общения он успел узнать бурный темперамент Елены и ее стремление к независимости. Он знал, что она никого не пускает в свой внутренний мир, слабо мерцавший под защитой внешнего ледяного панциря. Знал он и то, что только ему дозволено проникать за его пределы, но лишь на тех условиях, которые предлагала сама Елена.

Он никогда не пытался изменить ее, ему даже не приходила в голову подобная мысль, но та холодность, с которой он регулярно сталкивался, постепенно начинала ему надоедать.

— Как Париж?

Она занималась поисками своей сумочки или шарфика.

— Очень французский, — ответила она, обращаясь к какой-то фарфоровой фигурке, на которую ее лаконичность вряд ли могла произвести впечатление.

«Впрочем, возможно, это свидетельство того, что она пребывает в хорошем настроении», — подумал Айзенменгер.

— Не сомневаюсь… но Париж весной?..

— Париж, как все большие города, полон людей, считающих себя лучше всех из-за того, где они живут. — Она нашла пейджер и положила его в сумку. — К тому же завален собачьим дерьмом, — добавила она, поворачиваясь к Айзенменгеру.

— Ты сегодня не дежуришь? — спросил он, направляясь за ней в переднюю.

Елена была дежурным адвокатом; и хотя возможность ее вызова была маловероятна, это не украсило бы их сегодняшний вечер.

— Дежурю. А что? — с вызывающим видом осведомилась она.

— Да так, — пробормотал он, не рискуя говорить что-либо еще.

Однако Елена смягчилась:

— Дэн заболел. Я обещала его подменить.

Они молча спустились вниз, а когда садились в его машину, он осмелился поинтересоваться:

— Так что, поездка была неудачной?

Она застегивала ремень безопасности и ответила не сразу:

— Это была конференция по правам человека, Джон. Точно такая же, как любая другая.

Ему показалось, что она говорит усталым и даже подавленным голосом. Впрочем, он тоже всегда плохо себя чувствовал после конференций, — наверное, это было связано с отвратительной пищей в буфетах, фальшиво жизнерадостными вечеринками и бесконечными докладами. Поэтому он поклялся сделать все возможное, чтобы хоть немного взбодрить ее.

Заворачивая за угол, он заметил заголовок вечерней газеты, вывешенной на стенде перед входом в торговый комплекс, и его клятву затмили новые мысли.

Потрошитель наносит новый удар.

Потрошитель? Мелькиор Пендред? Но ведь он был мертв.

Елена тоже обратила внимание на этот заголовок, а взгляд, который она бросила на лицо Айзенменгера, заставил ее вернуться к прежним размышлениям.

— Ты ведь участвовал в этом деле?

— Пять убийств и все под копирку, — погружаясь мыслями в прошлое, ответил он. — Мелькиор Пендред был приговорен за них к пожизненному заключению. Семь месяцев назад он умер в тюрьме. Так что вряд ли он мог бы совершить это.

— Но ведь полиция не могла ошибиться. Конечно нет. — Сарказм Елены был не столько испепеляющим, сколько иссушающим.

— Да, — ответил Айзенменгер, все еще блуждая в прошлом.

Он думал об офицерах, занимавшихся этим делом, особенно о Беверли Уортон.

Айзенменгер был терпеливым человеком — как все патологоанатомы, — но этот вечер оказался для него настоящим испытанием. Им обоим нравился этот ресторан — он был дорогим, и в нем не было ничего нарочитого. В прежние посещения Елена явно получала удовольствие от царившей здесь атмосферы, которая сглаживала острые углы ее личности, однако на этот раз все выглядело иначе. Сегодня она была настроена исключительно колюче. Его блестящим пассажам за редким исключением удавалось преодолеть барьер из четырех предложений, Елена же отделывалась односложными репликами, которые просачивались в мир или на ходу умирая, или содержа такой уровень pH, что могли бы растворить драгоценные металлы. Он подумал было, что ей, возможно, интересно узнать о его новой работе, его впечатления от новых коллег, однако все его попытки затронуть эту тему не вызвали никакого образа на радаре внимания. Похоже, она была полностью поглощена своими язвительными замечаниями. Ее последняя колкость — «Что ты говоришь!» — в ответ на его замечание, что десерт (взбитые сливки с меренгами и персиками) слишком приторен, окончательно вывела его из себя.

— Что с тобой, Елена? Ты общительна, как мурена. — Он попытался сгладить остроту вопроса легкостью тона, однако его прямолинейность скрыть было невозможно. А начав, он решил идти до конца. — С тобой уже несколько месяцев что-то происходит.

Он сразу понял по выражению ее лица, что сейчас она начнет возражать и все отрицать, поэтому, как мудрый полководец, решил закрепить успех:

— Тебя постоянно что-то грызет с тех пор, как ты вернулась из больницы в Шотландии. Ты отрицаешь это, но на самом деле тебя что-то мучит и не дает тебе покоя.

Она открыла рот, да так и застыла, пока он не закончил. Повисла пауза, и вселенские часы словно остановились. Наверное, не одна тысяча фей скончалась за то время, что она смотрела на него, оскорбленная его дерзостью, но потом Елена опустила глаза и прошептала:

— Прости.

Он замер, ожидая продолжения, и довольно долго казалось, что он ждет напрасно, но затем она снова подняла глаза.

— Я не умею прощать, Джон, и, наверное, слишком строго сужу людей.

— Ну, тогда мне грозит оказаться на скамье подсудимых.

— Да, — грустно улыбнувшись, подтвердила она. — После Роуны я поехала повидаться с Беверли.

Он так и знал, что все дело в Беверли.

— И?

Но похоже, она потеряла нить разговора, так как следующая ее реплика прозвучала для него совершенно неожиданно:

— Она ведь стерва.

Он не успел открыть рта, как у нее задребезжал пейджер. Она прочитала сообщение и встала, чтобы направиться к телефону. Айзенменгер закатил глаза — то, что все это полностью соответствовало общей удручающей атмосфере вечера, вряд ли могло его утешить.

По крайней мере, когда она вернулась, вид у нее был виноватый.

— Прости, Джон. Мне надо идти.

Он вздохнул:

— Что на этот раз? Пьяный водитель или очередной психопат? — Чаще всего дежурного адвоката вызывали именно к таким клиентам.

— Нет. Арестован Мартин Пендред.

Елена была уверена, что к людям пристает запах, а вернее, вонь камер. Ее переход в область уголовного права привел к тому, что она довольно много времени стала проводить в подобной атмосфере, но это не означало, что она успела к ней привыкнуть. Ей постоянно приходилось преодолевать в себе как физическую, так и нравственную брезгливость. Она понимала, что это чувство является надуманным и необоснованным и мешает ее работе. Как можно помочь человеку, если ненавидишь место, где он находится и где происходит твое общение с ним?

Но ужаснее всего были даже не запах, не жесткие стулья и не поцарапанный щербатый стол, не унылые зеленые стены и не грязные окна с тонированными стеклами, забранные решетками.

Нет, ужаснее всего было отношение полицейских. Елена выросла среди представителей среднего класса, в том мифическом мире, в котором преступления практически не совершаются и который полиция всегда защищает, проявляя по отношению к нему почтительность, благодушие и осторожность. Даже потрясение, вызванное смертью родителей, не смогло разрушить эти представления, и лишь за последние полгода Елена познакомилась совсем с другой стороной работы полиции.

Да, они продолжали демонстрировать почтительность, но эта почтительность была пропитана ядом презрения и враждебности. Каждая фраза завершалась упоминанием ее социального статуса, и слово «мисс» в их устах звучало настолько надменно и пренебрежительно, что казалось почти оскорбительным, словно сам факт того, что она не была замужем, свидетельствовал о ее глупости или неопытности или о том и другом вместе.

Их взгляды были пронизаны враждебностью, а на лицах читалась почти что ненависть.

Она знала, что должна научиться терпеть подобное отношение, и внешне ей это вполне удавалось, но это не означало, что она ничего не ощущает, не страдает из-за этого и не стремится это изменить.

Она сидела в комнате для допросов; перед ней лежали стопка бумаги и ручка, сумку она прислонила к поцарапанному и помятому магнитофону, привинченному к стене. Она не нервничала — или нервничала гораздо меньше, чем тогда, когда ей впервые пришлось выполнять обязанности дежурного адвоката, — однако и спокойным ее состояние назвать было нельзя.

Дверь открылась, и в комнату вошел Мартин Пендред в сопровождении констебля, который, самодовольно ухмыльнувшись, тут же вышел, оставив их с глазу на глаз. Взгляд Пендреда скользнул по Елене, словно она была мебелью.

А он довольно красив.

«Откуда у меня такие мысли?» — тут же подумала она.

И тем не менее в этом неуместном замечании была своя правда. Он был высок, мускулист и хорошо сложен, у него были темные глаза и волевой подбородок. Уже одно это делало его весьма привлекательным, но это было не все. Его отрешенность и независимость, казавшиеся непроницаемыми, таили в себе загадку и притягивали внимание. Это заставило ее задаться вопросом: «Я привлекательна, так почему же он ничем не показывает, что заметил это?» Ее тревожило, что общеизвестные правила игры между полами не распространяются на этого человека, но куда больше ее беспокоила мысль о том, какие еще правила могут на него не распространяться.

Она заставила себя открыть рот, словно затянувшееся молчание в холодной комнате было своего рода убежищем, которое ей не хотелось покидать.

— Мистер Пендред?

Однако Мартин Пендред не был склонен связывать себя путами условностей диалога. Вместо того чтобы ответить или хоть как-то отреагировать, он принялся ходить из угла в угол, бормоча что-то себе под нос; вскоре Елена поняла, что он считает шаги.

— Мистер Пендред?

Безрезультатно.

— Мистер Пендред?

Мартин продолжал мерить комнату шагами, считая их вполголоса. Выражение его лица было настолько сосредоточенным, словно он сдавал экзамен. До Елены лишь теперь дошел смысл прощальной ухмылки констебля.

— Мартин? Мартин!

Он остановился как по мановению волшебной палочки. Глаз на нее он так и не поднял, но по крайней мере остановился.

— Мартин, меня зовут Елена Флеминг. Я дежурный адвокат; меня попросили, чтобы я приехала и дала вам совет…

Он перестал ходить, но внутри него все продолжало двигаться, и это движение проступало наружу в подергивании глазных мышц и ритмичном сжатии кулаков. Он стоял прямо перед Еленой, но взгляд его был устремлен на стену за ее спиной; он был похож на мошку, барахтающуюся в капле смолы, которой предстоит стать янтарем.

Однако это впечатление разрушилось, едва он произнес:

— Я этого не делал.

Он сказал это едва слышным шепотом, однако это была осмысленная фраза. Елена обратила внимание, что он еле заметно дрожит.

— Что?

Однако он уже сказал то, что хотел, и не собирался повторять это для удовольствия аудитории. Он продолжал стоять и смотреть в стену. Елена ощутила отчаяние оттого, что упустила брошенную ей наживку.

— Вы сказали, что не делали этого?

Однако ее призыв остался без ответа. Елена вздохнула и решила, что, раз диалог невозможен, следует перейти на монолог.

Мартин перешел на колыбельные. Было что-то невыразимо трогательное в том, как этот большой красивый сорокалетний мужчина исполнял «Шпротину-Джека»; дыхание перехватывало от того, как он повторял это снова и снова, сохраняя абсолютно невозмутимый вид.

— Чего ты не делал, Мартин?

Молчание.

— Мне сказали, что ты кого-то убил.

Мартин даже не повернул головы. Казалось, он за кем-то напряженно следит.

— Ты кого-то убил?

Мистер и миссис Шпрот продолжили заниматься своими гастрономическими изысками, однако темп исполнения начал убыстряться, и Елена вдруг поняла, что Мартин действительно переживает сильнейший стресс.

На мгновение она даже растерялась. И именно вследствие этого нараставшего страха она встала и, обойдя стол, подошла к нему. Вблизи он показался ей огромным, а оттого, что он дрожал, у нее возникла ассоциация с огромным бойлерным котлом, который вот-вот взорвется и уничтожит все вокруг.

— Мартин? — Она поймала себя на том, что у нее тоже дрожат руки, словно эта дрожь была заразной.

— …не ел он жира, а жена сказала, что еда постна… — Слова вылетали теперь с огромной скоростью, и таким же частым становилось его дыхание.

— Мартин?

— …и вот на пару дочиста слизали все они со дна… — Чем с большей скоростью он произносил слова, тем больше ей это напоминало вышедшую из-под управления и несущуюся во весь опор лошадь.

Она протянула руку.

— …не ел он жира, а жена…

«Если он сейчас не остановится, то лишится сознания», — подумала она и слегка прикоснулась к рукаву его рубашки. Обшлага у нее обтрепались, а на рукаве виднелось жирное пятно.

— …и вот на пару дочиста…

— Мартин, все хорошо. Ты можешь ни о чем не беспокоиться.

— …и шпрот наелся досыта…

— Я здесь для того, чтобы помочь тебе. Ты можешь не…

Он внезапно умолк и в буквальном смысле ожил, с головокружительной скоростью перейдя от полуавтоматизма к совершенно человеческим реакциям, от полной замкнутости к такой же открытости, от пассивности к деятельности.

Он внезапно схватил ее за запястье, не больно, но довольно крепко, так что Елена даже вскрикнула от неожиданности. И он со всхлипом, напоминавшим рев тюленя (Елена лишь потом поняла, что он плачет), обхватил ее руками, и слезы хлынули по его загрубевшему небритому лицу.

Не прошло и секунды, как она оказалась в его объятиях, — от него исходили власть и сила, а дыхание было громким и частым. От Мартина разило потом и затхлостью, и у Елены мелькнула паническая мысль: «Господи, да что же это происходит?»

Однако через некоторое время страх прошел, потому что он просто стоял и плакал.

Айзенменгер ждал на парковке за приземистым квадратным зданием полицейского участка, уродливая конфигурация которого скрывала его от неоновых огней, освещавших улицу. Слушая вечерний анализ последних политических новостей, он задремал и проснулся лишь через час, когда Елена открыла дверцу машины.

— Все? — поинтересовался он.

— На сегодня да.

Он включил двигатель и выехал на дорогу, свернув на правую полосу.

— И? — спросил он.

Она не сразу ответила.

— На самом деле я не должна тебе об этом рассказывать.

Но Айзенменгер считал, что она хоть чем-то должна компенсировать ему загубленный вечер.

— Ты считаешь, что я тут же побегу к ближайшему телефону, чтобы продать твою историю какой-нибудь желтой газетенке? — осведомился он.

Она опять ответила не сразу.

— Он арестован по подозрению в убийстве миссис Дженни Мюир.

— Ах вот почему «Потрошитель наносит новый удар».

Елена кивнула.

Айзенменгер остановил машину на красный свет.

— А какие-нибудь подробности тебе удалось выяснить?

— Нет. На этой стадии расследования полиция не сообщает никаких сведений. Ситуация прояснится лишь после того, как ему будет предъявлено официальное обвинение.

Свет в светофоре сменился на зеленый, и Айзенменгер не спеша тронулся с места.

— Так чем же они сейчас занимаются?

— Допрашивают его. — Елена понимала, что такой ответ его не удовлетворит, и потому добавила: — В основном о его отношениях с убитой и о том, где он находился накануне вечером.

— И где он был накануне вечером?

Она глубоко вздохнула с видом матери, уставшей от глупых вопросов своего ребенка.

— Не знаю, Джон. Он не отвечает.

Он почувствовал, что неожиданное вкрапление служебных обязанностей несколько улучшило ее настроение, и был благодарен за это, хотя ужин был безвозвратно загублен.

— Знакомая ситуация. Пендреды никогда не отличались общительностью, насколько я помню.

— Мартин не сказал ни слова.

— Как же он попросил адвоката? — изумился он.

— Он не просил, меня вызвал дежурный офицер. Наверное, хотел, чтобы все было сделано по правилам.

— Значит, Мартин молчит, и ты едешь домой, — заметил Айзенменгер в ожидании правого поворота. — И что будет дальше?

— Теперь у него есть восемь часов на то, чтобы отдохнуть, прежде чем все начнется сначала.

Такси, ехавшее за ними, попыталось их обогнать, и это заставило Айзенменгера замолчать.

— А почему это тебя так интересует? — спросила Елена.

Он и сам спрашивал себя об этом и не мог найти ответа.

— Наверное, по нескольким причинам, — наконец ответил он. — Я тебе уже говорил, что принимал участие в расследованиях тех необычных убийств, и раз уж они начались снова, мне, естественно, интересно, что и как конкретно произошло. — Он завершил фразу на какой-то неуверенной ноте, и это не ускользнуло от внимания Елены.

— А почему еще?

Они приближались к ее дому и проезжали мимо чугунной статуи короля Георга Какого-то, обернутого в американский флаг; и король, и его неподобающее одеяние были обильно сдобрены голубиным пометом, вероятно цементировавшим англо-американские отношения. Айзенменгер ответил не сразу.

— Это дело всегда было очень странным, — осторожно произнес он. — А теперь положение осложняется еще больше. — Это не полностью соответствовало действительности, а лишь отчасти. Однако Елена не заметила его уловки, так как в этот момент они подъехали к ее дому.

Он предполагал, что ей захочется побыть наедине с тревожившими ее проблемами, но она спросила:

— Ты останешься?

Естественно, он хотел остаться, — в конце концов, он ведь был мужчиной.

Больше ему не представилось возможности спросить, что ее тревожит, а сама она предпочитала молчать. Они выпили кофе с бренди и легли в постель. Она не подавала никаких знаков, и он не сделал попытки заняться с ней любовью. И оба крепко уснули.

Ночью Беверли приснился Джереми Итон-Лэмберт, и она проснулась на рассвете, недоумевая, с чего бы это, — раньше она никогда не впускала в свое подсознание сводного брата Елены Флеминг, который пробуждал в ее душе двух чудовищ — вины и сомнения. Да и какое отношение могло иметь его преступление — жестокое убийство матери и отчима Елены и его последующее самоубийство в тюрьме — к сегодняшнему дню? Прошлое должно было умереть, а умерев, не воскресать, однако так почему-то никогда не получалось; как неумело совершенное убийство изобилует уликами, так и прошлое оставляло свои следы, которые тлели и гнили в ярком свете настоящего. Порой Беверли казалось, что прошлое гнездится в ее душе, что она носит с собой мертвый груз, напоминающий ей о могильном мраке.

Они с Питером рано вернулись с вечеринки, и услышанное ею по радио известие об аресте Мартина Пендреда еще больше испортило ей настроение. Питер сделал вид, что не заметил этого, а она сделала вид, что не заметила его притворства; но нервы у нее еще больше напряглись от этих метастабильных ухищрений.

Даже занятия любовью ей не помогли, возможно, потому, что впервые за все время их знакомства ей пришлось просить его об этом. Питер ласкал ее с такой же нежностью и страстью, как и всегда, с той же порочной опытностью исследуя языком все закоулки ее тела, и тем не менее она ощущала в нем неуловимую перемену, которая произошла в какой-то момент этого вечера.

Однако, когда он разбудил ее на следующее утро, он был таким же бодрым и заботливым, как прежде, и, уезжая на собрание барристеров, он ничем не дал понять, что в нем зародился какой-то червь сомнения.

Так почему же она не сомневалась в его существовании?

Она вылезла из кровати и натянула на себя легкий красный халат. В большой, хорошо оборудованной кухне еле слышно работало радио. Питер утром ел тосты и фрукты, грязная посуда была аккуратно сложена в посудомойку, однако присущая ему чистоплотность не являлась признаком мелочности — настолько естественно у него все получалось. Он успел сделать кофе и оставил его для Беверли — ему хватило ума не будить ее; она налила себе кофе, поставила чашку перед собой и от нечего делать начала листать «Таймс».

Ей не потребовалось много времени, чтобы найти статью, посвященную последним подвигам Потрошителя.

Она принялась читать ее в надежде, что эта информация из вторых, а возможно, даже из третьих рук, приправленная обильными домыслами, предоставит ей необходимые доводы для того, чтобы справиться с чувством нараставшего ужаса оттого, что ею была совершена чудовищная ошибка с Мелькиором Пендредом.

Однако ей так и не удалось найти ни одного довода в свою пользу.

Пока она с мольбой смотрела на лампу, свисавшую над столом, ее молитва была подхвачена программой новостей, в которой снова широко освещалось чудовищное убийство Дженни Мюир.

Беверли начала смеяться — это был тихий и грустный смех, и с каждым его звуком ирония ее положения становилась все очевиднее.

Она и не думала подтасовывать факты, чтобы посадить Мелькиора Пендреда. В первый и единственный раз в жизни она просто ошиблась, и эта ошибка теперь могла окончательно ее погубить.

Пиринджер был пресмыкающимся.

Это случайно пришло в голову фон Герке, и она тут же поняла, что это полностью соответствует действительности. «Да, — решила она, — натуральное пресмыкающееся». Не рептилия, а именно змея — хладнокровная, лишенная естественных реакций млекопитающих и обладающая феноменальной выдержкой. Все его движения были размеренными и целеустремленными — Пиринджер никогда не тратил силы на бессмысленную деятельность.

По той же причине он не проявлял никаких сильных эмоций. Следовало признать, что он иногда улыбался, часто выказывал раздражительность и, по утверждению многочисленных свидетелей, порой принимал озабоченный вид. Однако все это было лишь видимостью чувств, которые проявлялись с расчетом на соответствующий эффект. Пиринджер был змеей, игравшей роль человека и сумевшей всех их обвести вокруг пальца.

— Что вы думаете об Айзенменгере?

Этот вопрос был задан в характерной для Пиринджера манере — интеллигентным, чуть ироничным тоном, в котором было столько высокомерия, что им можно было надуть большой дирижабль.

— Я считаю, что нам очень повезло, учитывая нехватку патологоанатомов в этой невежественной стране.

Пиринджер, естественно, улыбнулся, однако эта улыбка была столь же холодна, как полная луна в полярную ночь.

— Он, знаете ли, небезызвестный человек.

Он произнес это с такой интонацией, с какой послевоенные домохозяйки отзывались о наиболее энергичных представительницах своего сообщества. И фон Герке в очередной раз поразилась эластичности английского языка, в котором одно и то же слово может означать диаметрально противоположные вещи, не говоря уже о сотнях промежуточных оттенков. Однако лично она предпочитала искренность и непосредственность.

— Он завоевал себе хорошую репутацию как судмедэксперт. Возможно, в области патологоанатомии он и менее известен… — она не смогла отказать себе в удовольствии подчеркнуть последнее слово, — но большинство людей, с которыми я говорила, утверждают, что он в этой сфере зарекомендовал себя как хороший специалист.

Пиринджер умел быть привлекательным и обаятельным, однако то была лишь лощеная маска, за которой зачастую скрывались куда более низменные материи.

— Я имел в виду не совсем это.

Фон Герке и Пиринджер встречались раз в неделю для обсуждения административных проблем. Пиринджер ввел эти встречи сразу после своего назначения, и хотя формально им нельзя было отказать в целесообразности, фон Герке быстро поняла, что на самом деле он использует их для того, чтобы узнать, что ею было сделано, высказать в ее адрес критические замечания и наложить лапу на то, что могло принести признание.

— А что вы имели в виду?

Пиринджер встал из-за стола. У него был большой длинный кабинет, из окна которого открывался прекрасный вид. Большинство кабинетов и лабораторий в отделении патанатомии выходили или на оживленные улицы, или на кирпичные стены соседних зданий, и лишь кабинет Пиринджера, располагавшийся на последнем этаже под самой крышей, находился довольно высоко над уличными толпами, и из его окна было видно затянутое смогом небо. Пиринджер прислонился к невысокому шкафу, на котором стоял старинный микроскоп, подаренный греческим филиалом Международной академии патанатомии.

— Он задает слишком много вопросов. Я понимаю, что работа судмедэксперта предполагает другие навыки. Он отличается от нас — мы проводим вскрытие, устанавливаем причину смерти и пишем отчет. А он все время пытается еще что-то раскопать.

Даже если бы на Алисон фон Герке был надет костюм от Версаче, она все равно походила бы на мешок картошки в подарочной оберточной бумаге; поэтому тот факт, что она носила бесформенные темные одеяния, вероятно приобретенные на дешевых распродажах, свидетельствовал лишь о том, что она смиренно принимает свою участь.

— Разве любознательность не является положительным качеством для патологоанатома? Я знаю, что большинство из нас ограничивается констатацией фактов, но наибольших успехов добиваются те, кто идет дальше констатации.

Пиринджер кивнул, изображая согласие и пытаясь скрыть свою разочарованность тем, что фон Герке не обладала достаточными интеллектуальными способностями, чтобы уловить содержавшийся в его словах подтекст.

— Несомненно, несомненно, — произнес он, погружаясь в задумчивость. — Однако я имею в виду не его способность работать со скальпелем или микроскопом, Алисон, я говорю о его склонности анализировать взаимоотношения.

Алисон нахмурилась, но это было не более чем отрепетированным движением в разыгрываемой пьесе.

— То есть?

— Он — нарушитель спокойствия. Возможно, он и компетентный специалист, но он не умеет работать в команде.

Многолетнее общение с разными профессорами создало у Алисон что-то вроде интеллектуального контейнера, сделанного из прессованного алмаза, в который она отправляла все свои реакции, возникавшие в подобных ситуациях: «Работа в команде! Ах ты лицемер!» Однако на ее лице ничего не отразилось, за исключением готовности соответствовать указаниям главы отделения.

— Ну и что? — ответила она. — Ведь он у нас временно.

Пиринджер медленно покачал головой из стороны в сторону, сигнализируя об опасности.

— Еще неизвестно, как долго это продлится. Мы не знаем, сколько времени будет отсутствовать Виктория.

— И тем не менее я что-то вас не совсем понимаю. Я знаю, что в целом ряде случаев он оказывал помощь полиции…

Пиринджер вздохнул, чувствуя, что ему придется озвучить причины своей обеспокоенности.

— Он не проявляет той лояльности, которую проявляем мы по отношению друг к другу. Возможно, по сравнению с нами он настроен более критично. — Он дождался, когда это заявление плавно опуститься с вершин его мудрости, и пояснил: — Вы понимаете, что я не о себе говорю. — А когда Алисон по-прежнему не выказала никаких признаков понимания, он добавил: — Просто я считаю, что все мы должны быть настороже. Всякая легкомысленная болтовня…

— Вы так говорите, словно он пятая колонна.

Это остроумное замечание вызвало у него улыбку.

— Я не говорю, что он преследует какие-то тайные цели, просто я подозреваю, что он не разделяет наших планов и надежд на будущее.

Алисон показалось, что она что-то уловила.

— Не будите спящую собаку?.. — устало произнесла она.

— Вот именно. — Пиринджер не мог скрыть своего удовольствия. — Мы с вами оба знаем, что есть вещи, в которых не следует копаться.

— То есть? — В первый раз Алисон позволила прорваться наружу своему раздражению.

Если Пиринджер и был удивлен ее дерзостью, это никак не повлияло на безупречность его улыбки.

— Я предлагаю только одно, Алисон, — чтобы в присутствии Айзенменгера мы все следили за своими языками.

— Мне нечего скрывать, — отрезала Алисон, и в этом ответе слышался неозвученный вопрос: «А вам?»

Улыбка Пиринджера стала еще шире.

— Мне тоже, Алисон, мне тоже. — Он глубоко вздохнул и печально добавил: — А Тревору?

Только теперь фон Герке поняла, о чем речь.

— А-а, — чуть слышно отозвалась она.

Пиринджер кивнул:

— Вот именно. Я бы не хотел, чтобы Тревора тревожили без необходимости. Особенно сейчас, когда он находится в таком деликатном положении. — Он специально прибегнул к театральной пафосности, чтобы помочь фон Герке осознать всю сложность проблемы.

Она задумалась, и лицо ее стало еще менее привлекательным, чем обычно.

— Только я не знаю, что мы можем сделать.

Пиринджер пожал плечами, демонстрируя, что он сделал все, что мог, доведя эту проблему до ее сведения, а как фон Герке будет ее решать, это уж не его дело.

— Но я не сомневаюсь, что вы что-нибудь придумаете, — ответил он, давая понять, что разговор окончен.

Она уловила намек и вышла из кабинета с озабоченным видом. Пиринджер посмотрел ей вслед, и на его лице появилось хитрое и злобное выражение.

— Она уверена? — Гомер, конечно же, не прыгал с ножки на ножку и не дрожал от плохо скрываемого восторга, однако тембр его голоса свидетельствовал о том, что он еле сдерживается или же в атмосферу начал поступать гелий.

Райт ответил телодвижением, которое могло означать все что угодно, — в нем было что-то от кивка, что-то от пожатия плечами и что-то от категорического отрицания. По опыту бесчисленных прошлых недоразумений он знал, что опознание является не просто первым шагом на пути к геенне огненной, а скачком и прыжком по направлению к ней. Поэтому меньше всего (не считая увеличения суммы закладной и общения с начальником, полагавшим, что он знает, где ошибся Дон-Кихот) он хотел убеждать руководство выслушать показания миссис Этель Гривз и настаивать на том, что они помогут обвинить Мартина Пендреда.

И проблема была не в том, что показания миссис Гривз заслуживали меньшего доверия, чем показания любого другого свидетеля, хотя ей и было семьдесят девять лет и ее глухота стремительно прогрессировала. Просто все свидетели имели обыкновение воспринимать случившееся ретроспективно, а это зеркало, как отлично знал Райт, не только увеличивает изображение, но и искажает его.

— Дайте мне прочитать ее заявление.

Райт протянул Гомеру две странички формата А4 и совершенно не удивился, когда тот приступил к своему традиционному ритуалу пыхтения, вздохов и подмигивания, который сопровождал процесс расшифровки безграмотных каракулей. Когда Гомер сделал небольшую паузу, Райт решил ввести его в курс дела.

— Я подумал, что нужно как можно быстрее получить ее заявление, сэр. Надеюсь, вы не в претензии, что вам не сказали об этом сразу.

Он понимал, что это прозвучало как намек на то, что миссис Этель Гривз собирается вот-вот распрощаться со своим бренным телом (она была хрупкой, но, на взгляд Райта, еще вполне крепкой), однако решил подчеркнуть неотложность дела, потребовавшую от него принятия решения в отсутствие начальства.

— Хорошо-хорошо, — промычал Гомер, продираясь сквозь джунгли каракулей, предъявленных Райтом. Он изрядное время проторчал на длинной и не самой приятной пресс-конференции, продолженной мероприятием, которое старший суперинтендант назвал «обсуждением итогов», но которое, на взгляд Гомера, больше напоминало взбучку. В сумме все это заняло свыше четырех часов, и Гомер чувствовал острую необходимость в хороших новостях, поэтому заявление миссис Гривз, видевшей человека, который в вечер убийства выходил из сада Мюиров и при этом не являлся Дэвидом Мюиром, показалось ему даром небес.

— Хорошо, Райт. Она вменяема? — Этот несколько странный вопрос был вызван неприятным инцидентом, происшедшим восемью месяцами ранее. Тогда все дело Гомера рассыпалось из-за действий защиты, с необыкновенной легкостью продемонстрировавшей, что главный свидетель обвинения считает, будто огни светофоров посылают ему зашифрованные послания от «Великого Зеленого Базумы». Эта несомненно представлявшая интерес личность проживала на Марсе и намеревалась прикончить Элвиса Пресли, временно находившегося (в замаскированном обличье) в Чиппенхэме, графство Уилтшир. Судья уделил этим подробностям самое пристальное внимание.

— Кажется, да, сэр.

Гомер окинул Райта изучающим взглядом и решил, что самостоятельно проверит дееспособность миссис Гривз.

— Она зрячая? Не носит монокля или повязки на глазу?

Райт решительно затряс головой, и его голодный желудок издал при этом на удивление низкий и долгий звук.

— И она утверждает, что хорошо разглядела этого человека?

— Именно так, сэр.

Гомер откинулся на спинку кресла, чтобы обдумать эти новости, а Райт остался стоять навытяжку перед его столом.

— Что-нибудь еще представляющее интерес было найдено в доме Пендреда? — помолчав, осведомился Гомер.

— Нет, сэр.

— Ну что ж, судмедэкспертиза никогда не помогала нам в этом деле, — заметил Гомер, пытаясь смягчить горечь разочарования. Старший инспектор вновь погрузился в размышления, а мысли Райта устремились к делам желудочным. Он прикидывал, велики ли шансы заполнить образовавшуюся внутри пустоту, и с грустью констатировал, что не очень.

Гомер внезапно выпрямился, бросил взгляд на часы и произнес:

— Ну что ж, мы достаточно помариновали мистера Пендреда. Вызывайте его адвоката, и я попытаюсь его расколоть. А потом организуйте опознание для миссис Гривз. Назначьте его на четыре часа.

— Адвокат тоже должен присутствовать? — осведомился Райт.

— Естественно. Я хочу, чтобы все было сделано по правилам, сержант.

— Будет сделано, сэр. — Это прозвучало довольно уныло, так как Райт понял, что его ланч постигает та же участь, что и несъеденный завтрак.

К середине второго дня на новом месте работы Айзенменгер уже начал разбираться в системе координат, в которую ему предстояло вписаться, начал ощущать линии напряжения, оттенки и нюансы. Это вселило в него чувство уверенности, но в то же время он понял, что отделение патологоанатомии Западной Королевской больницы отнюдь не является раем земным. Нельзя сказать, что его это сильно удивило. В большинстве патологоанатомических отделений царила напряженность, потому что их сотрудникам был присущ не только ум, но и эгоцентризм; чем больше патологоанатомов работало в одном отделении, тем сильнее становился антагонизм между ними. В каком-то смысле это напоминало молекулярную физику.

Более того, если подобное положение существовало в районных клиниках общего профиля, то в академических учреждениях по непонятной Айзенменгеру причине оно еще больше усугублялось. Поэтому то, что делалось в Западной Королевской больнице, вряд ли могло удивлять.

Утро было посвящено руководству одним из четырех ординаторов, проводившим вскрытие, — не слишком почетное занятие, так как ординатор заканчивал уже четвертый курс ординатуры и являлся вполне квалифицированным специалистом, после чего Айзенменгер провел исключительно утомительный час, проверяя слайды и отчеты для междисциплинарного совещания по проблемам органов грудной клетки. Само совещание заняло два еще более скучных часа, которые были скрашены лишь бутербродами, фруктами и кофе. А теперь он вместе с ординатором заканчивал проверку описаний срезов, полученных во время вскрытия, чтобы убедиться в том, что все изложено фактически точно и грамматически правильно.

После ухода ординатора к Айзенменгеру зашел Амр Шахин с лотком, на котором лежали предметные стекла.

Шахин был юрким человечком невысокого роста с коротко подстриженными черными кудрями, маленькими (чтобы не сказать, крохотными) усиками и изящными руками. Его темно-карие глазки постоянно бегали из стороны в сторону, словно он чего-то боялся, однако за исключением этого он вел себя с большим достоинством и даже с чувством собственного превосходства. То, что ему было всего тридцать пять лет и он только что был назначен врачом-консультантом, делало его в глазах Айзенменгера самовлюбленным хлыщом.

— Не выскажете ли своего мнения относительно этого случая, доктор Айзенменгер?

— Джон, пожалуйста.

Шахин отметил это предложение перейти на более неформальное обращение чопорным кивком.

— Шестидесятипятилетняя женщина. Опухоль яичника, — пояснил он.

Айзенменгер взял протянутый лоток и поместил первый образец под окуляр микроскопа. Шахин, словно окаменев, замер у двери. В течение последующих пяти-шести минут в кабинете царила полная тишина, пока Айзенменгер изучал образцы — всего их было четырнадцать штук. Наконец он поднял голову и посмотрел на Шахина.

— Мне кажется, это гранулема, хотя в нескольких местах уровень митоза очень высок.

Шахин снова кивнул, на этот раз с большим воодушевлением.

— Так я и думал. Следует опасаться их агрессивного поведения.

Поведение гранулемных клеток было трудно предсказуемо на основании их микроскопического исследования.

— Возможно, — осторожно ответил Айзенменгер. — А почему бы вам не показать это доктору Людвигу? — Несмотря на то что все занимались всем, у каждого из врачей-консультантов была собственная специализация: так, Людвиг занимался гинекологией, фон Герке — кишечно-желудочными патологиями, Милрой — кожей и лимфатической системой, Шахин — урологией, а Виктория Бенс-Джонс (а теперь, соответственно, Айзенменгер) — грудной клеткой. Эта специализация приводила к тому, что по большинству случаев на отделении могли высказать высокопрофессиональное мнение.

Туманный ответ Шахина: «Да-да, конечно» — несколько удивил Айзенменгера, но он ничего не сказал. Шахин вышел, а Айзенменгер задумался, почему его поведение так не соответствовало вербальному содержанию. Вероятно, здесь существовала еще одна линия напряжения, которую ему пока не удалось разглядеть.

В половине шестого он позвонил Елене и предложил ей пообедать.

— Боюсь, я допоздна не смогу освободиться, — предупредила она.

— Мартин Пендред?

— Да, события развиваются. Они нашли соседку, которая утверждает, что в вечер убийства видела, как кто-то выходил из сада Мюиров. Но когда они привели Мартина Пендреда на опознание, она его не узнала. А кроме того, у него, кажется, есть алиби, хотя и не самое безупречное.

— Какое именно?

— Его видели в местном пабе, где он пробыл по крайней мере до девяти часов. Это исключает возможность того, что он встретил Дженни Мюир после автобуса, если только он не поймал машину.

— Ничего себе.

— Я пытаюсь убедить Гомера, чтобы он отпустил его, но он пока сопротивляется.

Следовательно, Айзенменгеру предстоял обед в одиночестве. Он уже собирался уходить, когда к нему заглянул Уилсон Милрой.

— Вы слышали новости?

Айзенменгер признался, что не слышал.

— Они арестовали Пендреда за убийство этой женщины.

Айзенменгер никогда не рассказывал о своей опосредованной связи с этим делом и был крайне изумлен тем, что оно так интересует Милроя.

— Это имеет к нам какое-то отношение? — спросил он.

— Прямое — нет. Но это принесет дурную славу нашей больнице. Мало того что пресса смакует плохое обращение с пациентами, так теперь выясняется, что персонал в свободное от работы время мочит местное население.

— Он что, здесь работает? До сих пор? — Айзенменгер помнил, что Пендреды работали в морге Западной Королевской больницы, когда начались убийства, но он и не думал, что Мартин Пендред продолжает здесь работать по сей день.

— Слава тебе господи, не в морге, — скорчив гримасу, ответил Милрой. — У меня от них всегда мурашки по коже бегали. Поэтому я ничуть не удивился, когда их арестовали за то, что они кромсали людей на кусочки. Он работал здесь санитаром. Я довольно часто его видел, естественно, он никогда не подавал виду, что знает меня, хотя мы проработали вместе несколько лет. Он просто смотрел сквозь меня, словно я пустое место.

В голове у Айзенменгера что-то мелькнуло, но он так и не успел уловить, что именно, и поэтому просто ответил:

— Понятно.

— Вы идете на лекцию? — спросил Милрой.

Айзенменгер, не знавший о том, что ему предстоит еще и посетить лекцию, удивленно поднял брови.

— По вторникам у нас лекции в рабочее время. Они проводятся для учащихся медицинской школы в главном демонстрационном зале. Обычно это чертовски скучно, но Пиринджер считает, что студенты должны их посещать, и будет неплохо, если мы тоже пойдем. Заработаем себе лишние очки в глазах нашего возлюбленного шефа. — Последнее было произнесено с изрядной долей сарказма. — Что-то на тему генетики. Никогда не понимал, что это такое, и никогда не пойму. По мне, так хоть бы эти гены вообще никогда не открывали.

Айзенменгеру не оставалось ничего иного, как согласиться, однако это согласие было вызвано отнюдь не привлекательностью общества. Неужели на отделении не было ни одного человека, сохранившего хоть какие-то остатки искренности? Айзенменгер привел в порядок свой стол, и они вышли в коридор, идущий вдоль всего отделения гистопатологии.

Западная Королевская больница уже в течение двух столетий разрасталась в самом центре города. В основном это происходило за счет захвата близлежащих зданий и приводило к тому, что основные отделения были разделены оживленными улицами и проспектами, поскольку планировавшаяся перестройка оттягивалась уже в течение двух лет.

Здание, сквозь которое они шли, местами имело полностью или частично разрушенный вид. Когда-то в тридцатых-пятидесятых годах в нем располагался один из шестнадцати крупнейших магазинов нижнего белья для состоятельных дам, торговавший лифчиками, корсетами и (в удаленном на приличное расстояние отделе) трусиками с прокладками для страдающих недержанием мочи. Превращение магазина в патогистологические лаборатории произошло пятьдесят лет назад, однако за прошедшие десятилетия ничего не было сделано для того, чтобы отремонтировать здание, и уж тем паче никто не собирался за это браться теперь, когда его снос и переезд в новое помещение были, казалось, не за горами. Поэтому краска на стенах потускнела и облезла, во всех помещениях царил затхлый запах сырости, линолеум пестрел дырами и потертостями, освещение было настолько тусклым, что вся работа в здании, несмотря на высокотехнологичное оборудование, осуществлялась в таинственном полумраке цвета сепии, напоминавшем сумерки ушедшей эпохи, которая вызывала чувство ностальгии и немой почтительности.

Милрой вполне вписывался в эту атмосферу. Судя по его виду и его отношению к делу, от пенсии Милроя отделяло совсем немного времени. Айзенменгеру уже доводилось видеть подобное, когда усталость, пресыщенность и отсутствие духовных интересов сплавлялись в надменное высокомерие, определявшееся тем, что человек считал, будто он уже видел и знает все.

Однако знать все в медицине было невозможно, и она постоянно доказывала это.

В то же время Милрой был из тех, кто любил поговорить (или боялся замолчать), и у Айзенменгера имелись все основания предполагать, что его красноречие не остановится даже перед лояльностью к коллегам, если о них зайдет речь. Не прошли они и десяти метров, как Милрой спросил:

— А что вы думаете о нашей счастливой семье?

Айзенменгер, догадываясь, что для Милроя это не более чем способ излить яд на своих коллег, с готовностью ответил:

— По-моему, в ней есть целый ряд сильных индивидуальностей.

Милрой злорадно рассмеялся.

— Вот именно, — подтвердил он тоном, который не столько констатировал, сколько намекал на что-то.

Айзенменгер придержал дверь и заметил:

— Профессор Пиринджер производит впечатление очень сведущего человека.

Это было произнесено с абсолютно невинным видом, так как Айзенменгер догадывался, что Милрой относится к тому типу людей, за которыми всегда остается последнее слово.

— Да, — согласился тот и тут же влил ложку дегтя, — он умеет производить впечатление.

Айзенменгер заметил впереди пару ординаторов. Они стояли в ожидании, когда доисторический лифт, страдающий артритом, скрипя и скрежеща доберется до верхнего этажа, на котором располагалось отделение гистопатологии. Он не ответил на колкость Милроя, впрочем, тот и не ожидал от него никакого ответа.

— Беда в том, что в наше время осталось не так много приличных людей, — заметил Милрой, когда они свернули на лестничную площадку. — И это влияет на состояние патологоанатомии в нашей стране.

— Мне казалось, что Адама Пиринджера довольно высоко ценят, — невозмутимо откликнулся Айзенменгер.

Милрой улыбнулся.

— Это верно, — согласился он, но это было лишь тактической уловкой, поскольку он тут же продолжил: — Но обратите внимание — с кем его сравнивают! Академическая гистопатология в течение уже нескольких десятилетий пребывает в упадке. Деньги предпочитают направлять в районные больницы общего профиля. Чего ж удивляться, что к нам не идут работать приличные люди. — Милрой хрюкнул, и Айзенменгер понял, что это была хорошо отрепетированная речь. — У нас в стране не осталось всемирно известных патологоанатомов, поэтому мы превращаем неопытных и попросту второсортных специалистов в профессоров.

— Но ведь Адаму Пиринджеру принадлежит целый ряд авторитетных исследований по ранней диагностике рака прямой кишки. Он выделил генетические изменения, которые могут быть использованы при диагностировании и предварительном анализе.

Милрой вздохнул, демонстрируя этим, что он поражен наивностью Айзенменгера.

— Статьи были подписаны им только потому, что он в нужное время оказался в нужном месте, и это еще не значит, что он достоин Нобелевской премии. Да и что им было достигнуто после этого?

Это был справедливый вопрос, и Айзенменгер не мог на него ответить.

— Вот именно. Ни-че-го.

Они спустились на первый этаж и вышли через боковую дверь на шумную улицу, запруженную машинами и затопленную выхлопными газами. Они перешли ее, лавируя между фургонами, свернули в узкий переулок и вышли на широкий проспект, где Милрой повернул направо.

— Мне как-то довелось увидеть его резюме, когда он устраивался сюда на работу, — доверительно сообщил он Айзенменгеру. — Только между нами — дело в том, что я в хороших отношениях с начмедом. Так вот, оно говорит само за себя.

— То есть?

Они входили в большое величественное здание с деревянными вращающимися дверями, обитыми медью и установленными в окруженном колоннами портике. Это было главное здание медицинской школы. Милрой понизил голос и склонился к Айзенменгеру:

— Он опубликовал всего тридцать одну статью и написал несколько глав для монографии. И ни одной серьезной исследовательской работы.

— Правда?

Милрой кивнул; теперь он напоминал человека, изо всех сил пытающегося сохранить здравомыслие, в то время как весь остальной мир стремится лишить его этого.

— Вот, например, у меня опубликовано семьдесят статей. Думаю, даже у вас больше тридцати.

— Возможно, — пробормотал Айзенменгер, обратив внимание на то, что Милрой, похоже, даже не заметил оскорбительности своего замечания.

Милрой провел его через главный вестибюль, увешанный сотнями объявлений и списками отчисленных студентов, в котором царил нездоровый полумрак, и они вошли в демонстрационный зал. Это было большое полукруглое помещение, способное вместить до трехсот человек; наверх вели крутые лестницы, а центр зала был освещен огромной люстрой, свисавшей с потолка на бронзовом стержне, с матовыми плафонами сферической формы. Зал быстро заполнялся слушателями разных возрастов в разных одеяниях и разной степени заслуженности — типичная аудитория, состоявшая из врачей, ординаторов, студентов и исследователей.

Они сели на самом верху, почти на одном уровне с люстрой, но благодаря крутизне амфитеатра оттуда открывался прекрасный вид. В центре амфитеатра перед большим демонстрационным экраном сидел мужчина среднего возраста в джинсах и молодежной футболке с ноутбуком на коленях. Программное обеспечение за его спиной делало свое дело. Айзенменгер разглядел Пиринджера, который сидел внизу в первых рядах, — он оживленно беседовал со своими соседями, которые, судя по всему, также принадлежали к профессуре. Время от времени Пиринджер бросал взгляд назад, словно желая убедиться, что остальные сотрудники гистопатологии последовали его рекомендации и явились на лекцию.

— Вы только посмотрите на него, — произнес Милрой с неожиданным чувством отвращения, и Айзенменгер подумал, что он даже не отдает себе отчета в том, что озвучивает собственные мысли. — Самоуверенный прощелыга. Кто ему дал право…

Поймав взгляд Айзенменгера, он резко оборвал себя. На его лице появилось легкое смущение, а затем он широко улыбнулся и его щеки покрылись многочисленными морщинами.

— Простите. У меня язва, поэтому я иногда становлюсь брюзгой.

Но в этот момент ведущий профессор медицины осторожно постучал по микрофону и объявил заседание открытым.

— Вы должны отпустить его.

Даже если бы суперинтендант Колл потребовал, чтобы Гомер покрасился в красный цвет и натянул бы на голову презерватив, старший инспектор и то удивился бы меньше.

— Отпустить? — переспросил он с жалобной интонацией.

— Именно так. — Колл был отлично знаком с театральными выходками Гомера и поэтому тут же принял привычную непримиримую позу.

— Но ведь это он убил. — Однако это категоричное заявление прозвучало как-то жалко и неубедительно.

Колл нахмурился, и Райт, сидевший в углу и мечтавший о том, чтобы слиться с окружающей средой, отметил, какое у того может быть неприятное лицо. Суперинтендант явно напоминал горгулью.

— Не будьте болваном, Гомер, — устало произнес Колл. — Какая разница — убил он или не убил. У вас нет улик. Ваша свидетельница его не опознала — более того, в присутствии адвоката она заявила, что это был не он, — у вас нет данных судмедэкспертизы, которые позволили бы связать его с преступлением, и к тому же у него есть алиби…

Гомер чуть не трясся от возмущения, словно напряжение, подобно кофеину, вызывало у него дрожь.

— Какое это алиби! — перебил он. — Ни один человек не смог подтвердить, что он был в пабе после девяти, а паб находится всего в нескольких милях от дома Мюиров. Он вполне мог это сделать.

— Как? Прилетев на вертолете?

— Он мог преодолеть это расстояние бегом, — неосмотрительно продолжал настаивать Гомер.

Горгулья, как ни казалось это невозможным, сделалась еще уродливее. Дыхание у Колла стало тяжелым, словно внутри него закипало что-то темное и страшное. Выдержав небольшую паузу, он развернулся, и его внушавший ужас взгляд обратился на Райта, который если не взвизгнул, то совершенно явно издал какой-то икающий звук.

— А вы что думаете, Райт? — Вопрос был задан таким тоном, в котором угроза совершенно немыслимым образом сочеталась с лестью. — Как вы считаете, у нас достаточно улик, для того чтобы обвинить Пендреда в убийстве? Или нам следует отпустить его?

Это был один из тех случаев, которые слишком часто происходили в жизни Райта; более того, само его существование состояло из череды подобных событий, которые перемежались краткими моментами скуки. Он давно уже утратил радость жизни — вероятно, это произошло еще в период полового созревания. Он колебался, понимая, что любой его ответ в большей или меньшей степени огорчит одного или другого.

— Не думаю, что суд сочтет убедительными наши доводы, — начал он, мобилизовав всю дипломатичность, которой наградил его Господь. Он обращался к Коллу, но отлично знал, что за его жуткой физиономией маячит фигура Гомера, который слушает его с большим интересом. — Однако, как и старший инспектор, я уверен, что это сделал Пендред. — Гомер расслабился, и Райт поздравил себя с ловким маневром.

— Так что вы предлагаете?

Этот вопрос, заданный более мягким, а потому более зловещим тоном, понравился Райту еще меньше. Он, оцепенев, с ужасом уставился на старшего суперинтенданта.

— Ну… — начал он, не зная, что сказать дальше, — очень может быть, что мы отпустим на свободу порочное чудовище… — Последнее словосочетание было употреблено исключительно ради Гомера, но тот ничем не показал, что оценил это.

Колл кивнул.

— Ну так что? — повторил он.

— Поэтому… — Райт выдержал еще одну паузу, — может, мы отпустим его, но установим постоянную слежку?..

Колл пропустил мимо ушей вопросительную интонацию, выдохнул, выпрямился и снова повернулся к Гомеру, оказавшись между старшим инспектором и сержантом.

— Вот видите, Гомер. Хоть какая-то инициатива. Я рад, что у вас есть инициативные сотрудники. Почему это вам не пришло в голову? И воспользуйтесь этой задержкой. Именно такие методы приветствуются в современной полиции.

Колл направился к двери, и, словно по завершении солнечного затмения, слепящие лучи ярости Гомера обратились на несчастного сержанта.

— А теперь распорядитесь, пожалуйста, Гомер, — обернулся в дверях Колл. — И незамедлительно, ясно?

Гомер кивнул, не сводя глаз с Райта, который устало размышлял, почему он всякий раз оказывается по уши в дерьме.

Пендред появился из недр полицейского участка и подошел к тяжелой стальной двери со скрипучим комбинационным замком, нижняя часть которой была покрыта вмятинами и царапинами. Переступив через порог, он преодолел границу между виной и невинностью, между преисподней и скучным предсказуемым миром нормы. Но, как заметила Елена, даже этот переход оставил Пендреда абсолютно безучастным; большинство людей в такой ситуации испытывали облегчение, потрясение или проявляли признаки крайней усталости, но только не этот большой, молчаливый и невозмутимый человек. То ли находясь в состоянии полного автоматизма, то ли полностью отключившись от реальной действительности, он ни на что не обращал внимания.

Скорее всего, он не заметил бы и Елену, если бы она не сделала шаг вперед и не окликнула его:

— Мистер Пендред?

Он поднял опущенные глаза, и его спокойный, отстраненный и в то же время леденящий взгляд остановился на лице Елены. Ничто не изменилось в чертах его лица, и тем не менее что-то в сосредоточенности его взгляда дало ей понять, что он ее узнал.

— Вы понимаете, что сейчас с вами происходит, мистер Пендред?

Он продолжал безмолвно на нее смотреть, и она уже подумала, что сейчас ей снова придется повторять все с самого начала, но в этот момент он еле заметно кивнул.

— Меня освободили, — монотонным голосом ответил он, не спуская глаз с ее лица.

— Да. Вы продолжаете находиться под подозрением, но пока вас отпускают. Существуют определенные обстоятельства…

— Они говорят, что я убил ее.

Елена знала, что дежурный сержант слушает их с нескрываемым удовольствием.

— Я знаю, мистер Пендред, но у вас есть алиби.

— Так же, как в прошлый раз. Тогда они говорили, что это Мелькиор.

— Я знаю, но вы должны…

— Они арестовали Мелькиора. Они арестуют меня.

Елена покачала головой, растягивая губы в ободряющую улыбку.

— Нет. Не арестуют. Я прослежу за этим.

— Я этого не делал.

— Я знаю.

— Я этого не делал. Я этого не делал. Я этого не делал…

И как она ни пыталась, ей не удавалось прервать эту семисложную скороговорку, которую он повторял снова и снова, не отрывая глаз от Елены. Она с немой мольбой посмотрела на дежурного сержанта, тот вопросительно поднял брови, сделав вид, что не понимает, но затем вздохнул и, перегнувшись через стойку, похлопал Пендреда по плечу.

— Ладно-ладно, попугай. Мы уже все поняли.

Пендред умолк. Может, кто-нибудь и отреагировал бы на это иначе, но только не этот странный человек. В течение нескольких секунд он молчал, не спуская глаз с Елены, а затем большими заскорузлыми руками сжал ее левую кисть так, что та целиком в них потерялась. На мгновение ей показалось, что он собирается сломать ей руку, но она изумилась еще больше, когда с поразительной нежностью он поднес ее руку к своим губам и поцеловал ее.

И в течение всего этого времени выражение его лица ни разу не переменилось.

Выйдя на улицу, она не обернулась и не смогла заметить, что он стоит у окна и провожает ее взглядом.

Как только она скрылась за поворотом, он тоже вышел на улицу.

— Можно тебя на пару слов, Питер?

Питер уже собирался уходить, но вряд ли следовало огорчать старшего судью, от которого зависели исход тяжб и личный авторитет. Любое неосторожное слово или неуместное замечание, какими бы случайными они ни были, могли погубить и то и другое.

— Конечно, Бенедикт. — И он проследовал за стариком в его просторный кабинет. Устроившись за столом со стаканчиком довольно приличного портвейна (любимый напиток Бенедикта), Питер уставился на сияющую лысину собеседника, отражавшую лучи вечернего солнца.

— Я хотел с тобой поговорить.

Подобные беседы зачастую становятся началом блистательных юридических карьер, подумал Питер и с расслабленной уверенностью продолжил потягивать портвейн.

— О чем вы хотите поговорить? — осведомился он, предварительно похвалив вино.

— Насколько я понимаю, ты… встречаешься с некой особой по фамилии Уортон. Беверли Уортон.

Ошарашенный этим вопросом, Питер онемел, что было ему совершенно несвойственно, и отреагировал с запозданием:

— Что?

— Насколько я знаю, она офицер полиции.

Питер нахмурился, и портвейн вдруг показался ему недостаточно качественным.

— К чему это? — Он прекрасно знал Бенедикта и поэтому ничуть не удивился, когда тот без тени смущения ответил:

— Брось ее. Она тебе не пара.

Питер Андерсон уже давно был адвокатом и прекрасно знал, что подобные взгляды довольно широко распространены в высших эшелонах юриспруденции.

— Спасибо за совет, Бенедикт, — со вздохом ответил он. — Но, полагаю, я сам разберусь. — Он попытался было встать, но Бенедикт не дал ему это сделать.

— Сядь! — рявкнул он.

Несколько удивившись такому повороту событий, Питер тем не менее сел, и лишь на его лице возникло изумленное выражение.

— Я говорю это не из снобизма, Питер, — более мягко пояснил Бенедикт. — Речь идет о твоей карьере.

— Правда?

Бенедикт наклонился вперед с заговорщицким видом:

— Я не имею ни малейшего представления о ее интеллекте, воспитании и привычках. Я ничего об этом не знаю и знать не хочу. Однако я знаю, что она замешана в одной неприятной истории, связанной с судебной ошибкой…

— Она рассказывала мне об этом.

— …а другая столь же неприятная история происходит в данный момент.

— Дело Пендреда? Вы о нем?

Бенедикт кивнул:

— До меня дошли слухи от высших полицейских чинов, что во всем виноват Мартин Пендред, а она стала орудием, приведшим к судебной ошибке, несправедливому заключению и, между прочим, к смерти его брата-близнеца. — Он поднял стакан. — Я не хочу, чтобы твое имя фигурировало в связи с этим, а шумиха уже начинает подниматься. Это недопустимо для кандидата в сотрудники лорда-канцлера, — добавил он с легкой улыбкой.

Питер Андерсон тоже ответил ему улыбкой, но она была скорее циничной, чем искренней.

— А если она права? Что если Мелькиор Пендред действительно был виновен?

Бенедикт покачал головой:

— Вряд ли. А ты как думаешь?

Питер был вынужден согласиться и признать, что его тоже тревожат непредвиденные последствия последнего убийства.

— Но я люблю Беверли, — добавил он.

Улыбка Бенедикта стала еще шире.

— Конечно, Питер. Я в этом не сомневаюсь. — Он допил портвейн. — Но этого недостаточно.

— Чем я вам могу помочь, Елена?

Елена редко обращалась к своему врачу. Как она убеждала себя, из-за того, что редко болеет, — и отчасти это соответствовало действительности, — но в основном это объяснялось ее нежеланием нарушать приватность собственной жизни, вмешательство в которую было неизбежно при медицинском осмотре. Не меньшее раздражение у нее вызывала и та поразительная легкость, с которой врачи называют своих пациентов по имени, словно они друзья детства, регулярно проводящие время друг с другом. Эта молодая женщина, на пару лет младше Елены, была всего лишь ее знакомой, о которой Елена не знала ничего, кроме внешности и имени.

На мгновение Елене показалось, что охватившая ее неловкость практически непереносима. А потом она вдруг невероятно просто и естественно ответила:

— Я нащупала уплотнение.

У доктора Каролины Аккерман были большие сочувствующие глаза и молодое лицо, которое, впрочем, говорило не столько о неопытности, сколько о воодушевлении и уверенности. Что-то в докторе Аккерман убеждало ее пациентов, что благодаря своей юности она может с безопасностью для себя взвалить на плечи их болячки, а тот факт, что она совсем недавно получила диплом, свидетельствовал о том, что она владеет самыми современными методами лечения.

— Уплотнение в области груди?

Елена кивнула.

На одном из листочков с голубым обрезом была сделана соответствующая запись. На столе доктора Аккерман лежала целая стопка таких листочков, сброшюрованных при помощи зеленой проволочной скрепки, и Елена всегда недоумевала, как можно доверить всю медицинскую историю ее жизни столь ненадежному вместилищу.

— С какой стороны?

— Слева.

— Когда вы его заметили?

— Пару дней тому назад.

— Есть какие-нибудь выделения из соска?

— Нет, ничего, — покачав головой, ответила Елена.

— Уплотнение мягкое или болезненное?

— Нет, не болезненное.

Доктор Аккерман была слишком увлечена записями, чтобы во время разговора смотреть на пациентку. И лишь собрав необходимые сведения, она снова подняла голову. На ее лице было написано не столько сочувствие, сколько нежная забота, словно она понимала, с какой осторожностью ей предстоит действовать.

— Больше нигде нет уплотнений или затвердений?

— Нет. Кажется, нет.

— Под мышкой? На другой груди?

Отрицательные ответы Елены, похоже, несколько успокоили доктора Аккерман.

— Хорошо, — промолвила она, снова что-то записывая. Закончив, она принялась просматривать написанное ранее. Елена почувствовала, что в ее жизни копается какой-то абсолютно неизвестный ей человек.

— Вы принимаете противозачаточные.

Елена не уловила вопросительной интонации и поэтому не стала отвечать на это заявление.

— Месячные регулярные?

— Обычно да.

— Вы не похудели за последнее время?

— К сожалению, нет. — Эта шутка, которую доктор Аккерман уже неоднократно слышала раньше, заставила раздвинуться ее губы в слабой улыбке и издать легкий смешок. Если Елена и начала несколько расслабляться, то этот процесс был резко прерван реакцией собеседницы.

— Какие-нибудь неприятные ощущения, боли?

Елена покачала головой.

Переведя этот последний ответ в вербальную форму и записав его, доктор Аккерман подняла голову, широко улыбнулась и заметила:

— А теперь мне надо вас осмотреть.

Она встала из-за стола и подошла к кушетке, окруженной раздвижной занавеской. Она придержала занавеску, дожидаясь, когда Елена войдет в это псевдоприватное пространство, и промолвила профессиональным, чуть ли не скучающим голосом:

— Снимите, пожалуйста, блузку и бюстгальтер и присядьте на кушетку.

Елена сжалась, чувствуя, как ее обуревают противоречивые желания подчиниться и взбунтоваться, и, отогнав все свои страхи, начала раздеваться. Она прекрасно понимала, что скрывается за большинством вопросов, и то, что она отвечала на них отрицательно, внушало ей некоторую надежду, однако факт оставался фактом — и она, и доктор Аккерман продолжали опасаться, что это может оказаться раковой опухолью.

С другой стороны светло-зеленой занавески, оттуда, где находился свободный и настоящий мир, в котором Елена еще недавно не боялась умереть от рака, донесся интеллигентный голос доктора Аккерман. В отсутствие лица он звучал по-детски тревожно.

— Вы давно не делали мазков.

Елена ничего не ответила, возможно пропустив мимо ушей последнее замечание.

— Думаю, мы воспользуемся вашим присутствием, чтобы сделать это. — Это прозвучало уже гораздо решительнее, чем просто предложение. На лице Елены отразилось отвращение. Ее обостренная потребность в сохранении в тайне своей интимной жизни плохо сочеталась с процедурами, необходимыми для получения мазка из шейки матки.

Занавеска отползла в сторону, и перед ней появилась улыбавшаяся доктор Аккерман. Впрочем, ее улыбка показалась Елене такой же пластикатовой, как и занавеска, на фоне которой она теперь стояла.

— Готовы?

Обследование оказалось не таким невыносимым, как ожидала Елена; так ампутация одного пальца вместо двух воспринимается как нечто более предпочтительное. Осмотр начался с ее груди, и, как ни странно, это оказалось самой неприятной его частью. Процедура сочетала в себе черты вуайеризма и эксгибиционизма: нахмурившаяся доктор Аккерман стояла перед ней, а Елена, как было велено, сидела на кушетке, сначала выпрямив спину и уперев руки в бедра, а затем подняв их вверх, словно пытаясь достать потолок.

Затем начался осмотр ее правой груди, что заставило Елену попытаться возразить:

— Но…

— Мне надо осмотреть обе, — оборвала ее доктор Аккерман. — Проверить, насколько они симметричны. — Эта реакция явно была ожидаемой для нее.

Обследование осуществлялось кончиками пальцев обеих рук, и в процессе его Елене опять-таки пришлось сменить несколько поз. Процедура была полностью лишена каких бы то ни было намеков на сексуальность — они ни разу не встретились глазами и не произнесли ни слова. Обследование правой груди завершилось беглым осмотром подмышки.

Затем все то же самое повторилось с левой грудью, за исключением того, что именно в ней находилось уплотнение. Нащупав его, доктор Аккерман проявила первые признаки интереса — ее руки, двигавшиеся равномерно и почти автоматически, внезапно остановились, как гончие, напавшие на след. По ее лицу пробежала легкая тень, но Елена, наблюдавшая за ней во все глаза, успела ее заметить.

Уплотнение находилось в верхней внешней части груди. Она не могла оставить его в покое с того самого дня, когда впервые обнаружила, и периодически, изменяя своему деланному безразличию, непроизвольно тянулась пальцами к груди. В последний раз она ощупывала уплотнение утром, когда одевалась, стараясь разубедить себя в том, что по сравнению с предыдущим разом оно стало немного больше.

Доктор Аккерман просто не могла от него оторваться. Она его сжимала, натягивала над ним кожу, перекатывала из стороны в сторону. «Она что, считает, что я из мрамора?» — подумала Елена. Наконец Аккерман надоела эта игра, и она довольно быстро закончила осмотр.

— Ну вот, — промолвила она, снова улыбаясь, правда, как показалось Елене, искренности в ней не было ни на йоту. — Теперь можете одеваться.

Елена послушно последовала указанию, так и не задав вопроса, который рвался из ее груди.

— А теперь давайте возьмем мазок… — продолжила доктор Аккерман.

Елена заколебалась, не желая подвергаться этой процедуре и в то же время понимая, что она совершенно необходима. Она представила себе, как отреагирует Джон, если узнает, что она отказалась от проведения этого жизненно важного исследования.

— Да, давайте, — со вздохом ответила она.

— Они потеряли его, сэр.

Казалось бы, это была простейшая фраза, но Гомер, судя по всему, не сразу осознал ее смысл, потому что он трижды произнес: «Что? Что? Что?» С каждым следующим вопросом голос его повышался в соответствии с гармоническими интервалами и соответственно становился все громче и громче.

— Они потеряли его, сэр, — повторил Райт и неосмотрительно добавил: — Пендреда.

Гомер разъярился до белого каления, затмив своим гневом вспышку сверхновой.

— Я догадываюсь, о ком ты говоришь, идиот! — заорал он.

Райт, прижимавший трубку к уху плечом, отдернул голову от такого звукового удара, и трубка упала. Поэтому он пропустил продолжение этой увертюры — насыщенную драматизмом часть, главная тема которой начиналась с нарастающего крещендо, но в которой, к сожалению, отсутствовал более спокойный подголосок, необходимый для создания контраста.

Иными словами, Райт получил поистине королевскую взбучку, которой был крайне недоволен, поскольку лично он никак не был связан с полицейскими, осуществлявшими слежку и упустившими подозреваемого. Чувство несправедливости усугублялось тем, что он в девять вечера все еще находился на работе, а Гомер уже три часа как был дома.

— На поиски брошены все возможные силы.

— Да уж надеюсь, — раздраженно заметил Гомер и вновь вернулся к основной теме. — Как вы могли его потерять, Райт? По-моему, он вполне корпулентный и заметный мужчина.

«Я его не терял. Его упустили другие».

Но стоило ему только начать:

— Это было во время дежурства Кули и Ноймана… — как Гомер тут же оборвал его:

— Не надо взваливать свою вину на других, сержант. Вы отвечали за слежку.

Неужто? Райт не мог припомнить, чтобы кто-нибудь ему это поручал. Он и вправду составил график дежурств, но этот график был одобрен Гомером.

Но прежде чем Райт успел открыть рот, Гомер продолжил:

— Где вы его потеряли?

— В «Колоколе», сэр. Наверное, он улизнул через заднюю дверь или еще как-нибудь…

Это дало Гомеру новый повод для возмущения.

— Я не верю своим ушам! Ты что, хочешь сказать, что вы просто сидели перед пабом и ждали?! Даже сержант Зануда из компьютерной игры справился бы с этим заданием лучше!

— Да, сэр…

— Вы проверили его дом? Больницу? Другие пабы по соседству?

— Да, сэр.

— И?..

— Ничего.

Гомер выдохнул с такой силой, словно он был быком с разгоряченными яйцами, увидевшим соперника.

— Понятно.

Райт прекрасно расслышал подтекст его реплики и утешался лишь тем, что слышит это уже далеко не в первый раз.

Следующая фраза Гомера донеслась из телефонной трубки, как из преисподней:

— Ты представляешь, что скажет суперинтендант Колл, когда узнает об этом? — Вопрос прозвучал так, словно он был задан уже проклятой душой.

Райт попытался найти верную интонацию:

— Думаю, да, сэр.

— Вот и прекрасно, — ответил Гомер. Он прошипел это очень тихо, что свидетельствовало о крайней степени гнева. — Одному Богу известно, что он скажет, если сегодня произойдет еще одно убийство, — добавил он безнадежным тоном.

Когда Уилмс узнал об аресте Мартина Пендреда, это не вызвало у него ни удивления, ни сожаления. Он всегда считал, что близнецы Пендреды ничем не отличаются друг от друга — ни по виду, ни по темпераменту, и если один из них оказался убийцей, то и второй наверняка тоже убийца, точно так же как некоторые суки приносят щенков, которые не поддаются воспитанию. Выйдя в отставку, Уилмс устроился работать в охранную компанию, именно там-то он и познакомился со злыми собаками — не с теми, которых можно выдрессировать, а потом использовать, а с теми, которые дрессировке не поддаются. Они были настолько злобными и неуправляемыми, что с ними можно было поступить одним-единственным способом. Приблизительно то же самое Уилмс думал о братьях Пендредах.

Патрик Уилмс не был религиозным человеком, но он верил в существование порока в наказание и борьбу за добро; он верил в воплощения зла и тьмы и считал, что Пендреды в каком-то смысле являются их инкарнацией. Он был слишком молод, чтобы сражаться с нацистами, но он сражался со множеством других столь же отвратительных людей, которые просто носили иные костюмы и говорили на иных языках. Поэтому его ничуть не удивляло, что подобные им живут с ним по соседству.

Не удивляла его и полная беззаботность окружающих. В течение многих лет он регулярно писал о Пендредах письма в разные инстанции, не получая на них никакого ответа, как, впрочем, и на другие свои письма, посвященные широкому кругу проблем. Даже арест и суд над Мелькиором Пендредом не заставили власти обратить внимание на попытки Уилмса предупредить общество о грядущей трагедии.

Но даже несмотря на то, что он был готов к этому пренебрежительному отношению власти предержащей, его все же возмущало подобное отношение к нему. Иногда участь таких отбросов общества, как Пендреды, казалась ему даже более завидной. Известие об освобождении Мартина Пендреда лишь утвердило его во мнении, что в государственной власти не осталось ни одной структуры, которая не была бы коррумпирована или некомпетентна.

Он целый день просидел в столовой, выходившей на улицу и украшенной фотографиями его друзей, а также любимыми ходиками матери, подаренными ей за долгую службу в местной железнодорожной компании, пытаясь выразить в литературной форме свое мнение по поводу последнего проявления идиотизма полиции. В отличие от тех времен, когда он только сюда переехал, с улицы постоянно доносился гул машин, и это мешало ему сосредоточиться. Поэтому к вечеру ему так и не удалось закончить свое послание. Его начал мучить голод, и он решил, что письмо подождет до завтра.

Был вторник — день, вполне подходивший для рыбы с картошкой — пищи, которую он любил больше всего. В последнее время он страдал отсутствием аппетита и редко когда съедал нечто большее, чем хлеб с джемом на завтрак, и почти ничего за ланчем. Лишь по вечерам он заставлял себя употребить что-нибудь существенное, да и это совершалось строго по расписанию — привычка, усвоенная им еще во времена службы в армии. Если день удавался, он всегда ел рыбу с картошкой, и не просто рыбу, а треску, чему предшествовала пара пинт «Гиннесса».

Он надел на себя коричневый макинтош, который носил уже сорок лет. Ему никогда не приходило в голову сменить его, как не думал он и о том, что именно благодаря этому плащу его узнают окружающие, когда он, согнувшись, быстрой походкой идет по улице, выставив вперед нос и подбородок.

Он вышел на улицу, не догадываясь о том, что за ним из темно-зеленого фургона, припаркованного на расстоянии пятидесяти метров, между двумя уличными фонарями, наблюдают два полицейских офицера, и со свойственным ему целеустремленным видом двинулся в сторону центра.

Елена попыталась восстановить спокойствие и чувство независимости, возвращаясь к столу доктора Аккерман, которая была поглощена записями; она не слишком преуспела в этом, постепенно ее затапливала все возраставшая тревога, вызванная незнанием того, что ее ждет дальше. Наконец доктор отвлеклась от своих бумаг, и наступила страшная пауза, прежде чем голова Аккерман приподнялась и Елена попыталась угадать по выражению ее лица, что ее ожидает.

Ни на что хорошее она не надеялась.

— Я думаю, будет лучше всего, если вы проконсультируетесь у специалиста.

«Что бы это могло значить?» — подумала Елена, но на самом деле она уже понимала, о чем идет речь.

— А что думаете вы?

Еще одна пауза, за время которой Елена успела пролистать в своем воображении целые компендиумы медицинских диагнозов.

— Не могу сказать точно…

«Но?»

— …но кое-какие признаки вызывают у меня беспокойство.

Но Елена была не из тех, кого могла успокоить расплывчатая терминология.

— То есть?

Аккерман ответила не сразу. «Да сколько же еще таких пауз мне придется выдержать?!»

— Это может быть рак, — неуверенно промолвила она и дальше затараторила с такой скоростью, словно плотина, сдерживавшая ее, была прорвана: — Но даже если это раковая опухоль, то пока все симптомы не внушают опасений. Опухоль сравнительно небольшая, и нет никаких признаков того, что она успела куда-нибудь распространиться.

«И все же рак».

В голове Елены теснился миллион вопросов, но она задала всего один:

— И что будет дальше?

— Я пошлю факс в Западную Королевскую больницу. Я знаю там одного хирурга и сделаю все возможное, чтобы он осмотрел вас как можно раньше.

— Завтра? — Елена различила отчаяние в собственном голосе, и ей стало неловко, но даже эта неловкость не смогла заглушить нараставший в ней страх.

Впрочем, ответа, который бы полностью ее удовлетворил, она так и не получила.

— Я постараюсь.

И, выходя из отделения, Елена поняла, что правдивость страшного диагноза не приносит ей облегчения.

— Джон? Джон?

Лекция закончилась, и Айзенменгер с Милроем начали пробираться сквозь толпу, устремившуюся к выходу. С точки зрения Айзенменгера, в докладе не содержалось ничего выдающегося — он был перегружен слайдами, хаотически испещренными красными, зелеными и желтыми точками, которые благодаря ловкости обращения со статистикой превращались в более крупные расплывчатые мазки того же цвета. Айзенменгера утешало лишь то, что ему удалось усвоить кое-что из сказанного. Услышав свое имя, он обернулся, как и Милрой, стоявший рядом. Через толпу будущих и состоявшихся исследователей к ним пробиралась знакомая фигура.

— Исаак! Рад тебя видеть!

Заметить Исаака Блументаля было несложно, поскольку он на голову возвышался над окружающими.

— И я рад тебя видеть, Джон, — откликнулся он, пожимая руку Айзенменгеру. Затем он повернулся к Милрою, и улыбка его слегка поблекла. — Здравствуй, Уилсон, — произнес он со сдержанностью, которая прозвучала почти как оскорбление.

— Здравствуй, Исаак, — с такой же светской улыбкой ответил Милрой.

— Я тебя не видел три года. Что ты здесь делаешь? — продолжил Блументаль, поворачиваясь к Айзенменгеру, пока их взаимная антипатия с Милроем не стала еще более очевидной.

— Только что приступил к работе на отделении гистопатологии, — ответил Айзенменгер, не проявляя ни малейшего интереса к отношениям между Милроем и Блументалем.

— Серьезно? Я слышал, что они ищут временного сотрудника, но даже представить себе не мог, что они убедят тебя пригубить из этой чаши с ядом.

Блументаль кинул взгляд на Милроя и вновь вернулся к Айзенменгеру, который вдруг понял, что ничего не знает о происходящем здесь.

— Ваше учреждение тоже не назовешь пристанищем райских птичек, — состроив гримасу, огрызнулся Милрой.

— Пригубляют на отделении порядочно, но особого яду я там не почувствовал, — опережая ответ Блументаля, пробормотал Айзенменгер.

Блументаль улыбнулся, Милрой пропустил замечание Айзенменгера мимо ушей, но оно по крайней мере как-то разрядило обстановку.

— Ну, поскольку вы знакомы, а мне пора домой, оставлю вас наслаждаться обществом друг друга, — произнес Милрой и присоединился к уже редевшей толпе, двигавшейся мимо них.

— Может, пойдем выпьем? — спросил Блументаль. Айзенменгер вспомнил пустой дом, который ждал его возвращения, и согласился. — Вот и хорошо.

И вслед за Блументалем он двинулся по дорожке к небольшому, но, судя по всему, уютному бару, расположенному в переулке прямо напротив входа в медицинскую школу. Блументаль заказал две пинты лучшего горького пива и отнес их к маленькому угловому столику, за которым устроился Айзенменгер. Паб состоял из одной небольшой комнаты, стены которой были украшены рисунками лошадей и скачек восемнадцатого-девятнадцатого веков. По-видимому, его основными посетителями были студенты-медики, медсестры и прочий медицинский персонал.

— Кажется, я уловил какую-то напряженность между тобой и доктором Милроем?

Блументаль рассмеялся. У него был большой привлекательный рот, а его смешливые глаза выдавали природное добродушие. Его улыбка, обнажавшая ряд прекрасных, симметрично расположенных зубов, вызывала у дантистов сердцебиение; казалось, они уходят в бесконечность, и Айзенменгер даже подозревал, что они соединяются где-то в основании черепа и обнимаются своими эмалированными ручонками.

— Ну, я думаю, ты не хуже меня знаешь, что между диагностами и судмедэкспертами всегда существовало соперничество.

Несмотря на то, что отделения судебно-медицинской и диагностической патологии тесно связаны между собой, они были разделены в Западной Королевской больнице, что неизбежно приводило к конкуренции между ними.

— Неужто? И все дело только в этом?

Блументаль снова рассмеялся, однако на этот раз это был довольно короткий и менее добродушный смешок.

— Возможно, не только, — вздохнул он. — Знаешь, ты оказался не в лучшем отделении.

Айзенменгер пожал плечами:

— Я там всего на несколько месяцев.

— Да-да, бедная Вики, — откликнулся Блументаль.

Айзенменгер уже было собрался отхлебнуть пива, но сказанное Блументалем было настолько многозначительным, что он остановился.

— Что ты имеешь в виду?

Блументаль пожал плечами и сделал глоток из своей кружки.

— Ну давай, Исаак, продолжай, раз уж начал.

Девушка за стойкой уронила стакан. Она была юной и очень красивой — возможно, студентка или медсестра, — и Айзенменгер задумался, сочтет ли хозяин ее привлекательную внешность достаточной компенсацией за понесенный убыток.

— На самом деле я ничего точно не знаю, Джон; у меня нет конкретных фактов для выдвижения обвинения.

— Но?.. — не унимался Айзенменгер.

Блументаль с театрально-заговорщицким видом склонился ближе. Он не стал оглядываться по сторонам, чтобы убедиться в том, что его никто не подслушивает, но это был единственный штамп, которым он пренебрег.

— Я же говорю, что ничего не знаю, так… только слухи.

— Ну тогда расскажи мне о слухах.

— Ну, во-первых, в последнее время на отделении резко увеличилось количество медицинских ошибок.

— Допущенных Викторией?

Блументаль снова пожал плечами.

— Откуда я знаю. — И прежде чем Айзенменгер успел подвергнуть это сомнению, поспешно продолжил: — А потом у них там какие-то таинственные отношения между начмедом и Уилсоном Милроем.

— Какое отношение они имеют к Виктории?

Блументаль, как утка, нырнул в свое пиво.

— Милый мой, ты что, не знаешь? Начмед Джеффри Бенс-Джонс ее муж.

— Понятно.

— Начмед и Милрой не слишком ладят между собой, впрочем, Милрой и профессор тоже не в восторге друг от друга.

— А хоть к кому-то Милрой испытывает симпатию?

Блументаль снова рассмеялся:

— Если и испытывает, я с этим человеком не знаком. — Он допил пиво. — Что касается доброго профессора Пиринджера, я могу тебе подробно рассказать о причинах его особой ненависти. Его место должен был занять Милрой. И насколько я знаю, ему даже сообщили об этом. Но то были лживые сирены, обманывающие нас по неведомым причинам.

Назначение профессоров в медицинской школе являлось крайне коварной процедурой. Потенциальным претендентам сулили золотые горы и заверяли, что именно они являются желанными кандидатами. Таким образом составлялся качественный список кандидатов, что повышало репутацию учебного заведения.

— Надо было быть умнее.

— Надо было, — согласился Блументаль. — Но его это повергло в полное отчаяние. Он пятнадцать лет состоял доцентом, а через два года должен был достичь пенсионного возраста. К тому же, насколько я понимаю, он более десяти лет не получал премиальных. И ему нужна была эта должность для увеличения пенсии.

Очередная банальная история. Премиальные начислялись фондом за достижения в области административной и исследовательской деятельности, а также за преподавательскую деятельность и аудит — эти надбавки учитывались при определении размера пенсии.

— Пиринджер отомстил ему за это, — продолжил Блументаль, — и назначил своим заместителем Алисон фон Герке. Ах как вкусно! Еще по одной?

— Я принесу.

— И именно с этим конфликтом связана патологическая неприязнь доктора Милроя к Амру Шахину, — добавил Блументаль, когда Айзенменгер вернулся.

— Да, я уже обратил на это внимание. А чем доктор Шахин заслужил такую неприязнь Милроя?

— Он — ставленник Пиринджера. Фактически его прихвостень. — Блументаль вновь перешел на заговорщицкий тон. — Говорят, их отношения выходят за рамки чисто служебных. — Блументаль пошевелил бровями и продемонстрировал все свои безупречные зубы.

— А Пиринжер женат?

— Мой дорогой Джон, Адам Пиринджер слишком себя любит, чтобы позволить кому-нибудь заявлять право собственности на себя.

Девушка за стойкой сражалась с ящиком кассы, который явно не поддавался ее чарам и никак не желал открываться.

— Естественно, и сам профессор Пиринджер мало чем способствует разрешению проблемы.

— То есть?

— Ну, во-первых, его характер. У него великие идеи, и он не хочет выслушивать мнения окружающих.

— И они на него обижаются? Он же не первый профессор, пренебрегающий мнением своих коллег.

Блументаль пожал плечами. На его отделении профессор тоже стер с лица земли нескольких личностей.

— Я не в курсе всех интриг и предательств, происходящих в вашем отделении, но теперь ты понимаешь, почему я упомянул чашу с ядом.

— Думаю, половина академических отделений в нашей стране выглядит точно так же.

Блументаль продемонстрировал противоестественное количество резцов, клыков и коренных зубов.

— И все же это крысиное гнездо кое-чем отличается. Думаю, ты уже слышал об убийстве Дженни Мюир.

Похоже, все вокруг горели желанием сообщить Айзенменгеру либо об исследовательской премии, полученной Викторией, либо об убийстве Дженни Мюир.

— Да, что-то слышал.

— Я занимаюсь этим делом.

Теперь настала очередь улыбаться Айзенменгеру.

— А предыдущими убийствами занимался ты?

— Ты прекрасно знаешь это, Исаак.

Блументаль выдохнул через свой переполненный зубами рот.

— Значит, Мелькиор не имел к ним никакого отношения, — с вызывающим видом заявил он.

— Иными словами, ты считаешь, что виноват Мартин Пендред? — осторожно поинтересовался Айзенменгер.

— Конечно, — беззаботно махнув рукой, откликнулся Блументаль.

— Аналогичный способ?

— Практически. — Блументаль не смог удержаться от того, чтобы не поддеть Айзенменгера: — Насколько я помню, ты был твердо уверен в том, что это Мелькиор.

Это не вполне соответствовало действительности. Айзенменгер всего-навсего подтвердил, что убийцей может быть Мелькиор, как, впрочем, и его брат Мартин.

— Что означает это твое «практически»? — осведомился он.

Блументаль скорчил рожу и покачал головой из стороны в сторону.

— Все не так просто, — осторожно заметил он и, словно испугавшись нарушить корпоративную этику, тут же добавил: — Есть некоторые отличия.

И уже в который раз Айзенменгер поймал себя на том, что задается вопросом: «Почему люди не могут быть объективными?»

— И тем не менее ты убежден, что это убийство было совершено тем же человеком, что и предыдущие пять? — не столько с целью получения информации, сколько ради забавы спросил Айзенменгер.

— Конечно, — без промедления кивнул Блументаль — он умел работать в команде.

Айзенменгер почувствовал себя заинтригованным. В патологии редко когда удавалось говорить о чем-либо с такой категоричностью.

— Может, ты позволишь мне взглянуть? — спросил он. — По старой дружбе.

Блументаль задумался.

— А почему бы и нет? Думаю, Гомер не будет возражать. В конце концов, чем больше умов, тем меньше вероятность того, что мы что-нибудь упустим.

Упоминание имени Гомера вызвало у Айзенменгера прилив сарказма. Он вспомнил этого назойливого самоуверенного маленького человечка, испытывавшего неприязнь к любому, кто осмеливался ему возражать.

— Завтра бо́льшую часть дня я проведу в суде — очередное убийство наркомана, — а потом буду писать отчеты. Может, вечером? Скажем, в половине шестого?

— Прекрасно. У тебя есть копии моих отчетов?

— Естественно.

— Тогда в пять тридцать.

Они допили пиво. Девушка за стойкой была поглощена интимной беседой с посетителем, который с ног до головы был покрыт татуировками, насколько об этом позволяла судить видимая часть его тела. Блументаль и Айзенменгер вышли на улицу как раз в тот момент, когда мимо паба с включенными сиренами и проблесковыми маячками пролетели две полицейских машины.

— Опаздывают в паб, — заметил Блументаль.

— Или очень хотят писать, — добавил Айзенменгер.

И оба разошлись в разные стороны, погрузившись во тьму, освещенную неоновыми огнями.

Уилмс шел через темное кладбище, держа под мышкой завернутую в газету порцию рыбы с картошкой. Навстречу ему дул свежий ветерок, предвещавший дождь. Впрочем, Уилмса это не пугало, так как до дома ему оставалось не больше пятнадцати минут хода.

Это была самая короткая дорога от его дома до магазина — она сокращала путь на десять минут. Он шел по широкой аллее, освещенной неоновыми фонарями, которые захватывали своим светом два ближайших ряда надгробий, оставляя остальную могильную братию в кромешной тьме. Большинство избегало эту дорогу после наступления темноты, даже несмотря на фонари, но на Уилмса это не распространялось. Ему доводилось ходить в своей жизни куда более опасными путями, и он полагал, что еще не все они остались позади; освещенная кладбищенская дорожка не могла внушить ему страх, особенно если учесть его небогатое воображение.

Он миновал полуразрушенную часовню, располагавшуюся приблизительно в центре кладбища. Уилмс знал, что она является излюбленным пристанищем местных хулиганов, наркодилеров, похмельных бродяг и других личностей, пользовавшихся ею как местом интимных встреч. И он уже неоднократно писал об этом властям, требуя, чтобы часовня была окончательно разрушена, так как происходящее в ней оскорбляет усопших. Рано или поздно он тоже собирался почить на этом кладбище и недвусмысленно намекал местному совету на то, что не хотел бы, чтобы рядом с его останками продолжала стоять эта часовня.

Увы, его желанию не суждено было осуществиться.

Между досками, которыми были заколочены окна, мелькал огонь. Поравнявшись со зданием, Уилмс отчетливо разглядел его. Затем изнутри раздался тихий женский смех.

Уилмс не стал медлить. В его упорядоченном и прямолинейном мозгу тут же возникло подозрение, без очевидных усилий с его стороны перешедшее в уверенность. По проторенным тропкам его навязчивых идей мгновенно заскользили такие выражения, как «бесстыжая мерзость», «продажная тварь» и «грязные наркоманы».

Он двинулся по направлению к часовне и вскоре увидел, что замок с двери сорван, а сама дверь полуоткрыта. От этого он пришел в еще большую ярость и совсем забыл об осторожности. Не задумываясь о возможной опасности, он толкнул дверь и вошел в часовню.

Свет тут же погас, и ему пришлось остановиться и подождать, пока его глаза привыкнут к темноте.

— Я знаю, что вы здесь и чем вы там занимаетесь! — выкрикнул он, с удовольствием отметив, что в его голосе не прозвучало ни страха, ни колебания.

Постепенно неоновый свет, проникавший в часовню через полуоткрытые двери и щели в заколоченных окнах, позволил Уилмсу разглядеть происходящее в часовне. Он увидел скамьи, часть которых была перевернута и нагромождена в главном проходе, ведшем к алтарю, расположенному слева от него. На столе перед алтарем стояла погребальная урна. Углы часовни тонули во мраке.

Снова раздался смешок. Он явно донесся со стороны алтаря, возможно, из-за него, где также царила густая тьма перед разбитым витражом.

— Я знаю, что вы там, — снова произнес Уилмс, впервые заметив, что говорит неестественно громким голосом. — Выходите.

В ответ опять раздался тихий смех. Голос казался детским и в то же время зловещим; и Уилмс почему-то вспомнил сирен, завлекавших мореплавателей на верную смерть.

— Ну хорошо, — произнес он, решительно отметая подобные никчемные мысли. Единственное, что он понимал, что повернуть назад уже невозможно, иначе ему придется подвергнуть сомнению всю свою жизнь и свои убеждения. Он шагнул во мрак, поддав ногой банку. Ее грохот оказался таким громким, словно раздавался в пустом металлическом резервуаре, и это заставило его остановиться и прислушаться.

Из-за алтаря донесся еще один смешок. Именно в этот момент Уилмса впервые посетили сомнения.

«Что-то странное есть в этом смехе».

Он снова двинулся вперед, чувствуя, как к его показной браваде примешивается любопытство. Он сделал несколько широких шагов и оказался почти у самого алтаря. Теперь его силуэт был едва различим в мелких лучах света, проникавших в часовню. Он замер и внезапно заметил, что рядом с урной что-то находится.

Это был черный прямоугольный ящик.

Он протянул к нему руку, и, когда дотронулся до него, изнутри вновь донесся тот же странный смешок.

Чтобы разглядеть, что это такое, ему пришлось нагнуться, и только тут он все понял.

Это был кассетный магнитофон с включенной кассетой.

Он нахмурился, и это стало последним произвольным движением, осуществленным его мышцами.

Потому что в этот момент кто-то перерезал ему горло — лезвие вскрыло сначала обе яремные вены и сонную артерию справа, затем трахею, задев, но не перерезав пищевод, и наконец сонную артерию и яремные вены слева.

Уилмс погрузился в ураган агонии и потоки теплой, вязкой жидкости, умирая от асфиксии и захлебываясь собственной кровью.

Часть 2

Дэйн Стерж страдал генитальными бородавками, однако это не мешало ему ухлестывать за Мелани, и только ампутация пениса могла бы помешать ему завершить последнюю стадию ее соблазнения в этот вторник. Он ухаживал за Мелани уже несколько недель, подстегиваемый оскорбительными намеками Рода — его основного соперника во всех сферах жизни, но главное — в лиге удачливых любовников, куда, кроме Дэйна и Рода, входили еще четверо парней, которым посчастливилось работать на сталелитейном заводе Хасимото. Род, поимевший Мелани сзади, как он утверждал, на втором этаже 36-го автобуса, заявлял, что Дэйн не способен на такой подвиг. Поэтому Дэйн намеревался опровергнуть его заявления и вернуться с доказательством своей победы, которым, в соответствии с обычаем, служили трусики девицы.

Он тщательно разработал свою тактику и ублажал Мелани не только гастрономическими изысками (курицей с чипсами из «Королевского дуба»), но и выпивкой (она предпочитала баккарди с кока-колой, но в этот вечер Дэйн добавил к этому набору водку). Судя по всему, это сочетание привело к желаемому эффекту, так как Мелани утратила способность двигаться по одной линии и язык перестал ее слушаться.

— Куда мы идем? — осведомилась она, когда они вышли на улицу, освещенную неоновыми огнями. Совершенно случайно они оказались напротив ворот завода.

— Гулять.

По сути это было истинной правдой, и в то же время правды в этом не было ни на йоту. Мелани икнула, и почему-то это привело ее в состояние необъяснимого восторга; Дэйн широко улыбнулся, хотя эта улыбка была вызвана совершенно иными соображениями. Они шли, держась за руки, под мелким моросящим дождем, рисовавшим радужные круги под уличными фонарями.

— Куда?

Дэйн был высоким поджарым парнем с острым кадыком и длинными, постоянно грязными пальцами, а его ноги, которые высовывались из брючин, казались худыми и хрупкими. Он не был уродлив (по крайней мере, так он считал, когда брился в ванной перед расколотым зеркалом), но и красавцем его назвать было нельзя. Он не знал, что Род, не сомневавшийся в собственной привлекательности, за глаза называл его «плодом несчастного случая». Как бы там ни было, Дэйн был вполне удовлетворен своими успехами в Лиге удачливых любовников, даже несмотря на то, что Род его явно опережал.

— Не знаю, — соврал он и обнял Мелани.

— Ну знаешь, гулять по улицам не так уж интересно, — заметила она. Они приближались к кладбищенским воротам; лучшего нельзя было и желать.

— Ну, тогда пошли сюда, — предложил он.

Трудно сказать, насколько лицемерен был ее категорический отказ, произнесенный плохо слушавшимся языком. Становилось прохладно, и это, учитывая прозрачность блузки Мелани, произвело такое воздействие на ее соски, что Дэйн уже не мог оторвать от них глаз. Мелани была обеспеченной барышней, которая в области одежды придерживалась стратегии «чем меньше, тем лучше». Правда, когда речь заходила о косметике, она почему-то изменяла этому принципу, и поэтому ее физиономия походила на полотно, выполненное маслом. Впрочем, это не тревожило Дэйна, который собирался уделить минимум необходимого внимания тому, что находилось выше плеч и ниже колен.

— Я не понимаю, о чем ты. — Этот тон оскорбленной невинности был воспроизведен вполне успешно, учитывая многоопытность Мелани, но Дэйн знал, что имеет дело отнюдь не с инженю. Мелани наградила его долгим взглядом и твердо заявила: — Я тебе не сексодром.

Сердце Дэйна забилось от радости. Из хорошо информированных источников он знал, что подобное заявление Мелани свидетельствует о ее готовности к участию в сексуальной сессии. Ни Дэйна, ни его информатора не интересовала психологическая подоплека этой ее особенности. Они не задумывались о том, что у нее могут быть поведенческие проблемы, вызванные противоречиями между требованиями бессознательного и раскаянием суперэго.

Нет. Дэйна интересовало только одно: как бы побыстрее раздвинуть ей ноги и запустить внутрь свою «свиную сосиску», как он красочно выражался.

— Я не смел, Мел… — изрек Дэйн, при этом ни он сам, ни его подруга не обратили внимания на неожиданно возникшую рифму, — и подумать об этом.

Но его интонационной палитре недоставало тонов невинности. Мелани снова наградила его долгим взглядом, но теперь подозрительность уступила в нем место игривости.

— Ну тогда ладно, — вздохнула она, и через маленькую калитку, расположенную рядом с большими чугунными воротами, они вошли на кладбище.

— Ты мне правда нравишься, — тихо произнес Дэйн.

Он слегка сжал ее плечи, и Мелани прижалась к нему бедрами. Он помассировал пальцами ее шею, и она издала слабый стон удовольствия, отдавшийся победным кличем в сердце Дэйна. И снова его информатор оказался прав — Мелани испытывала особое удовольствие, когда ей ласкали шею. Более того, насколько уверяли информаторы, если эти манипуляции совершались со знанием дела, она приходила в такой экстаз, что полностью теряла контроль над собой.

Воздух на кладбище казался прохладнее, а морось сильнее; теперь уже Дэйн не мог наблюдать за состоянием сосков Мелани, так как она запахнула пальто, но его воображение, абсолютно бесплодное в остальных случаях жизни, рисовало ему самые возбуждающие картины. Он увлек ее по широкой гравиевой дорожке, мимо спящих кладбищенских обитателей, покоившихся под своими чересчур разукрашенными надгробиями. Аллея была освещена высокими фонарями, расположенными на разном расстоянии друг от друга и являвшими собой маяки металлического стоицизма в кладбищенском мраке. Они изливали свой свет на расположенное поблизости население могил.

— Куда мы идем? — хриплым шепотом осведомилась Мелани, и в вечерней кладбищенской тиши он прозвучал пронзительнее, чем если бы она говорила нормальным голосом. В центре кладбища располагалась полуразрушенная часовня, и Дэйн намеревался ознакомить Мелани с радостями секса непосредственно на алтаре. Возможно, думал он, ему удастся склонить ее к тому, чтобы сделать это не только сзади, но и спереди.

— Не знаю, — ответил он, и его лицо отразило крайнюю степень неискренности.

— Надо где-то спрятаться от дождя.

Дождь становился все сильнее, и Дэйн мысленно благодарил за это Всевышнего, каким бы смутным ни было его представление о Нем.

— Кажется, там есть какое-то укрытие. Слева. — Он увлек ее вперед, и из влажной тьмы проступили контуры часовни. Вид у нее был крайне непривлекательный, насколько могла судить Мелани, — она даже не была уверена, есть ли у этого строения крыша.

— Вот это? — осведомилась она.

«А ты что хочешь, мать твою? Пятизвездочную гостиницу, бля?»

— Там хорошо. Сухо. — Чего нельзя было сказать о них самих.

Она снова бросила на него испытующий взгляд, но он поскорее увлек ее к часовне, не встретив никакого сопротивления. Похоже, она готова была отдаться на волю случая.

Прямо напротив часовни стоял фонарь, освещавший ее слабым светом. В его свете красная дверь часовни, покрытая царапинами и трещинами, казалась окрашенной во все тона и оттенки от розового до багрового. Это напомнило Дэйну дом бабки, который был выкрашен в такой же цвет; бабушка была его спасительницей, когда отец падал без чувств от выпитого, а мать уже еле ворочала языком. Бабушка, умершая от опухоли в животе, — она лежала на диване и кричала от боли, пока ее возлюбленный сыночек надирался в «Королевской голове» в двух кварталах по соседству.

— А как мы попадем внутрь? — Вопрос Мелани, странным образом сочетавший в себе чувства облегчения и разочарования, заставил его вернуться к делам насущным. Одновременно он ощутил, насколько вымок. Вопрос Мелани также определялся степенью сырости ее блузки, которая подхлестывала ее энтузиазм.

— Там сзади открытое окно.

— Ах вот как? — тут же среагировала она на его излишне поспешный ответ. — Значит, ты уже был здесь?

— Я бывал здесь, еще когда учился в школе. Забегал покурить во время большой перемены.

И по крайней мере в этом заявлении содержалась доля правды.

Мелани толкнула дверь.

— Она заперта, — заметил Дэйн.

Тем не менее Мелани толкнула дверь еще раз, и та открылась.

— Нет, открыта, — непонятно зачем сообщила она.

Естественно, это удивило Дэйна — ни разу за все время его тайных посещений часовни дверь в нее не была отперта. Мелани, громко дыша, словно опасаясь, что внутри может оказаться нечто зловонное, о чем не принято говорить, осторожно вошла внутрь. Дэйн последовал за ней, обратив по дороге внимание на то, что дверь была выломана, — учитывая ее массивность, это должно было потребовать недюжинных усилий.

— А тут не так плохо, — донесся изнутри удивленный голос Мелани. — Только темно.

— Включи вот это.

И Дэйн достал из кармана куртки фонарик. Фонарик был небольшим, но довольно мощным, и его луч осветил три ряда скамеек, алтарь и жалкие потуги в стиле классической церковной архитектуры. Кроме этого, он выхватил из темноты целую гору цветастого мусора — банки и бутылки из-под пива, оберточную бумагу и прочий хлам. Мелани предпочла не рассматривать его, впрочем, она не сомневалась, что найти шприцы и иголки среди него будет нетрудно.

— Очаровательное местечко.

— Зато сухое.

Мелани вздохнула и опустилась на переднюю скамью, обхватив себя руками.

— Иди сюда, — помолчав, промолвила она. — А то мне холодно.

Повторного приглашения Дэйну не понадобилось. Расслышав в ее словах какой-то намек, он тут же двинулся к ней; холодная тьма усиливала гулкость эха. Фонарик он установил в углу небольшого углубления, направив луч вверх, в сторону витража, который в течение многих лет использовался как мишень, вследствие чего понес необратимые потери. Опустившись на скамью, Дэйн обнял Мелани, и она, к его радости, ответила на объятие и благодарно вздохнула.

Он выждал две минуты, прежде чем приступить кончиками пальцев к изучению ее эрогенных зон, а затем, повинуясь возбужденному ерзанью Мелани, он поцеловал ее в шею за правым ухом.

Это вызвало такую реакцию, о которой он и мечтать не мог; будь он сценаристом (что, впрочем, вряд ли ему светило), он никогда не догадался бы, что Мелани охватит восторженная дрожь и она зальется счастливым смехом. Неудивительно, что он тут же повторил поцелуй, на этот раз с незначительным участием языка, так как решил, что это будет неплохим дополнением.

Ему потребовалась чуть ли не целая минута, чтобы убедиться в том, что он не ошибся, а эти шестьдесят секунд ушли на попытку преодолеть состояние глубочайшего изумления, когда Мелани, не являвшаяся «сексодромом», предприняла все возможное, чтобы заставить его перейти от амбулаторных действий к более решительным. Ее удивительно мягкие, влажные и жадные губы прильнули сперва к его рту, а затем к шее.

Эта метаморфоза заставила Дэйна сначала изумиться и лишь затем испытать чувство наслаждения; и он снова с горячностью набросился на ее шею, полагая, что один раз — хорошо, а два — лучше, а потом принялся ее раздевать. Она в ответ начала делать то же самое с ним.

Он вынужден был признать, что у нее красивая грудь — красивая грудь и полное отсутствие лифчика — о чем еще можно было мечтать? Забравшись под ее блузку, его руки ощутили мягкое благоуханное тепло и восхитительно твердые соски. Возможно, не слишком по-джентльменски он попытался вытащить одну грудь наружу и непременно оторвал бы от блузки Мелани пару пуговиц, если бы она не успела их расстегнуть. После чего ее руки вновь углубились в его брюки и занялись его раздувшимся членом, что при иных обстоятельствах могло бы быть расценено как оскорбление действием.

Издаваемые ими звуки заполнили часовню, отдаваясь от ее стен и превращая их в непроизвольные стоны спаривающихся животных. Но, ощутив запах кожи, пота и духов Мелани и обхватив ее ягодицы и промежность, а также осознав, что она готова к совокуплению, он вдруг понял, что ему страшно неудобно. Скамья была узкой и жесткой, как и все скамьи в этом мире, и места для ног решительно не хватало.

— Туда, — прошептал он при первой же возможности, имея в виду алтарь. Мелани, уже заменившая руки ртом, в котором теперь находился его пульсировавший пенис со всеми его бородавками, ответила не сразу:

— На алтаре?

Ее родители были религиозными людьми, и, хотя она не разделяла их строгих христианских убеждений, сама мысль о возможном совокуплении на алтаре казалась ей «не очень хорошей».

— Да. А где же еще?

Он отстранился и, поддерживая одной рукой штаны, повел ее к покрытому пылью алтарю. Тот составлял метр в ширину и почти два в длину. Покрывало с него давно исчезло, зато в центре высилась тяжелая каменная урна, чуть ли не метр высотой. Как только они добрались до алтаря, Дэйн снова сосредоточился на Мелани, следуя уже проторенному пути — шея, грудь, трусики. Она откинулась назад и слегка раздвинула ноги, вновь вернувшись к его пенису. В часовне снова зазвучало эхо, на этот раз принося более человеческие звуки с добавлением стонов и разрозненных слогов.

— Ложись на алтарь, — прошептал Дэйн.

Мелани оглянулась и послушно откинулась назад, не рассчитав при этом в полутьме расстояние до урны. Она сильно стукнулась затылком, едва не перевернув ее и сдвинув к самому краю.

— Черт!

— Давай, Мел, — промолвил Дэйн, который в данный момент считал это словосочетание вершиной сочувствия, так как в нем уже забродили соки. — Не валяй дурака.

Это явное отсутствие сострадания заставило Мелани, которая сидела, потирая затылок, вспылить:

— Да, тебе-то хорошо. Ты что меня, подстилкой считаешь? Это мне придется лежать на голых досках.

И именно тут Дэйн нанес последний штрих, проявив невероятную ловкость, которая прежде была ему не свойственна.

— Ну зачем же? Ты можешь просто наклониться вперед, — заметил он очень убедительным, на его взгляд, тоном, после чего добавил страстным шепотом: — Давай сзади.

И как это было ни странно, она рассмеялась:

— Сзади?

— Конечно, — ответил он, запуская руку ей в промежность и продолжая целовать ее грудь. — Это будет хорошо.

Луч фонарика продолжал бить вверх, поэтому он не мог разглядеть ее улыбку, но догадался о ней по ее довольным стонам.

— Ну давай, Мел. Сзади, да?

Она испустила длинный громкий вздох и, не говоря ни слова, покорно повернулась к нему спиной, облокотившись на алтарь.

Он задрал ее короткую юбочку и спустил с нее трусики. Когда он попытался стащить их полностью, она раздраженно его остановила:

— Ну давай уже.

Разумно решив оставить добычу сувенира на более позднее время, он уставился на ее задницу и пришел к выводу, что она полностью соответствует ожиданиям его самого и его пениса. Он спустил с себя штаны, выпятил бедра и обрел влажное тепло в утехах Мелани Дэй.

Она начала издавать одобрительные звуки, и это вдохновило его на то, чтобы воспользоваться многократно испытанным методом чередовавшихся прямолинейных движений, доставлявшим ему самые приятные ощущения и, судя по всему, нравившимся Мелани. Он обнял ее за бедра, одновременно увеличив силу и скорость движений, от которых алтарь начал сотрясаться. Впрочем, это мало волновало участников событий. На их маленький мирок не могли повлиять ни тьма, ни холод, ни признаки разложения. Их совершенно не волновало, что вокруг них мусор, что на улице идет дождь, а сами они находятся в темном полуразрушенном здании.

Не исключено, что именно в этот самый момент где-то в тени прятался убийца, наблюдавший, а возможно и получавший удовольствие от того, чем они занимались, но и это их не волновало.

Дэйн перешел на привычный ритм телодвижений, и его сознание и кровь сделали свое дело. Алтарь теперь сотрясался с равномерной периодичностью, а сам Дэйн вскоре начал бормотать обычные, освященные веками фразы, в то время как Мелани продолжала поощрять его классическими стонами. Естественно, что в течение всего этого времени они не обращали внимания на то, что урна неуклонно сползает к краю алтаря.

Наконец после нескольких особенно сильных толчков и пары умышленных пауз, вызванных желанием Дэйна максимально ублажить Мелани, он в последний раз мощно вошел в нее и, достигнув цели, ощутил непроизвольные спазмы. Мелани, еще не достигшая оргазма, но готовая поддержать партнера, принялась ерзать из стороны в сторону, помогая ему словами благодарности.

Именно эти заключительные движения и свалили урну с алтаря, так что она рухнула на каменный пол, а ее осколки разлетелись перед Мелани.

От неожиданности она вздрогнула, выкрикнула совершенно неуместное «О господи!» и, продолжая стоять на четвереньках, попятилась, еще глубже вбирая в себя Дэйна. Вначале это вызвало у него огромное удовольствие, но это чувство быстро рассеялось, так как она продолжала отползать назад и он едва не упал навзничь. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Мелани к этому времени уже кричала не переставая, несмотря на свое состояние дезабилье, так что вряд ли ему удалось бы заставить ее выслушать себя. И лишь когда она вцепилась в него, указывая куда-то в темноту за алтарем, он понял, что она что-то там увидела.

Он двинулся вперед, а умолкшая Мелани теперь только стонала и всхлипывала. Дэйн перегнулся через алтарь.

Там было темно и грязно.

Поэтому он не сразу разглядел ошметки мозга, разбросанные по всему полу.

Айзенменгер долго привыкал к Елене, преодолевая чувство страха и неловкости, которое вызывали у него ее перепады настроения и глубина личности. По своей сути он был уравновешенным человеком и проявлял эмоции лишь в крайних случаях. Он был свидетелем слишком большого количества трагедий, к которым приводила страсть, чтобы позволить ей властвовать над собой или кем бы то ни было другим, особенно над близким человеком. Но Елена, лишенная страсти, пыла и непредсказуемости, стала бы совсем иной личностью, возможно утратив все свои характерные свойства, и поэтому ему приходилось мириться с ее внутренним огнем, с которым он ничего не мог поделать и который являлся такой же неотъемлемой частью ее натуры, как глаза, губы и душа.

Но даже в этих обстоятельствах Айзенменгер ощущал, что в этот вечер она ведет себя необычно, хотя вряд ли это было заметно стороннему наблюдателю; однако, хотя эта необычность в поведении казалась едва уловимой, для Айзенменгера происшедшая в Елене перемена была столь же очевидна, как если бы она внезапно лишилась одного глаза.

Вечер они провели в джазовом клубе неподалеку от дома Айзенменгера. Елена полюбила джаз в последние полгода, и хотя Айзенменгер не разделял ее чувств, он не имел ничего против. Он воспринимал музыку как пение птиц — звук приятный, но малоинформативный.

Они поужинали в клубе и выпили несколько больше, чем обычно, и теперь сидели в его доме, слегка соприкасаясь телами. Им и в голову не приходило, что за ними следят.

На протяжении вечера Елена была разговорчива, но все ее высказывания были довольно странными — она отвечала не столько для того, чтобы поддержать осмысленную беседу, сколько стремясь удовлетворить его желание общаться.

Айзенменгер не стал расспрашивать ее о Мартине Пендреде, так как знал, что она не любит распространяться о текущих делах, но к тому времени, когда подали кофе, он уже исчерпал все возможные темы для разговора и отчаяние начало расти в нем параллельно с чувством тревоги.

— Это правда, что они потеряли Мартина Пендреда? — наконец осведомился он.

Елена кивнула и насмешливо ответила:

— Похоже, его мало волнует судьба адвоката.

— Думаю, он боится несправедливого суда. — Он положил руку ей на запястье. — Как бы то ни было, все это очень интересно. Ну, а ты что думаешь?

Они пили бренди, и остроконечные прозрачные стаканы, стоявшие перед ними на кофейном столике, искажали свет и преломляли смысл. Елена смотрела на них с таким видом, словно намеревалась найти истину на их дне.

— Он был… — она умолкла, подыскивая слово, а затем произнесла его таким странным голосом, словно оно соединяло в себе любовь и ужас, отвращение и восхищение, — потрясающим.

И тут Айзенменгеру показалось, что ему удалось разгадать причину ее странного поведения. Однако он ошибался.

— Потрясающим? Какое странное слово. Большинство людей на твоем месте сказали бы «странный», «пугающий» или даже «порочный».

Елена протянула руку к стакану.

— Он действительно странный и действительно может напугать именно потому, что он странный. Но порочный? Вряд ли его можно назвать порочным.

— Тем не менее некоторые называют. И считают его таким же, как его брат.

Елена покачала головой, и на ее лице появилось выражение задумчивости.

— Разве порок не предполагает желания разрушать и уничтожать? Мартин Пендред поразил меня отсутствием каких бы то ни было желаний.

— Так что же, психопат не может быть порочным? В конце концов, они точно такие же люди, как мы, только лишенные сознания и совести.

— Значит, ты считаешь его психопатом? — удивленно спросила Елена.

— Нет. У Пендредов синдром Аспергера.

— Что это значит?

— В просторечии — аутичное нарушение восприятия образов.

— А для несведущих? — с оттенком сарказма осведомилась Елена. Она поставила стакан на столик и снова откинулась на спинку дивана.

— Считается, что аутизм — нарушение восприятия или процесса обработки данных, полученных с помощью органов чувств. Аутисты видят, слышат, чувствуют, обоняют и осязают так же, как мы, однако затем получаемые с помощью органов чувств данные искажаются. Возможно, они видят окружающий мир как обычные люди, но не в состоянии реагировать на него нормальным образом, а может быть, они видят мир несколько иначе и соответствующим образом на него реагируют. Никто не может сказать наверняка, но совершенно очевидно, что их восприятие мира отличается от обычного.

— Но ты сказал что-то еще… синдром Аспергера?

— Это разновидность аутичного нарушения восприятия. Считается, что это более мягкая его форма.

— А чем отличается этот синдром от психопатии?

— Психопаты воспринимают мир точно так же, как все остальные. Просто их ничего не волнует. Они делают что хотят.

— А аутистов волнует?

Айзенменгер не знал, что ответить.

— Думаю, они даже не понимают, что это такое, — наконец ответил он. — Аутисты и люди, страдающие синдромом Аспергера, воспринимают мир как страшное и пугающее место; он представляется им мешаниной разрозненных звуков, картинок и ощущений. Внешние впечатления никогда не соединяются у них в единую картинку; так, вместо лица они видят два глаза, рот и нос. Они все правильно воспринимают и даже понимают, что голос раздается изо рта, и тем не менее они не воспринимают человеческое лицо в его целостности. Мы испытываем чувства, потому что некоторые вещи для нас что-то значат. Для аутистов они не значат ровным счетом ничего. Они воистину являются странниками в неведомом мире.

— Но им свойственна жестокость?

— Как правило, нет, — покачал головой Айзенменгер. — Скорее им свойственны саморазрушительные тенденции, но гораздо чаще они просто боятся того мира, который видят вокруг себя.

— Так как же ты объясняешь поведение Пендредов? — осведомилась Елена с торжествующим видом, словно они играли в какую-то игру.

Он улыбнулся, радуясь тому, что впервые за вечер она несколько оживилась, и, отпив бренди, заметил:

— Мартин и Мелькиор появились на свет сорок лет тому назад, будучи близнецами. Насколько я понимаю, их родители не отличались интеллектом. Не знаю, какими они были родителями — хорошими или плохими, но суть в том, что они ничего не понимали в происходившем с их детьми. Впрочем, в то время это было обычной вещью.

— То есть?

— То есть если твоя болезнь вовремя не была диагносцирована, тебе в лучшем случае оставалось преодолевать ее самостоятельно, а в худшем — вести жизнь отщепенца, ублюдка и чудовища.

— Звучит не в пользу медицинских работников.

Айзенменгер улыбнулся, однако его голос был лишен каких бы то ни было оттенков юмора.

— Как и всего остального человечества, — заметил он. Она смиренно приняла свое поражение.

— Люди, страдающие аутизмом и синдромом Аспергера, постоянно окружают нас, только мы не замечаем этого. А процент аутистов повышается лишь потому, что мы начинаем наконец обращать на них внимание.

— Для патологоанатома ты неплохо разбираешься в психиатрии.

Айзенменгер пожал плечами:

— Не забывай, что я занимался этим делом. Так что за последнее время я многое узнал об аутизме и синдроме Аспергера.

Вопреки общепринятым представлениям патологи не должны были заниматься изучением психических особенностей преступников. И хотя Елена знала, что Айзенменгер обладает исключительной любознательностью и аналитическим умом, требующим ответов на все вопросы, даже она была поражена глубиной его познаний.

— Как я уже сказал, аутисты и лица, страдающие синдромом Аспергера, не склонны к насилию, — ответил он, когда она выразила свое удивление. — Поэтому меня озадачило то, что их обвинили в убийстве, и я решил в этом разобраться.

— И?..

Айзенменгер нагнулся вперед и обеими руками взял свой стакан.

— Эти больные изумляют и пугают; благодаря им начинаешь понимать, насколько странной вещью является мозг, дарованный нам Богом. — Он глотнул из стакана. — При аутизме происходят нарушения мозгового обеспечения, но они настолько неуловимы, что находятся за пределами наших сегодняшних представлений. Более того, они могут быть причиной других психических заболеваний. Аутисты могут становиться психопатами и невротиками, страдающими навязчивыми состояниями. Кроме того, у них может развиться шизофрения, как это было с Мелькиором.

Елена задумалась.

— Так к убийству его подтолкнула шизофрения, а не синдром Аспергера?

— Теоретически да, — пожал плечами Айзенменгер.

— А что ты имел в виду, когда сказал, что люди, страдающие аутизмом, изумляют и пугают?

— Они гениальные идиоты.

— Да, я слышала о таких. Умственно отсталые дети, обладающие фантастическими способностями в какой-то определенной области.

— Да нет, они не являются умственно отсталыми, просто они — аутисты, но вот что касается способностей, тут ты абсолютно права. Они могут в совершенстве исполнить на рояле раз услышанное произведение или идеально воспроизвести на бумаге сложную, единожды виденную сцену. В результате начинаешь понимать, что отклонение от нормы не всегда является злом.

— Но подобные люди не способны вести самостоятельную жизнь; они постоянно нуждаются в опеке. К тому же у аутистов понижен коэффициент интеллекта. И как Пендредам удавалось жить все эти годы?

— Тяжелая стадия аутизма приводит к полной недееспособности, но это нарушение характеризуется широким диапазоном состояний, и большинство людей, страдающих синдромом Аспергера, вполне успешно социализируются. А то, что аутизм сравнивают с умственной отсталостью, — это чистое недоразумение. Начнем с того, что у них невозможно определить уровень интеллекта с помощью обычного теста; это все равно что пользоваться весами для измерения высоты — инструмент не годится. Люди, страдающие аутизмом или синдромом Аспергера, могут быть очень умными, даже гениальными. Возможно, величайшие художники страдали этим синдромом.

И братья Пендреды далеко не глупы. Если бы не их заболевание, каждый из них смог бы сделать прекрасную карьеру. Но они родились в бедной семье, и их родители, кроме упрямства, ничего такого в своих детях не замечали.

— Если Мелькиор был шизофреником и они оба страдали синдромом Аспергера, почему ими не занимались психиатры?

— Их родители отказывались от помощи. Насколько я могу судить, они предпочитали «страусиную» политику. И в какой-то мере она оказалась успешной. Их отец работал в морге Западной Королевской больницы и туда же пристроил мальчиков. Заниматься бумажной работой они не могли, зато отличились на поприще вскрытий и обработки тел.

— Будучи гениальными кретинами?

— Да, — улыбнулся Айзенменгер.

— Странная профессия.

Айзенменгер допил бренди, откинулся на спинку дивана рядом с Еленой и повернул к ней голову.

— Я же сказал тебе, что аутизм — это изумительное и пугающее состояние.

Однако, похоже, у нее это вызывало другие чувства.

— Больные синдромом Аспергера ведут простую, жестко структурированную жизнь и впадают в полное отчаяние, если та разрушается.

А родители Пендредов погибли в автомобильной катастрофе. Подобное и для нормального человека стало бы немыслимым стрессом. Можно себе представить, до чего это могло довести Пендредов.

— До чего?

— Скорее всего, именно с этого момента у Мелькиора начала развиваться шизофрения, просто его просмотрели наши чудные органы соцобеспечения. О них просто никто не вспомнил. Они жили среди нас, но, как это ни странно, на них никто не обращал внимания, никто не замечал, что они не вписываются в нашу жизнь.

— И тогда Мелькиор спятил и начал убивать людей.

— По крайней мере, именно такого объяснения придерживается полиция, — не слишком уверенным тоном ответил Айзенменгер.

— А на самом деле? — спросила Елена.

— Эта теория не так уж плоха, — вздохнул Айзенменгер. — Однако меня она никогда не убеждала.

Она понимала, что пора бы уже привыкнуть к его манере думать сразу в десяти направлениях, а озвучивать лишь одно, но с таким же успехом Елена могла внушить себе, что не следует есть шоколад.

— Может, ты объяснишь мне подробнее?

— В каком-то смысле Мелькиора обвинили именно из-за его шизофрении, ну и из-за алиби, которое было у Мартина на время последнего убийства. Однако шизофрения, как и аутизм, передается по наследству. Поэтому если смерть родителей привела к проявлению шизофрении у Мелькиора, то есть все основания предполагать, что она могла вызвать аналогичное заболевание у Мартина.

— И при этом он не прошел никакого психиатрического освидетельствования?

— Нет. Да и с чего бы? Когда Мелькиора арестовали, про Мартина вообще забыли. Ему ведь так и не было предъявлено никаких обвинений.

— То есть, возможно, Мартин столь же безумен, как и его брат?

Айзенменгер не ответил, продолжая молча смотреть на свой пустой стакан.

— Или ты хочешь сказать, что Мелькиор не был виновен? — осторожно предположила Елена. — Что все эти убийства были совершены Мартином?

На его лице появилась ленивая и загадочная улыбка.

— Говоря по совести, у меня никогда не было уверенности в том, кто их совершил. Но я же был всего-навсего судмедэкспертом, и мое мнение мало что значило.

— Ах ты черт.

Гомер в сотый раз за вечер бормотал себе под нос это проклятие, — впрочем, Райт уже потерял им счет и не мог поручиться за точное их количество. Правда, он не сомневался, что Гомер регулярно повторяет его про себя в паузах между своими безапелляционными распоряжениями, которые зачастую противоречили друг другу. При этом выражение его глаз было таким же обреченным, как у бедного капитана Смита, когда в его правый борт с оглушительным грохотом врезался айсберг.

Он явно предвидел ураган, и даже зонтика под рукой не было.

Теплее в часовне не становилось, несмотря на установленное в ней временное освещение и обилие присутствовавших в ней тел, лишь одно из которых было бездыханным. Нойман, Кули и Фишер занимались разнообразными делами, собирая образцы для судмедэкспертизы, помогая Блументалю и просто слоняясь из стороны в сторону. Место наибольшей активности находилось за алтарем и в глубине часовни, где были обнаружены разрозненные частицы человеческого мозга вперемешку с осколками керамики и заваленные горой мусора выпотрошенные останки Патрика Уилмса. Местонахождение его внутренних органов по-прежнему оставалось неизвестным.

Райт оставил раздраженного и озабоченного Гомера наблюдать за группой экспертов, разбиравших и раскладывавших по отдельным мешкам бесконечно разнообразный ассортимент использованных презервативов, иголок, шприцов, серебряной фольги, жевательных резинок, грязной бумаги и других предметов, которые человечество производит лишь для того, чтобы их выбросить, и, держа в руках записную книжку, направился к Блументалю.

Блументаль, облаченный в бесформенный белый комбинезон, придававший его лицу болезненный вид, оторвался от бывшего вояки и поднял голову.

— Вы замечаете, сержант, насколько вы стереотипны?

— Прошу прощения?

— Ваша записная книжка, — пояснил Блументаль, указывая на нее одноразовым скальпелем небесно-голубого цвета. — На дворе уже двадцать первый век. Почему бы вам не заносить свои несомненно проницательные наблюдения и ошарашивающие выводы в такие интересные штучки, которые знающие люди, кажется, называют ноутбуками? Вы фиксируете в нем всю информацию, потом бежите в участок, сгружаете все в центральный компьютер, через час он устанавливает все сходства и взаимосвязи, и преступник пойман. Вот как надо работать, — подвел итог Блументаль.

Райт, заплутавший в тумане сомнений и гадавший, шутит патологоанатом или говорит серьезно, грубит или же блещет остроумием, не сразу нашелся, что ответить, и решил обойтись элементарным:

— Да, сэр. Но у него может сесть батарейка.

Блументаль смотрел на него в течение нескольких секунд, не в силах произнести ни слова, а затем разразился лающим смехом, который был столь же уничижительным, сколь и восхищенным.

— Вы знаете, сержант, я даже не могу понять, кто вы — троглодит или провидец. — Он поднял глаза к терявшемуся во тьме своду потолка. — Что делает вас достойным увековечения.

После этого Райт уже готов был вызвать психиатра, если не для Блументаля, то по крайней мере для себя, но в этот момент в поле его зрения снова оказался Гомер, которому как-то удалось вернуть себе более или менее нормальный вид.

— Что у вас есть для меня, доктор? — осведомился он.

Блументаль мгновенно перешел от трансцендентального к земному, оставив Райта в растерянности и недоумении.

— Все как всегда, мой дорогой Гомер, все как всегда. Один труп и масса суеты.

Однако Гомер был далеко не в том настроении, чтобы спокойно реагировать на такое легкомыслие.

— Меня не интересуют взгляды дипломированного мясника. Скажи мне — это убийство такое же, как предыдущее? Это Мартин Пендред?

Блументаль, для которого ярость Гомера значила не больше, чем прыщик на языке, снисходительно улыбнулся:

— На трупе имеется лишь один разрез, используемый обычно для изъятия внутренних органов, но поскольку он зашит, я не могу ничего утверждать с уверенностью.

— С какой еще целью человек стал бы делать такой разрез?

— Я патологоанатом, а не психиатр. Я говорю только о том, что, пока я снова не вскрою тело, я не смогу утверждать, что внутренних органов в нем нет.

Лицо Гомера отразило отчаяние, сосредоточенное в области его губ, которые надулись, как у младенца.

— Но по крайней мере вы можете утверждать, что его мозг изъят? Он там, за алтарем, так что, надеюсь, вы в состоянии сделать вывод, что в черепе его нет.

Ответ Блументаля прозвучал настолько простодушно, что трудно было определить, шутит он или говорит серьезно:

— В затылочной области действительно имеется разрез с наложенными на него швами, и, насколько я могу судить, крышка черепа была отделена, однако в настоящий момент, старший инспектор, я не могу разделить с вами вашу уверенность.

— Что? — Жалобность тона не смогла одержать верх над скептическим отношением к авторитетам.

— Ведь нетрудно допустить, что этот мозг не имеет никакого отношения к нашему телу. Возможно, где-нибудь поблизости находится еще один разъятый труп. Пока мы не воспользовались чудесами современной идентификации ДНК, мы только гипотетически можем утверждать, что этот орган находился в этом черепе.

Блументаль расплылся в благостной улыбке, а Гомер от изумления раскрыл рот. По прошествии нескольких секунд этого кататонического состояния Гомер справился с выражением своего лица и резко отвернулся, готовясь разразиться еще ругательной тирадой.

— Не знаю, как вам, сэр, но лично мне кажется, что доктор Блументаль сошел с ума, — сочувственно прошептал ему на ухо Райт.

— Нет, Райт, он не сошел с ума, — он всегда был сумасшедшим, — излишне громко ответил Гомер. — Ты же видишь, чем он зарабатывает себе на жизнь. Патологоанатомы, они все больны на голову.

Гомер не увидел, как улыбка Блументаля стала еще шире, превратившись в ухмылку, и как он слегка кивнул, подтверждая его предположение.

— У нас есть что-нибудь, позволяющее установить его личность? — осведомился он у Райта.

Райт уткнулся в свою верную записную книжку:

— В левом кармане брюк проездной билет на имя Патрика Уилмса.

И впервые за этот вечер на лице Гомера забрезжил проблеск надежды.

— Уилмс? Это имя что-нибудь говорит нам?

Райт нахмурился, но решил не выдавать своего неведения. Гомер в предвкушении успеха глубоко задумался.

— Уилмс! — внезапно вскричал он. — Так ведь это же их сосед!

— Что?

— Патрик Уилмс — сосед Пендредов. Редкостный сквалыга, но, следует отдать ему должное, он всегда утверждал, что Пендреды — убийцы. — Сержант поспешно заносил все это в свою записную книжку. — Срочно отправляйтесь в дом к Уилмсу, — добавил Гомер. — Если никто не ответит, взламывайте дверь.

— Вы уверены, что это разумно, сэр?

— Выполняйте, Райт. Вы всегда сможете сослаться на то, что вас тревожит его безопасность.

— Да, сэр, — ответил Райт с таким страдальческим видом, словно у него был чирей на заднице.

— Кто обнаружил тело?

— Да тут одна парочка, сэр.

Райт ошибочно счел, что это вполне разумный ответ, — он забыл, что перед ним находится человек, считающий, что над ним нависла смертельная опасность, а потому не склонный к умиротворению.

— Парочка? Какая парочка? Парочка собак? Пришельцев? Педофилов?

— Да нет, один парень со своей подружкой, сэр.

— В следующий раз так и говори. Как их зовут?

— Дэйн Стерж и Мелани Дэй.

— Где они сейчас?

— В машине.

И Гомер, не говоря больше ни слова, оставил Райта и отправился к свидетелям; Райт молча проводил его взглядом, но широкая улыбка Блументаля отравила ему даже эту последнюю радость.

Занятие любовью по-прежнему таило для него открытия. Чувство новизны пронизало его, когда они уже лежали накрывшись простыней и она вдруг начала его целовать — именно в этот момент он подумал о том, как ему повезло. Он чувствовал себя утомленным и тем не менее с готовностью откликнулся, сначала покрыв поцелуями ее плечи, а затем начав спускаться ниже, не переставая восхищаться гладкостью и ухоженностью ее тела и радуясь тому, как она реагирует на его прикосновения.

Она лежала откинувшись назад, а он обнимал ладонью ее левую грудь, сжимая сосок указательным и средним пальцами. Он не заметил, в какой именно момент она отстранилась, приглашая его руку дальше; он медленно скользнул вниз, погружаясь в благоуханное тепло ее тела, а затем она раздвинула ноги и для него распахнулся целый мир.

Небольшая степень их знакомства все еще порождала моменты некоторой неловкости, когда предшествовавший опыт мешал взаимопониманию, но, казалось, в эту ночь они ощущали друг друга как никогда. Они как будто совершали вместе какой-то танец — их телодвижения дополняли друг друга, вызывая естественные реакции и отклики; она целиком растворялась в его движениях, а потом брала на себя роль лидера, испытывая при этом такое удовольствие, которого он никогда прежде в ней не замечал. И вот, после того как они оба насытились друг другом, познав и овладев всем, чем только было можно, она попросила его откинуться назад, а сама встала на колени, так что ее силуэт стал полуразличим на фоне оранжевого света уличного фонаря, просвечивавшего сквозь занавески на окнах.

Елена, выпрямив спину, начала медленно и сладострастно двигаться из стороны в сторону. Ее легкое дыхание становилось все чаще, а вместе с ним увеличивалась и скорость ее плавных движений. Он обхватил ее бедра, пытаясь скоординировать их движения, но она становилась все более необузданной, рот ее приоткрылся, тело изогнулось.

Он провел пальцами левой руки между ее ног, и при первом же прикосновении она резко увеличила скорость своих телодвижений, и он с головокружительным восторгом ощутил, как начинает терять самообладание. В течение нескольких секунд, показавшихся ему минутами, она продолжала неистовствовать, а он пытался сдержать ее, не убирая при этом своей руки из ее промежности, потом она внезапно замерла, и ее тело изогнулось, как плакучая ива. Он тоже был уже на грани и, перехватив инициативу, принялся двигать бедрами, пока не достиг оргазма — именно в этот момент он приподнялся и обеими руками обхватил ее груди.

Он оставался в ней столько, сколько мог, наслаждаясь прикосновением ее груди и не сознавая, что она уже вернулась в настоящее, которое отступило на время, пока они занимались любовью. Даже после того, как он окончательно расслабился, а она легла рядом, он так и не понял, что что-то произошло. Он лежал на спине, ощущая полное удовлетворение и полагая, что она испытывает то же самое, и то, что она отвернулась от него и легла на бок, не вызвало у него никаких подозрений.

Гомер открыл дверцу полицейской машины и залез внутрь, не говоря ни слова пассажирам, сидевшим сзади.

— Так, вы двое, — обернувшись, произнес он. — Как вас зовут?

Гомер видел, что свидетели замерзли и находятся в состоянии шока, но ему было глубоко наплевать на это, так как его собственная голова держалась на волоске. Девица пыталась сдержать слезы, но у нее это плохо получалось. Когда Дэйн назвал свое имя, причем Гомеру почудилось, будто он произнес его таким тоном, словно ему уже не впервые доводилось это делать, она разразилась еще более безутешными рыданиями, так что Дэйну пришлось называть и ее имя.

— Как вы оказались в часовне?

— Мы прятались там от дождя.

— Понятно, — вздохнул Гомер с театральным видом и, выдержав паузу, устремил на них пристальный взгляд. — Ну так что? Наркотики?

— Да нет! — тут же отреагировал Дэйн. И даже Мелани решительно затрясла головой.

— Я не сказал бы, что эта часовня расположена в очень оживленном месте. А потому скажите-ка мне, что вы делали на кладбище?

Однако Дэйн решил удостовериться в том, что вопрос о наркотиках исчерпан:

— Я не принимаю наркотики и не имею к ним никакого отношения.

— Так почему же вы оказались в часовне?

Их колебания объяснили Гомеру все.

— Трахались, — устало констатировал он с видом изможденного родителя.

Дэйн выдавил из себя улыбку, в которой соединились робость и наглость, а Мелани снова начала всхлипывать.

— И как вы обнаружили труп?

— Мы его заметили, — ответил Дэйн.

Однако этот безыскусный ответ не произвел на Гомера никакого впечатления.

— Заметили? Что это значит?

Дэйн пожал плечами и произнес фразу, которая красноречиво свидетельствовала о том, что он что-то скрывает:

— Мы просто заглянули за алтарь и увидели его.

Терпение Гомера было на исходе.

— Боже милостивый, да ведь он валялся на полу среди целой горы черепков. А это означает, что вначале он находился в урне, стоявшей на алтаре. Это значит, что урну кто-то опрокинул. А у нас есть только убийца, запихавший его в урну, и вы. И не пытайтесь подсунуть мне кого-то еще. — Его интонация стала просительной. — Вы опрокинули урну и только тогда обнаружили находившийся в ней мозг?

Дэйн уже собирался опровергнуть это предположение, как Мелани, внезапно осознавшая его логичность, ответила:

— Да.

— Хорошо, — улыбаясь, проворковал Гомер и, словно вознаграждая их за честность, добавил: — Я не стану спрашивать, чем надо было заниматься для того, чтобы опрокинуть урну.

Мелани поспешно опустила глаза, но их взгляд был вполне красноречив.

— Дверь в часовню была открыта, — внезапно выпалил Дэйн.

Гомер повернулся к нему с заинтересованным видом:

— Кстати, я хотел об этом спросить. Как вы намеревались проникнуть внутрь?

— Сзади, — ответил Дэйн, внезапно попавший в струю чистосердечного признания. — Там есть окно, которое можно открыть.

— А дверь обычно заперта?

Дэйн кивнул:

— А сегодня, как вы утверждаете, она была открыта?

Дэйн снова кивнул:

— Ее кто-то выбил.

— Когда вы пришли?

— Мы уже говорили, — заявил Дэйн, решивший занять более жесткую позицию.

Это было одним из неудобств, связанных с повышением по службе. К тому моменту, когда Гомер добирался до свидетелей, они уже успевали по несколько раз ответить на все вопросы.

— Сделайте мне одолжение, — промолвил он с видом Калигулы, дававшего дружеский совет своему противнику.

— Около десяти, — ответила Мелани.

— А точнее?

— В пять минут одиннадцатого — устроит? — раздраженно произнес Дэйн.

Однако удовлетворить Гомера было не так-то просто.

— Значит, вы пришли… с какой стороны?

— С Хэддоу-стрит.

— Вы никого не встретили по дороге?

Оба почти одновременно замотали головами, однако полной синхронности им достигнуть не удалось.

— Может, вы кого-нибудь заметили на Хэддоу-стрит?

В дверь машины постучали, и из темноты возникло лицо Райта. Но если Гомер и намеревался устроить ему взбучку, он был вынужден отказаться от своего намерения, когда тот произнес с виноватым видом:

— Простите, сэр, но мне кажется, вы должны на это посмотреть.

— На что посмотреть?

Прежде чем ответить, Райт кинул взгляд на сидевшую в машине парочку:

— Мы нашли остальные части тела, сэр. В совершенно неожиданном месте.

Айзенменгер пробудился после глубокого сна, ощущая какую-то непонятную тревогу.

А через несколько секунд до него донеслись тихие, почти беззвучные всхлипывания Елены.

— О черт!

Это ругательство отличалось от всех предыдущих, регулярно выкрикиваемых Гомером, лишь тем, что было произнесено тоном почтительного благоговения.

— Ах ты черт!

Впрочем, возможно, в нем таился ужас.

Они стояли у могилы, расположенной в нескольких сотнях метров от часовни. Могила была вскрыта. Кто-то не пожалел сил на то, чтобы выкопать довольно глубокую яму. Заглянув внутрь и осветив яму фонариком, Гомер увидел полусгнившую крышку гроба, на которой лежал чистый пластиковый мешок, сквозь стенки которого просвечивала масса человеческих внутренностей.

Вокруг могилы было организовано временное освещение, обеспечивавшееся автоаккумуляторами. Словно повинуясь руке какого-то невидимого режиссера, прожектор был установлен под таким углом, что содержимое могилы и отваленный в сторону камень сверкали нестерпимым блеском.

Гомер застонал и долго смотрел внутрь, а затем повернулся к Райту с видом человека, которому открылось будущее, и это будущее сулило смерть.

— Хуже не придумаешь.

Райт уже было собрался обнадежить своего начальника, но тут увидел то, что еще не заметил Гомер, и на его смущенном лице появилось выражение глубочайшего сочувствия.

— Боюсь, что это еще не конец, — с горестным видом промолвил он.

Не успев обернуться, Гомер уже знал, что увидит, и на какое-то сюрреалистическое мгновение старший суперинтендант Колл, величественно шествовавший между надгробий и собравшихся полицейских, показался ему дьяволом, восставшим из преисподней. Пристальный испепеляющий взгляд Колла недвусмысленно свидетельствовал о том, что этот дьявол пришел по его, Гомера, душу.

— Гомер! — громогласно выкрикнул он с таким раздражением, какое могла вызвать лишь болезненная диспепсия в сочетании с пульсирующей головной болью.

Гомер с безучастным лицом сделал шаг вперед. Он сразу заметил, что всяческая деятельность вокруг тут же прекратилась и все его подчиненные образовали круг заинтересованных и предвзятых слушателей.

— Да, сэр?

Колл продолжал неудержимо приближаться и остановился прямо перед Гомером. На улице довольно сильно похолодало, и влага, содержавшаяся в его дыхании, превращалась в пар, так что казалось, будто старший суперинтендант изрыгает дым изо рта.

— Что вы еще натворили, черт бы вас побрал? — прокричал Колл.

— Совершено еще одно убийство, — как можно более нормальным голосом ответил Гомер. — Картина та же…

— Я в курсе того, что здесь произошло, идиот! И шеф констеблей тоже в курсе! А к утру об этом станет известно и журналистам! — Произнеся все это на одном дыхании, он сделал паузу, чтобы набрать воздуха для следующей филиппики. В ярком свете дуговых ламп все цвета были размыты до блеклых полутонов, но, даже несмотря на это, было видно, как от переживаний и усталости лицо Колла приняло противоестественный сероватый цвет. — Значит, вы его потеряли? Вы его отпустили, потом потеряли, и он убил еще одного бедолагу!

Это заявление содержало такое искажение фактов, что Райт почувствовал необходимость встать на защиту Гомера.

— Старший инспектор в этом не виноват, сэр, — раздался его голос из-за правого плеча Гомера. — Мы…

Колл перевел гневный взгляд с Гомера на Райта, и тому показалось, что все пушки Наваррона повернулись вокруг своей оси и направили на него свои дула.

— А вас кто спрашивал, сержант?! — заорал он. — И кто дал вам право вмешиваться? А?!

Райт, свалившись ниже ватерлинии и цепляясь за обломки, оставшиеся после этого залпа, открыл было рот, но выдавить ему удалось лишь: «Простите, сэр».

— Тогда проваливайте и займитесь каким-нибудь делом. Почему бы вам не заняться поисками этого негодяя?

— Да, сэр, — кивнул Райт и двинулся прочь, пытаясь сохранить максимум достоинства.

Колл снова повернулся к Гомеру, указывая на разверстую могилу:

— Что здесь происходит? И почему вы не находитесь на месте преступления?

Гомер вдруг почувствовал, что не имеет никакого отношения к тому, что происходит с ним и вокруг него.

— Точно так же, как в предшествующих случаях, тело было вскрыто, а внутренние органы изъяты, — услышал он как бы со стороны собственный голос. — Мозг находился в урне, разбившейся о пол, а остальные органы в часовне обнаружены не были. И после некоторых поисков они были найдены здесь, сэр.

Нельзя было сказать, чтобы Колл полностью прекратил военные действия, но по крайней мере он распорядился, чтобы артиллеристы приостановили стрельбу. Он подошел к краю могилы и заглянул внутрь. Однако со своего места он мало что мог увидеть.

— Где? — осведомился он.

Гомер указал ему кивком, затем глубоко вздохнул и осторожно добавил:

— И это еще не все, сэр.

Колл бросил на него подозрительный взгляд, и пушки снова развернулись, чтобы выпустить новый залп; выражение лица Колла подсказало Гомеру, что цель определена.

— Что еще?

Гомер отошел в сторону, так чтобы Колл смог рассмотреть надгробие. А конкретно — вырубленное на нем имя.

Мелькиор Пендред.

Гомер закрыл глаза — естественная, хотя и малодейственная защитная реакция — в ожидании удара, однако его не последовало. Ни криков, ни оскорблений, ни проклятий, ни тяжелого дыхания. И когда Гомер открыл глаза, перед ним стоял уже не разъяренный дьявол, а опытный полицейский.

Колл с вопросительным видом изучал надгробную надпись.

— Зачем? — после небольшой паузы спросил он, поворачиваясь к Гомеру. — Есть какие-нибудь предположения?

Гомер сам только что узнал о происшедшем, и у него не было времени на выработку какой-либо версии, но он уже давно работал в полиции, поэтому ему не составило труда выглядеть убедительным.

— Существует две вероятности, сэр. Первая заключается в том, что это — отвлекающий маневр, призванный заставить нас думать, что призрак Мелькиора вернулся к жизни.

— Вряд ли нам может прийти это в голову, Гомер.

— Естественно, сэр. Но я знаком с Пендредом, и это как раз из тех вещей, которые могут прийти в голову ему. Не забывайте, что он мыслит совсем не так, как нормальные люди.

Колл переварил это и согласился.

— А вторая?

— Возможно, это последние почести, оказанные Мелькиору. Возможно, он таким образом извиняется перед ним.

— Извиняется? За что?

— Не забывайте, что пострадал за все Мелькиор. А Мартин не произнес ни слова, когда его брат был приговорен к пяти пожизненным срокам.

Колл поднял брови:

— Черт побери, Гомер. Я знаю, что он извращенец, но чтобы настолько… — Его передернуло.

— Так оно и есть, сэр.

Колл помолчал.

— Да. Но есть еще одна вероятность.

— Какая, сэр?

— Что Мартин просто продолжил дело брата. Что в первый раз мы не ошиблись, а Мартин продолжает семейную традицию.

Гомер уже открыл было рот, чтобы возразить, но Колл остановил его:

— Знаю-знаю, это не согласуется с вашей версией, но существуют кое-какие аспекты…

— То есть?

Колл занимал пост старшего суперинтенданта, и половина его обязанностей была связана с политикой, однако Гомер никогда не брал это в расчет. Именно поэтому Колл сомневался в том, что Гомеру когда-либо удастся продвинуться по служебной лестнице. Раздраженный бестолковостью подчиненного, он ответил:

— А вы подумайте, Гомер. Если окажется, что Мартин всего лишь копирует то, чем занимался его брат, то всяческие обвинения в адрес полиции будут сняты. И мы не будем выглядеть болванами, засадившими за решетку невинного человека. Который, позволю себе вам напомнить, там и скончался.

— Настаивая на своей невиновности.

— Да бросьте, Гомер! Или вы собираетесь выпустить на свободу всех преступников, утверждающих, что они невиновны? Напрягите свои мозги.

Гомер, понимая, что играет с Медузой Горгоной, предпочел ничего не отвечать и просто кивнул.

— Ну ладно. — Колл глубоко вздохнул и отвернулся от могилы, которой с радостью занялись судмедэксперты. Ему оставалось только жаловаться на своих подчиненных и отсутствие отчетливых фотографий органов из-за того, что могила слишком глубока.

Мимо раскидистого тиса по мокрой траве к могиле шел Блументаль. Благодаря своему белому комбинезону он едва ли не светился на фоне полночной тьмы.

— Еще раз добрый вечер, старший суперинтендант. Похоже, наш злодей снова взялся за свои безобразия.

— Добрый вечер, доктор, — проворчал себе под нос Колл, проигнорировав последнее замечание Блументаля.

Когда тот подошел к могиле и остановился возле нее, сложив на груди руки с видом чуть ли не радостного предвкушения, Колл в сопровождении Гомера двинулся прочь.

— Эти патологоанатомы такие странные ребята, — заметил Колл, когда они достигли освещенной гравиевой дорожки. — Мне всегда не по себе в их присутствии.

— Я вас прекрасно понимаю, сэр.

Колл собрался с мыслями.

— Надеюсь, я не должен вам напоминать, что нам нужно как можно скорее найти Пендреда.

— Конечно, сэр. К несчастью, в данном случае у нас нет свидетелей. Парочка, обнаружившая труп, никого не видела.

— Значит, придется опрашивать соседей?

— Сейчас уже поздно, но завтра утром мы этим займемся.

— Личность убитого уже известна?

— Патрик Уилмс. Сосед Пендреда.

— К нему кто-нибудь отправлен?

— Да, сэр. — Что, строго говоря, было ложью.

— Хорошо. — Колл погрузился в задумчивость, а затем вновь вскинул взгляд на Гомера. — Это неизбежно попадет в газеты, Гомер. И вызовет такой фурор, как взрыв на водопроводной станции. Поэтому надо найти его до того, как он совершит следующее убийство.

— Не беспокойтесь, сэр, я его найду, — с чистосердечной готовностью откликнулся Гомер.

Женщина, сидевшая рядом с ними в приемном покое, умирала — она совершала переход от жизни к смерти и полному забвению, расставаясь не только с миром, но и с памятью о себе. Елена сразу это почувствовала, ощутив запах тлена и усталости от жизни. У женщины было худое, изможденное лицо, судя по всему, ей было пятьдесят с небольшим, но ее прозрачная желтоватая кожа могла бы принадлежать девяностолетней старухе. Она тяжело дышала, словно каждый вдох насыщал клетки ее тела не кислородом, а болью, словно она вполне могла бы обойтись без этого обременительного занятия. Она сидела откинувшись к стене, ее седые жидкие волосы прикрывали грязный ошметок эмульсионного пластыря; глаза у нее были закрыты, рот полуоткрыт.

Но казалось, Айзенменгер не замечал этого. Он сидел, глубоко задумавшись и уставившись на картинку, висевшую на противоположной стене; этот образчик абстрактного искусства не обладал не только какой-либо художественной ценностью, но и хотя бы сколько-нибудь узнаваемыми формами. Айзенменгер выглядел абсолютно расслабленным, однако Елена слишком хорошо его знала, чтобы в это поверить. Сама же она была настолько напряжена, что чувствовала себя готовой в любой момент сорваться и наброситься на все, что попадется на пути.

По прошествии четверти часа дверь отворилась, и в проеме появилась женщина среднего возраста. На ней не было униформы, но прикрепленный к ее груди значок оповещал окружающих, что ее зовут Бриджет Фэллот и она является сестрой хирургического отделения. Как и у всех амбулаторных сестер, у нее был такой вид, словно она ненавидит всех пациентов.

— Миссис Саутерн?

Сидевшая рядом женщина оторвалась от стены и открыла глаза. Елена была поражена сходством этого движения с тем, которое когда-то, когда она была шестилетней девочкой, совершала ее кукла. Тогда Елена могла часами качать маленькое неопрятное существо в синем атласном платье и с жесткими нейлоновыми волосами, наблюдая за тем, как его глаза переходят от бодрствования в состояние дремы и крепкого сна в зависимости от ее движений. Так же как эта кукла, миссис Саутерн не проронила ни единого звука, возвращаясь к реальности, собираясь с силами и поднимаясь на ноги. И лишь дыхание, которое продолжало вырываться из нее так же независимо, как если бы это было тиканье кварцевых часов на подоконнике, отличало ее от пластиковой куклы из детства Елены. Без особой радости она медленно прошла мимо сестры и исчезла в кабинете. Дверь закрылась, в приемном покое снова воцарилась тишина, и оба погрузились в свои мысли и опасения.

Елена украдкой бросила взгляд на Айзенменгера, и он перехватил его прежде, чем она снова ушла в себя.

— Все в порядке? — нежно спросил он.

Она кивнула, хотя это была очевидная ложь. Он ободряюще улыбнулся, и она ощутила благодарность за это, хотя продолжала недоумевать, почему он сел не рядом с ней, а через один стул. Она опустила глаза и уткнулась взглядом в ковер, обнаружив напротив входной двери огромный грязный след.

Зачем она не послушалась его и отказалась от частной консультации? Он предлагал ей договориться о частном визите, но она отказалась, и в тот момент у нее была для этого масса веских доводов, но сейчас она уже сожалела о своем отказе. Осмотр был довольно быстрым, и возможно, Елену осматривал тот же самый хирург, к которому она могла бы обратиться за частной консультацией, но теперь она была вынуждена сидеть в этом удручающем месте, в этом запущенном приемном покое с потертой мебелью и измотанным персоналом.

Она почувствовала, как к тревоге начинает присоединяться тошнота.

Опухоль увеличилась.

Избавиться от этой мысли было невозможно. Ее можно было придушить лишь в зародыше, но теперь она постоянно требовала к себе внимания, и никакими усилиями ее нельзя было заглушить.

Уплотнение стало больше.

А затем появлялся ее еще более гнусный спутник.

Это — рак.

Джон пытался ее успокоить, когда она наконец сообщила ему о своих опасениях, уверяя ее, что все это ее фантазии, а если уплотнение и увеличилось, то, скорее всего, это связано с отеком, или воспалением, или еще с чем-нибудь, столь же безобидным.

Вполне возможно.

Все было хорошо, пока он не произнес этого слова, и тогда вся его поддержка превратилась в хрупкий и сладкий леденец на палочке.

О боже мой! Рак!

Эти отрывочные бессознательные фразы стали частью ее повседневной жизни, наполняя ее трепещущими искрами тревоги. Большинство их сгорало и гасло лишь для того, чтобы возродиться снова, но некоторые охватывали ее своим пламенем, и тогда она вступала с ними в изматывающую борьбу, которая требовала нервной энергии и силы воли. Самым неуступчивым было слово «рак» — оно больше всех требовало к себе внимания.

Рак.

Ей доводилось сталкиваться с этим словом в кино, литературе, фантазиях, но оно никогда не ассоциировалось у нее с собственным телом; она даже представить себе не могла, что оно может поселиться внутри нее. Она читала статьи, посвященные статистике и происхождению рака и переживаниям больных и их родственников, но ее это интересовало лишь как неотъемлемая часть современной жизни.

Чужой жизни, а не ее собственной.

Однако все это было раньше.

И вот теперь она оказалась пригвожденной на самой вершине баррикады на ярко-белом фоне, став мишенью для слова еще более страшного, чем смерть, ибо оно несло с собой боль, страдания, хирургическое вмешательство, медленное угасание и увядание.

Дверь открылась снова, и Елена, глубоко погруженная в свои мрачные раздумья, вздрогнула, когда сестра назвала ее имя:

— Мисс Флеминг?

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

— Да, — ответила она, вставая, и тут же отметила про себя, как жалко и испуганно звучит ее голос. Она кинула взгляд на Айзенменгера, который еще раз ободряюще улыбнулся, и двинулась к дверям кабинета. Айзенменгер последовал за ней.

— Можно?

Людвиг изобразил на своем лице улыбку, которая, с его точки зрения, должна была свидетельствовать о максимальном расположении, но Айзенменгер расценил ее как стопроцентно отталкивающую. Да и тон Людвига говорил о том, что ему глубоко наплевать на ответ Айзенменгера. Поэтому тот лишь кивнул и ответил: «Да».

— Очень хорошо.

Возможно, именно смирение Айзенменгера заставило Людвига добавить:

— В последнее время моя спина доставляет мне беспокойство. Становится все хуже и хуже, несмотря на то что я два раза в неделю хожу на физиотерапию. Чертовы костоправы, только и умеют что ездить на своих «БМВ».

Айзенменгер издал звук, который мог свидетельствовать как об интересе, так и о скуке.

— Но у меня проблема только со вскрытиями. Все остальное…

Когда Людвиг без стука ворвался в его кабинет, Айзенменгер занимался составлением отчетов. И Людвиг озвучил свою просьбу заменить его в морге без каких бы то ни было преамбул, как нечто само собой разумеющееся.

И когда Айзенменгер не ответил, он вышел, так же не говоря ни слова. Когда дверь за Людвигом закрылась, Айзенменгер вздохнул и выключил компьютер. Конечно же, он мог отказаться, но, по правде говоря, он сам хотел зайти в морг, что давало ему официальный повод не только сделать это, но и задать интересовавшие его вопросы.

Он вышел из кабинета и направился к лестнице. Морг располагался в темном и неуютном подвале, пронизанном сквозняками и обилием труб. Айзенменгеру еще предстояло познакомиться с этим помещением, так как он был в нем всего один раз — в свой первый рабочий день, когда его знакомили с санитаром морга Кевином Льюи.

Ему предстояло сделать три вскрытия — непривычно большое число, — и только теперь до Айзенменгера дошло, почему у Людвига так неожиданно разболелась спина. Он устроился в небольшом кабинете, чтобы просмотреть записи, а Льюи занялся приготовлением кофе.

Это был закрытый больничный морг, и в нем не проводилось следственных вскрытий. И поскольку больничные вскрытия не приносили дополнительного дохода и к тому же зачастую были долгими и обременительными, патологоанатомы не слишком любили ими заниматься. Большинство судебных вскрытий не требовало особой подготовки — обычно умники из прокуратуры присылали сопроводительные тексты типа «найден мертвым», «упал на улице» или «перестал дышать», — больничные же вскрытия требовали просмотра огромного количества документов. Теоретически все они должны были располагаться в логической последовательности, однако, судя по всему, это была неэвклидова логика из другой параллельной вселенной, в которой время закручивалось петлями и некоторые дни вовсе отсутствовали. Как бы там ни было, на то, чтобы понять, что именно требуется от вскрытия, уходило огромное количество времени. Все это не представляло бы проблемы, если бы дежурный ординатор, в обязанности которого входила подготовка всех материалов, не находился в очередном отпуске.

Возможно, именно поэтому у Людвига обострились проблемы со спиной.

К половине одиннадцатого Айзенменгер находился в разгаре второго вскрытия, чувствуя, что ему удалось установить рабочий контакт с Кевином Льюи.

Льюи был слишком молод для своей должности и, как вскоре стало ясно, не блистал особыми способностями, однако Айзенменгера это вполне устраивало. Джон знал, что способные сотрудники слишком много думают; а чем ниже интеллектуальные способности, тем реже переключатель ротовой полости оказывается во включенном состоянии.

— Значит, вы теперь сами по себе.

Льюи в это время взвешивал внутренние органы некоего мистера Мэтью, которые Айзенменгер вырезал из «потрохов». На нем были ярко-желтые перчатки, которыми щеголяют в рекламных роликах домохозяйки, однако почему-то это не вызывало смеха. Что-то настраивало на серьезный лад — то ли его мускулатура и татуировки, то ли то, как он обращался со скальпелями и ножами.

— А? — поднял он голову, отрываясь от своего занятия.

— Раньше в морге работали четыре человека.

— А, да.

— И что же произошло?

— Все развалилось. Судебные вскрытия перенесли на Кристмас-стрит, а это место оставили только для больничной работы. Я уже три года здесь работаю.

Айзенменгер сделал семнадцать срезов печени с механической точностью, на какую способен лишь опытный мясник. Печень заплыла жиром, так как усопший страдал диабетом.

…и бронхитом.

…и сердечной недостаточностью.

…и почечной недостаточностью.

Поэтому Айзенменгеру предстояло определить не столько причину смерти, сколько то, каким образом больному удалось так долго прожить.

— И давно вы занимаетесь этим делом?

На лице Кевина Льюи появилась легкая гримаска. Айзенменгер уже заметил, что, как только санитару приходилось напрягать свои мыслительные способности, лицо его слегка искажалось.

— Около пяти лет.

Айзенменгер, прекрасно знавший, сколько лет Кевин Льюи работает в морге, проявил искренний интерес к этим сведениям.

— Значит, вы были знакомы с Пендредами, — добавил он с таким видом, словно ему это только что пришло в голову.

Если этот вопрос и показался Льюи необычным, ему удалось это скрыть.

— Да, конечно, — бодро ответил он. — Они работали на Мол-стрит, когда я только пришел туда.

— На Мол-стрит?

— Да, в старом здании морга.

— И что они собой представляли?

Льюи быстро почувствовал, что ситуация изменилась: до этого момента он был подчиненным, а теперь превращался в лидера, обладающего информацией, а Айзенменгер оказывался в невыгодном положении просителя. У Льюи были маленькие усики и короткие черные волосы, так что он чем-то походил на новобранца. С точки зрения Айзенменгера, он был вполне компетентным служителем морга и не более того.

— Они были очень странными. Как ни крути. Чертовски странные ребята. Я как только увидел их, сразу понял, что с ними что-то не так.

«Да, — уныло подумал Айзенменгер, — в общении с интеллектуально недоразвитыми личностями есть и неприятная сторона». Все, что он собирался узнать у Льюи, похоже, было уже искажено в его сознании последующими событиями. Однако он поборол в себе желание выяснить, что же такого странного было в Пендредах, и вместо этого спросил:

— Сколько они уже работали в морге, когда вы пришли?

— Кажется, три года.

— Вы с ними ладили?

Льюи закончил взвешивать внутренние органы и полностью погрузился в воспоминания о Пендредах. Айзенменгер занимался вскрытием легочных артерий и основных бронхов, прежде чем перейти к срезам легких.

— В общем да. С такими ребятами, как они, трудно найти общий язык. Они вообще редко когда рот открывали. К тому же они никогда не смотрели собеседнику в глаза. Поэтому все время казалось, что они что-то скрывают.

Легкие находились в крайне плачевном состоянии, хотя ими пользовался всего один человек. Они были пронизаны антракозом, и все срезы были поражены мелкими пятнами.

— Но ведь они справлялись со своими обязанностями? У них все получалось?

— Да, они занимались секционной работой. И у них это выходило отлично: они могли вынуть все потроха за три минуты, и еще две у них уходило на мозг. Однако бумажная работа им совсем не удавалась, и ее за них делал Джо.

— Джо?

— Джо Брокка. Он тогда был начальником.

Айзенменгер перешел к сердцу. Оно было «бычьим» вопреки положенным ста тридцати восьми граммам. Последовательные поперечные срезы коронарных сосудов выявили сужение до диаметра булавочной головки вследствие обилия атеросклеротических бляшек.

— Кроме того, у них были проблемы с зашиванием тел. По крайней мере у Мартина, — добавил Льюи.

— Проблемы? — поднял голову Айзенменгер. — А какие именно?

— У нас было несколько жалоб на расхождение швов.

Айзенменгер задумался:

— Ну и как вы выходили из положения?

Льюи пожал плечами:

— Джо все улаживал.

Айзенменгер вернулся к сердцу. Он взял большие ножницы и с их помощью, следуя извилистому расположению мышцы, вскрыл сначала правое предсердие вплоть до желудочка, включая трехстворчатый клапан, а затем легочную артерию, разрезав сердце таким образом на две половинки. Затем он осуществил ту же процедуру с другой стороны, вскрыв через митральный клапан левое предсердие вплоть до левого желудочка. Сердечная мышца была уплотнена, однако выглядела бледной и вялой. Внутреннюю поверхность покрывали сгустки крови, присосавшиеся к ней, как пиявки.

— А когда начались убийства, вы стали подозревать Пендредов?

Айзенменгер сразу обратил внимание, что Льюи разрывают два противоположных желания: с одной стороны, ему хотелось похвалиться собственной прозорливостью, с другой, объективность мешала ему это сделать; однако победила человеческая слабость.

— Я сразу сказал Джо, но он велел мне молчать и не соваться в это. Но когда арестовали другого типа, я решил, что, может, я ошибаюсь.

Чарли Меррика, директора похоронного бюро.

Айзенменгер подошел к раковине, чтобы смыть с перчаток и передника кровь и частицы плоти, а затем двинулся к небольшой нише, где стоял диктофон. Он записал свой отчет, сводившийся к тому, что смерть наступила в результате сердечной недостаточности, вызванной ишемической болезнью сердца, которая, в свою очередь, была вызвана коронарной атеромой и хронической закупоркой дыхательных путей как сопутствующим фактором. Льюи тем временем собрал в два резервуара оставшиеся органы и поместил их обратно в полость тела.

Закончив с отчетом, Айзенменгер вышел из ниши, чтобы приступить к последнему вскрытию.

— Значит, когда арестовали Мелькиора, это стало для вас неожиданностью?

— Наверно, — пожал плечами Льюи. На подбородке у него было несколько порезов от бритья, которые изогнулись, когда он в очередной раз скорчил гримасу. — Но лично я с самого начала его подозревал.

— Только Мелькиора или обоих?

Этот вопрос заставил Льюи задуматься.

— Думаю, обоих. На самом деле их невозможно было разделить. Во-первых, они были похожи друг на друга, а во-вторых, вели себя совершенно одинаково. Так что сделать это могли оба.

Айзенменгер снова ощутил какое-то внутреннее напряжение. «Но у Мартина ведь было алиби», — успокоил он себя.

И тем не менее что-то его тревожило.

— Вы же наверняка общались тогда с полицией, — заметил он.

— Еще бы. Они без конца вызывали в участок Мартина и Мелькиора, так что всю работу приходилось делать нам с Джо. А затем они арестовали Мелькиора и целую неделю торчали в морге в поисках улик и поджаривали на медленном огне меня и Джо. Мы потом в течение нескольких недель наверстывали упущенное.

— А Мартин продолжал работать в морге после того, как арестовали Мелькиора?

Льюи улыбнулся с хитрым видом:

— Не-а. Начальство воспользовалось случаем и закрыло морг; они давно уже планировали организовать объединение моргов, и Мартина перевели в санитары. Джо без хлопот отправили на пенсию, а я перешел сюда.

Айзенменгер вернулся к последнему телу с вполне очевидным раком поджелудочной железы. Льюи зашивал предыдущее.

— Они могли бы сразу догадаться, что это он, — неожиданно заметил санитар. — После того, что он сделал с Баддом.

— А кто такой Бадд? — поднял голову Айзенменгер.

— Подсобный рабочий.

— И что он с ним сделал?

У Льюи наготове была еще одна история, и Айзенменгера это явно обрадовало.

— Это случилось вскоре после того, как он начал здесь работать. Бадд сказал ему что-то обидное.

— Что именно?

Льюи нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Что-то о его родителях. Что-то грубое. Бадд не стеснялся в выражениях.

— И что произошло дальше?

— Это не было доказано. — Льюи вдруг словно опомнился.

— Что не было доказано?

— Что это сделал Мелькиор.

— Так что произошло?

— Кто-то набросился на Бадда, когда он возвращался домой после вечерней смены. Его сбили с ног и разрезали ему спереди всю одежду. А потом сделали неглубокий надрез от горла до самого члена. Ничего угрожающего для жизни, но кровищи было море. — Льюи было явно не по себе от этих неприятных воспоминаний. — Но, как я уже сказал, им не удалось доказать, что это Мелькиор, и у Бадда не было никаких улик, однако с тех пор никто даже не пытался придраться к Пендредам.

Арнольд Кокс не имел ни малейшего представления о том, что произошло, пока ему в дверь не позвонил первый репортер. Поскольку его жена уехала к своей сестре, он поздно встал, не побрился и даже не подумал о том, чтобы включить радио или телевизор. Поэтому он был совершенно не готов к последовавшему штурму. К несчастью, его смущение и неведение, пропущенные сквозь соответствующую журналистскую призму, очень подходили для превратного истолкования.

— Старший инспектор Кокс?

Кокс сразу понял, что перед ним репортер, хотя никогда прежде не встречался с этим человеком. В нем тут же сработала защитная реакция, достигшая автоматизма за предыдущие годы, однако механизм ее заржавел, так как он давно ею не пользовался.

— Да?

Возникший из кармана диктофон тут же оказался перед его носом.

— Что вы можете сказать по поводу случившегося?

— По поводу случившегося?

— Да, сэр.

— А что, собственно, случилось? — Он уже начинал догадываться, но ему нужна была исчерпывающая информация для соответствующего ответа. К несчастью, его неведение было истолковано как безразличие.

— Как, вы не знаете? — Этот вопрос был задан с несказанным изумлением.

Кокс покачал головой, а репортер, производивший впечатление такого неоперившегося юнца, словно его только оторвали от материнской груди, продолжил:

— Совершено новое убийство, точно такое же, как первое. И оба они идентичны тем, из-за которых вы упекли за решетку Мелькиора Пендреда.

Кокс закрыл глаза, вдруг ощутив, как ему на плечи навалилась вся тяжесть прожитых лет.

— Старший инспектор? Вы можете это как-нибудь прокомментировать? Что вы ощущаете, осудив невинного человека? Вас не мучит совесть из-за того, что он скончался в тюрьме?

— Уходите, — устало произнес Кокс, пытаясь закрыть дверь, но, как все бойкие журналисты, его посетитель уже протиснулся в проем.

— Значит, вам наплевать.

— Пожалуйста, уходите.

— Неужели вы не чувствуете раскаяния? — размахивая диктофоном, продолжил журналист.

Кокс налег на дверь, довольно сильно прижав бедро журналиста, но это никоим образом не отбило у того желания получить информацию.

— Я так понимаю, что вам не только не стыдно за смерть Мелькиора Пендреда, но вас также нисколько не волнует гибель Дженни Мюир и Патрика Уилмса?

Когда и следующая попытка закрыть дверь не произвела никакого впечатления на профессиональный раж репортера и он продолжил выпаливать свои вопросы, каждый из которых еще больше усугублял вину Кокса, тот не выдержал. Он оставил свои попытки раздавить всмятку ногу репортера и неожиданно распахнул дверь.

— Убирайся! — закричал он. — Вон из моей частной собственности! Оставь меня в покое!

Репортера это нисколько не удивило, и он не проявил ни малейшего намерения последовать рекомендациям Кокса. Более того, у него эта эскапада вызвала только улыбку. Он уже открыл рот, чтобы продолжить свои расспросы, но Кокс не дал ему это сделать.

— Вы — паразиты! Стервятники!

— Вы позволите это процитировать? — с еще более широкой улыбкой осведомился репортер.

Кокс принялся его выталкивать, как делал это в молодости, когда его еще не мучили боли в груди.

— Уходите! Пожалуйста, уходите!

Репортер чуть отступил, не давая закрыть дверь — кованый носок предохранял ногу от каких-либо повреждений.

— Старший инспектор, поделитесь своим мнением, и я тут же уйду.

Однако Кокс был хорошо знаком с прессой и знал, что журналисты хуже самых закоренелых преступников, с которыми ему доводилось встречаться, потому что они прикидываются дружелюбными. Он глубоко вздохнул и ощутил первый укол знакомой боли, однако решил, что успеет со всем разобраться, прежде чем она разрастется, как это бывало уже не раз.

— Послушайте, мне нечего вам сообщить.

— Неужели вас не удручают последние убийства?

— Конечно, удручают… — Он оборвал себя, но было уже поздно. Ловушка беззвучно захлопнулась, и лишь удовлетворенная улыбка на лице репортера сказала Коксу о том, что его ждет. Но это было уж слишком.

— Негодяй! — крикнул он и, широко раскрыв дверь, вышел наружу, всем своим видом демонстрируя решимость. Репортер попятился, и улыбка на его губах сменилась выражением надменной угрозы.

— Совсем не обязательно проявлять агрессию.

— Обязательно, шакал. Все вы как вампиры. А ты — худший из худших. Подонок. Несчастный мерзавец.

Он ненавидел ругательства и зачастую упрекал своих подчиненных за их использование, но сейчас иных слов ему подобрать не удавалось. Кокс продолжал наступать, и репортер начал пятиться по дорожке, шедшей через ухоженный сад с его розами, кизиловыми кустами и невысоким лавром, росшим посередине подстриженного газона. Боль в груди становилась все сильнее, но теперь Кокс не обращал на нее внимания; пара таблеток под языком должны были ее снять.

Они добрались до ворот, и репортер, оглянувшись, поспешно выскользнул на улицу. Оказавшись на тротуаре за пределами собственности Кокса, он вновь осмелел:

— Что-нибудь еще в заключение, старший инспектор?

Кокс бросился вперед, но это была не столько попытка настигнуть своего мучителя, сколько театральный жест. У него началась одышка, а боль с ревнивой лаской лениво заструилась вверх к левому плечу и шее. Журналист отскочил и двинулся прочь.

— Я так понимаю, что это значит «нет», — кинул он через плечо, пытаясь нанести последний удар.

Однако Коксу было уже наплевать. У него перехватило дыхание, и его гнев начал испаряться, по мере того как сердце все сильнее колотилось о грудную клетку, а кожа становилась влажной и липкой.

Он развернулся и медленно двинулся к дому. Закрывая входную дверь, он увидел, как перед домом остановилась машина, из которой вышли мужчина и женщина. Женщина держала диктофон, а мужчина видеокамеру.

Льюи принял душ и предложил Айзенменгеру чашку чая. Они устроились в маленьком кабинетике на драных стульях из секонд-хенда и принялись болтать о всякой ерунде, поедая шоколадное печенье; они начали с самых общих тем — Льюи интересовало, где Айзенменгер работал раньше, — а затем разговор неизбежно перешел на его новых коллег.

— Ну и что вы о них думаете?

Айзенменгеру не раз приходилось встречаться с ассистентами при моргах, и он знал, что они собирают сплетни для того, чтобы в дальнейшем пользоваться ими как разменной монетой. Поскольку их обязанности неизбежно обрекали их на одиночество и способствовали отчуждению от остального больничного персонала, они пользовались этой разменной монетой, чтобы пробить себе дорогу в общество.

Однако Айзенменгера было не так-то просто купить.

— Забавная компания, — ответил он с понимающей улыбкой.

— Еще бы.

— Они вам сильно надоедают?

Льюи задумался.

— Только профессор. Постоянно критикует меня за отсутствие порядка и всякое такое, но я не обращаю на него внимания. — Льюи явно относился к числу людей, которых не могут встревожить какие-то профессорские замечания. — Хотя на самом деле он редко сюда спускается. Только в дни экзаменов.

Речь шла о практических экзаменах для кандидатов на поступление в Королевскую коллегию патологоанатомов.

— А кто является вашим непосредственным начальником?

— Доктор фон Герке.

Айзенменгер откусил кусочек печенья.

— Ну, наверное, с ней у вас нет проблем.

Льюи уловил заговорщический тон и кивнул:

— Нет. Она лапочка.

В этом разговоре было что-то убаюкивающее. Айзенменгер пил чай, а Льюи не сводил глаз с перевернутой крышки черепа, в которой держал свои заметки.

— Даже более того для некоторых, как я слышал, — помолчав, добавил он.

Айзенменгеру никогда не удалось бы намеренно разговорить Льюи, но он инстинктивно сумел подготовить для этого почву.

— Неужто? — осведомился он, пытаясь с помощью интонации скрыть похотливый интерес.

— Да. А вы что, не слышали? Об этом все знают.

Но Айзенменгер, судя по всему, был или слишком глуп, или слишком глух.

— У нее что-то было с доктором Людвигом, — пояснил Льюи.

Айзенменгер нахмурился и с невинным видом осведомился:

— Но он ведь женат, разве нет?

Льюи широко ухмыльнулся и прикрыл глаза.

— Ну да. На богатой. Его тесть, Джордж Крабб, занимается недвижимостью.

— Ну надо же, — восхищенно прошептал Айзенменгер.

Льюи вздохнул, и на его лице появилось рассеянное выражение.

— Поневоле задумаешься. Как можно с ней трахаться? Да она убить может своей грудью, если будет сверху. — Айзенменгер вынужден был признать, что картина оказалась достаточно захватывающей. — Трудно себе представить, что он видит в этом старом цеппелине, если не считать грудей размером с молочного поросенка, — продолжил Льюи. — Впрочем, он и сам не лучше. То есть я хочу сказать, что редко встретишь такого урода.

— «Цеппелине»?

Льюи окончательно расслабился.

— Это ее прозвище. Фон Цеппелин. — И он сделал руками жест, изображая огромную грудь.

— А-а, понятно. — Айзенменгер на мгновение задумался. — А как это стало известно? Их что, застукали?

— Да, пару раз видели, как они целовались. А однажды я застал их прямо здесь. В раздевалке. Они как раз выходили оттуда. Уховертка заявил, что там был паук, которого она просила поймать. Но, думаю, он там оказывал ей другие услуги.

Айзенменгер догадался, что Уховерткой Льюи называл Людвига.

— И их связь продолжается до сих пор?

Льюи пожал плечами:

— Насколько мне известно, да.

— И все об этом знают?

— Сотрудники отделения знают.

— А миссис Людвиг нет.

Льюи снова пожал плечами:

— Было бы неплохо, если бы она узнала. Он отвратительный тип. Двух слов со мной не скажет. Всегда брюзжит и наезжает на младший медицинский персонал. Так что я очень рад, что сегодня вы вместо него. Чем меньше его видишь, тем лучше.

Айзенменгер тоже не испытывал особой любви к Людвигу, но и соглашаться с Льюи считал не слишком правильным, поэтому просто сменил тему:

— А что насчет других? Что вы знаете о докторе Шахине? Вы с ним ладите?

Льюи допил чай, но не спешил возвращаться к работе. Айзенменгер понимал, что и он мог бы заняться более продуктивной деятельностью, но любопытство было одним из его пороков.

— Когда он только пришел, он был страшно высокомерным типом, — чистосердечно признался Льюи. — Но стоит сойтись с ним поближе, и он становится дружелюбным. — Льюи помолчал и добавил: — Для араба он вполне нормальный.

Айзенменгер пропустил мимо ушей эту расистскую выходку, хотя либеральная и свободолюбивая часть его души бунтовала.

— Мне это только кажется или у него действительно напряженные отношения с доктором Людвигом?

— Он чертов расист, — без тени иронии ответил Льюи. — Он считает, что Шахин годится лишь для того, чтобы работать погонщиком верблюдов.

Проигнорировав вспышку лицемерия, которой сопровождалось последнее высказывание, Айзенменгер попытался спокойно переварить эти сведения. Они полностью соответствовали тому, что он и сам уже успел заметить. Льюи, однако, не унимался.

— Я сам слышал, как он говорил здесь ординаторам самые мерзкие вещи о Шахе. — У Льюи, судя по всему, были прозвища для всех, и это заставило Айзенменгера задуматься, какую же кличку санитар даст ему. — Что он ни к черту не годится, что получил эту должность только благодаря своему положению и всякое такое.

— А какое у него положение?

На лице Льюи снова отразилось удовольствие от того, что он знает вещи, неведомые Айзенменгеру, и он склонился ближе.

— Это зависит от того, что вам больше нравится. — После чего он, как был вынужден признать Айзенменгер, выдержал мастерскую паузу. — Во-первых, я слышал, как Уховертка рассказывал Цеппелину, что его отец — судовладелец-миллионер. И судов у него больше, чем у всего Королевского флота. Как бы там ни было, папочка заплатил Пиринджеру за его исследовательскую работу, которая как-то связана с его заболеванием. Поэтому когда папенькин сынок явился и попросил Пиринджера об устройстве на работу, тот сказал: «Конечно. Никаких проблем». Хотите что-нибудь еще?

— А что, вы знаете и другие версии?

Льюи расширил глаза и выдохнул сквозь сжатые губы.

— Пожалуй. — Он понизил голос, чтобы его не могли уловить многочисленные прослушивающие устройства. — Милрой довольно недвусмысленно намекал на то, что у Шаха роман с профессором.

Айзенменгер не сразу понял, о чем идет речь.

— Они гомосексуалисты?

Льюи, подтверждая это, расплылся в широкой улыбке.

— И вам это рассказал Милрой?

— Со всеми подробностями. Он та еще язва. Терпеть их не может.

Айзенменгер встал и подошел к раковине, чтобы вымыть свою чашку.

— Ну, похоже, Уилсон ни к кому не испытывает симпатии, — заметил он.

Льюи протянул руку за очередным печеньем.

— Он считает всех своих коллег сборищем идиотов. Постоянно вспоминает прошлое и утверждает, что нынешнее поколение ни на что не годится.

— А как насчет Виктории Бенс-Джонс? — неожиданно спросил Айзенменгер. Он специально сформулировал его таким образом, чтобы Льюи, отвечая, имел свободу выбора.

Тот нахмурился.

— А вот с ней все было странно. Когда она только появилась, он не мог сказать о ней ничего дурного. А потом вдруг все изменилось. Он как-то зашел сюда, когда она подписывала документы о кремации, и, стоило ей его увидеть, она начала вести себя очень странно. Лицо у нее вытянулось, и на нем появилась какая-то усмешка. Однако она не сразу ушла.

— Почему?

— Не знаю.

— А что доктор Милрой? Как он отреагировал?

— Просто рассмеялся. А когда она ушла, сказал, что у нее критические дни.

— И как давно это было?

Льюи задумался.

— Наверное, пару месяцев назад.

Айзенменгер промолчал и вскоре отправился прочь, зажав под мышкой истории болезней и свои диктофонные записи. Поднимаясь по лестнице, он задумался о том, почему его так взволновал последний рассказ Льюи. Возможно, все дело было во времени. Виктория Бенс-Джонс заболела всего через три недели после этого инцидента с Милроем.

Конечно, ничего существенного, и все же что-то его тревожило, когда он сел за стол в своем кабинете и уставился на паутину в углу потолка.

Пиринджер возвращался с собрания Королевской коллегии патологоанатомов, когда в коридоре его остановил Уилсон Милрой. Поскольку на верхнем этаже отделения располагались лишь фотолаборатория, кабинет секретаря и роскошные покои Пиринджера, профессор был несколько удивлен, встретив там Милроя.

— Уилсон! Чем я могу вам помочь? — Пиринджер всегда пользовался задушевным тоном, обращаясь к Милрою.

— Не могли бы мы побеседовать?

И вместо того чтобы пройти мимо секретаря, они вошли в кабинет Пиринджера прямо из коридора.

Профессор сел за стол, Милрой устроился в маленьком кресле напротив, и Пиринджер повторил:

— Так чем я могу вам помочь, Уилсон?

Уилсон Милрой улыбнулся. Пиринджеру уже не впервой приходилось сталкиваться с подобной неприятной ситуацией, но, несмотря на это, ему так и не удалось выработать в себе эффективного противодействия. Он напрягся и сделал все возможное, чтобы не отвести взгляд.

— По-моему, мы должны поговорить.

— Конечно.

Милрой продолжал улыбаться.

— Об Амре. — Казалось, эта улыбка пристала к нему навсегда.

— А в чем дело? — учтиво осведомился Пиринджер.

— У него есть старший брат.

Пиринджер не сразу понял, о чем идет речь, однако это сообщение вызвало у него интерес.

— Правда?

Уилсон изменил позу, положил ногу на ногу, но улыбка так и не покинула его лица; Чеширский кот умер бы от зависти.

— Да. И он говорит, что его маленький братишка — гей.

Пиринджер опустил взгляд на свои сжатые под столом руки и поднял его на Милроя с некоторым запозданием.

— Ну и что?

Милрой устало опустил глаза.

— Вы хотите, чтобы я выразился более откровенно?

Пиринджеру вдруг показалось, что голова его сжалась и все мысли из нее вылетели, однако ему хватило ума ничем не выдать этого и воспользоваться стандартной уловкой, изобразив негодование.

— О чем вы говорите?!

Улыбка на устах Милроя оставалась непоколебленной.

— Я говорю об Амре Шахине и о том, как он получил свою должность, Адам. О том, как ему удалось отодвинуть меня в сторону.

Пиринджер поднял глаза к потолку и вступил в предложенное ему соревнование улыбками.

— Опять за старое.

— Не пытайтесь уйти в сторону, Адам. Я так и не получил ответа. В конце концов, выбор консультанта является серьезным вопросом, который следует рассматривать с максимальной тщательностью, анализируя все «за» и «против».

— Насколько я помню, вопросы были только у вас, Уилсон.

— Вот именно. — Чувство юмора наконец изменило Милрою.

— Что вы имеете в виду? — устало осведомился Пиринджер.

Милрой хрюкнул.

— Мы с вами разумные люди, Адам. Неужто мне надо все озвучивать?

— Возможно. Похоже, я сегодня не отличаюсь догадливостью.

Милрой пожал плечами:

— Вы ведь тоже гей, не так ли?

Пиринджер вздрогнул. На какое-то мгновение на его лице отразилось изумление, затем ярость, и лишь потом ему удалось взять себя в руки.

— Какое отношение к этому имеют досужие домыслы о моей сексуальной ориентации? — невозмутимым голосом, свидетельствовавшим о притворстве, осведомился он.

Однако Милроя не интересовали ни пустые угрозы, ни увертки Пиринджера.

— Вы ведь раньше работали с Шахином?

Пиринджер чувствовал себя слишком уставшим, чтобы пускаться в бессмысленные отрицания.

— В течение некоторого времени, — тихо ответил он.

— В течение четырех лет, — снова хрюкнул Милрой.

— Я работал со многими людьми, Милрой. — То, что Пиринджер назвал его по фамилии, свидетельствовало о том, насколько обострились их отношения.

Милрой откинулся на спинку кресла, словно они отдыхали в клубе после отменного обеда.

— Ну так и что же мы будем делать? Он гей, и вы гей. Вы проработали вместе несколько лет и успели сблизиться. Причем настолько, что, когда вы получили здесь место, решили и его сюда устроить. Насколько я понимаю, не исключено, что вас до сих пор связывают интимные отношения.

Пиринджер замер, словно все его члены сковал какой-то злобный кукловод. Лицо его побледнело, губы вытянулись в ниточку.

— Это ложь.

— Что же из вышесказанного является ложью? И кстати, с кем вы живете в настоящее время?

— Не ваше дело. Это никого не касается, кроме меня.

— Нет, касается, если вы распределяете посты, руководствуясь личными отношениями. И я заслуживаю большего.

Пиринджер наконец обрел способность двигаться и несколько неуверенно поднялся на ноги, однако это не помешало ему выглядеть устрашающим.

— Убирайтесь! Вон из моего кабинета!

На Милроя это не произвело никакого впечатления.

— Конечно, — с высокомерным видом ответил он, вставая.

Он уже повернулся к двери, когда Пиринджер прокричал ему вслед:

— У вас нет доказательств. И если вы позволите себе повторить эти инсинуации за пределами этого кабинета, я вас уничтожу, Милрой. Зарубите себе на носу — уничтожу!

Уилсон Милрой величественно дошел до двери и лишь после этого снизошел до ответа.

— Сомневаюсь, Адам. Дело в том, что у меня есть доказательства.

После чего он вышел в коридор, не закрыв двери и оставив Пиринджера в состоянии глубокого потрясения.

— Ты сегодня поздно. Что-то случилось?

— Нет, все в порядке, — поспешил заверить ее Питер.

Однако его поспешность насторожила Беверли.

Они заказали кофе с ликером и устроились за столиком у окна. Они болтали о разных мелочах, но Беверли не покидало ощущение, что над ними нависла неминуемая угроза.

— Ты меня ни о чем не спрашиваешь, — промолвила Беверли.

— О чем? — изобразил удивление Питер.

— О деле Пендредов, — ответила Беверли, подумав, что лучше бы он не задавал этого вопроса.

— А-а. — И прежде чем спросить, он заглянул в свою чашку капуччино. — Ну и как оно продвигается?

— Плохо, — ответила она, чувствуя, как у нее под ногами разверзается черная бездна отчаяния.

Елена сразу все поняла, как только они вошли в кабинет. Она не нуждалась в словах, которые с улыбкой на устах собирался произнести хирург-маммолог Джеймс Энджелман. Возможно, он считал их обнадеживающими, но для Елены они звучали абсолютной ложью, к которой прибегают тогда, когда необходимо сообщить человеку самое ужасное из всего, что он когда-либо слышал в своей жизни. Скольким уже приходилось выслушать то, что он собирался сообщить ей, подумала Елена и пришла к выводу, что не одной тысяче.

Тысячи несчастных уже слышали то, что предстояло услышать ей.

— Садитесь, мисс Флеминг, — напряженно улыбаясь, произнес он. Казалось, сотни маленьких крючочков растягивают его губы в стороны. Затем он бросил взгляд на Айзенменгера и слегка кивнул, признавая тем самым, что он находится в близких отношениях с его пациенткой, а потому может занять место на периферии этой виньетки.

По необъяснимой причине Елена тут же ощутила боль в груди. Часом раньше мистер Энджелман пронзил ее шприцом, а затем ввел внутрь еще более устрашающий троакар. Хирург утверждал, что он сделал местную анестезию, и Елена ничего не почувствовала, однако затем грудь начала пульсировать от глубокой нутряной боли, которую она помнила еще с детства, когда в шестилетнем возрасте порезала о стекло руку.

— Я уже получил результаты некоторых анализов.

Кто бы сомневался. Иначе они вряд ли снова оказались бы в этой комнатенке со столом с изогнутой лампой и тремя потертыми креслами.

Энджелман встал и подошел к белому ящику, прикрепленному к стене, за их спинами. Спереди он был покрыт пластиком, а в правом нижнем углу у него располагались две ручки. Врач нажал их, и в нем включились два рентгеновских луча, словно это был какой-то специально подготовленный театральный реквизит.

Все трое уставились на маммограммы, а доктор Энджелман принялся пояснять. На экране были представлены две рентгенограммы левой груди Елены. В них было нечто прекрасное, что входило в противоречие с воспоминаниями Елены о том, как они были получены.

Она была готова к унижению, к потере самообладания, но даже не представляла, до какой степени будет превращена в неодушевленный объект. Она попала в чуждый ей мир, который принадлежал Энджелману и в какой-то мере Джону, но никак не ей. Она была здесь гостем, центром внимания, но с трудом могла справляться с отведенной ей ролью. Один только ультразвук чего стоил — отвратительный холодный гель и навязчивое давление датчика, — однако маммограмма превзошла все. Сначала ее грудь поместили на холодную металлическую пластину, затем абсолютно посторонний ей человек бесстрастно и беззастенчиво прижал ее вниз, и это лишь усилило ощущение, что она является одной из коров в большом стаде.

Мистер Энджелман указал на изображение.

— Видите?

Елена кивнула, хотя ей ничего не удавалось рассмотреть в указанной им области.

— Диффузное разрастание и несколько микрокальцификаций, — доверительным тоном сообщил он.

Вероятно, на ее лице появилось недоуменное выражение, потому что Джон прошептал ей на ухо:

— Кальцификация ткани.

Мистер Энджелман выключил экран и пригласил Елену и Айзенменгера вернуться к столу. Усевшись в свое кресло, он уставился в ее историю болезни, и Елена с тоской задумалась, что вскоре той предстоит разрастись и приобрести замусоленные края.

— Результаты биопсии мы получим только послезавтра. — Энджелман бросил взгляд на Айзенменгера, зная, что тот является патологоанатомом. — Но уже сейчас у нас есть результаты цитологического обследования и ультразвука.

Выдержанная им пауза сказала ей все.

— Судя по всему, у нас есть небольшая злокачественная опухоль.

Она не знала, как на это реагировать, и, как ни странно, гораздо болезненнее на это словосочетание отреагировал Джон. Он тихо, но довольно отчетливо выругался, а когда она бросила на него взгляд, то увидела, что глаза у него закрыты.

Однако мистер Энджелман не собирался предоставлять им время на переживания.

— Я понимаю, как это для вас неожиданно, но сразу хочу предупредить, что прогноз крайне благоприятен.

— Насколько большая? — Джон первым обрел способность говорить.

Энджелман вновь обратился к своим записям, к которым уже были приколоты результаты ультразвука.

— Мы оцениваем ее в четырнадцать миллиметров.

— Небольшая, — повернувшись к Елене, пояснил Айзенменгер.

Она кивнула с отсутствующим видом, погрузившись в собственные размышления.

— И что будет теперь?

— Я ее вырежу, — без промедления ответил мистер Энджелман. — Широкий внешний разрез.

— Без удаления груди?

— Господи, конечно, — улыбнулся врач.

— А подмышечные узлы? — Елена чувствовала, что Джон по-прежнему встревожен.

— А никаких положительных узлов я не нашел. — Это было явно адресовано Елене. — Сторожевой узел, — добавил он, поворачиваясь к Айзенменгеру. — Во время операции я введу краситель и радиоактивный индикатор, — продолжил он с ловкостью артиста из хорошо отрепетированного шоу, — и с их помощью мы проверим лимфатические узлы. Если где-нибудь что-то проявится, мы тут же это удалим, а если нет, значит, можно быть уверенными в том, что все в порядке.

— Радиоактивный индикатор?

— Доза очень небольшая и через шесть часов уже выводится из организма. Не больше чем при рентгене грудной клетки.

Елена задумалась с таким видом, словно обладала исчерпывающей информацией и осознавала все возможные последствия, словно она была спокойна, объективна и размышляла всего лишь о том, как провести ближайшие выходные. Однако все это было лишь видимостью.

— Боюсь, на данном этапе я не смогу гарантировать, что вам не потребуется дополнительное лечение.

«Что он говорит? Дополнительное лечение? Что это значит?»

И снова ей на помощь пришел Джон:

— Возможно, тебе потребуется пройти курс лучевой терапии, а может, и химиотерапии.

Елена тут же представила себе выпадающие волосы, тошноту, усталость и тысячу других побочных эффектов, связанных с облучением.

— Мне еще надо проверить, но, думаю, я смогу вас принять в начале следующей недели. — И Энджелман, производивший впечатление ангела, стал просматривать свое расписание. Затем он что-то отметил, кивнул и поднялся с кресла. Визит был закончен. В мгновение ока из здоровой женщины Елена превратилась в развалину, которой предстояло задуматься о смерти, однако ее врача это уже не волновало.

— Вы напрасно волнуетесь, Елена, — внезапно переходя с фамилии на имя, произнес он. — Можете взять у сестры кое-какие буклеты. — Как будто буклеты гарантировали излечение от рака.

Они с Джоном уже тоже встали, но Елене казалось, что она плывет, погружаясь в состояние полного забытья.

Джон взял ее за руку, и они вышли из кабинета.

— Ну и где мы?

Райт победил в себе желание ответить: «В полном дерьме, сэр» — и произнес:

— У нас второе убийство за два дня.

— Жертвы были связаны друг с другом?

— Нет, но обе были знакомы с Мартином Пендредом.

Гомер сидел за столом с самым мрачным видом. У него всегда был подавленный вид, когда он думал, но в данный момент выглядел положительно мрачным. Он, сжав ладони и облокотившись о стол, сидел, наклонившись вперед в молитвенной позе. Памятуя о том, что Колл сказал Гомеру, Райт старался не задерживать взгляд на лице начальника.

— Что еще?

— Образ действий идентичен в обоих случаях.

— Да, похоже на то, Райт, похоже на то. Но результатов вскрытия второго тела мы еще не получили.

Райт сидел в кресле напротив. Он чувствовал себя уставшим, мочевой пузырь у него был переполнен, и большой палец на левой ноге болел. Время от времени его мучили приступы подагры, и он опасался, что эта боль предвещает очередной.

— Да что вы, сэр! — с нажимом возразил он. — Беднягу разрезали точно так же, как Дженни Мюир, и внутренние органы у него удалили таким же образом. И спрятали их столь же чудовищно.

— Да, похоже на то, — помолчав, ответил Гомер и резко поднял взгляд на Райта. — Но мы не имеем права делать скоропалительные выводы, Райт. Это свидетельствовало бы о непрофессионализме.

Это высказывание отдавало таким лицемерием, что Райт, кивнувший с серьезным видом, даже не обратил на него внимания, как муравей не обращает внимания на слона.

— А когда будут готовы результаты вскрытия Уилмса, сэр?

Гомер вновь опустил голову и уперся взглядом в небольшое расстояние между своими ладонями.

— Завтра утром. Ровно в восемь утра. — Он мог не добавлять, что Райт должен присутствовать, это подразумевалось. — Неужто я ошибаюсь? Неужто Пендред здесь ни при чем? — неожиданно вырвалось у него.

Райт не сразу понял, требуется ли от него ответ, поскольку Гомеру было свойственно задавать риторические вопросы, однако тот вскинул голову и устремил на него требовательный взгляд:

— А?

— Ну, я думаю, существует определенная вероятность… — Райт умолк, чувствуя, что над его головой сгущаются тучи. Гомер начал хмуриться, и Райт, давно усвоивший командный дух, тут же поменял позицию. — Но, по-моему, она не слишком убедительна, как вам кажется? — Утвердительного кивка со стороны Гомера не последовало, однако Райта это не остановило. — У нас достаточно оснований считать, что это один из братьев Пендредов, совершивших первые убийства. — При этих словах выражение непоколебимости на лице Гомера немного смягчилось, и ободренный Райт продолжил: — Нам известно, что Мелькиор Пендред мертв, значит, остается Мартин. Эти убийства имеют те же отличительные признаки, что и предыдущие, более того, они идентичны им, а незначительные отличия могут быть отнесены за счет разницы во времени.

— Возможно, — с самодовольным видом откликнулся Гомер.

— А если учесть, что обе жертвы были знакомы с Мартином Пендредом и стоило нам отпустить его, как он исчез и тут же был найден следующий труп, я не вижу поводов для сомнений.

Это заявление не было встречено троекратным «ура», однако Райт почувствовал, что выступил успешно и Гомер, несмотря на свои сосредоточенные поиски возможных противоречий, доволен.

— А как насчет его алиби на время убийства Мюир?

Это было элементарно, и Райт с уверенным видом не оставил от возражения Гомера камня на камне.

— На мой взгляд, никакого алиби у него нет. Думаю, никто из присяжных даже внимания на него не обратит после того, что произошло вчера вечером.

Гомер кивнул. И вероятно, именно в этот момент ему в голову пришла неприятная мысль, ставившая под сомнение всю его теорию.

— Но почему? — чуть ли не жалобным голосом произнес он. — Почему он вдруг взялся за старое?

Это был высший пилотаж — посланный мяч завис в воздухе. Райт не знал, как на это реагировать, и занял стойку защиты.

— Он сумасшедший, сэр. — Удар был не слишком хорош, но зато эффективен.

— Да, — ответил старший инспектор. Судя по всему, он был удовлетворен этим объяснением вопреки истошным протестам тысяч усопших психиатров и бойко продолжил: — Хорошо. Кто опрашивает соседей?

— Сержант Каплан. В его распоряжении восемь человек.

— За домом Пендреда следят?

— Фишер и Ньюман. Кларк отправлен в дом Уилмса.

Однако этот взрыв оптимизма быстро уступил место подавленности, когда Гомер внезапно вздохнул и заметил:

— Впрочем, вряд ли он там появится.

— А почему бы и нет, сэр? — чтобы подбодрить начальника, ответил Райт. — Он же непредсказуем.

Однако это не подействовало — Гомер продолжал о чем-то думать.

— Надо его найти, — наконец изрек он. — Колл недвусмысленно дал понять, что если мы его не найдем, то я могу прикупить себе швабру и начать подыскивать место уборщика. А судмедэкспертиза, вскрытие и свидетельские показания — это все дополнительные детали.

Райту это показалось вполне разумным.

— Ну и с чего мы начнем? — осведомился он. — У него нет ни родственников, ни друзей. Единственные места, которые он посещал, — это дом, работа и паб.

Гомер поднял на него тяжелый взгляд. Задуши Райт котенка на его глазах, он и то не выразил бы большего презрения.

— Может, судмедэксперты найдут что-нибудь, что поможет нам определить его местонахождение, — пробормотал Райт.

— Правда? Что-нибудь типа грунта, который встречается на одной-единственной улице? Или обрывок библиотечной карточки, которая позволит нам вычислить его местонахождение? — Гомер издал хрюкающий звук. — Сделай одолжение, Райт, не корчи из себя Эркюля Пуаро. Чем нам помогли эксперты при первом убийстве? Ничем. А сейчас у нас столько дерьма вокруг, что с его помощью можно закопать нефтеналивной танкер, поэтому вряд ли стоит рассчитывать на свежие следы.

— Да, сэр, — покорно откликнулся Райт.

И словно для того, чтобы подтвердить свои слова, Гомер поинтересовался:

— А где отчеты судмедэкспертов об убийстве Мюир?

Райт выудил их из внушительной стопки аналогичных документов, сложенных на столе возле окна. Они были соединены скрепкой с наклейкой, на которой значилось имя Дженни Мюир.

Гомер пролистал отчет, однако тот не улучшил его настроения, и он отбросил его с гримасой отвращения на лице.

— А где отчет о вскрытии?

Райт покорно подал следующий документ, но на этот раз терпение Гомера истощилось еще быстрее.

— Почему он так пишет?

— Как, сэр?

— Используя все эти медицинские термины. «Разрез длиной тридцать восемь с половиной сантиметров начинается на два сантиметра ниже переднего угла щитовидного хряща и заканчивается у лобкового сращения на два с половиной сантиметра выше передней комиссуры». Что это означает?

— Не знаю, сэр. — Это было произнесено исключительно для того, чтобы успокоить Гомера.

Гомер раскрыл отчет на последней странице.

— Даже выводы написаны на какой-то наукообразной тарабарщине. «Наличие небольшой глиомы (некротической, а следовательно, являющейся полиморфной глиобластомой)… — Гомер с трудом преодолел последнее словосочетание, сделав в нем неправильные ударения, — …может считаться побочным диагнозом, как и незначительное сужение коронарных сосудов, вызванное атеромой…» — Гомер отбросил отчет в сторону. — Почему нельзя просто написать, что она скончалась, когда этот сумасшедший Пендред разрезал ей горло от уха до уха?

Райт лишь пожал плечами, и Гомер, который не мог удовлетвориться этим взрывом негодования, откинулся на спинку кресла, закрыл лицо руками и замолчал, словно отдавая дань несчастливому уделу полицейского. Райт замер с видом послушного сообщника.

Прошло несколько минут, прежде чем на Гомера снизошло вдохновение и он вскочил из-за стола, что оказалось несколько неожиданным для Райта, который успел прикрыть глаза.

— Так. Вот что мы сделаем. Найди мне самую подробную карту окрестностей вокруг дома Пендреда. Мы начнем обходить дом за домом, расширяя круги поисков и захватывая все нежилые строения. Я хочу, чтобы вы обыскали Западную больницу сверху донизу и опросили всех, кто имел дело с Пендредом. Главное — не знают ли они чего-нибудь такого, что может указать нам на его местонахождение. То же относится и к пабам, в которые он заходил. Понятно?

Райт торопливо записывал эти распоряжения. Ему ставили огромную и практически невыполнимую задачу, но это было лучше, чем бездействие.

— Я понял, сэр, — с готовностью откликнулся он.

— Хорошо. Я свяжусь с Коллом. Нам для этого потребуются крупные силы. Необходимо также широкое освещение этого. Сообщите журналистам, кого мы ищем. Пусть в газетах и на телевидении опубликуют его фотографию. Все должны быть в курсе.

— Разумно ли это, сэр?

— Люди должны знать его в лицо как ради собственной безопасности, так и для того, чтобы оказать нам помощь. — Гомер помолчал, и на его лице появилась злобная улыбка. — Настало время, когда люди должны узнать правду о деле Пендреда, сержант.

Репортеры и фотографы хорошо знали Беверли, как и она их, но им было не до проявления нежных чувств; они по-прежнему играли в ту же игру с теми же правилами, только роли у них теперь были другими. Теперь она была жертвой, а не сомнительным союзником. Они ждали ее перед участком после ее беседы со старшим суперинтендантом, и, выйдя наружу, она ощутила себя куском просроченного мяса, брошенным на растерзание голодным псам.

— Беверли? Беверли?

Их было не больше десятка, но всадников Апокалипсиса было и того меньше, и сейчас у Беверли возникло отчетливое ощущение, что наступил конец света.

— Что вы можете сказать об этих убийствах, Беверли? Вы опять все перепутали? — Фоном этому допросу служило прерывистое стаккато фотовспышек.

Беверли начала продираться сквозь группу репортеров. Она решила хранить достойное молчание, зная, что это наилучший выход из подобной ситуации, однако ее намерения тут же пошли прахом.

— Отстаньте, — устало произнесла она. — Просто отстаньте.

— Я могу это процитировать? — осведомился один из репортеров, презрительно улыбаясь.

— Может, вы расскажете, как вам удалось допустить такую ошибку? — поинтересовался другой.

— А как себя чувствует муж Дженни Мюир? Вам не стыдно, что из-за вас он стал вдовцом? — настаивал третий.

Они приплясывали вокруг нее на автостоянке, расположенной рядом с полицейским участком. Она знала, что у окон стоят бывшие коллеги, наблюдая за неожиданным уличным представлением. Трудно было сказать, что они испытывали — радость или сочувствие.

— Что вы можете сказать о Мелькиоре Пендреде? Вам не стыдно за то, как вы с ним поступили?

Она уже почти добралась до своей машины, но этот вопрос заставил ее обернуться. Это был удар ниже пояса, и, оборачиваясь, она почти была готова к тому, что увидит кровь на костяшках репортера. Она уже было открыла рот, чтобы ответить, но их жадные взгляды остановили ее. Она развернулась, села в машину и двинулась прочь, с грустью отметив, что ей никого не удалось задавить.

Беверли надеялась, что на этом все закончится. Им не удастся пройти мимо консьержа многоквартирного дома, в котором она жила, а сама она не собиралась выходить на улицу в ближайшие дни. Ей необходимо было посидеть и подумать.

— Ну что ж, значит, так.

Она не собиралась говорить этого, слова вырвались сами собой. Она бросила взгляд на Джона и поняла, что он знает, о чем идет речь. Странно, если бы было иначе. Вряд ли человек, который только что узнал, что у него рак, начнет переживать из-за цен на помидоры или состояния общественного транспорта.

— Да вовсе нет, — тут же откликнулся он. Это прозвучало убедительно и неопровержимо. — Конечно, это не самая радостная новость… — продолжил он уже более мягким тоном.

Она рассмеялась, но это был ядовитый смех, от которого могли бы завянуть цветы. Несмотря на это, Джону удалось справиться с управлением:

— Но ведь это же не конец. Это ж не смертный приговор.

Они ехали из госпиталя, и движение было чрезвычайно оживленным, так как они попали в час пик. Она с каменным лицом сидела рядом с ним, пытаясь проанализировать собственные ощущения, и в результате пришла к выводу, что среди них преобладает ярость. Еще глубже был страх, и если она задерживалась на этом уровне, то начинала отчетливо ощущать запах ужаса, но внешне ее реакция выражалась в виде ярости.

Она чувствовала, что ей нечем ответить на его поддержку.

— Небольшой разрез и никакой мастэктомии. В лимфатических узлах ничего нет. Все это прекрасные прогностические факторы.

В течение нескольких секунд в машине царила полная тишина, пока не зашумел двигатель и внутрь снова не ворвались звуки улицы. Елена на протяжении всей его речи ни разу не повернула к нему головы, и он тоже вполне естественно смотрел на дорогу, и лишь когда они остановились на красный свет, она заметила, что он искоса смотрит на нее.

— Уровень смертности от рака груди каждый год снижается, особенно в Великобритании, — произнес он, прикасаясь к ее руке.

— В том-то все и дело, кретин! — Желчь и горечь вырвались наружу столь же неожиданно для нее, как и для него. — В том-то и дело! Уровень смертности! Я превратилась в человека, который должен его преодолеть. Еще неделю назад все было хорошо, а теперь я стою лицом к лицу со смертью!

Она пыталась подавить свой крик, но ей не удавалось это сделать.

— Господи, меня тошнит от тебя! От твоих разглагольствований о статистике, прогнозах и лечении. Разве ты можешь понять, что я чувствую?!

Зажегся зеленый сигнал светофора, но Айзенменгер этого не заметил, пока сзади ему не стали гудеть. Он поспешно надавил на педаль газа и двинулся вперед.

— Я не…

Но она уже начала плакать, словно этот неконтролируемый выброс опустошил всю ее ярость, и теперь ее затопил страх.

— Да, ты не понимаешь. Ты думаешь, что все понимаешь, потому что ты врач, потому что ты ходил на лекции, работал в клиниках, к тебе приходили бедные больные, чтобы ты их вылечил, или тебе привозили трупы, чтобы ты их разрезал, но ты все равно ничего не понимаешь!

Она умолкла, чтобы перевести дыхание, и ему хватило ума не вмешиваться. Когда она продолжила, ее глаза уже заволокла пелена слез, а голос то и дело срывался.

— Ты ничего не поймешь, пока сам не окажешься у врача из-за того, что нащупал у себя уплотнение, или начал резко худеть, или слишком часто кашлять. И только после того, как ты отсидишь все это время, пока они берут свои анализы, видя выражения их лиц, на которых уже написано все, о чем они не хотят говорить, и после того, как они, набрав воздуха, нацепят на себя эти улыбки, готовясь к тому, чтобы дотла разрушить твой мир, ты сможешь понять, что я сейчас ощущаю. И только тогда ты получишь право говорить со мной и успокаивать меня.

Она уже рыдала. Они почти подъехали к ее дому, и на небе сгущались тучи.

— На что мне эта статистика? — между всхлипываниями произнесла она. — Это тебе она нужна, а для меня статистика — наглая ложь. — И перед тем как разрыдаться окончательно, Елена успела выкрикнуть еще одну фразу, полную отчаяния: — Я не хочу, чтобы это было со мной, Джон!

Он припарковался рядом с ее домом через несколько секунд и, даже не выключив двигатель, попытался ее обнять, но она не отреагировала. Она спешила выбраться из машины, словно от рака можно было убежать. Она выскочила из машины и бегом устремилась по лестнице, не удосужившись вызвать лифт. В какой-то момент она споткнулась и едва не упала. Добравшись до квартиры, она открыла дверь и сразу же бросилась в ванную, ощущая позывы к рвоте. Но желудок у нее был пуст, и ей ничего не удавалось изрыгнуть из себя, кроме зеленой кислой слизи, однако ее снова и снова выворачивало наизнанку.

Айзенменгер вошел в квартиру, некоторое время молча постоял в коридоре, а затем развернулся и вышел.

Глаза, наблюдавшие за тем, как Елена вошла в свой дом, ничем не отличались от миллиардов других. Это были темно-карие глаза с поблекшими белками, ободок радужки уже начал приобретать серебристо-серый цвет, свидетельствовавший о возрасте, но с анатомической точки зрения они были безупречны. От природы в них не было ничего необычного.

И тем не менее они отличались от всех прочих глаз.

Они иначе воспринимали, иначе чувствовали и намечали себе иные цели.

Мартин Пендред отвернулся, и его блуждающий взгляд ненадолго остановился на мужчине, который шел за Еленой. Он давно уже ждал ее возвращения, хотя до сих пор не знал, что сделает и скажет ей, когда она вернется.

Он понимал только одно — он хочет ее видеть.

Мысль о том, чтобы последовать за этим мужчиной, пришла откуда-то извне, но, где бы ни находился ее источник, Мартин тут же безоговорочно ей подчинился.

Айзенменгер уже садился в машину, когда его взгляд остановился на крупном мужчине, направлявшемся к нему. В его фигуре было что-то смутно знакомое, хотя ничего конкретного ему в голову не приходило. И лишь его своеобразная походка и механистичность движений заставили Айзенменгера его окликнуть:

— Мартин? Мартин Пендред?

Звук его имени или просто звук заставил Мартина остановиться. Он неотрывно глядел на Айзенменгера, но его взгляд не отражал никаких чувств. Он стоял посередине улицы, запихав руки в карманы наглухо застегнутой куртки, предохранявшей его от вечерней прохлады.

— Ты ведь Мартин?

Айзенменгеру не было страшно. Скорее, он испытывал любопытство. Он захлопнул дверцу и обошел машину.

Человек развернулся и начал поспешно удаляться, и Айзенменгер после секундного колебания последовал за ним.

Деннис Каллен любил ловить рыбу по ночам по нескольким причинам, главными из которых были тишина и спокойствие. Будучи уволенным три года назад с должности шофера автобуса, он работал теперь уборщиком на фабрике, занимавшейся изготовлением металлических стеллажей. Производство было исключительно шумным и регулярно вызывало у него головную боль, и ловля рыбы прекрасно снимала стресс; а поскольку он давно уже развелся, то у него не было особых причин сидеть дома.

Уловы у него были небольшие, но ему это было не важно. Пара окушков, несколько линей — ничего особенного. Дорожка за его спиной освещалась плохо, и он знал, что для повышения эффективности ловли ему надо купить лампы высокой интенсивности. Однако они были дороговаты, и он не видел в этом особого смысла.

Кроме того, большую часть времени он дремал.

Айзенменгер ускорил шаг, чтобы не отстать от Пендреда. Он больше не окликал его, и теперь его мучило любопытство, куда тот направляется и что он делал у дома Елены.

Пендред шел к реке. Айзенменгер заметил, как тот в ста метрах от него свернул вправо на пешеходную дорогу, шедшую вдоль берега, которая, к счастью, была довольно хорошо освещена. И поспешил вслед за ним.

Деннис Каллен был хорошо скрыт кустарником и мелкими деревцами, росшими вдоль берега. Он услышал торопливые шаги на дорожке, но не обратил на них особого внимания и лишь случайно, бросив взгляд вправо, заметил крупную сутулую фигуру, поспешно скрывшуюся в тени пешеходного моста, расположенного метрах в двадцати правее.

Однако его интерес был подогрет, когда он услышал звук еще более торопливых шагов и, оглянувшись, увидел второго человека, более худого и низкого. Тогда ему пришло в голову, что тот, видимо, преследует первого.

— Ну и ну, — пробормотал он себе под нос.

Время от времени ему доводилось становиться свидетелем разных противоправных действий, как, например, продажа наркотиков, а однажды он чуть ли не из первого ряда наблюдал за длительными и изнурительными сексуальными играми, происходившими на траве всего в пяти метрах от него. И похоже, этой ночью тоже должно было что-то произойти.

Айзенменгер, не догадывавшийся о том, что за ним наблюдают, увидел, как Пендред скрывается в тени. Он бросился под мост, и только тогда, когда каждый его шаг стал отдаваться эхом, а звуки плещущейся воды сделались отчетливее и громче, до него дошло, что Пендред уже не впереди него, а позади.

Именно в этот момент кто-то, возникший из темноты справа, схватил его за плечи. Хватка была настолько сильной, что, как он ни сопротивлялся, ему не удавалось вырваться. Он закричал, однако его крик был тут же заглушён огромной, как у медведя, лапой. Он начал брыкаться и извиваться, но, несмотря на это, его неуклонно продолжали тащить к воде, и вскоре он оказался на самом краю дорожки.

Акустические особенности сводов моста придали истошному и короткому вскрику оттенок трагичности. Деннис Каллен разрывался между желанием вмешаться и стремлением сохранять здравомыслие. Поэтому он замер и начал прислушиваться к шорохам и шарканью, доносившимся из темноты. Время от времени он видел мелькавшие на границе света ноги или ботинки.

Он чувствовал, что происходит что-то серьезное. Возможно, это было ограбление, а может, и того хуже. И что ему было делать?

Он не был героем, но считал себя честным человеком — рядовым гражданином, одним из тех, на ком держится страна. И поэтому решение было принято им не столько из смелости, сколько из ярости при мысли о том, что нравственные устои на его родине настолько расшатались, что никто уже не обращает внимания ни на насилие, ни на убийство. Он встал и начал подниматься вверх по берегу к дорожке.

Айзенменгер почувствовал, что падает в воду, и, как ни странно, первой его мыслью было то, что она мокрая и холодная. Однако его падение не было бесконтрольным — руки, поддерживавшие его за плечи и зажимавшие ему рот, с легкостью управлялись с его весом, так что он чувствовал себя чуть ли ни ребенком. Затем та же несокрушимая сила подняла его в воздух, а рука, зажимавшая рот, прижала его голову к бетонному покрытию дорожки.

Айзенменгер попробовал было сопротивляться, поскольку руки его стали свободны, однако это намерение тут же пришлось отбросить, когда периферическим зрением он увидел слева нож, который медленно приближался к его горлу.

Каллен быстро шел вперед, пытаясь что-либо различить в темноте. Впереди на краю дорожки виднелась фигура человека, стоявшего на коленях и как будто глядевшего на реку.

До Айзенменгера донеслось тяжелое дыхание, а потом какой-то свистящий звук, слово, которое он не смог разобрать. Говорить он не мог, так как рот у него по-прежнему был зажат. Пошевелить головой он тоже не мог, так как та была настолько сильно прижата к бетону, что скрежет отдавался в костях черепа. Единственное, что он мог, это попытаться схватить руку, которая вместе со зловещим лезвием приближалась к его горлу.

Каллен замедлил шаг. Что этот болван там делал? И где был второй?

И в этот момент он понял, чем занимался склонившийся над водой человек — он что-то запихивал под воду. А затем Каллен покрылся холодным потом, потому что догадался, что это было.

На его глазах топили человека.

Он открыл было рот, набрал в легкие воздуха и собрался закричать, чтобы застигнуть преступника врасплох, но что-то его остановило.

Он заметил яркий серебристый блеск, двигавшийся над водой, ему стало страшно, и он бросился вперед.

Айзенменгер вцепился в руку, но с таким же успехом он мог бы попытаться остановить поршень паровоза. Лезвие ножа продолжало приближаться. Несмотря на ограниченные возможности, он попытался отодвинуть голову, но эта попытка оказалась бесплодной.

Нож надрезал кожу и начал углубляться.

Теперь Деннис Каллен руководствовался лишь дерзким безрассудством. План его действий был прост, и он прекрасно его осуществил. Он с разбегу набросился на склонившегося человека и повалил его наземь.

Позднее он вспоминал, что столкновение с этим типом напоминало удар о кирпичную стену, однако он добился желаемого результата. Человек потерял равновесие, скатился вниз и упал в воду.

Освобождение Айзенменгера произошло мгновенно. Лезвие отскочило в сторону, сделав рваный порез под его нижней челюстью, и исчезло. Он погрузился под воду, одновременно услышав приглушенный всплеск справа, и почувствовал, что захлебывается в грязной речной воде — грудь у него сдавило, а в животе начало нарастать чувство тошноты. Он замолотил руками и, откашливаясь, всплыл на поверхность. Почти сразу он увидел протянутую руку и услышал хриплый голос:

— Вылезайте. Быстрее!

Айзенменгер дрожал от холода — он промок до нитки, разрез на горле болел и пульсировал. Он сидел за обеденным столом Денниса Каллена и пил горячий шоколад, отвечая на вопросы констебля Фишера, а его спаситель сидел напротив с нахмуренным видом.

— Вы уверены, что это был Мартин Пендред?

— Нет, я не могу в этом поклясться, — покачал головой Айзенменгер.

Фишер почесал бровь карандашом.

— Но ведь вы сказали…

— Мне показалось, что это Пендред. Но я не могу утверждать это с уверенностью… Я не встречался с ним четыре года, да и тогда, во время суда над его братом, я видел его лишь мельком. Однако этот человек был похож на Мелькиора.

Фишер достал папку и вынул из нее фотографию.

— Это он?

Айзенменгер кивнул, к вящему удовлетворению Фишера, тут же занесшего это показание в свой блокнот.

— Где вы его увидели?

— На Макардл-стрит.

— И последовали за ним к реке?

Айзенменгер помедлил, прежде чем дать утвердительный ответ. Более опытный или более проницательный следователь заметил бы это, но Фишер не мог похвастаться ни тем ни другим.

— Где он на вас напал.

— Страшное зрелище. — Мнение мистера Каллена было выслушано с вежливым интересом, но записывать его констебль Фишер не стал.

— Интересно, а зачем он на вас набросился? — Фишер снова почесал бровь карандашом.

Айзенменгер пожал плечами:

— Наверное, ему не понравилось, что я за ним иду.

Фишер задумался и счел это вполне вероятным, что и подтвердил медленным и серьезным кивком.

— Ну, я думаю, пока мы можем этим ограничиться, доктор Айзенменгер, — промолвил он.

Айзенменгер допил шоколад и поставил кружку с изображением Уинстона Черчилля на стол.

— Прекрасно, — устало произнес он.

Фишер поднялся:

— Вам придется сделать официальное заявление. Вы сможете завтра зайти в участок?

— В какое время?

— Когда вам будет удобно.

— А я? — Деннис Каллен явно был обижен выказанным ему пренебрежением.

— А что вы? — Констебль Фишер проявил полное отсутствие дипломатической гибкости.

— А от меня вы не хотите получить официальное заявление?

Первым желанием Фишера было отказаться от этого предложения, однако предусмотрительность взяла в нем верх. Благодаря работе с Гомером он усвоил, что документальных свидетельств много не бывает.

— Да, — нехотя согласился он. — Пожалуй, вы тоже можете сделать заявление.

— Я благодарю вас за то, что вы сделали, мистер Каллен, — добавил Айзенменгер, еще больше увеличивая удовольствие последнего. — Я понимаю, что мне никогда не удастся отблагодарить вас в полной мере.

Айзенменгер встал, и это движение заставило его снова ощутить, насколько мокра его одежда. Полотенце, на котором он сидел, промокло насквозь.

— Может, я подвезу вас, доктор Айзенменгер? — предложил Фишер.

— Если хотите, можете переночевать здесь, на диване, — вставил хозяин.

Но, как ни соблазнительно было это предложение, Айзенменгер отказался. Кроме того что он был мокрым, у него болела грудь, и он хотел остаться один. И мистер Каллен неохотно отпустил его вместе с Фишером.

Его машина находилась в нескольких кварталах от этого места, и, когда Фишер довез его до нее, он сел за руль и направился к дому. Он решил, что Елену лучше не беспокоить.

Его волновало несколько вещей, происшедших за этот вечер. Во-первых, что делал Пендред у дома Елены, когда он его встретил? У него был такой вид, словно он следил за ним, хотел к нему подойти, но с какой целью? Чтобы наброситься на него, как он и сделал под мостом? А если так, то зачем ему это было нужно?

Может, он хотел отомстить? Айзенменгер сыграл не очень значительную роль в осуждении его брата, и тем не менее он внес свою лепту. Однако он был уверен, что занимал отнюдь не первую строку в списке для отмщения.

К тому же было что-то странное в том, что сначала Мартин пытался к нему подойти, а затем бросился прочь. С чем это было связано?

Он покачал головой и вздохнул. Перед ним стояло слишком много противоречивых вопросов.

Он свернул к своему дому, остановился и вышел из машины. Но стоило ему вставить ключ в дверной замок, как в голове возник новый вопрос, не менее обескураживающий. Что за слово прошептал ему на ухо Пендред, когда держал его за голову, намереваясь перерезать ему горло?

Он чувствовал, что это было что-то очень важное, но, сколько он ни старался, в памяти его ничего не проступало.

Получив отчет Фишера, Гомер тут же бросился к карте.

— Полторы мили от кладбища, — с задумчивым видом обронил он и, повернувшись к Райту, добавил: — Что ты думаешь?

С точки зрения Райта, это ровным счетом ничего не значило.

— Не знаю, сэр, — осторожно ответил тот.

Гомер кивнул:

— Зачем ему понадобился Айзенменгер? И зачем он на него набросился?

Райт оглянулся по сторонам в поисках ответа:

— Месть?

Гомер скорчил гримасу:

— Возможно, но почему он не напал на него прямо на улице? Почему сначала направился к нему, а потом развернулся и побежал?

— Вероятно, он хотел увести его с хорошо освещенного участка в более темное и безлюдное место.

Это объяснение понравилось Гомеру.

— Да, — решил он. — Тут вы, наверное, правы, сержант.

Звонок Беверли Уортон выдал противоречивые чувства, которые она испытывала по отношению к Айзенменгеру. Она позвонила ему ночью, сразу после того, как он вернулся домой и еще не успел снять мокрую одежду. Ее хрипловатый голос возродил в нем прежние эмоции и связанное с ними чувство вины, но это не помешало ему ощутить, что она пребывает в состоянии крайнего напряжения. Когда он поинтересовался, с какой целью она хочет с ним встретиться, она сначала отмалчивалась, а затем из нее хлынул целый поток слов, словно потребность в общении одержала верх над сдержанностью и замкнутостью.

«Они бросают меня на растерзание волкам, Джон».

И этот штамп почему-то не вызвал у него раздражения. А когда он спросил, что она имеет в виду, она ответила: «Дело Пендреда. Они видели газетные заголовки и теперь грозят отстранить меня от работы. Это будет конец, если Гомер докажет, что я ошиблась». Она не плакала, и в ее голосе не слышалось сдерживаемых рыданий, однако назвать его спокойным было нельзя.

И тем не менее он не сразу ответил. Возможно, это было жестоко, но он сделал это неосознанно. Пока она дожидалась его ответа, он судорожно размышлял, насколько разумно снова вступать в отношения с Беверли Уортон.

— Ты помнишь, Джон, что это я вытащила Елену из огня? — в гробовой тишине промолвила она.

Он чуть не улыбнулся. Он не мог ее ни в чем обвинить: в конце концов, эмоциональный шантаж являлся последним средством в безвыходной ситуации, и не было человека, который хоть однажды к нему не прибегал бы.

— Да, я помню.

— Я знаю, что у тебя нет никаких обязательств передо мной, Джон. Я знаю, что вела себя как стерва, но сейчас я прошу тебя о помощи.

— Кое-кто считает, что ты опять напортачила, Беверли, — помолчав, заметил он.

— Нет, Джон.

Они находились на разных концах телефонной линии, и тем не менее Айзенменгер поймал себя на мысли, что они разговаривают с доверительностью любовников. Он чувствовал, как его засасывает эта сладкая греховность.

— Это ты так считаешь.

— Хочешь, я докажу, — тут же откликнулась она. — Позволь мне с тобой встретиться.

Он не знал, что ответить.

Но он осознавал, что слаб и на самом деле хочет снова увидеть ее.

— Где и когда?

Этот ответ, похоже, удивил ее, словно она ожидала, что он окажется более крепким орешком.

— А если прямо сейчас? Ты можешь приехать ко мне.

Он мог.

Но ему хватило ума не делать этого.

— Вряд ли. — Но даже произнося это, он уже вспоминал об их последней встрече. — Завтра.

— Где?

— Давай у меня. — Он понимал, что совершает ошибку. Она сразу же согласилась, спросив лишь адрес и время, когда ей можно приехать.

Отделение судмедэкспертизы вместе с прокуратурой и залом судебных заседаний располагалось в отдельном здании, над моргом. Это пространственное разделение с отделением патологоанатомии отражало философскую границу между судмедэкспертизой и всем остальным.

Айзенменгер, который до нервного срыва работал судмедэкспертом, не видел в этом разделении никакой необходимости и считал все различия чисто иллюзорными. Ему представлялось утомительным, что все судмедэксперты постоянно подчеркивали свое отличие от остальных патологов, хотя и те и другие пользовались одними и теми же методами, заканчивали одно и то же отделение и задачи у них были одинаковыми — выяснение причин смерти.

На улице было полным-полно машин, и поэтому какая-то часть мироздания продолжала сохранять для Айзенменгера свое постоянство, внушая ему тем самым чувство уверенности.

Но это была очень незначительная часть.

Утро не принесло облегчения. Грудь болела и саднила, проявляя свое недовольство с помощью регулярного лающего кашля. Рваная рана на горле тоже саднила, хотя воротник рубашки и скрывал большую часть пластыря. Чуть ли ни каждый второй отпускал шутку относительно того, что Айзенменгер порезался во время бритья, но его это вполне устраивало, так как помогало скрыть истинную причину ранения. Впрочем, Елена, к которой он заехал утром перед работой, даже не обратила на это внимания. Она была подавлена и полностью поглощена своими мыслями, практически не реагируя на его попытки подбодрить ее. Однако ему удалось объяснить ей, нисколько не греша против истины, что прогноз благоприятен и даже если в дальнейшем ей понадобится какое-то лечение, то, скорее всего, это будет не химиотерапия, а просто гормоны. Он заверил, что разрез будет небольшим, что опухоль легко поддается удалению, что, судя по имеющимся симптомам, она не успела дать метастазы, но все это не возымело действия. Хотя она внимательно его слушала, расспрашивала о разных аспектах лечения и возможных побочных эффектах, настроение ее не улучшилось ни на йоту. Она все выслушала и все усвоила, но, несмотря на ее слова, Айзенменгер чувствовал, что это она все отвергла. Никакие оптимистические заверения были не в состоянии сломить созданный ею барьер, состоявший из трех букв и способный отравить всю дальнейшую жизнь. Она не могла преодолеть это единственное слово, в котором заключался ее диагноз.

Соответственно, на работу она уехала в том же настроении, в котором он застал ее утром.

Как ни странно, отделению судмедэкспертизы удалось выпросить, украсть, а может, и вполне законно получить достаточное количество денег, и здание, в котором оно находилось, не было отмечено печатью времени. Какие бы махинации ни осуществлялись в доме номер один по Шалазион-стрит, все они были выскоблены пескоструйным аппаратом снаружи и прикрыты пластиком, деревянной обшивкой и дешевыми хромированными аксессуарами внутри. Это помещение выглядело процветавшей частной компанией, не слишком богатой, но вполне состоятельной.

Когда Айзенменгер позвонил в звонок, к окошку подошла барышня с кольцом в носу, и он поймал себя на мысли, что уже достаточно стар, чтобы обращать на это внимание. Он по привычке попытался улыбнуться, но оказалось, что это не так-то просто — ему пришлось воссоздавать эту улыбку словно по воспоминаниям из далекого прошлого.

— Я хотел бы видеть доктора Блументаля.

— Как вас представить? — Вопрос был задан таким тоном, словно она даже представить себе не могла, как он осмелился оторвать ее от непосредственных обязанностей.

— Доктор Айзенменгер.

После чего она отчалила, не произнеся ни слова, якобы для того, чтобы выяснить, готов ли к этой встрече Исаак. Однако за это время можно было не только упиться кофе, но и эмигрировать в Австралию. Подобное отношение было свойственно всем обитателям города, но более других — представителям медицинских профессий.

Однако его предположение о том, что она эмигрировала, было опровергнуто ее появлением в окошке. Впрочем, особой радости от новой встречи с доктором Айзенменгером она явно не испытывала.

— Он в морге. Подвальный этаж.

Морги обычно располагались либо в подвальных помещениях, либо на первых этажах, что на подсознательном уровне отражало их связь с могилой; сама мысль о том, что морг может быть расположен над головами живых людей, почему-то казалась неуместной и странной.

Девица махнула рукой, указывая на дверь справа от Айзенменгера, которая тут же начала издавать какие-то жужжащие звуки. Айзенменгер толкнул дверь и оказался перед лифтами, справа и слева от которых находились лестничные пролеты — тот, что был слева от него, вел вверх, а тот, что справа — вниз.

Исаак ждал его в самом низу. Он был одет в театрального вида синий костюм, его седые волосы прикрывала одноразовая хирургическая шапочка. Возможно, кому-то его вид мог показаться забавным, но десятки душераздирающих медицинских драм на больших и малых экранах внушали наблюдателю невольное чувство почтения и даже благоговения перед такого рода зрелищами.

— Джон. Спасибо, что пришел. Извини за вчерашнее.

— Без проблем.

Они вошли в холодильную камеру, крупнейшую из всех, когда-либо виденных Айзенменгером; в ней одновременно могло находиться до восьмидесяти восьми тел. Айзенменгер надел халат, перчатки и бахилы, и они вошли в секционную, где на столе лежал Патрик Уилмс, уставившись в потолок и совершенно не интересуясь собственным вскрытым телом.

Впрочем, Айзенменгеру не в чем было его упрекнуть.

Блументаль с присущим одним лишь патологоанатомам безразличием не обратил никакого внимания на труп и двинулся к металлической скамье, расположенной у дальней стены, на которой были сложены папки и альбомы с фотографиями. На последних были изображены отнюдь не залитые солнцем виды или счастливо улыбавшиеся дети.

На них было запечатлено нечто совсем иное.

— Значит, на этот раз первой жертвой стала сорокадвухлетняя домохозяйка Дженни Мюир. Мужу сорок семь, единственному сыну три года. Данные экспертизы свидетельствуют о том, что она была убита в нескольких сотнях метров от того места, где было обнаружено ее тело. Она возвращалась домой с работы. Причиной смерти стал разрез слева направо длиной в четырнадцать с половиной сантиметров, начинавшийся поверхностно и латерально от яремной вены и заканчивавшийся там же на другой стороне. Разрез почти идеально симметричен.

Блументаль пролистал альбом и продемонстрировал Айзенменгеру снимки горла Дженни Мюир, щелкая по отдельным страницам, где был представлен крупный план (она пришла бы в ужас при виде своих увеличенных коричневых бородавок, которых она так стыдилась). Однако Блументаль и Айзенменгер рассматривали чудовищный разрез, который был предъявлен в полном виде благодаря рукам невидимого помощника, оттягивавшего голову назад. В разрезанных трахее и сонной артерии зияли черные дыры.

— Настоящий художник, — сухо заметил Айзенменгер.

— Да, в своем роде, — согласился Блументаль. — Лезвие ножа рассекло все жизненно важные органы, расположенные в шее.

— Есть какие-нибудь описания ножа?

— Длина лезвия по меньшей мере десять сантиметров, может быть, больше. И оно очень острое.

— Типа РМ40?

— Возможно, — кивнул Блументаль. РМ40 представлял собой очень острый нож с фиксированным лезвием, которым пользовались в большинстве моргов. — Или нож для разделки мяса.

— Или любой другой, столь же острый.

— Вот именно. — Неотъемлемая черта судебной патологоанатомии заключалась в том, что она занималась лишь описанием и не могла дать точных данных: если полицейским удавалось найти нож, эксперт мог лишь подтвердить, было ли совершено убийство именно им, и не более того.

— Интерес представляет главный разрез.

От середины разреза на горле начинался другой разрез, конец которого исчезал за пределами фотографии. С обеих его сторон шел ряд красных точек, там, где он был зашит грубой ниткой.

— Начинается довольно высоко, — заметил Айзенменгер, впервые за все время своего присутствия проявив искренний интерес и некоторую озадаченность.

— Да. — Несмотря на формальное согласие, тон Блументаля свидетельствовал о том, что он придерживается другой точки зрения. — Возможно, это просто связано с удобством. Откуда еще начинать, как не с поперечного разреза?

Айзенменгер внимательно рассматривал фотографию, чувствуя, что сам является объектом не меньшего внимания со стороны Блументаля.

— Вот что интересно: разрез неровный. — Он перешел к следующей, менее крупной фотографии, на которой была запечатлена нижняя часть торса. Разрез извилистой линией уходил вниз.

— Понимаешь, о чем я?

Айзенменгер ничего не ответил, и он добавил:

— Там было темно. Так что сделать ровный разрез было непросто.

— Возможно, — откликнулся Айзенменгер.

И словно для того, чтобы доказать свою точку зрения, Блументаль схватил следующий альбом.

— Вот здесь представлен общий вид места преступления, так что можешь убедиться, насколько там было темно.

Айзенменгер издал неопределенный звук, который мог выражать как согласие, так и возражение. А Блументаль протянул ему экземпляр своего отчета.

— Это не самое лучшее изъятие органов, которое я видел в своей жизни, — заметил он, пока Айзенменгер читал. — Особенно неаккуратно были удалены органы таза — разрез на передней стенке мочевого пузыря, прямая кишка обрезана слишком низко.

— И на аорте несколько разрезов.

— Мелкие зазубрины — ничего серьезного.

— И тем не менее сделано неряшливо.

— Работал опытный потрошитель, возможно утративший навыки и орудовавший в спешке при плохом освещении, — помолчав, заметил Блументаль.

— Пендред?

Блументаль радостно затряс головой, услышав подтверждение собственных мыслей.

— Или же это был неопытный потрошитель, — добавил Айзенменгер, что несказанно огорчило высокого зубастого патологоанатома.

— Я думаю, что, учитывая обстоятельства, при которых он вынужден был работать, это вполне мог быть Пендред, — несколько раздраженно заметил тот.

— Возможно-возможно, — нахмурившись, пробормотал Айзенменгер, отрываясь от отчета.

— Вот и хорошо, — кивнул Блументаль, словно получив подтверждение своей точки зрения.

Однако Айзенменгера не так-то легко было сбить с толку.

— А каким узлом были завязаны нитки?

Этот ход конем явно поставил Блументаля в тупик. И ему потребовалось довольно много времени, чтобы найти фотографию, на которой крупным планом был изображен узловой шов. Айзенменгер никак на это не отреагировал.

— Мозг был изъят стандартным способом с помощью надреза скальпа и клиновидного иссечения черепа, — помолчав, добавил Блументаль. — Мозг был немного поврежден, но опять-таки я думаю, что это связано с недостатком времени, отсутствием практики и темнотой. — Он умолк и стал дожидаться, когда Айзенменгер дочитает отчет.

— У нее была опухоль мозга, — с удивлением воскликнул тот.

— Да. Это стало неожиданностью. Гистология обнаружила полиморфную глиобластому.

На лице Айзенменгера появилось уже знакомое Блументалю выражение.

— Это чистая случайность, и я не вижу в этом ничего особенного. В каком-то смысле Пендред оказал ей услугу — она и так умерла бы через несколько месяцев.

Айзенменгер снова вернулся к отчету, предоставив Блументалю гадать, о чем он думает, — Айзенменгер обладал способностью видеть то, чего не видели другие.

— А что насчет второй жертвы? — наконец оторвавшись от отчета, спросил он.

Конечно же, Блументаль ожидал большего, но ему ничего не оставалось, как повернуться к лежавшему за их спинами телу.

— Последняя жертва — Патрик Уилмс. Обнаружен во вторник вечером в заброшенной часовне посреди кладбища. Он был убит и препарирован точно так же, как Дженни Мюир. Тело завалено мусором. Пока, увы, у меня нет фотографий.

Они подошли к телу, и Айзенменгер уставился на него с таким видом, словно перед ним было произведение искусства.

— Мозг находился в каменной урне на алтаре; к несчастью, она была сброшена на пол парочкой, обнаружившей тело, и мозг серьезно пострадал.

Айзенменгер склонился над горлом жертвы, придерживая рукой лампу, висевшую над секционным столом, чтобы тщательнее рассмотреть разрез. Поперечный и продольный разрезы были такими же, как и у предыдущей жертвы.

— А узлы? — осведомился он.

Блументаль вздохнул и раздраженно выпалил:

— Да какая разница?

Айзенменгер пожал плечами.

— Честно говоря, я не помню.

— Ты сообщишь мне, когда об этом станет известно?

— Если хочешь.

Айзенменгер благодарно улыбнулся, а Блументаль, убедившись в том, что он больше не собирается задавать глупых вопросов, продолжил:

— Основная масса внутренних органов находилась на значительном расстоянии от тела, то есть даже за пределами часовни. В яме, вырытой на могиле Мелькиора Пендреда.

— Серьезно? — Изумление Айзенменгера, доставило Блументалю некоторое удовольствие.

— И это еще не все. Брюшная полость не была пустой.

— А что в ней находилось?

Блументаль попытался сдержать улыбку.

— Аккуратно завернутый пакет с треской и жареной картошкой.

Айзенменгер уставился на Блументаля с таким видом, словно тот нарушил какое-то социальное табу.

— Очень интересно, — после долгой паузы наконец пробормотал он.

— Пендред всегда был шутником. Мозг миссис Мюир он запихал в холодильник.

При этих словах Айзенменгер на мгновение оторвался от разреза, украшенного черными сгустками крови.

— Что касается изъятия органов, — продолжил Блументаль, — то в обоих случаях оно сделано одинаково. Не лучшим образом, но ему снова пришлось работать в полутьме, если не считать света, просачивавшегося сквозь забитые досками окна, и, возможно, фонарика.

— А как он разрезал ребра и череп? — словно не обращая на него никакого внимания, поинтересовался Айзенменгер.

— Ну, вероятно, с помощью проволочной пилы. Концы ребер имеют зазубрины, а не плавные изгибы, как это было бы в случае использования электрической пилы.

— К тому же электрическая пила издает нежелательный шум.

— Пожалуй.

Айзенменгер, поджав губы, отошел от стола.

— Значит, нет никаких признаков того, что были использованы какие-то специальные инструменты. То есть все могло быть осуществлено с помощью обычных орудий, к которым каждый имеет доступ.

Блументаль кивнул:

— Хотя для Пендреда не составило бы проблемы получить хирургические инструменты. Работая санитаром, он с легкостью мог попасть в морг, не говоря уже о том, что он мог сохранить инструменты, использованные им четыре года назад.

Айзенменгер снова склонился над телом и начал внимательно рассматривать разрез на горле и ряды красных точек.

— В данном случае разрез более прямой, чем на теле миссис Мюир, — заметил Блументаль. — Думаю, к нему вернулись первоначальные навыки.

— Или у него было больше возможностей. Полагаю, что в садике перед домом делать это было сложнее, чем в часовне.

— Наверно, — кивнул Блументаль.

У него был странно напряженный голос, и это заставило Айзенменгера поднять на него взгляд.

— Значит, ты действительно считаешь, что это сделал Пендред?

— Вовсе нет, — излишне поспешно махнув рукой, возразил Блументаль и тут же продолжил: — Я думаю, очевидно, что Мюир и Уилмс были убиты одним и тем же человеком. Вопрос лишь в том, можем ли мы связать эти убийства с пятью предыдущими. На основании твоих отчетов я практически уверен, что между ними существует связь, но ты единственный человек, который может осуществить сравнение всех убийств и подтвердить, что они были совершены одной и той же рукой.

— Ммм…

При этом отнюдь не обнадеживавшем ответе Блументаль нахмурился.

— Да брось, Джон. Какие проблемы?

Этот прямолинейный вопрос заставил Айзенменгера улыбнуться.

— Лично у меня нет никаких проблем, Исаак, — осторожно ответил он. — Проблемы могут возникнуть у тебя, если наши мнения разойдутся.

— А для этого есть основания?

— Не знаю, — пожал плечами Айзенменгер. — В конце концов, ты лучше информирован, я уже четыре года не занимался этой проблемой.

Блументаль кивнул:

— Почему бы тебе не взять и не сравнить мои отчеты? Я уверен, ты обратишь внимание на разительное сходство этих дел.

Айзенменгер ничего не ответил и снова обратил взгляд на тело Патрика Уилмса. Блументаль ошибочно воспринял это как признак сомнения.

— Я договорюсь со старшим инспектором Гомером и не сомневаюсь, что мы сможем оплатить тебе эту работу.

Дополнительные деньги могли бы сейчас пригодиться Айзенменгеру, однако он выдержал паузу, вызванную более глубокими и существенными причинами. Он бросил занятия судмедэкспертизой, потому что эта профессия начала серьезно влиять на его личность — она вынуждала его становиться свидетелем всех ужасов, на которые только способно человечество. Смерть маленькой Тамсин, сожженной заживо ее матерью и умиравшей у него на руках с обугленными, потрескавшимися губами, стала последней каплей, заставившей его принять такое решение, а последовавшее за этим самосожжение его тогдашней подруги Мари привело его к серьезному нервному срыву.

Он понял, что не просто хочет забыть об убийствах, но физически не в состоянии ими заниматься.

И тем не менее они продолжали внедряться в его жизнь, словно демонстрируя, что лучше всего другого он разбирается именно в убийствах. У него были способности к секционной работе, к тому, чтобы разгребать последствия убийств, причем не только физически, но и интеллектуально. Не то чтобы ему нравился этот талант, имевший крайне ограниченную область применения, но Айзенменгер был вынужден признать, что это единственное, в чем он преуспел. Он обладал даром и понимал, что должен испытывать благодарность за это, но, подобно Кассандре, он чувствовал, что больше не может с ним жить.

И вот этот дар снова настойчиво вторгался в его жизнь.

— Почему бы и нет? — едва ли не жалобным тоном безропотно ответил он.

— Вот и отлично!

Из троих присутствовавших в помещении лишь Исаак Блументаль проявил искреннюю радость.

— Могу я побеседовать с мистером Андерсоном?

— А кто его просит?

— Беверли Уортон.

Ей показалось, что она расслышала легкий вздох, а потом живо представила себе недовольную гримаску и совершенно отчетливо расслышала, как изменился голос, который после небольшой паузы произнес:

— Извините, мистер Андерсон занят.

— Понятно. — Этот ответ не слишком удивил Беверли и лишь подтвердил ее подозрения, что, однако, не помешало ей ощутить острый укол разочарования. — Он занят только для меня или для всех остальных тоже?

— Мистер Андерсон занят, — резко повторила секретарша (Беверли с ней однажды виделась и еще тогда обратила внимание на проявляемое ею ко всем презрение собственницы). Эта фраза не могла пролить бальзам на израненную душу Беверли.

— Что ж, тогда я хотела бы оставить сообщение для мистера Андерсона.

— Да?

Беверли напряженно начала подбирать слова и соответствовавшую им манеру произнесения.

— Не могли бы вы передать мистеру Андерсону, что Беверли Уортон звонила ему в последний раз. И скажите этому слабовольному хлыщу, что в следующий раз, когда мы с ним встретимся, а он может не сомневаться в том, что это произойдет, я раструблю на весь свет о том, какой он негодяй.

Секретарша ничего не ответила, и, поскольку в трубке раздались короткие гудки, Беверли так и не смогла убедиться в том, что ее сообщение было записано правильно.

В обеденный перерыв Айзенменгер направился в ближайший супермаркет; он пообещал Елене приготовить ужин и лишь потом обнаружил, что у него в холодильнике всего лишь кусочек чеддера, полдюжины яиц, два ломтика ветчины и немного сливок. Он возвращался обратно с двумя полными пакетами под вновь начинавшимся дождем, когда обратил внимание на смутно знакомую молодую женщину, стоявшую под навесом магазина деликатесов. Она была высокого роста, а ее длинные светлые волосы были туго стянуты широкой лентой пурпурного цвета. У нее было широкое лицо с глубоко посаженными глазами, длинный заостренный нос и узкие губы.

— Виктория?

Реши он удивить ее, он не смог бы это сделать успешнее. Ее реакция оказалась настолько бурной, словно она не столько удивилась, сколько испугалась. Мгновение она просто смотрела на него столь пристально, что он уже начал думать, не ошибся ли. Может, это все же не Виктория Бенс-Джонс? Ему нередко доводилось совершать подобные ошибки, являвшиеся, как он надеялся, следствием милой рассеянности, и они всегда становились причиной неловких ситуаций.

Как бы то ни было, вблизи женщина выглядела старше, чем ему показалось вначале. Глаза у нее были больше, губы тоньше.

Он уже было решил тактично отступить, чтобы свести на нет унизительность своего положения, как вдруг выражение ее лица изменилось.

— Джон? Джон Айзенменгер?

Но даже когда она протянула ему руку, улыбнулась и извинилась за то, что не сразу его узнала, его не покинуло ощущение, что с ней что-то не так. Казалось, ей неприятно его видеть, как ни пыталась она убедить его — а возможно, и себя — в обратном.

— Я слышал, ты была нездорова.

И снова ему показалось, что он смутил ее. Она нахмурилась и чуть ли не со страхом спросила:

— Откуда?..

Он улыбнулся:

— Ты разве не знаешь? Я замещаю тебя на отделении.

— Правда? — Она явно не была обрадована тем, что Айзенменгер проявил такую осведомленность о ее состоянии.

— А как ты? Лучше? — В соответствии с общепринятыми условностями он не стал употреблять слово «стресс».

Она выдержала еще одну паузу, которая была непродолжительной, но оттого не более комфортной.

— Да нет.

«И все?»

Мысль возникла непроизвольно и свидетельствовала о степени напряжения. Поэтому следующая фраза Айзенменгера являлась чуть ли ни актом мазохизма:

— Ты торопишься? Может, зайдем куда-нибудь выпьем? Вспомним старые времена.

Однако Виктория как будто пропустила его слова мимо ушей. Глаза у нее расширились, словно он предложил ей перепихнуться в ближайшей подворотне.

Между ними снова повисло молчание.

Рядом раздался сигнал автомобиля, заставивший их обернуться, — Айзенменгер сделал это с любопытством, она — с ужасом.

— Прости, это Джеффри. — Она отстранилась с явным облегчением. — Он обещал меня подбросить.

Она двинулась прочь под уже усилившимся дождем.

— Рада была повидать тебя, Джон, — обернулась она. — Надеюсь, скоро снова встретимся.

Машина была большой и дорогой — «мерседес» или что-то в этом роде. Она не просто остановилась у магазина, она унижала его своим присутствием. Единственное, что Айзенменгеру удалось рассмотреть, это то, что за рулем сидел человек в очках.

Виктория села в машину и, проезжая мимо, даже не повернула головы, а ее профиль выглядел столь же напряженным.

Айзенменгер в полном изумлении остался стоять под дождем.

Квартирка была маленькой и затхлой, но Алисон фон Герке решила, что и сама интрижка довольно затхлая и грязная и всецело соответствует царящей здесь атмосфере — полная гармония места и действия. Потолок когда-то был покрашен неопытной рукой в ярко-белый цвет, однако с годами он обветшал, а сотни тысяч выкуренных под ним сигарет покрыли его никотиновыми пятнами, как пальцы старой шлюхи. Стены скрывали свои трещины под когда-то пурпурными обоями, которые со временем стали грязными и замасленными. Даже кровать была старой и годилась разве что на свалку.

Как и ее нынешние обитатели. Два дряхлых любовника, занимавшихся давно уже прокисшей любовью.

До нее доносились звуки, издаваемые Тревором в ванной, и по этим звукам, просачивавшимся сквозь тонкие стены, она понимала, что их может издавать лишь пожилой человек, как бы он ни старался выглядеть иначе. Она различала в них незначительную, но стойкую потерю координации. Впрочем, это не вызывало у нее ни критического отношения, ни насмешки.

Она окинула взглядом собственное тело. Когда-то, когда она была молодой и время еще шло с нормальной скоростью, не ужимая минуты до секунд, она гордилась своей большой грудью. Она никогда не была красавицей (как-то услышав, что один из коллег назвал ее лицо «свиным рылом», она даже подумывала о самоубийстве, пока к ней не вернулось внутреннее равновесие), и возраст не способствовал улучшению этой ситуации. Да и сила земного притяжения внезапно заняла враждебную позицию по отношению к ней, и теперь ее когда-то впечатляющая грудь мешала ее устойчивости. Она или мешковато свисала вниз, когда Алисон стояла, или сплющивалась и расползалась по сторонам, как мешки на спине у осла, когда она лежала, как сейчас.

Однако Тревору ее грудь нравилась, и это вызвало у нее улыбку. Он называл ее своей молочной матерью и считал ее грудь бесконечным источником наслаждения; особенно ему нравилось, когда она садилась сверху, а ее груди начинали елозить по его лицу. Когда он припадал к ее соскам, она думала о том, насколько он похож на ребенка, и это пробуждало в ней фрейдистский интерес к тому, как выглядела его мать. Впрочем, эти размышления не доставляли ей удовольствия.

— Ты встаешь?

Он был обнажен, и она была вынуждена признать, что отсутствие одежды не делает его красивее. И тем не менее ее привлекло именно его уродство. Каким-то парадоксальным образом она хотела его именно потому, что он отличался такой очевидной непривлекательностью. Она не могла объяснить этот феномен и убеждала себя в том, что отсутствие красоты Аполлона компенсировалось в нем своеобразием внешности.

Он опустился на край кровати и начал натягивать носки. Эрекция уже закончилась.

— В семь я должен встретить Молли.

Она лежала не шевелясь.

— С тобой все в порядке? — осведомился он, вставая и натягивая на себя свои модные красные трусы.

Понимая, что это надо сказать сейчас, иначе это не будет сказано никогда, она повернула голову и произнесла:

— Похоже, у нас проблема, Тревор.

Тот нахмурился и вздохнул, перестав бороться со своим левым носком.

— Да? Серьезная?

Она приподнялась и оперлась на левый локоть, отчего кровать и сидевший на ней Тревор Людвиг заколыхались.

— Честно говоря, не знаю. Адам Пиринджер очень встревожен, но…

— Пиринджер? — Его изумление граничило с возмущением. — А что ему о нас известно?

Она не сразу поняла, о чем он. Они явно говорили о разных вещах.

— Дело не в нас. — Она махнула рукой, указывая на безвкусное оформление комнаты. — Дело в работе.

— В работе? А что такое? — продолжая хмуриться, осведомился он.

Она прикоснулась к нему правой рукой.

— Поступила жалоба.

На его лице отразилась старческая мука. Не то чтобы для нее это было внове, но сейчас она ощущала, как постарели они оба и как устарел их роман. Уже много лет они приходили в эту грязную квартирку, расположенную в грязном и сомнительном райончике, чтобы заниматься здесь сексом. И каким-то образом ни его жена Молли, ни ее муж Ричард даже не подозревали об этом, а если и подозревали, то не обращали никакого внимания. И Алисон даже не знала, что ее огорчает больше — их слепота или их безразличие.

— Жалоба? — повторил он, словно не понимая, о чем идет речь, хотя Алисон знала, что он все прекрасно понял.

— Да, Джеффри Бенс-Джонсу, — кивнула она.

— И что в ней говорится?

— Что качество твоей работы оставляет желать лучшего. — По мере того как из ее рта вылетали слова, ей все больше начинало казаться, что она участвует в каком-то ритуале унижения. — В письме приведены конкретные примеры.

Он старел прямо на глазах. Казалось, время понеслось во весь опор, словно мироздание вознамерилось ему страшно отомстить.

— И что, его потрясло то, что я допускаю ошибки? — с ухмылкой поинтересовался он, но его циничное безразличие было слишком нарочитым. — Он, наверное, считает, что Пиринджер никогда не ошибается. Да, видимо, в присутствии такого божества человеческие слабости выглядят недопустимыми.

Она согласилась, похлопав его по руке и, видимо, ненадолго успокоившись; он продолжил одеваться. Когда он был почти уже готов, она вылезла из постели и прошлепала в ванную. Когда она вернулась, его уже не было, и она смогла одеться в одиночестве.

Он стоял в гостиной перед большим зеркалом, висевшим над газовым очагом, и завязывал себе галстук. Раньше он сдавал квартиру студентам-медикам, пока у него не начался роман с Алисон. И в течение всего этого времени в ней ни разу не было ремонта, вследствие чего она выглядела жалкой, грязной и неуютной, являясь идеальным местом для адюльтера. Алисон никогда не осматривала квартиру, опасаясь наткнуться на грязную посуду, оставленную последними студентами и покрытую плесенью, из которой можно было бы получить пенициллин.

— Я правильно понимаю, что мне не дозволено будет знать, кто из моих коллег исполнил роль Брута? — осведомился он, глядя в зеркало.

«Неужто ты видишь себя в роли Цезаря?» — подумала Алисон.

— Пиринджер сказал, что не знает, но подозревает Айзенменгера.

На его лице появилось изумленное выражение.

— Временный заместитель? — отвернувшись от зеркала, спросил он. — Ну что ж, возможно, возможно, — подумав, заметил он. — Однако у меня есть и другие кандидаты.

— Например?

— По-моему, это очевидно. Эта мелкая тварь Шахин. Он знает, что я его недолюбливаю.

Она уже тысячу раз слышала от него подобные заявления, но так и не смогла к ним привыкнуть.

— Совершенно не обязательно, — не слишком уверенно откликнулась она. — Как ты можешь это утверждать, не имея никаких доказательств?

— Возможно, возможно, — с задумчивым видом согласился он. Он протянул к ней руку, она подошла, и они поцеловались.

— Но если не Шахин, то кто же? — спросил он.

Она слабо улыбнулась, так что ее лицо приняло вид чуть ли не посмертной маски.

— Ну, по-моему, ни один из наших коллег не отличается особой привлекательностью.

— Ну не знаю, — тут же откликнулся он. — По мне, так Милрой вполне симпатичен… — Однако он тут же себя оборвал, и на его лице появилось смущенное выражение. — Ой, прости, Алисон. — Выражение ее лица не изменилось, но его напряженность свидетельствовала о том, что он причинил ей боль. — Я совсем забыл.

— Это было давно, — отмахнулась она, погружаясь в его объятия.

Она изо всех сил старалась не заплакать, потому что это выглядело бы очень глупо. Ей уже было за шестьдесят, и она давно не могла произвести кого-либо на свет. Так какое теперь могло иметь значение то, что она бесплодна?

— Самое ужасное в том, что его даже никогда не мучила совесть, — прошептала она.

— Знаю, знаю.

— Он просто сказал: «Не повезло», как будто это не имело к нему никакого отношения.

Он принялся успокаивать ее и вытирать ей слезы, которых было уже не скрыть. Они стояли обнявшись, и она в который раз думала о том, что все могло бы сложиться совсем иначе.

Воспоминания о последнем случае, когда она пила у него вино, и о том, чем все это закончилось, наполняли Айзенменгера стыдом и восторгом, который был окрашен чувством вины. Когда они устроились за столом у окна, выходившего на кирпичную дорогу, он попытался прочитать в ее глазах какие-либо воспоминания о той ночи и заново ощутил, как глубоки и прекрасны эти глаза.

— Всегда приятно тебя видеть, Беверли, хотя я догадываюсь, что ты, как всегда, по делу.

Он рассчитывал на то, что она рассмеется или хоть как-то отреагирует на его комплимент, но она лишь устало улыбнулась.

— «Потрошитель снова наносит удар»? — предположил он, не отрывая от нее взгляда.

— Я всегда испытывала отвращение к этому имени, — скорчив гримасу, откликнулась она.

— Так какое это имеет отношение ко мне?

Ее интонация ни на йоту не изменилась, но ответ словно опалил его:

— Если выяснится, что Мелькиор Пендред был невиновен, меня уволят.

У него было несколько предположений относительно причин ее визита, но это ему даже не приходило в голову, и сейчас он был искренне изумлен.

— Почему?

Она облизнула губы, словно они внезапно пересохли.

— Якобы потому, что я допускаю слишком много ошибок. Загляни в газеты. «Очередная судебная ошибка. Когда полиция научится работать?» Ну и тому подобное.

— И?

— А я раздражаю власть предержащую. К тому же меня не любит человек, который ведет это дело. Все это вместе означает, что я у них в первых рядах на вылет.

— Но ведь ты тогда даже не была старшим следователем, насколько я помню. Этим делом занимался Кокс.

— Который ушел на пенсию. Как бы то ни было, у него хороший послужной список, и его репутация не запятнана такой персоной, как Никки Экснер.

Произнося это имя, она посмотрела ему прямо в глаза, намекая на то, что в этом была его вина.

— Но ведь они не могут обвинять тебя в том, что произошло на Роуне.

Она устало покачала головой:

— Слишком много смертей, слишком много крови. К тому же никто не был арестован. Нам ничего не удалось доказать, и никому не предъявили обвинения. А полицейских оценивают по количеству выигранных процессов, Джон. Именно поэтому полиции нужны преступники. Нет, это дело не принесло мне дивидендов. Так что меня отделяет лишь шаг от выгребной ямы, в которой я и окажусь из-за этого дела.

— Его ведет Гомер?

— К несчастью.

— А ты не принимаешь в нем участия?

Она откинулась назад, лаская своими длинными пальцами ножку бокала. И Айзенменгер, наблюдая за этими манипуляциями, вдруг начал испытывать странные чувства.

— Во время первого дела Гомер был таким же сержантом, как и я. Он настаивал на том, что Мелькиор не является убийцей, и это существенно подорвало его авторитет.

— И теперь он решил отомстить?

— Когда Мелькиору вынесли приговор, Гомер получил выговор. Так что в течение последних четырех лет он пытался восстановить свое реноме и получить заслуженное вознаграждение, что ему удалось в полной мере. — Беверли сухо улыбнулась. — В конце концов, он главный инспектор, а кто я такая?

Айзенменгеру нечем было ее утешить, да, похоже, она и не нуждалась в утешении.

— Как бы там ни было, для него это дар божий, — продолжила она. — Теперь он сможет доказать, что он был прав, а мы ошибались, и одновременно воткнуть мне нож в спину. — Она подняла взгляд на Айзенменгера. — В общем, на этой почве мы окончательно разругались.

Айзенменгер достаточно хорошо ее знал, чтобы предположить, что, скорее всего, она являлась не просто сторонним наблюдателем его краха.

— А что Кокс? Ведь он был хорошим детективом.

— Блестящим. Лучшего начальника у меня никогда не было. К тому же он был отличным полицейским — профессиональным, тонким, честным и терпеливым.

— А теперь он на пенсии?

Она чуть ли не с театральной эффектностью осушила свой бокал.

— Ему повезло, — ставя бокал на стол, произнесла она. — Теперь им до него не добраться.

Он протянул руку, чтобы долить ей вина, ощущая ее красоту и чувствуя, что его по-прежнему влечет к ней, однако он знал, что не может дать себе волю.

— Все это очень интересно, но чем я могу помочь?

Она глубоко вздохнула, нахмурилась, опустила взгляд на свои руки, а затем резко вскинула голову.

— Это было серьезное дело, Джон. Мы не подбрасывали улик и не допускали ошибок. Убийцей был Мелькиор Пендред.

«Странно, если бы ты думала иначе», — мелькнуло у него в голове.

— Ситуация все время была двусмысленной, Беверли, и в течение долгого времени никто не мог с уверенностью сказать, кто это — Мелькиор или Мартин.

— У Мартина было алиби на время последнего убийства, Джон. А у Мелькиора его не было.

Айзенменгер отпил вина из своего бокала.

— Алиби фабрикуются.

Она решительно покачала головой:

— Это делал Мелькиор. Я была уверена в этом тогда, я уверена в этом сейчас.

За окном раздались чьи-то кашель и чихание.

— Тогда как ты объяснишь то, что происходит сейчас? Кто совершает убийства на этот раз?

Она ответила не задумываясь:

— Есть две вероятности. Возможно, кто-то копирует первоначальные убийства, и Гомер ошибается, обвиняя во всем Мартина.

— Или?

— Мартин и Мелькиор были однояйцевыми близнецами. Они оба страдали аутизмом, а Мелькиор был еще и шизофреником. Если шизофрения развилась у одного, почему она не могла развиться у другого? Возможно, Гомер прав, и эти два убийства совершены Мартином, но это не значит, что предыдущие не были делом Мелькиора.

Айзенменгер кивнул. Он всегда отдавал должное ее уму, но сейчас был вынужден признать, что ее умозаключения произвели на него впечатление.

— Да, это вполне возможно, — согласился он, и в течение последующих нескольких минут они просто молча смотрели друг на друга. — Ладно, и что дальше? — наконец прервал он молчание.

Она выдавила из себя улыбку; на любом другом лице она бы выглядела неестественной, но Господь проклял Беверли Уортон, наградив ее поразительной красотой.

— А дальше я приехала к тебе.

Это прозвучало как гром среди ясного неба, но он сразу понял, что мог бы об этом догадаться.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе расследовать эти убийства? — Он изо всех сил старался, чтобы в его голосе не прозвучал скепсис или, не дай бог, страх.

— А почему бы и нет? Мы можем составить хорошую команду.

«Возможно, даже слишком хорошую».

— И чем я могу тебе помочь? — осторожно осведомился он.

Она наклонилась вперед, предоставив ему прекрасный обзор выемки между грудями.

— Ты что, не понимаешь? Мне надо доказать, что эти убийства были совершены другим человеком, найти отличия от предыдущих.

В иронии его положения было что-то восхитительное. Он вспомнил об отчетах, предоставленных ему Исааком Блументалем, потому что Блументаль и полиция хотели доказать совершенно обратное, а любые различия объяснить обстоятельствами. Он подумывал, не сказать ли ей об этом — это было бы честно, — однако понимал, что не может это сделать. Он не мог простить ей предательства в деле Экснер.

— Оплачивать твои услуги я не смогу, — произнесла она.

— Я и не надеюсь на это, — пытаясь скрыть улыбку, ответил он. Меньше всего он стремился к конфликту интересов. — Меня волнуют другие проблемы.

— Елена, — фыркнула она.

Отчасти она была права.

— Да, ее это не особенно обрадует.

Беверли пожала плечами. И почему-то именно в этот момент он ощутил аромат ее духов, точно такой же, как в ту давнюю ночь.

— Она мне обязана. Не забывай, я спасла ей жизнь. Как бы то ни было, она представляет интересы Мартина Пендреда. Поэтому в ее интересах доказать, что в первой серии убийств был виноват Мелькиор.

Вот только Мартин Пендред исчез, и Айзенменгер еще не знал, что это означало для Елены.

— А что ты собираешься делать? — наклонившись ближе, поинтересовался он.

— Уж точно не собираюсь сидеть сложа руки. Я попытаюсь найти Мартина Пендреда.

— А почему бы тебе не предоставить это Гомеру? У него для этого гораздо больше возможностей.

Она улыбнулась:

— Потому что Гомер — болван, а я нет. Он будет заниматься этим, руководствуясь полицейским справочником, переходя от одной стандартной процедуры к другой. А я воспользуюсь собственными мозгами.

Он не стал намекать на то, что она оказалась в нынешнем положении именно потому, что никогда не пользовалась полицейскими справочниками, и попросту ответил:

— Хорошо. Я займусь этим.

Он даже не догадывался, насколько Беверли была напряжена, пока она не выдохнула, словно вознося молитву неведомому божеству.

— Спасибо тебе. А ты сможешь раздобыть отчеты? — помолчав, осведомилась она. — Если нет, я попробую их выкрасть — у меня еще остались кое-какие друзья.

Он снова подумал об отчетах, лежавших на расстоянии вытянутой руки от нее, и улыбнулся:

— Не волнуйся. Я знаком с Исааком Блументалем. Не сомневаюсь в том, что он даст мне на них взглянуть.

Она допила вино и встала. Когда он направился следом за ней к двери, чтобы проводить ее, они снова оказались близко друг к другу.

— Я могу не уходить, Джон. У меня теперь нет никаких дел.

И снова его обдал аромат ее духов. Этот запах, ее глаза и блестящие губы… И он почувствовал, как вопреки его желанию физиология начинает брать в нем верх.

— Нет, Беверли. Извини.

Она выдержала долгую паузу, не сводя с него глаз. Возможно, ей удалось разглядеть то, что он пытался скрыть, так как на ее лице появилась хитрая улыбка, и она промолвила:

— Ну-ну.

Утро было холодным, но Беверли не обратила на это внимания — она была как в огне. Это был не дико бушующий пожар, а узконаправленный, сконцентрированный поток огня — факел ярко-белого жара; им можно было разрезать, расплавить или покалечить. Дорога была пуста, хотя за те сорок минут, что она стояла на обочине, из ворот домов то и дело выезжали роскошные машины, молочник развозил свои продукты, а газетчик объехал не менее двенадцати домов, находившихся в поле ее зрения. Некоторые из вышеупомянутых бросали, в свою очередь, потаенные и не слишком потаенные взгляды на симпатичную блондинку, которая стояла, прислонившись к машине, и явно не знала, чем заняться. Она, как всегда, не обращала на них никакого внимания, хотя они по-прежнему доставляли ей удовольствие. Беверли было наплевать на то, кто это — мужчины или женщины, стары они или молоды, главное, что она по-прежнему приковывала к себе завистливые взгляды.

И в тот самый момент, когда в чистом голубом небе над ее головой появился реактивный самолет, летевший настолько высоко, что казался серебристой блесткой, а оставляемый им след походил на легкую белесую дымку, дверь дома, перед которым она стояла, открылась, и на пороге появился Питер.

Он был безупречно одет, идеально ухожен, очаровательная физиономия была спокойна и излучала уверенность в собственных знаниях, положении и будущем. Один его вид привел ее в ярость.

Он не сразу ее заметил. На дверце темно-синего «мерседеса» щелкнул замок, багажник, словно обладая искусственным интеллектом, открылся, и только в этот момент он поднял глаза. Выражение его лица не изменилось, однако Беверли достаточно хорошо его знала, чтобы понять, что он, мягко говоря, выбит из колеи.

Она оттолкнулась от капота своей более дешевой машины, перешла дорогу и, хрустя гравием, двинулась по подъездной дорожке к своей жертве. К тому моменту, когда она до него добралась, он уже запихал свои портфели в багажник, закрыл его и, сложив руки на груди, стоял у машины с задумчивым видом.

— Беверли, — с некоторой опаской промолвил он.

Она остановилась прямо перед ним. На ней были черные кожаные сапоги на высоком каблуке, которые делали ее почти одного роста с Питером. Она не ответила и просто уставилась на него с вопросительным видом.

— Я догадываюсь, почему ты приехала. — Это трудно было счесть верхом проницательности.

Беверли продолжала молчать.

— Беверли, ты должна меня понять. Дело не в том, что я тебя не люблю, просто в моем положении… — Он умолк, и Беверли так и не поняла — то ли его положение не поддавалось словесному описанию, то ли его молчание было следствием смущения.

Впрочем, это не имело большого значения. Уголки ее губ слегка приподнялись, образовав вокруг неглубокие концентрические круги.

— Но ведь и ты должен меня понять, Питер.

— Конечно… — закивал он.

Она вытащила из кармана стеклянную бутылку, и он замолк, когда она откупорила ее и сделала шаг по направлению к машине. На идеально гладкую синюю металлическую поверхность полилась вязкая и, совершенно очевидно, ядовитая жидкость, и краска мгновенно покрылась пузырями.

Она обернулась. Он продолжал стоять не шевелясь — он был не из тех людей, которые прибегали к действию, когда еще можно воспользоваться словами, — однако на его лице уже читался гнев.

— Ты сукин сын, Питер, — наконец произнесла она. — Если бы я могла, я отрезала бы твой член и скормила его твоей матери.

Он снова перевел взгляд на машину, словно оплакивая ее, но так и не сделал никакого движения. Теперь от пятна исходил едкий удушающий запах, и на его месте начинал проступать обнаженный металл. Краска стекла уже до заднего бампера и стала капать на дорожку.

— Я могу подать на тебя в суд за это, — заметил он, не поднимая на нее глаз.

— Можешь, но не станешь. Ты не захочешь предать огласке наши отношения.

Он опустил голову и снова вскинул на нее взгляд.

— Думаю, тебе лучше уехать, Беверли.

И тут ее лицо расцвело в настоящей улыбке.

— До свидания, Питер. Некоторое время это было неплохо.

Она развернулась, не дожидаясь ответа, но, сделав три шага, остановилась, по-прежнему держа в руке бутылку. Судя по всему, эта мысль только что пришла ей в голову — она обернулась и со всей силы швырнула ее в боковую дверцу «мерседеса». Та оставила существенную выбоину и еще несколько пузырящихся пятен краски.

День оказался пасмурным, и солнце затянули облака. На улице было ни тепло ни холодно, словно мир превратился в преисподнюю усредненности и пристанище посредственности. Казалось, ничто в нем не обещало счастья.

Елена приехала на работу в обычное время и только что закончила разбираться со своей клиентурой — пойманным на месте преступления магазинным вором, мелким мошенником, получившим условный срок, но требовавшим апелляции, и шестнадцатилетней девицей, которую арестовывали уже в сто сорок третий раз. Их проблемы были вполне реальны, но они были мирскими и приземленными. Когда шестнадцатилетнюю девочку арестовывают впервые — это трагедия, но когда это происходит в сто сорок третий раз, это уже не может вызывать сочувствия. И то, что эта девица привела с собой свою трехлетнюю дочь, которая тут же оборвала половину листьев с искусственного деревца, мало чем улучшило положение.

Затем последовал рабочий завтрак, во время которого ее коллеги обсуждали домашние хозяйственные проблемы, включая способы контрацепции, и Елена при всем желании не могла изобразить, что испытывает к этому хотя бы малейший интерес. Впрочем, учитывая тему беседы, никто из присутствующих не счел ее поведение странным. К двум часам дня Елена наконец осталась одна и могла свободно предаться мыслям о собственном положении. Стоило им возникнуть, как справиться с ними было уже невозможно, и ничто не могло ее от них отвлечь.

Она открыла портфель и достала письмо, в котором сообщалось, что через два дня ей нужно явиться в клинику для проведения операции, которая должна сохранить ей жизнь.

Она чувствовала, что ей надо на что-то опереться, так как впереди ждали одни тревоги. Но, по крайней мере, что-то стронулось с места, и если то, что ей говорили, соответствовало истине, она получит самое лучшее лечение. И все же она не могла не смотреть на сложившуюся ситуацию шире и продолжала видеть за успокаивающими драпировками то, что сводило на нет всю возможную помощь.

Вполне вероятно, ее ждала смерть.

Нахмурившись и неосознанно прижав руку к груди, Елена снова, наверное уже в шестой раз, перечитала письмо. Ей казалось, что она ощущает эту опухоль, хотя она не знала, возможно ли это. Неожиданно в ней снова вспыхнуло чувство ярости, сопровождавшееся негодующим вопросом: «Почему это произошло со мной?»

Эта мысль удивила и обрадовала ее. Этот прилив гнева был желанным возвращением к норме. Елене часто казалось, что ярость является ее естественным состоянием, иногда мысль об этом ее удручала, и тем не менее она всегда испытывала облегчение, когда это состояние возвращалось.

Она снова приложила руку к уплотнению и задумалась.

— Ах ты сволочь, — прошептала она.

На часах было уже четверть седьмого, когда Тревор Людвиг занялся выяснением того, кто из коллег обвинил его в профессиональной некомпетентности. На самом деле он не рассчитывал узнать что-либо — в конце концов, письменных доказательств могло и не существовать, — однако он не мог сдержать свой исследовательский зуд. Людвиг не сомневался в том, что это Шахин, что это мелкая месть за то, что он видел его насквозь и неоднократно заявлял о его некомпетентности. Он не мог понять, почему Пиринджер, который был весьма неглуп, терял всякое соображение, когда дело касалось Шахина, и даже поделился однажды этим наблюдением с Милроем, однако тот лишь рассмеялся ему в лицо и ничего не сказал.

Людвиг до сих пор гадал, чем была вызвана такая реакция.

Шахин ушел в пять — еще одна привычка, которую не одобрял Людвиг. Работа от звонка до звонка, с точки зрения Людвига, плохо согласовывалась с профессионализмом, и это было еще одним доказательством того, что Шахин не соответствовал должности консультанта. Произвести осмотр в его кабинете было несложно, так как ни один кабинет никогда не запирался, а остальные коллеги Людвига, скорее всего, уже разошлись по домам.

И хотя он знал, что вряд ли ему удастся найти что-нибудь стоящее, он ощутил разочарование, когда его поиски закончились ничем. Он считал, что его первоначальное убеждение в бесперспективности поисков является ошибочным, и поэтому теперь его мучило ощущение незавершенности. Именно оно заставило его продолжить поиски в другом месте. «В конце концов, все ушли, почему бы и нет?» — думал он.

Айзенменгеру предоставили кабинет Виктории Бенс-Джонс, который располагался по соседству, поэтому вполне логично было начать именно с него. Однако ему мало что удалось там найти, если не считать жестяной коробки с печеньем, два из которых он съел, и фотографии маленькой девочки лет шести — видимо, племянницы, решил он.

Он перешел к следующему кабинету, который принадлежал Уилсону Милрою. Возле стола стоял открытый портфель, и это заставило Людвига остановиться. Видимо, Милрой еще не ушел и просто вышел по какому-то делу, а Людвиг знал, что Милрою свойственно ввязываться в чужие дела как в свои. Здравый смысл говорил ему, что он должен выйти из кабинета, но любопытство оказалось сильнее. Его всегда интересовало, чем занимается Милрой, приходя на службу раньше всех, а уходя позже всех, к тому же ему не терпелось обнаружить подтверждение слухов о том, что тот собирает досье на всех сотрудников отделения.

Не говоря уже о возможности того, что жалоба на него была написана именно Милроем.

Он высунул голову в коридор, убедился в том, что там пусто, и устремился к портфелю. Он встал перед ним на четвереньки и принялся тихо и аккуратно перебирать содержимое.

Он довольно быстро наткнулся на копию письма, отправленного за неделю до этого начмеду. Оно было длинным и изобиловало фактами некомпетентности Тревора Людвига. Он читал, чувствуя, как его переполняет гнев. Он знал, что Милроя мучит обида на допущенную в отношении его несправедливость, что он любит соваться в чужие дела, манипулировать и командовать окружающими, но он никогда не думал…

— Ну что, доволен?

Голос Милроя был полон такого презрения, что он даже сорвался. Первой реакцией Людвига стали испуг и острое чувство вины, однако они исчерпались с одним-единственным звуком, изданным, когда он обернулся. По какому праву Милрой изображает возмущение? Людвиг выпрямился.

— Не совсем.

Милрой прошел в кабинет, закрыл портфель и опустился в кресло, стоявшее за столом.

— Зачем? — спросил Людвиг.

— Потому что это правда, — ответил Уилсон. — Ты утрачиваешь профессиональные навыки, начинаешь совершать непростительные ошибки. И рано или поздно от этого кто-нибудь пострадает.

— А ты не совершаешь ошибок?

Уилсон ухмыльнулся:

— Ты за деревьями не видишь леса. Да, я допускаю ошибки, но это происходит на фоне моей общей профпригодности и дееспособности. — Он вздохнул. — Твои же ошибки предстают совсем в ином свете. Ты стареешь и теряешь работоспособность. И уже нет человека, который не воспринимал бы тебя как шута горохового.

И Людвиг, несмотря на то, что все в нем кипело от возмущения, вынужден был признать, что это правда. Его действительно считали старым и в соответствии с элементарной, но глубоко ошибочной логикой — некомпетентным. И как бы он ни работал большую часть времени, теперь его судили по промахам, руководствуясь критерием «молодость — хорошо, старость — плохо».

Но все это не означало, что Милрой тоже может так к нему относиться.

— Мы проработали вместе двадцать лет, — заметил он. — Как ты мог так поступить со мной?

Милрой даже не удосужился выразить презрение.

— Очень просто, — усталым голосом откликнулся он. — Очень просто. А почему, собственно говоря, нет? Почему бы не нагадить? Земля вертится не благодаря деньгам, а благодаря тому, что А гадит В, В гадит С, а С — А. Такова экономика предательства.

— Салли, — промолвил Людвиг, чувствуя, что у него забрезжила какая-то догадка.

— Да брось ты, Тревор, — насмешливо откликнулся Уилсон. — Не пытайся упражняться в любительской психологии. То, что моя жена решила сбежать с бухгалтером, не имеет никакого отношения к тому, что я больше не намерен мириться с твоей некомпетентностью. — Он слабо улыбнулся. — Мы ведь никогда друг друга не любили.

Людвиг был несколько ошарашен этим заявлением. Они никогда не были закадычными друзьями, но он считал, что между ними существуют доброжелательные деловые отношения.

— Я бы этого не сказал.

— Серьезно? — продолжил Милрой. — Тогда я мог бы рассчитывать на более достойное обращение с собой, когда освободилось профессорское кресло.

— Не понимаю.

— Правда? Значит, у тебя короткая память, Тревор. Возможно, это еще один признак старости.

Несмотря на свое возмущение, Людвиг не мог не восхититься тем, как в Милрое слой за слоем проявлялись горечь и обида на жизнь.

— Ну окажи тогда любезность, расскажи мне, чем я тебя обидел.

Милрой облокотился на стол, переплел пальцы и склонился вперед.

— Когда образовалась эта вакансия, выбор естественным образом должен был пасть на меня. Я был доцентом, я здесь работал, и у меня достаточно большой исследовательский послужной список. Я должен был стать профессором.

И тем не менее я им не стал. Откуда ни возьмись, появился Пиринджер, которого все сочли вундеркиндом, и должность получил он, а я оказался неудачником. Вот я и спрашиваю: что же произошло? Почему я перестал быть серьезным претендентом? Естественно, я обратился с этими вопросами к руководству университета. И знаешь, что мне ответили?

Он умолк и уставился на Людвига, словно ожидая от него ответа, а когда тот не ответил, продолжил:

— Кто-то из сотрудников отделения — имени мне не назвали — активно выступал против моей кандидатуры. — И, открыв эту тайну, он умолк, выдерживая паузу, как это делает актер после произнесения ударной реплики.

— И ты считаешь, что это был я? — помолчав, осведомился Людвиг.

Милрой снова откинулся на спинку кресла.

— Бога ради, Тревор, — с отвращением произнес он. — Имей мужество не лгать мне.

Людвига вновь захлестнул гнев.

— Даже не подумаю. Если хочешь знать, я сказал им правду, когда меня спросили. Я сказал, что ты хороший гистопатолог и серьезный исследователь. К несчастью, должность предполагала, кроме этого, качества лидера. И на основании этого критерия я не мог тебя рекомендовать.

Милрой ухмыльнулся и закивал.

— Так я и знал! Я знал, что это ты во всем виноват.

— Не пытайся себя обмануть, Милрой, — выдохнул Людвиг. — Начнем с того, что вряд ли мое мнение могло сыграть столь серьезную роль. А во-вторых, я просто высказал свою точку зрения, ничего не сочиняя и не приукрашивая. А в-третьих, я бы на твоем месте полюбопытствовал, с какой целью тебе это сказали. Возможно, меня просто сделали козлом отпущения.

— Неплохая попытка, но я знаю, что произошло на самом деле, — тут же ответил Милрой. — Ты просто завидовал мне. Обычная зависть, и ничего больше.

На Людвига вдруг навалилась страшная усталость — он устал от этих препирательств, устал стоять, устал защищаться от выдуманных обвинений.

— Думай что хочешь, — промолвил он. — Я знаю, что я сделал. Я ни в чем не погрешил против справедливости.

Он уже повернулся к двери, когда Милрой его окликнул:

— И это все? Никаких извинений?

Людвигу удалось выдавить из себя смешок.

— А с какой стати? Я же сказал, что все сделал правильно.

Милрой наморщил лоб.

— Вот и я все делаю правильно, Тревор. Всегда следует поступать правильно. И мое письмо начмеду тоже абсолютно правильный поступок. — Он улыбнулся. — Точно так же и письма заинтересованным пациентам будут продиктованы исключительно чувством справедливости.

Людвиг побледнел, и глаза у него расширились.

— Ты не посмеешь!

— Почему нет? — Милрой изобразил изумление. — Разве они не имеют права знать?

Людвиг чувствовал, как его захлестывает ужас.

— Но это будет серьезным нарушением конфиденциальности и профессиональной тайны. Тебя уволят…

Милрой махнул рукой:

— Ты что, не знаешь, Тревор? Доносительство теперь в чести. К тому же это будут анонимные письма, и никто не сможет доказать, что они написаны мной. Об этом никто не узнает, как и о нашем сегодняшнем разговоре.

Людвиг сжал зубы от страха и ярости. Больше всего ему хотелось свернуть Милрою шею или превратить его физиономию в кровавую кашу, но он продолжал стоять не шевелясь.

— Ну, сука, тебе это так не сойдет, — наконец прошипел он.

Милрой не стал утруждать себя ответом и лишь с безразличным видом пожал плечами. Людвиг, недовольный собой, хотя последнее слово и осталось за ним, вышел за дверь.

Собравшаяся комиссия медперсонала приступила к своей работе. Ее членами были консультанты и дипломированные врачи, которые собирались для того, чтобы все обсудить и взвесить, — одни делали вид, что сообщают какие-то ценные сведения, другие — что усердно их усваивают. Все это происходило с шумом и гамом и никоим образом не влияло на окружающую действительность. Основными темами дискуссий были трудовые конфликты, кадровая политика, постоянное сокращение финансового обеспечения и не терявшая актуальности тема парковки на больничной территории. Обсуждения, как правило, заканчивались ничем, давая возможность лишь выпустить пар; у руководства больницы (хотя и начмед, и директор регулярно посещали такие собрания и изображали крайнее внимание) были свои, куда более действенные рычаги управления, нежели недовольство персонала.

Словом, это мероприятие являлось пустой тратой времени и сил или своеобразной черной дырой.

Однако по окончании этого ежемесячного группового извержения двуокиси углерода (а возможно, и метана) было принято совместно распивать вино, и именно во время этой части церемонии Айзенменгер обнаружил, что стоит рядом с начмедом Джеффри Бенс-Джонсом, которому его представила Алисон фон Герке. Одновременно он отметил про себя, что, вероятно, знакомить людей друг с другом является ее основной обязанностью, а также обратил внимание на низкое качество поданного вина.

— Джон замещает Викторию, — пояснила Алисон.

Бенс-Джонс носил настолько толстые очки, что на них больно было смотреть: они так сильно концентрировали свет, что у наблюдателя начинали течь слезы и болеть голова. Айзенменгер лишь мельком заметил скрывавшиеся за ними водянистые глаза, напоминавшие водяные анемоны, и тут же скосил взгляд, переведя его на лысевшую голову, округлую физиономию и широкую улыбку собеседника.

Судя по всему, Бенс-Джонсу было свойственно улыбаться.

У него было короткое сильное рукопожатие, после которого он тут же отдергивал руку, словно не мог позволить себе тратить свои силы на таких незначительных смертных, как временные консультанты.

— Правда? Тогда я должен выразить вам свою личную благодарность.

Впрочем, за этой преамбулой ничего не последовало, и, чтобы заполнить паузу, Айзенменгер спросил:

— Как себя чувствует Виктория? Мы с ней вместе учились.

Бенс-Джонс издал какой-то неопределенный звук, который мог являться как любезной благодарностью за проявленный интерес, так и воинственным поведением полупереваренной пищи, дававший знать о своем существовании.

Однако Айзенменгер не ощущал в себе дипломатических способностей, поэтому он продолжил:

— Стресс — это ужасная вещь.

Бенс-Джонс продолжал улыбаться, однако взгляд его изменился и стал чуть ли не враждебным, однако, несмотря на это, голос его оставался спокойным и невозмутимым:

— Да, боюсь, это результат современного профессионализма, особенно в области медицинского обслуживания.

Фон Герке пила вино с таким видом, словно опасалась длительной засухи.

— И как это прискорбно, — бодро добавила она, — особенно в случае Виктории.

Айзенменгер обратил внимание на ее интонацию, но никак не мог понять, чем она была вызвана. Он вопросительно поднял брови, и она пояснила:

— Лауреат медали Коллегии за исследовательскую работу.

— Ах да, — откликнулся Айзенменгер.

И лишь Бенс-Джонс покачал головой и пробормотал себе под нос:

— Это была ерунда, — что несколько удивило Айзенменгера, ведь в конце концов это не Бенс-Джонс получил ее.

— А в какой области она проводила исследования?

— Кажется, что-то связанное с рибосомами, — продолжая улыбаться, туманно ответил Бенс-Джонс.

Мимо прошел официант с подносом — Айзенменгер от вина отказался, а Бенс-Джонс и фон Герке взяли по бокалу.

— А вы сами проявляете интерес к исследовательской деятельности? — спросил Бенс-Джонс Айзенменгера.

Однако Айзенменгеру пришлось его разочаровать, и его образ явно поблек в глазах начмеда.

— Зато Джон — опытный патологоанатом, — вмешалась фон Герке, но они являлись исследовательским отделом, и разменной монетой здесь могли быть лишь научные достижения.

— Правда? — Он по-прежнему улыбался, но теперь улыбка казалась словно приклеенной к его отрешенному лицу.

И Айзенменгер решил покинуть поле боя. Он поставил бокал на ближайший подоконник и, обращаясь к Бенс-Джонсу, произнес:

— Передайте Виктории мои наилучшие пожелания.

Губы Бенс-Джонса расползлись чуть шире, и он кивнул:

— Конечно-конечно.

Впрочем, в его глазах ничего не отразилось, и, не успел Айзенменгер отойти на шаг в сторону, как он тут же принялся болтать с фон Герке о всякой чепухе.

Телефонная трель была негромкой и тем не менее вызвала раздражение у Уилсона Милроя, когда он поздним вечером сидел в своем небольшом, но, как он считал, уютном кабинете, пил охлажденное вино и слушал раннего Майлса Дэвиса. Вдоль стен стояли книжные шкафы, посередине дубовый письменный стол с обитой кожей столешницей, в углу — дорогая стереосистема, на которой он проигрывал пластинки из своей обширной коллекции джаза. Но самое главное, на двери кабинета был замок. Он довольно часто им пользовался в прежние времена, когда его дочь еще не ушла из дома, а жена хранила ему верность. Впрочем, он и сейчас часто запирался по привычке, хотя теперь его единственной компаньонкой была экономка Ева, которая с почтением относилась к его уединению и никогда его не тревожила. Зачем он это делал, он и сам не знал.

Он попытался проигнорировать звонок, чтобы Майлс Дэвис смог доиграть в восхищенной тишине, как того и заслуживал его гений, но у него ничего не вышло. Чертов телефон продолжал трезвонить, и вскоре Уилсон уже не слышал ничего между его звонками. Даже прибавив громкости на стереопроигрывателе, он раздраженно поймал себя на том, что не улавливает звуков музыки.

В конце концов, едва не дрожа от ярости, он выскочил из кабинета, оставив на столе стопку документов, которые читал с таким всепоглощающим интересом. Дом был большим, и поскольку Милрой принципиально отказался делать проводку в своем кабинете, телефон находился довольно далеко. Как ни странно, когда он до него добрался, тот все еще звонил.

— Алле? — рявкнул он в трубку.

— Папа?

Это была Абигайль, и вся его ярость тут же растворилась, уступив место нежности:

— Аби?

Она уже год как жила отдельно, но продолжала регулярно ему звонить.

— У меня проблема с машиной. Ты не мог бы подъехать и помочь?

Аби оставалась последним человеком, по отношению к которому он испытывал сочувствие. Стоило ему услышать ее голос, как на него нисходили мир и покой. Голос у нее был спокойный, впрочем, она всегда была спокойна. Тревоги и волнения были несовместимы с Аби. Ей всегда удавалось утихомирить его, даже тогда, когда он пылал от негодования.

— Прямо сейчас?

Он как-то почувствовал, что она улыбается.

— Конечно, глупенький.

Он часто думал о том, что он делал бы без Аби, без того целительного бальзама, который она проливала ему на душу лишь одним звуком своего голоса. Он подозревал, что, если бы не она, все несправедливости, выпавшие на его долю, — кража Пиринджером причитавшегося ему места, его личная непризнанность в мире некомпетентности и мошенничества, в котором профессионализм и способности более не были в цене, — изменили бы его до неузнаваемости.

— Тебе это удобно? — спросила она. Она все еще надеялась на то, что он найдет себе подходящую женщину.

— Думаю, да, — с театральным вздохом ответил он.

— Потому что если тебе неудобно… — с насмешливой серьезностью продолжила она.

— Ты прекрасно знаешь, что мне все удобно, — прервал ее он. И ее смех наполнил его сердце радостью.

— Глупенький. — Она так часто называла его этим словом, что оно почти стало его прозвищем.

— Я еду.

Она поблагодарила его, и это доставило ему такое удовольствие, какого не могло принести ничто другое.

Он подошел к расположенному в просторном коридоре большому гардеробу, где хранилась его одежда, и выбрал вельветовый пиджак и спортивные туфли. Он взял ключи от машины, лежавшие на столике перед большим зеркалом, похлопал себя по карману брюк, проверяя наличие ключей от дома, и открыл входную дверь с окошком из разноцветного стекла.

Когда он спустился в сад, покато уходивший к улице, частично скрытой яблоневыми и грушевыми деревьями, начало накрапывать. Он подошел к деревянным дверям своего гаража, на которых уже облупилась краска, хотя от этого они не стали выглядеть хуже. В сумерках ему не сразу удалось найти замок и правильно вставить ключ. И пока он стоял согнувшись, сзади раздался слабый шорох, и уже через секунду у него не осталось сомнений в том, что в саду кто-то есть. Он начал выпрямляться и одновременно разворачиваться, не имея пока ни малейшего представления о том, кто бы это мог быть.

Естественно, он не догадывался, насколько близко от него находится нарушитель его спокойствия, что он с легкостью может протянуть руку и схватить его за шиворот.

Хватка была довольно сильной, но нападавший держал Уилсона лишь одной рукой, а левой нажимал ему на плечо, чтобы тот не мог выпрямиться.

— Что?..

Уилсон поднял голову, для чего ему пришлось вывернуть шею.

Это было роковой ошибкой.

Лезвие ножа тут же впилось ему в горло.

Однако боль мгновенно вызвала рефлекторную реакцию. У Милроя было достаточно свободного пространства, чтобы резко отпрянуть и обернуться. Ему даже удалось ухватить руку, которая держала его за плечо, но силы явно были неравными. Кровь хлестала из его шеи и груди, однако он продолжал предпринимать попытки выпрямиться, почти позабыв о боли.

Но именно в этот момент по его голове был нанесен удар молотком, проломивший череп; это вызвало еще один нестерпимый прилив боли, в ушах у него зашумело, а в глазах начало темнеть. Однако он не оставил своих попыток встать, хотя ноги его уже начали слабеть, а отбросить руку, сжимавшую ему плечо, он не мог.

Голова у него закружилась, звон в ушах лишь усугублял боль и чувство все возраставшего давления.

Он уже почти впал в беспамятство, когда рука, оставив его плечо, схватила его за подбородок и задрала ему голову.

Однако, к несчастью, он все еще находился в сознании, когда лезвие снова пронзило его горло и начало свое неспешное путешествие к противоположному уху.

Гомер жил в кондоминиуме в жилом квартале, расположенном неподалеку от кортов для гольфа. В проспектах этот район описывался как «редкозаселенный»; это означало, что на задних дворах могли располагаться не только грядки, но и целые парники, а за дамами, загоравшими топлесс, можно было наблюдать лишь из четырех домов, а не из шестнадцати.

Впрочем, все это мало интересовало старшего инспектора.

Место было тихим, ухоженным и вполне респектабельным. Непосредственными соседями Гомера в небольшом тупичке были бухгалтер со своим семейством, две интеллектуалки, утверждавшие, что они являются сестрами, но на самом деле состоявшие в лесбийской связи, торговец роскошными автомобилями вместе с партнером и пара пенсионеров: он — архитектор, она — банковский служащий. Он знал о них все, так как, прежде чем переехать сюда, навел о соседях все необходимые справки, чтобы удостовериться в том, что они не доставят ему хлопот. Они не досаждали Гомеру, и он не докучал им; все были вежливы друг с другом и излучали относительное довольство. Поэтому дом был вполне удобным для жизни. В нем было четыре спальни, две ванных комнаты (по одной на каждую половину), кухня с видом на сад и кабинет (или столовая, в зависимости от потребностей).

И единственное, с чем приходилось сталкиваться по вечерам или воскресным утрам, — это то, что он был слишком велик для одного человека…

После очередного чертовски длинного дня он возвращался домой в безмолвном мраке, в то время, когда вся нормальная часть человечества уже давно была дома и сидела за ужином, дети уже лежали в постелях, а сутки близились к своему завершению. Он ничего не ел и при этом не испытывал голода. Он даже пить не хотел, но тем не менее налил себе виски и перешел в гостиную.

Он никогда не нуждался в женском обществе. Неизбежные подружки во время учебы и в первые годы работы констеблем убедили его в том, что он от природы не ловелас. Не то чтобы у него были какие-то проблемы с сексом, нет, все было в порядке. Просто он был одиночкой и считал, что проще жить, не задумываясь о желаниях другого.

И по большей части ему нравилось одиночество. Служба требовала от него командной работы и проявления духа товарищества, так что на светскую жизнь сил у него не оставалось. В такие дни он вполне обходился телевизором и стаканом виски.

Чаще всего так оно и было. Однако бывали дни, когда этот простой рецепт счастья не срабатывал, и он действительно начинал ощущать себя одиноким. Однажды (его до сих пор передергивало при воспоминании об этом) он даже подумал, а не согласилась бы Беверли Уортон…

В ней сочетались все качества, о которых он мечтал, — ум, изобретательность и красота. Естественно, до него доходили разные слухи о ней, но он не обращал на них никакого внимания; в конце концов, если она делала карьеру через постель, это еще не означало, что она откажется от серьезных отношений и предпочтет им выпивку в шесть, секс в семь и одиночество в восемь. Именно во время расследования первого дела Пендреда, по крайней мере с его точки зрения, между ними возникли какая-то близость и взаимопонимание.

Гомер неожиданно испустил вздох и откинулся на спинку кресла. Внезапно его внимание привлекла фотография родителей, стоявшая на буфете. Он не беседовал с ними уже несколько недель под предлогом сильной занятости, однако он знал, что такое пренебрежение непозволительно.

И почему из-за этого его так мучила совесть? Ведь он не был католиком. Может, он генетически был предрасположен к католицизму и лишь по воле случая оказался англиканцем?

И дело было даже не в том, что она ему отказала, а в том, как она это сделала. После вечера, проведенного в задымленном пабе, еще на ранней стадии расследования, когда было совершено только два убийства и они были уверены, что убийцей является Чарли Меррик, что вызывало у них глупую самоуспокоенность и гордость, он пригласил ее на ужин.

Она согласилась, и они вдвоем отправились в маленький индийский ресторанчик, расположенный неподалеку. Ужин был вкусным, и она была прекрасной собеседницей, и он готов был поклясться, что ни на что больше не рассчитывал. Уж точно не надеялся заняться с ней после этого сексом, по крайней мере не сразу. И когда он пригласил ее к себе выпить кофе — его дом совершенно случайно находился поблизости, — он совершенно не собирался с ней трахаться. Он отчетливо помнил, что намерения у него были самыми благородными.

Однако она отреагировала резко и прямолинейно, хотя и с медовой улыбкой на устах:

— И не думай, Гомер. Я не стала бы с тобой трахаться, даже если бы ты был миллионером и имел член размером с полицейскую дубинку.

После чего она вышла из-за стола, даже не предложив оплатить часть счета.

А потом выяснилось, что Чарли Меррик ни при чем, и они сосредоточились на братьях Пендредах, и тогда он очень быстро понял, что убийца — Мартин, а не Мелькиор. Как ни странно, теперь он уже не мог вспомнить, откуда возникла эта уверенность.

По крайней мере, он не сомневался в том, что она никак не была продиктована его несложившимися отношениями с Беверли Уортон, которая вместе с Коксом считала виновным Мелькиора из-за показаний Дженни Педжет. Та лгала, и теперь он сможет доказать свою правоту.

Так почему же ему было так плохо? Почему он не разгуливал с важным видом, вызывая уважение и зависть? Он практически обеспечил себе должность суперинтенданта — если не сейчас, то в ближайшем будущем. Так почему он не мог избавиться от чувства, что стоит на грани пропасти и что это расследование может полностью его уничтожить? Он не был виноват в том, что четыре года назад суд вынес приговор невиновному человеку, как не был виноват и в освобождении Пендреда после убийства Дженни Мюир, в девичестве Педжет. Лишь формально он нес ответственность за последующее исчезновение Пендреда, и никто не мог упрекнуть его в пренебрежении своими обязанностями из-за того, что он до сих пор не обнаружил преступника в лабиринте городских переулков.

Это было бы по меньшей мере несправедливо.

Ему удалось уснуть лишь после значительно большего, чем обычно, количества виски, качество которого так и осталось неоцененным.

Как показалось Райту, Гомер определенно был подавлен. Обычно он отличался самодовольством, граничившим с бесцеремонностью, однако теперь имел затравленный вид. Было совершенно очевидно, что в течение нескольких дней он недосыпал, а возможно, и недоедал, так как воротнички рубашек, по наблюдению Райта, начали болтаться на его шее; не говоря уже о том, что они выглядели потертыми и не такими свежими. Миссис Гомер отсутствовала, но ее не было и раньше, и тем не менее Райт никогда не замечал, чтобы его начальник относился к своему внешнему виду с такой небрежностью. Он всегда утверждал, что люди должны соответствовать определенным стандартам, и сам им соответствовал.

Они вернулись в кабинет Гомера после утреннего брифинга с детективами и в ожидании двух испытаний, которые могли пройти лишь сильнейшие из сильнейших, — еще одного заседания по «выработке стратегии» с Коллом и еще одной пресс-конференции; даже по отдельности эти два мероприятия могли бы вызвать у Гомера бурную диарею и смертельную бледность, а вместе они были способны довести его до кататонии.

И хотя подобные пресс-конференции начинались с оповещения журналистов о ведущихся розысках и предъявления им фотографии Пендреда, они вскоре перерастали в избиение Гомера, во время которого ему задавался в десятках разных формулировок со все возраставшим презрением один и тот же вопрос: «Почему Пендред до сих пор не пойман?» От внимания Гомера не ускользнуло и то, что Колл, несмотря на свою неистребимую страсть к саморекламе, почему-то никогда не добирался до подобных мероприятий.

Формулировка «выработка стратегии» всегда воспринималась Гомером как эвфемизм кровопускания: присутствующие доставали длинные ножи, и в основном плаха окрашивалась именно его кровью. Утешало его только то, что Пендред пока не совершил нового убийства, но он понимал, что это утешение эфемерно, так как тот непременно убьет еще кого-нибудь.

Он неоднократно изучил все подробности жизни Пендреда, но так и не обнаружил намека на то, где Мартин может скрываться и кто станет его следующей жертвой. Эти размышления заполняли весь период его бодрствования и отравляли его сны.

Он чувствовал себя как больной, которому поставлен диагноз «неоперабельный рак» и который знает предельный срок своей жизни: смерть неотвратимо приближалась, и он слышал, как в его ушах звучит обратный отсчет времени.

Расследование настолько разрослось, что теперь в нем участвовали уже шестьдесят детективов. И каждый был виноват в том, что Пендред до сих пор не был пойман, однако его вина складывалась из совокупности их неудач, представляя собой своего рода синергизм. Он нес этот груз с максимальным достоинством, однако тот пригибал его к земле.

И лишь радость оттого, что тогда, четыре года назад, он был прав, заставляла его двигаться дальше. И все эти годы он был прав, полагая, что убийцей является не Мелькиор, а Мартин. Дженни Педжет просто солгала — он не знал, зачем она это сделала, но предполагал, что из-за денег, — и тем самым обрекла брата-близнеца убийцы на тюремное заключение, а впоследствии и на смерть. Ни Кокс, ни Уортон не стали прислушиваться к его подозрениям (а Уортон даже высмеяла его) — упущение, о котором, насколько знал Гомер, теперь оба жалели. Отстранение от дела Уортон стало для него гласом Божьим, подтвердившим его правоту. Однако ирония судьбы заключалась в том, что, несмотря на одержанную победу, Гомер ощущал над своей головой карающий меч Немезиды, и это не могло его радовать.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Колл, который не нуждался в соблюдении правил вежливости.

— Думаю, вам надо об этом знать. Сегодня утром скончался Арнольд Кокс.

Изумление Гомера мгновенно сменилось чувством вины.

— Черт, — пробормотал Райт.

— Сердце. Думаю, во всем виноваты эти чертовы репортеры — они не давали ему покоя.

Гомер ненавидел прессу не меньше, чем его коллега, и утешал себя лишь тем, что не может обвинить себя в их вызывающем поведении. В конце концов, если бы Кокс и Уортон вовремя прислушались к его мнению, они не оказались бы в этой отвратительной ситуации; так почему же он ощущал себя виноватым?

— Ужасно, сэр. — Трудно было сказать, насколько искренне это прозвучало. На взгляд Гомера, вполне приемлемо, и Колла, судя по всему, устроила эта реакция; только Райт не сводил с него глаз. Гомер раздраженно отвернулся. Что этот сержант возомнил о себе? Решил выполнять функции его совести?

— Этому и будет посвящена пресс-конференция, — продолжил Колл.

Впрочем, Гомеру это мало что объясняло, и, поскольку он молчал, Колл раздраженно осведомился:

— Ну? И что мы будем говорить?

Ответом было жалкое мычание.

Колл поднял глаза к потолку, а именно к тому его участку, от которого несколько лет назад отвалилась плитка, а полоски скотча, которыми она крепилась, давно уже пересохли.

— Вы что, не проходили курса «Связи с общественностью»? Или две тысячи фунтов налогоплательщиков были выброшены на ветер?

Гомер не мог, положа руку на сердце, сказать, что в его памяти осталось что-либо из этого пятидневного курса. Более того, по правде говоря, он ничего из него не вынес. Он не хотел на него идти, не получал от него удовольствия и считал, что большая часть лекций, семинаров и ролевых игр была исключительно скучной.

— Мы придадим позитивный глянец тому, что нами уже достигнуто, сэр, — осторожно промолвил он.

— Вот именно, — с подозрением глядя на Гомера, кивнул Колл. — Мы не можем заявить о том, что нашли негодяя, но, по крайней мере, мы можем рассказать о достигнутых нами успехах.

Все это прекрасно звучало, однако Гомер не мог припомнить никаких успехов…

— Да, сэр.

Колл перевел взгляд на Райта.

— А вы? — рявкнул он. — Что вы собираетесь говорить?

Райт походил на человека, представшего перед Торквемадой после того, как Испания вылетела из чемпионата мира.

— Мы выяснили, чем занимался Патрик Уилмс в последние часы перед смертью, сэр.

— И?

Райт бросил взгляд на машинописную страничку.

— Он вышел из своего дома без четверти шесть, зашел в паб «Кровавое сердце», где обычно выпивал, и, проведя там сорок пять минут и опрокинув две пинты пива, отправился в магазин «Друг рыбака», где продают рыбу с чипсами. Там он купил треску с картошкой, приправленную маринованным яйцом.

— Мне наплевать на то, чем она была приправлена, сержант, — со зловещим видом перебил его Колл.

— Да, сэр. Оттуда самый короткий путь до его дома лежал через кладбище. Хозяин магазина утверждает, что он ушел где-то без десяти семь. Кроме того, у нас есть свидетель, видевший, как он входил на кладбище через северные ворота в половине восьмого.

— А когда было обнаружено его тело?

— Где-то пять минут одиннадцатого, сэр.

Колл вновь развернулся к Гомеру:

— Есть что-нибудь новое о местонахождении Пендреда?

— Масса сведений, сэр, другой вопрос, насколько они достоверны. Если отмести очевидных невропатов, то остается около пятидесяти семи сообщений. Думаю, половина из них может оказаться перспективной; осталось только выяснить которая.

Однако Колл не желал вникать в какие бы то ни было сомнения.

— Эти сведения как-то связаны друг с другом?

— Да, все они указывают на то, что Пендреда видели неподалеку от его дома, — ответил Гомер, знавший, что все зависит от подачи материала. Ничего удивительного в его сообщении не было, ибо он сам решил, что все сообщения о том, что Пендреда видели за пределами десятикилометровой зоны от его дома, следует отметать как недостоверные. — У нас есть два сообщения от людей, видевших Пендреда у магазина «Друг рыбака», — продолжил он, — один из свидетелей видел его там в двадцать минут седьмого, а другой — в семь.

Наконец на лице Колла появилось довольное выражение.

— Хорошо, хорошо. Тогда мы можем предположить, что, зная привычки Уилмса, он следил за этим магазином. Он убил его и отправился на Макардл-стрит. Когда, на взгляд Блументаля, он умер?

— Между четвертью восьмого и восьмю часами, — поспешно откликнулся Гомер.

— Хорошо.

— Я только не понимаю, что он хотел от доктора Айзенменгера, — осторожно вставил Райт.

Однако Колл решил проигнорировать эту подробность.

— Может, он ему просто не понравился.

— Но когда он мог успеть? И что такого Айзенменгер ему сделал? — Райт сразу понял, что напрасно разбудил чудовище.

— Да какая разница, сержант! Пендред — сумасшедший. И он не нуждается в основаниях для своих поступков. — Колл снова повернулся к Гомеру, который явно получал удовольствие о того, что дерьмом обливают кого-то другого. — И почему только младшие офицеры не умеют сосредоточиваться на том, что по-настоящему важно?!

— Я постараюсь обучить их этому, сэр, — подобострастно ответил Гомер, не упустив при этом из виду раздражения, появившегося на лице Райта.

— А что считает психолог? У него есть какие-нибудь дополнительные комментарии?

— Он считает, что Пендред рано или поздно вернется в обитель своего детства.

— То есть к себе домой? Ну, уж туда он точно не вернется. Он же понимает, что мы круглосуточно наблюдаем за его домом.

Гомер пожал плечами:

— Он может совершать абсолютно непредсказуемые поступки.

Колл задумался.

— А что говорит Блументаль? — помолчав, осведомился он.

Отчет Блументаля лежал у Райта на коленях.

— Он на девяносто пять процентов уверен, что эти убийства совершены тем же человеком, что и предшествующие пять.

— Всего лишь на девяносто пять?

— Он обратился к Джону Айзенменгеру, который был патологоанатомом на первых пяти убийствах, чтобы тот сверил их со своими данными, и сейчас мы ждем, когда он выскажет свое мнение, — пояснил Гомер.

— Хорошо бы, чтобы он признал их идентичность, потому что, если он обнаружит разницу, нам не поздоровится. — В голосе Колла прозвучала угроза, которой невозможно было не заметить. — Вы уверены, что Пендред не прячется в больнице? Она занимает огромную территорию, и в ней есть масса укромных мест.

— Мы обыскали ее самым тщательным образом, проинструктировали местную службу безопасности и повсюду развесили объявления.

— Еще раз обыщите, — просто ответил Колл. Он расположился за столом Гомера, вынудив того устроиться в кресле для посетителей, а Райта изгнав на подоконник, где всегда дуло как из преисподней. — Ну ладно, — резко поднялся он. — Кажется, все в порядке.

Гомер, который не был любителем головоломок, не сразу понял, что имеется в виду.

— Сэр?

Колл явно закончил свои дела и собирался уходить.

— Значит, вы знаете, что говорить на пресс-конференции. Последние действия Уилмса перед смертью, о том, что Пендред находится в пределах досягаемости и вскоре будет найден, о том, что мы уверены в его виновности как в предыдущих убийствах, так и в нынешних. Можете выразить сожаления по поводу смерти Кокса и направить наши соболезнования его вдове. Также можете добавить, что мы ведем расследование ошибок, допущенных четыре года тому назад.

Колл двинулся к двери, Райт поспешно записывал выданные им указания, а Гомер пытался вычленить из всего сказанного что-нибудь ценное. У него было дурное предчувствие, что ему вручили щит из папье-маше, которым он должен был защищаться на пресс-конференции, к тому же он ощущал приближение дождя.

И в этот момент в кабинет вбежал Фишер.

— Пропал доктор Милрой. Пендред должен был знать его.

Колл бросил на Гомера такой взгляд, на который не была бы способна даже Медуза Горгона.

Часть 3

Фишер не обладал богатым воображением, и пока это не мешало его карьере офицера полиции. Он делал то, что ему говорили, молчал, когда надо, и бежал и кричал, когда приказывали. Ему нравилось общаться с окружающими (что предполагало обильные возлияния, зачастую в самых сомнительных заведениях) и ощущать дух товарищества.

Единственное, что омрачало ситуацию, это его сексуальная жизнь. Джесс была очень красивой девушкой, с большими карими глазами и такими длинными сосками, каких он не видел никогда в жизни. И их занятия любовью всегда доставляли ему удовольствие, вне зависимости от того, держал он их во рту или сжимал пальцами; однажды он даже взялся их измерить и обнаружил, что они составляют в длину более двух сантиметров.

Однако Джесс не устраивала перспектива стать женой полицейского. Она не находила общего языка с его коллегами и не вписывалась в их компанию. В тех редких случаях, когда она отправлялась с ним на вечеринку или в боулинг, она вела себя тихо и скромно. И после таких вечеров они часто ссорились.

Отношения их начали расстраиваться, безжалостно утрачивая всю свою прелесть.

И в результате он остался один.

Так продолжалось до последнего времени. Пока сексуальная связь не возникла там, где он и не ожидал.

— А ты никогда не хотел попробовать по-другому?

Вопрос был задан едва ли не скучающим тоном, и Фишер почувствовал, как его первоначальное удивление сменяется негодованием.

— Что ты имеешь в виду?

Беверли Уортон лежала, опершись на локоть и положив руку с длинными тонкими пальцами ему на живот.

— Не догадываешься?

Сексуальное возбуждение соперничало в нем с уязвленной гордостью.

— Разве я что-то плохо делаю?

Она улыбнулась, и он снова ощутил, что не может перед ней устоять. Каждое движение словно подчеркивало ее ошеломительную красоту, которой он любовался с разных сторон и при разном освещении.

— Да нет. То, что ты делаешь, ты делаешь очень хорошо.

Ее пальцы с идеальным маникюром зашевелились. Он начал слегка поеживаться, отчасти из-за того, что ему было щекотно, отчасти предвкушая новое удовольствие.

— Пока еще на меня никто не жаловался.

Она ничего не ответила. Когда ей удалось довести до его сведения, что она готова с ним переспать, он начал вести себя как неандерталец, впрочем, скорее всего, это сравнение было несправедливо по отношению к столь древней и благородной расе. Для таких людей, как Фишер, прелюдия заключалась в одном поцелуе и легкой отрыжке, после чего он овладевал женщиной, сжимая ее грудь так, что та потом долго болела, а затем принимался двигаться со скоростью поршня, достигая оргазма (по крайней мере в данном случае) гораздо раньше, чем это успевала сделать партнерша.

Когда ее рука добралась до его пениса, тот уже успел набухнуть и достичь вполне приемлемых размеров, и от этого манера поведения его хозяина показалась ей еще более отталкивающей. Она нежно, но крепко обхватила его член, и у Фишера вырвался неожиданный выдох.

— Садись, — распорядилась она, и он с легким удивлением повиновался. — Откинься к стене.

Она перекинула ногу через него и встала на колени, так что ее грудь оказалась от него на таком близком расстоянии, что ему трудно было сконцентрировать на ней взгляд; возможно, именно поэтому он предпочел воспользоваться услугами органов осязания.

— Да, вот так, — выдохнула она.

От прикосновений он перешел к помощи языка, и когда она медленно и осторожно вобрала его в себя, он чуть не задохнулся от удовольствия, на мгновение позабыв о верхней части ее тела.

— Вот так, — снова прошептала она и, обхватив его голову, начала медленно и ритмично сжимать и расслаблять мышцы таза.

Общественность узнала о третьем убийстве из газет и сообщений по радио; имя жертвы не называлось. Айзенменгер узнал об этом, едва проснувшись после долгой бессонной ночи, проведенной за отчетами Блументаля, и не сразу осознал всю важность этой информации.

Он ничуть не собирался сидеть до трех часов ночи, но эти отчеты затянули его в свой мир, заворожив не только воспоминаниями о прошлом, но и своей загадочностью. Он еще не понимал, в чем заключается загадка, но уже ощущал, что внешняя видимость является не чем иным, как искажением реальности.

Более того, он вообще не собирался этой ночью быть дома, намереваясь провести ее с Еленой, так как на следующий день той предстояло лечь в больницу. Однако она потребовала, чтобы ее оставили в покое, причем таким тоном, который не допускал возражений. И он, хотя и с горечью, вынужден был смириться.

Поэтому он бесцельно слонялся по дому, пока не вспомнил об отчетах.

Начал он с внимательного прочтения отчетов Блументаля о вскрытии Дженни Мюир и Патрика Уилмса, одновременно отмечая сходства и различия в способах их убийства; затем он с такой же тщательностью изучил фотографии, сделанные на месте преступления. На это ушло около полутора часов, к концу которых он был переполнен информацией и еще больше запутался. После чего он встал и налил себе большой стакан пива, только в этот момент заметив, что за окном идет сильный дождь.

Какой вывод можно было сделать из этих отчетов?

Полученное им медицинское образование если и не научило его многим полезным вещам, то, по крайней мере, познакомило с методами анализа, которые прежде всего предполагали умение правильно задавать вопросы, после чего оставалось лишь придерживаться избранного метода.

Так каковы же были эти вопросы?

Пока ему на ум приходило лишь два. Почему внутренние органы Уилмса были спрятаны в могиле Мелькиора Пендреда? И почему убийцу так беспокоил внешний вид трупов? Он понимал, что Блументаля и Беверли интересует совсем другое, но он никогда не умел подстраиваться под окружающих.

Ему было очевидно, что вскрытия осуществлялись человеком неопытным; Мартин Пендред уже четыре года как не работал в морге и поэтому, вполне естественно, мог забыть даже элементарные навыки.

Прежде чем прийти к этому выводу, он глубоко задумался, а затем вновь вернулся к отчетам Блументаля. Вне всякого сомнения, это были хорошие отчеты, логичные и изобиловавшие подробностями; в сочетании с фотографиями они давали исчерпывающее представление о происшедших убийствах.

И о чем это говорило?

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы прийти к удручающему выводу о том, что говорит ему это не больше, чем всем остальным. Суть заключалась в том, что по какой-то неведомой ему причине он считал, что это не соответствует действительности.

И он решил вернуться на четыре года назад, к убийствам, с которых началась вся эта чудовищная история, и к своим отчетам о вскрытиях, сделанных в то время. Он был поражен тем, насколько близкими и знакомыми показались ему эти записи. Ничто не вызывало в нем удивления, хотя он и не помнил, в каких конкретно терминах были выражены его выводы; однако эти формулировки переносили его в тот мир, который на самом деле он никогда не покидал. Его одновременно влекло к нему и отталкивало. Он так старался сбежать из него, так был уверен, что сможет обрести счастье лишь за пределами худших проявлений человечества, и вот теперь он чувствовал, что его греет это возвращение к прошлому, которое, как предполагалось, он должен был ненавидеть.

Шерил Симмерс, достигшая своего потолка на должности помощника продавца в маленькой частной аптеке, была убита вскоре после того, как дала по физиономии Мелькиору Пендреду за то, что он схватил ее за грудь.

Клемент Левер, предприниматель, у которого была длительная вражда с Мартином.

Энтони Гринфилд, художник и заядлый выпивоха, оскорбивший в пабе Мелькиора Пендреда.

Бенджамин Уайт, обвинивший Мелькиора Пендреда в том, что тот снял обручальное кольцо с трупа его матери, и Линнет Морсон, администратор больницы, ошибочно возбудившая из-за этого судебное дело против Мелькиора.

Вслед за именами перед Айзенменгером возникли лица, он вспомнил всеобщее потрясение тем, что было сделано убийцей, а также собственные выводы, к которым он пришел после многочасового изучения тел пострадавших. Именно эти впечатления он и пытался сейчас воскресить в своей памяти.

Больше всего его тогда потрясла чудовищная извращенность этих убийств. Перерезанное горло — это ужасно, но вполне объяснимо, однако то, что убийца не жалел сил и времени на вскрытие своих жертв, выдавало в нем безумца, которого не останавливала даже опасность быть пойманным за этим занятием. Следовательно, он стремился не столько убивать, сколько заняться чем-то другим, более важным для него. Но что именно это было?

Видимо, он удовлетворял какую-то потребность. Все люди — рабы своих потребностей, и убийцы в этом отношении, как знал Айзенменгер, не составляют исключения. В то время он пришел к выводу, что, вскрывая тела, убийца стремился каким-то образом понять своих жертв. Это напоминало Айзенменгеру ребенка, развинчивающего механическую игрушку для того, чтобы разгадать ее тайну, но оказывающегося в результате наедине с неразрешимой загадкой и многочисленными разрозненными деталями, однако теперь ему казалось, что этот взгляд был чересчур наивным. Почему, собственно, убийца ограничивался тогда удалением «нутра»? Почему он не разбирал все органы на составные части?

Судмедэксперт полагал, что преступнику присущ комплекс самоубийцы, вывернутый наизнанку, что он или она стремится раскрыть страшную тайну, которая слишком долго лежала под спудом, однако на это никто не обратил внимания, и дело свелось к классической простоте. Способ, мотив, возможности и не более того. Способ предполагал наличие человека, знающего, как просто изъять из тела внутренние органы, как компактно и экономно организовано внутреннее устройство творения Господня. Мотивом являлись многочисленные обиды, нанесенные Пендредам, — обиды довольно незначительные, если смотреть на них сквозь призму нормы, однако с позиции человека душевнобольного требовавшие самого жестокого наказания. Вопрос возможностей до самого конца оставался туманным.

Кокс и Уортон на какое-то время отвлеклись на Чарли Меррика, представлявшего собой законченный образчик отбросов общества. Бывший ассистент при морге, а впоследствии предприниматель, он был исключительно порочным человеком, обладал дурным характером и полным отсутствием совести, являя собой воплощение пограничного психопатического состояния. Он также испытывал неприязнь к Шерил Симмерс и Клементу Леверу — совпадение, на которое нельзя было закрыть глаза. И лишь убедительность алиби не позволила сразу его арестовать; а спасло его третье убийство — третье убийство, для совершения которого у него не было видимого мотива.

Оно-то и привлекло внимание к Пендредам.

— Думаю, мне не следует здесь находиться.

Фишер, совершивший грязное дело, задумался о последствиях лишь утром. Он бродил по ее квартире в нижнем белье, трогая те немногие украшения, которые она удосужилась приобрести. Беверли варила кофе, повернувшись к нему спиной, радуясь тому, что у нее есть такая возможность, ибо ни он, ни она сама не могли порадовать взгляд. Неужто она действительно пользовалась сексом в корыстных целях? Она ощутила презрение к самой себе. Казалось, она была обречена на то, чтобы снова и снова повторять прежние ошибки.

— Почему? — устало поинтересовалась она.

— Ну… — робко ответил он.

Она разлила кофе по чашкам и, задержав дыхание, повернулась, подавив в себе желание закрыть глаза, чтобы его не видеть. «Господи, почему он до сих пор не оделся?»

— Ты имеешь в виду дело Пендреда? Что Гомер изо всех сил пытается доказать, что я ошибалась?

Он молча кивнул.

«Однако полчаса назад ты еще об этом не думал. Это тебя не остановило, когда я устроила тебе такую секс-сессию, какой у тебя никогда в жизни не было».

— Меня еще не отстранили от работы. Я продолжаю оставаться офицером полиции, и, насколько я помню, в уставе ничего не сказано о том, что я не имею права общаться с коллегами.

— Да, я знаю, но…

— Что?

Его колебания стали свидетельством полного отсутствия интеллекта.

— Просто это не очень хорошо выглядит. Если кто-нибудь узнает…

Она опустилась на кожаный диван.

— А почему тебе это раньше не пришло в голову? Например, в пабе?

Она встретила Фишера в «Ягненке и козленке», где вполне умышленно его поджидала, что явилось для него полной неожиданностью. Ей потребовалось довольно много времени, чтобы выбрать из группы расследования такого человека, который был бы достаточно глуп и легковерен и при этом не вызывал бы у нее отвращения. Практически все удовлетворяли первым двум качествам, зато третье составляло существенную проблему. Впрочем, количество кандидатов все время увеличивалось. Из-за безуспешности попыток поймать Пендреда группа разрасталась все больше, но Фишер был наилучшей кандидатурой из всех, во-первых, потому, что участвовал в расследовании с самого начала, а во-вторых, потому, что был осведомлен чуть больше, чем остальные. Таким образом, все остальные думали под его диктовку, хотя его звание и не предполагало, что он в курсе самых сокровенных намерений. А проявлять особую разборчивость у нее не было возможности.

Он устроился напротив нее в одних трусах, и ей пришлось усомниться в степени своей разумности. Не то чтобы от него плохо пахло или ему были свойственны какие-то физические недостатки, но он существенно отличался от тех мужчин, которых она обычно выбирала себе в партнеры, будучи существом высокомерным, не изобретательным и неотесанным.

Оставалось лишь надеяться, что цель оправдает средства.

Поскольку он не ответил, она продолжила:

— По-моему, в том, что ты находишься со мной, нет ничего противозаконного, не говоря уж о том, что об этом никто не узнает. Я, например, никому не собираюсь рассказывать, а ты?

Он покачал головой, и она склонилась ближе:

— Мы же просто позабавились, Терри.

— Да, — рассмеялся он.

— Пей кофе. — И она сама отхлебнула из чашки. — Ну и как там у вас идут дела? — поинтересовалась она, видя, что он повиновался, как послушный маленький мальчик. — Я имею в виду расследование. Можешь не рассказывать, если не хочешь, — добавила она, и мимолетное выражение подозрительности тут же исчезло с его лица. — Я не хочу тебя компрометировать.

— Да ничего хорошего, — пожал он плечами, — думаю, ты и сама это знаешь. По-моему, об этом все знают.

— Да. Я что-то слышала.

Он рассмеялся:

— Бедняга Гомер совсем умом тронулся. Колл не спускает с него глаз. Он уверен, что это сделал Пендред, но не может его найти.

— Никаких следов?

— Не-а. Гомер сделал уже все возможное — проверил связи, контакты, возможные места нахождения — ничего. Не то чтобы у Пендреда было много таких мест, где он бывает, — родственников у него не осталось, друзей нет, да и ходил он мало куда.

— А в больнице?

— Туда мы заглянули с самого начала.

— Он уже составил описание Пендреда?

Фишер пренебрежительно хрюкнул, и этот переход от полной доверчивости к профессиональному высокомерию свидетельствовал о его абсолютной наивности.

— Естественно.

Она улыбнулась:

— Ну, ты знаешь все, кроме того, что тебе не положено знать.

— Да, — кивнул Фишер.

— А чем он занимается сейчас?

— Они разослали его фотографии и купили время на телевидении. Кроме того, продолжается обход близлежащих домов, и никто еще не отменял слежку за его домом.

— Полагаю, все надеются, что он больше никому не перережет горло.

Фишер ухмыльнулся — довольно отвратительное зрелище.

— Еще бы.

Дождь на некоторое время утих, а потом обрушился с новой силой, став постоянным шумовым фоном работы Айзенменгера с отчетами. После трех часов непрерывного изучения у него набралось несколько страниц, исписанных с обеих сторон, — в основном это были вопросы с небольшим вкраплением фактов и умозаключений. Теперь же он был поглощен составлением таблицы, в левой стороне которой располагались имена жертв, а в правой — характерные особенности их убийства. Прочитанные вне контекста названия граф заставили бы стороннего наблюдателя заподозрить, что Айзенменгер не менее безумен, чем сам убийца: «Форма разреза», «Аккуратность разреза», «Аккуратность швов», «Тип швов», «Форма разреза черепа», «Петли», «Пострадавшие органы», «Длина сонных артерий», «Интактность мочевого пузыря», «Место нахождения внутренних органов», «Место нахождения мозга», «Узлы». Он заполнил все графы и после этого долго изучал получившуюся таблицу. Настолько долго, что успел за это время выпить бо́льшую часть бутылки «Риоха Гран Резервы».

Наконец он вздохнул, допил остатки вина и пошел спать. Он знал, что будет вынужден огорчить или Блументаля, или Беверли, и теперь начинал догадываться, кого именно.

Елена смотрела на дождь, и мрачное выражение ее лица в полной мере отражало ее внутреннее состояние. За ее спиной на диване стояла сумка, собранная для госпитализации. В ее идеально убранной квартире звучали грустные песни Сэнди Денни, а включенный телевизор работал без звука.

Я одержу победу. Я не дам себя победить.

Эта фраза с незначительными вариациями снова и снова повторялась в ее голове, все больше увеличивая ее решимость. Она не сдастся и не позволит себя растоптать.

Сэнди Денни допела последнюю песню, и в квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном, в котором отражались бесчисленные звезды неоновых огней. Это была панорама цивилизации двадцать первого века, неведомая векам предшествующим, и тем не менее она несла в себе ту же ночь и ту же тьму. Никакое электрическое освещение не могло ее рассеять, как никакая медицинская премудрость не могла избавить от болезни. Отдельные победы не свидетельствовали о том, что война выиграна, — более того, они лишь подчеркивали слабость человеческого оружия.

Нет!

Что-то было не так. Она не заслуживала такой судьбы. И пусть обступает ее со всех сторон, она все равно ее преодолеет. На следующий день ей предстояла операция, и она ощущала себя полководцем накануне сражения. Не то чтобы она думала о чем-то героическом, об Азенкуре или псах войны, это была ее личная, никому не ведомая схватка, победа в которой должна была принести ей успех.

Джон предлагал провести эту ночь вместе с ней, и это было очень соблазнительное предложение, но она отказалась. Он спокойно принял ее отказ, и теперь она гадала, понял ли он, что ей надо побыть одной, дабы сосредоточиться и собраться с силами. Ее радовал уже сам факт того, что он предложил, — это означало, что хотя бы мысленно он будет рядом.

Она закрыла глаза.

Я все преодолею.

У нее оставалась масса незавершенных дел: до сих пор не пойманный убийца, неотмщенные родители, необходимость доказать невиновность ее сводного брата Джереми. И снова ее рука неосознанно потянулась к груди — той самой. Однако, поймав себя на этом движении, она ощутила прилив злости и тут же отдернула руку.

Укрепившись в своей решимости, она отвернулась от окна, оставив тьму за спиной.

Мартин Пендред наблюдал за ее окном снизу, и в глубине его глаз полыхало не видимое никому пламя любви. Или по крайней мере того, что он считал любовью.

Когда Беверли ранним утром приехала к доктору Малькольму Пинкусу, жившему в небольшом доме в одном из спальных районов в двадцати километрах от центра города, она была поражена происшедшей с ним переменой. Она помнила его высоким живым человеком с темными глазами и такими светлыми волосами, что они производили впечатление чего-то нездешнего. Теперь он сильно похудел, у него был изможденный вид, глаза глубоко запали, а спина сделалась настолько сгорбленной, что он казался почти одного роста с Беверли.

Еще четыре года назад он привлекал ее своей кипучей энергией, обаянием и самоуверенностью, и между ними наверняка возникли бы более близкие отношения, не будь он на десять лет младше ее. Как тогда сложилась бы ее жизнь, думала она. Не ощущала бы она себя теперь более уверенно? Однако подобные романтические мысли вызвали у нее лишь мрачную улыбку — увы, все это было не для нее, по крайней мере не в этой жизни.

— Сержант Уортон! Какая приятная неожиданность!

Он назвал ее «сержантом», так как они расстались, когда она еще была в этом звании, и он не знал о том, что она впала в немилость. Он широко улыбнулся и протянул ей руку, но кисть была настолько деформирована артритом, что Беверли побоялась ее пожать и тем самым причинить ему боль. Она просто прикоснулась к его руке, ощутив ее тепло и сухость.

— Заходите! — пригласил он, делая шаг в сторону. — Заходите. Я как чувствовал, что ко мне кто-нибудь да заглянет.

Малькольм Пинкус едва не лучился от радости. Это был лучший психиатр из всех, кого ей доводилось встречать.

Увлекая ее за собой, он двинулся в сумрак изящного викторианского особняка, безупречная чистота которого ставила под сомнение его статус вдовца. Движения его были замедленны и явно причиняли ему боль, и, пока он вел ее в гостиную, она слышала, с каким трудом он дышит. В гостиной был высокий потолок, а в камине лежали дрова; она опустилась на стул с высокой спинкой, стоявший слева от камина, а он на такой же, находившийся справа. Только теперь она смогла рассмотреть все, что сделал с ним артрит.

Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся чуть ли не с виноватым видом.

— Как видите, меня покинула благодать доброго здоровья.

— Давно?

— Вскоре после дела Пендреда. Все началось резко и неожиданно — сначала лодыжки, потом колени, затем руки и все остальное. Не прошло и нескольких недель, как меня начали мучить такие боли, о существовании которых я и не подозревал, — я не мог ходить, не мог даже писать.

— И что это?

— Обычный артрит. — Он снова улыбнулся, но улыбка эта была безрадостной. — Да и какая разница, как это называется? Чем меня только не лечили — стероиды, иммунодепрессанты, метотриксат — все без толку. А сейчас, похоже, этому артриту надоело со мной возиться. Он меня оставил или, по крайней мере, перестал продвигаться дальше, и вот, не прошло и трех лет, как я здесь. На пенсии. Еле волочу ноги.

Беверли не знала, что на это ответить. Он говорил тихим голосом, словно чему-то удивляясь, не проявляя ни жалости к себе, ни раздражения.

— Но вы ведь пришли не для того, чтобы обсуждать мои болячки, — заметив ее неловкость, добавил он. — Вы здесь потому, что убийства начались снова.

— Наверное, это ужасно, что я являюсь сюда таким образом… — откликнулась она.

Он улыбнулся и протянул руку с вывернутыми пальцами и распухшими суставами.

— Да бросьте, сержант. Я очень рад вашему приходу. Задавайте свои вопросы — так я не буду чувствовать себя совсем уж никому не нужным.

— Оставим формальности, зовите меня Беверли.

Его улыбка стала шире.

— А я — Малькольм. Не то чтобы мне очень нравилось это имя, но я решил не менять его. Я мог бы предложить вам чаю или кофе, но сразу предупреждаю — их приготовление займет у меня столько времени, что это потеряет всякий смысл.

— Спасибо, ничего не надо, — покачала головой она.

— Вот и хорошо. — Однако он был явно разочарован, и в его голосе прозвучал оттенок горечи.

— Вы, конечно же, знаете, что произошло? — поспешно осведомилась она.

— Новые убийства в стиле Потрошителя.

— Да, так считается.

Он кивнул:

— И вы приехали ко мне, чтобы выяснить… что?

— Вы проводили для нас обследование Мелькиора и Мартина, и вы знаете их лучше, чем кто-либо другой.

— Знать аутиста невозможно, Беверли. Их невозможно понять, точно так же как и они не могут понять нас. Между нами и ими существует непреодолимый барьер.

— И тем не менее вы понимаете их лучше, чем кто-либо из нас.

Он пожал плечами, которые, правда, приподнялись у него не вполне симметрично.

— Вы знаете, что Мартин исчез?

— Кто же этого не знает? Думаю, старший инспектор Гомер поступил абсолютно правильно, и теперь телевидение то и дело сообщает о том, что в связи с недавно происшедшими убийствами разыскивается Мартин Пендред.

— А к вам не обращались за помощью?

Улыбка его застыла, и он чуть нахмурился.

— Значит, вы здесь неофициально?

— Какая разница? — Он умолк, и она добавила: — Я не занимаюсь этим делом, но это не значит, что оно меня не интересует. Видите ли, мне ясно дали понять: если окажется, что Мелькиор Пендред не был виновен, то моя карьера закончена.

— Из-за одной-единственной ошибки?

— Это хороший повод, — передернула плечами Беверли.

— И теперь вы хотите… что? Найти Мартина Пендреда раньше Гомера?

— Послушайте, Малькольм. Вы знаете не хуже меня, что произойдет, если они найдут Мартина. Его повесят, поскольку он не будет сопротивляться и не сможет себя защитить. Его осудят только потому, что Гомер хочет доказать свою правоту и мою ошибку.

Пинкус задумался.

— А чем движимы вы?

— Мы не ошибались, Малькольм. Те убийства были совершены Мелькиором. И если вы помните, вы тогда считали то же самое.

— Вообще-то меня тогда всего лишь спросили, способен ли Мелькиор убить человека, и я ответил, что способен, — поспешно заметил он. — Но это еще не означает, что на это не способен Мартин.

Она открыла было рот, но у нее перехватило дыхание, и ей потребовалось несколько секунд, прежде чем она улыбнулась и произнесла:

— И думаю, вы были правы. — Она приподняла брови. В каком-то смысле он продолжал оставаться невероятно привлекательным.

— Так вы хотите защитить его от Гомера? Ничего не скажешь, похвальная задача. И чем я могу вам помочь?

— Подскажите мне, где он может скрываться. — Она понимала, что это прозвучало как в детской игре — в таких своеобразных прятках для взрослых, — где Пинкус играл роль воспитателя.

Он еле заметно приподнял плечи, но и это движение, судя по всему, причинило ему боль.

— Если бы я знал, Беверли.

— Но наверняка у вас есть какие-то предположения.

Он поджал губы и умолк, мысленно вернувшись в прошлое. Беверли продолжала смотреть на него, не спуская глаз.

— У меня есть одно предположение, но не знаю, насколько оно верное, — наконец произнес он. — Или, скорее, я могу сказать, где его точно нет.

Беверли нужна была любая информация.

— Аутизм накладывает на людей жесткие ограничения как в сфере восприятия, так и в области эмоциональных переживаний и поступков. Они словно находятся за забором, через который им не перелезть и за которым они ничего не видят. — Беверли промолчала, и он добавил: — Далеко убежать он не мог.

— Знакомые места? — осведомилась она, не в силах скрыть свое разочарование. — Дом, больница? Там все уже проверили и продолжают следить за этими местами каждый день.

Он поднял руку:

— Естественно, как естественно и то, что его там не нашли. Однако вполне возможно, что Мартин Пендред считает безопасным местом совсем не то, которое сочтем таковым вы, я или представители полиции.

— То есть?

— Мартин, как и его брат, страдает очевидными психическими нарушениями — «серьезными проблемами в области обучения», «нуждается в специальном уходе» или как там это сейчас называется. Это не означает, что он глуп. Он просто необучаем, по крайней мере с помощью традиционных методов. Однако я абсолютно убежден в том, что он обладает образной памятью.

— Образной памятью?

Малькольм улыбнулся:

— Фотографической памятью. Мартин и Мелькиор никогда ничего не забывали. Возможно, это усугубляло их невменяемость — представляете, в каком аду живет человек, не способный избавиться от неприятных воспоминаний?

Это заставило ее задуматься.

— То есть вы считаете, что он мог пойти туда, где был лишь однажды?

— Не исключено. — Он сжал свои деформированные руки. — Кроме того, следует учесть еще одно обстоятельство.

— Какое?

— Он был вынужден бежать. Как я уже сказал, он мог укрыться в любом из известных ему мест, но дело в том, что его представления о безопасности могут отличаться от наших. И он почти наверняка сочтет безопасным местом, где можно спрятаться, совсем не то, которое сочли бы таковым вы.

Она пришла к Пинкусу за помощью, и ему безусловно удалось расширить диапазон ее поисков, но он расширил его настолько, что теперь все дело начало казаться ей безнадежным.

— Например? — спросила она в поисках хоть какой-нибудь подсказки.

Он сложил пальцы «домиком» и уткнулся в них губами.

— Ну, предположим, в детстве его возили на автобусную экскурсию в центр города, может, в какой-нибудь музей. Предположим, для начала им надо было добраться до автобусной станции, располагавшейся в двух кварталах от того места, где они жили, и когда они с братом там оказались, они были потрясены видом многочисленных ярко-красных автобусов и кипевшей вокруг них деятельностью. Вполне возможно, что сейчас он вернулся именно на эту автобусную станцию, хотя та и находится всего в двух кварталах от того места, где, как я понимаю, полиция проводит свою операцию. Он может воспринимать ее как безопасное место, потому что эта станция ассоциируется у него с ощущением счастья, хотя он был там всего один раз и место это находится в опасной близости от его дома, где он прожил всю свою жизнь.

Теперь она поняла, что он имеет в виду, но одновременно ей стало ясно и то, насколько сложна стоявшая перед ней задача. Конечно, одной ей было с этим не справиться. Может, Фишер согласится ей помочь?..

— Пожалуй, я все-таки выпью чаю, если вы не возражаете, Малькольм, — улыбнулась она.

Было совершенно очевидно, что он не возражал.

Елена плохо спала и утром чувствовала себя совершенно разбитой. Впрочем, есть и пить ей все равно было запрещено. Джон позвонил перед самым ее уходом, и разговор у них получился напряженным. Да, с ней было все в порядке. Нет, она не передумала и сама доберется до больницы. Да, она сразу позвонит, если ей что-нибудь понадобится.

Она заказала такси на восемь утра, и машина приехала вовремя. Водитель помог ей сесть в машину и завел пустой разговор, хотя она и не отвечала. Транспорта, как ни странно, на улицах было немного, и уже через двадцать минут они добрались до Гиппокампус-стрит. Она заплатила шоферу и двинулась к хирургическому отделению больницы, даже не догадываясь, что издали за ней наблюдает Мартин Пендред.

Рабочий день на отделении начался как обычно, и ничто не говорило о происшедшей трагедии. Уставший, но довольный Айзенменгер, волновавшийся лишь из-за Елены, приехав в больницу, тут же занялся горой снимков, которые одновременно и страшили его, и успокаивали в силу своей привычности.

Однако все эти будничные заботы были резко прерваны в десять минут одиннадцатого, когда Айзенменгера без каких-либо объяснений пригласили в кабинет Адама Пиринджера. Когда он вошел, там уже сидели все консультанты за исключением Уилсона Милроя; впрочем, Пиринджер тут же объяснил причину его отсутствия:

— Боюсь, у меня для вас плохие новости. Уилсон Милрой мертв. Судя по всему, убит Мартином Пендредом.

Это сообщение вызвало у присутствующих разную реакцию, однако все были потрясены. Амр Шахин чуть было ни лишился чувств.

— Боже мой! — пролепетал он и закрыл глаза.

У Тревора Людвига перехватило дыхание, и он бросил взгляд на Алисон фон Герке, которая закрыла посеревшее лицо рукой. Углы губ Айзенменгера опустились, и он склонил голову, продолжая при этом наблюдать за происходящим. По его наблюдениям, Пиринджер держался лучше всех, но он и узнал об этом раньше остальных, решил Айзенменгер.

— Скоро приедет полиция, они намерены поговорить с каждым из нас. А пока я сообщу об этом остальным. Естественно, это не отменяет обычной работы.

— Где это случилось? — с ужасом спросила фон Герке.

— У него дома. Обнаружен сегодня утром.

— Горло… перерезано?

У Пиринджера не было времени на щепетильность.

— Вероятно, раз полиция подозревает Пендреда.

— А с какой целью они хотят побеседовать с нами? — осведомился Людвиг. — Если это сделал Пендред, при чем тут мы?

Пиринджер не мог ответить на этот вопрос. Поэтому ответил Айзенменгер:

— Их будет интересовать, чем он занимался вчера. С кем виделся перед уходом, когда ушел, ну и всякое такое. — Айзенменгер помолчал и не смог удержаться, чтобы не добавить: — Как бы там ни было, они постараются быть непредвзятыми, по крайней мере до тех пор, пока не будет произведено вскрытие.

— Надеюсь, ни у кого не возникнет подозрений, что это я перерезал ему горло, — пробормотал Людвиг.

— Уверен, никто об этом даже не думал, — устало произнес Пиринджер. — Как уже сказал Джон, полицию будут интересовать исключительно последние часы его жизни.

— Я рад тому, что он умер, — обретя наконец дар речи, тихо произнес Амр Шахин.

Айзенменгер не только услышал его, но и перехватил взгляд Пиринджера, который изумленно уставился на Шахина.

— Джон! Рад тебя видеть. — Блументаль был радостен и гостеприимен, однако Айзенменгер подозревал, что это спектакль в расчете на публику. — Боюсь, у нас с тобой прибавилось работы.

Публика была благодарной, хотя и не испытывала особого энтузиазма, возможно, потому, что видела этот спектакль уже не в первый раз. Айзенменгер заметил несколько знакомых лиц, включая представителей прокуратуры, а также констеблей Кларка, Фишера и Райта. Он огляделся в поисках Гомера и увидел, что тот говорит по телефону. По выражению его лица Айзенменгер понял, что беседует он отнюдь не с возлюбленной.

Блументаль в своем классическом одеянии патологоанатома заканчивал инструктировать фотографов относительно необходимых снимков и одновременно наговаривал на диктофон то, что было им обнаружено при внешнем осмотре. Как и в случаях с предыдущими жертвами Потрошителя, картина была удручающей. Характерные швы вдоль торса и на шее свидетельствовали об изъятии внутренних органов. Айзенменгер тут же подошел к нижней части тела, где располагался узел, после чего с невозмутимым видом перевел внимание на чудовищную рану на голове.

— Это отличается от предыдущего, — заметил он.

— Да, — кивнул Блументаль. — Судя по всему, доктор Милрой оказал сопротивление, и, прежде чем вернуться к обычной схеме, преступнику пришлось его усмирить. Труп был спрятан в сарае, чтобы никто его не заметил. — Видя, что Айзенменгер не возражает, Блументаль осторожно добавил: — Во всем остальном все как всегда.

И это соответствовало действительности. Даже швы стали более аккуратными, как отметил про себя Айзенменгер.

— А где были внутренние органы? — поинтересовался он.

— Мозг находился на системном блоке компьютера в кабинете жертвы, — ответил Райт. — А внутренние органы лежали в холодильнике с запиской «Полдник для собаки».

— А что, у Милроя была собака? — спросил Блументаль. Ему никто не ответил, и он пробормотал, повернувшись к Айзенменгеру: — Да уж, он шутник.

— Похоже на то, — задумчиво откликнулся Айзенменгер. — Я так понял, что у Пендреда были какие-то счеты с Милроем? — обратился он к Райту.

— Да, это Милрой выгнал его из морга после того, как его брату был вынесен обвинительный приговор, — раздался громкий голос откуда-то сзади. — Он хотел, чтобы Пендреда вообще уволили, и предпринимал для этого все возможное. — Гомер опустил трубку, и вид у него был такой, словно его заставили проглотить жука-навозника. — Вы — доктор Айзенменгер, не так ли? — довольно грубо осведомился он, подходя ближе, а когда Айзенменгер кивнул, продолжил: — А как вы? Пришли в себя после встречи с мистером Пендредом?

Рана на горле у Айзенменгера уже заживала и не была заклеена пластырем. Над воротничком выступал лишь край ссадины.

— Почти, — пробормотал он в ответ.

Однако Гомер не проявил особого интереса к его ответу и тут же продолжил:

— Надеюсь, вы готовы сообщить мне, что согласны с доктором Блументалем и что все восемь убийств были совершены одной и той же рукой.

Айзенменгер поймал себя на том, что испытывает неприязнь к старшему инспектору. У него сохранились смутные воспоминания о том, что во время первого расследования тот вел себя манерно и самоуверенно, однако теперь эти качества достигли таких гипертрофированных размеров, что Гомер выглядел карикатурой на самого себя.

— Я еще не пришел к определенному выводу, — ответил Айзенменгер.

Это не могло обрадовать Гомера. Он только что получил взбучку от Колла, которому в свою очередь был сделан выговор главным констеблем. Лейтмотивом была некомпетентность, граничившая с халатностью, а в подтексте маячило вероятное отстранение от служебных обязанностей в том случае, если Пендред не будет найден в ближайшее время. И Гомеру сейчас не нужны были слишком умные патологоанатомы, отказывающиеся говорить ему то, что он хотел от них услышать.

— Ну так придите уже наконец. Это вам не развлекательные интеллектуальные игры, это расследование убийства. Людям режет глотки какой-то долбанутый маньяк.

Недостаток роста Гомер компенсировал властной манерой поведения, которую он называл «управлением кадрами». Впрочем, Айзенменгера совершенно не волновало, что на него кричит какой-то полицейский, в котором он видел лишь зловредность и кровожадность.

— Совершенно справедливо замечено, — ответил он. — И поскольку вы проявляете такую редкую учтивость, я вам скажу. Я могу ошибаться, но, на мой взгляд, не все эти убийства совершил один и тот же человек. Я думаю, мы имеем дело по крайней мере с двумя разными людьми.

Даже если бы он обвинил в этих зверствах самого Гомера, вряд ли ему удалось бы вызвать более бурную реакцию. Глаза у того расширились, и он с изумленным видом уставился на Айзенменгера.

— Что? — переспросил он.

— Эти убийства совершены не тем же самым человеком, что первые пять. — Он говорил спокойным, размеренным тоном, и от этого Гомеру становилось еще хуже. Слова Айзенменгера резали его по живому, и он снова повернулся к Исааку Блументалю.

— Я знаю, что вы придерживаетесь другой точки зрения, и вполне возможно, что я ошибаюсь, но вы просили меня поделиться с вами своим мнением…

Вид Блументаля тоже неожиданно стал кислым.

— Я не понимаю, как ты можешь…

Айзенменгер пожал плечами:

— Вы просили меня высказать свое мнение. Я поделился им с вами. Вы хотите, чтобы я представил письменный отчет?

— Нет, спасибо, — поспешно ответил Гомер. — Не сомневаюсь, что доктор Блументаль не нуждается в подсказках. Не правда ли? — Он перевел взгляд на Блументаля.

Вид у того стал совсем горестным, и он помедлил, прежде чем кивнуть.

Гомер повернулся к Айзенменгеру:

— Спасибо за помощь, больше мы в ней не нуждаемся.

И Айзенменгер понял, что приобрел в лице старшего инспектора непримиримого врага.

Вопреки прекраснодушным и абсолютно нереалистичным упованиям профессора Пиринджера, что все сотрудники отделения вернутся к работе, ничего продуктивного ни одним из них за этот день сделано не было. Известия о совершенном убийстве быстро распространились по больнице. Они растекались, как липкая тошнотворная жидкость, заполнявшая все углы и закоулки, и прежде чем в анатомическом театре урологического отделения было завершено второе обрезание, а гастроэнтерологи успели изучить состав пятидневного стула, новость уже знали все. Директор больницы, узнав о происшедшем, был вынужден принять третью за день таблетку валиума. Отделение словно замерло, окутанное влажным туманом инерции, заражавшей всех вялостью, которая препятствовала какой-либо деятельности и погружала персонал в состояние страха.

Даже Пиринджеру не удавалось следовать собственным указаниям. Большую часть первой половины дня он провел за пределами своего кабинета, сначала беседуя с директором, затем с заведующим отделением клинической патологии и, наконец, с деканом медицинской школы. Не успел он освободиться, как ему сообщили, что его ожидает сержант Райт. Эта беседа заняла еще двадцать минут, после чего было созвано общее собрание сотрудников отделения, на котором Райт сообщил, что все они будут допрошены, и предостерег их от обсуждения происшедшего с посторонними лицами.

Айзенменгер все это внимательно выслушал и учел, но чем дальше шло время и он узнавал о поверхностных беседах полиции с сотрудниками, тем больше он убеждался в том, что не сможет следовать рекомендациям Райта. С ним самим беседовал Райт. Сержант, как всегда, был вежлив и внимателен, но Айзенменгер не мог избавиться от ощущения, что тот лишь следует формальной процедуре. Он спросил Айзенменгера, насколько хорошо тот знал Милроя, когда видел его в последний раз и не сложилось ли у него впечатления, что того что-то тревожит; вполне возможно, что эти вопросы добавляли нечто в копилку познаний человечества и способствовали улучшению внутреннего самочувствия Райта, но для Айзенменгера они не значили ровным счетом ничего.

— Вы в последнее время видели Мартина Пендреда?

Айзенменгер решил отказаться от саркастических замечаний.

— Нет, — просто ответил он, а когда Райт уже уходил, добавил: — Знаете, Райт, он этого не делал.

— Откуда вы знаете? — обернулся Райт.

— Оттуда же, откуда и вы, когда чувствуете, что свидетель лжет. Я изучил все отчеты о вскрытиях, и теперь я в этом не сомневаюсь.

— Доктор Блументаль считает иначе, — покачал головой Райт.

— Скажите, сержант, вы знаете, что такое folie a deux?[1]

— Не могу утверждать.

— Ну, в общем, это происходит, когда здорового человека помещают в психиатрическую лечебницу и лишают возможности общаться с реальным миром. Рано или поздно логика сумасшедших подчиняет его себе и он начинает вести себя так, словно всю жизнь был душевнобольным.

Райт безрадостно улыбнулся:

— Это вы нас считаете сумасшедшими?

— Нет. Но вы не правы.

— Старший инспектор Гомер так не думает, — пожал плечами Райт и повернулся к двери.

— Одна из сложнейших задач заключается в том, чтобы не подгонять факты под теорию, а предоставить ей возможность самостоятельно формироваться на основании фактов, — заметил Айзенменгер ему в спину, — и у полицейских с этим обычно большие проблемы.

Райт не обернулся, и Айзенменгеру не удалось увидеть, как на его лице появилось выражение хмурой сосредоточенности.

— Какая разница, где находится Пендред.

Айзенменгер договорился встретиться с Беверли после работы в конференц-зале. Зал был просторным и неуютным, и Айзенменгер решил, что это более безопасное место по сравнению с его домом или ее квартирой. Он только что позвонил в палату, и ему сообщили, что операция закончилась, прошла, судя по всему, успешно и теперь Елена спит.

Полицейские разошлись, оставив отделение оплакивать свою потерю, что происходило на удивление спокойно, так как никто еще не мог поверить, что Уилсон Милрой теперь является частью сонма незримых. Впрочем, нельзя сказать, что из-за этого кто-то сильно переживал. Айзенменгер проработал весь день в ожидании известий о Елене.

И тем не менее когда с проходной ему позвонили, чтобы сообщить о приходе посетителя, и он увидел, как она рассматривает плакат, висевший на стене (электронную фотографию карциномы надпочечника), Айзенменгер с некоторым стыдом (и в то же время удовольствием) ощутил знакомое чувство желания.

— Спасибо, что пришла.

— Всегда рада тебя видеть, Джон, — улыбнулась Беверли.

Они вместе прошли в его кабинет, встретив по дороге Людвига, который бросил на них завистливый взгляд.

— Кофе? — спросил Айзенменгер, когда они устроились.

— Нет, спасибо. — Она с любопытством оглядывала его кабинет, сравнивая со своим. — Надеюсь, тебе повезло больше, чем мне, — с томным видом улыбнулась она.

— Ну, не знаю, можно ли это назвать везением…

— Но ведь у тебя что-то есть?

Он подошел к своему портфелю, стоявшему у окна, достал из него таблицу, сделанную ночью, и разложил ее перед Беверли. Она склонилась над столом, а он встал сзади, наблюдая за тем, как натянулась на ее плечах хлопчатобумажная блузка, и вдыхая аромат ее блестящих светлых волос. На несколько мгновений он вновь перенесся в свою старую квартиру, представляя себе, что могло бы между ними произойти.

— Что это? — осведомилась она, поворачиваясь к нему. Они находились завораживающе близко друг от друга, или по крайней мере так ему казалось. Возможно, у нее появилось несколько новых морщинок, пара лишних пятнышек на белках глаз, но все это не имело никакого значения и делало ее в его глазах еще более привлекательной.

— Я понимаю, что это походит на ученическую работу, но это был единственный способ, с помощью которого мне удалось разобраться.

Она снова вернулась к таблице. Названия некоторых рубрик явно ставили ее в тупик.

— И? — спросила она.

— И я предполагаю, что мы имеем дело с двумя разными убийцами, — выпрямившись, ответил Айзенменгер.

— Правда? — Надежда в ней одержала верх над достоинством, и она резко обернулась.

— Только пойми меня правильно, Беверли, — покачал он головой. — Пока это лишь теория и не более того. У меня нет никаких доказательств. Просто мне так кажется.

Выражение ее лица не изменилось.

— Ну что ж, вполне откровенно. Но, может, ты мне объяснишь, почему тебе кажется, что Гомер ошибается, а я права?

Просьба была вполне справедливой. Он обошел стол и сел напротив. Она снова уткнулась в таблицу, а когда подняла голову и увидела, что он смотрит на нее, хитро улыбнулась, словно знала, о чем он думает.

— Ну расскажи мне, — повторила она. Ее губы были покрыты блестящей бледно-розовой помадой. И он подумал, что она могла бы любого свести с ума.

— Суть в том, что между двумя группами убийств очевидны существенные различия по части их исполнения. — Он указал на таблицу. — Прежде всего следует обратить внимание на то, что первые пять убийств были совершены опытной рукой, а последние три — человеком относительно неопытным. Первичный разрез не является ровным, на внутренних органах видны случайные порезы, и все сделано гораздо менее аккуратно.

— Разве это не может объясняться тем, что Мартин Пендред четыре года не занимался вскрытиями? Возможно, он просто утратил навыки.

Айзенменгер ответил уклончиво:

— А если сравнить детали вскрытий четырехлетней давности с последними, то все становится еще очевиднее. Например, четыре года назад все сонные артерии были длинными, в настоящей серии убийств они все коротко обрезаны. — Увидев ее непонимающий взгляд, он пояснил: — Сонные артерии расположены с обеих сторон шеи и тянутся от дуги аорты до основания черепа. В каком-то месте их следует разрезать, и, как правило, один и тот же патологоанатом отрезает их приблизительно одинаково.

— То есть их разная длина указывает на наличие еще одного убийцы? — Она задумалась и с сомнением покачала головой. — Да, не много.

— Да уж, присяжных это вряд ли убедит, — согласился он.

На мгновение в кабинете повисла тишина, и Айзенменгер просто наблюдал за Беверли, отчасти потому, что это доставляло ему удовольствие, а отчасти потому, что ему еще многое надо было сказать, но он хотел, чтобы она пришла к тем же выводам, что и он, без подсказок.

— Постой, — наконец промолвила она. — То есть ты хочешь сказать, что это является своего рода неповторимым почерком? Так, и что Мелькиор? Он оставлял их длинными или короткими?

И она снова ощутила разочарование, когда он не ответил.

— Труднее всего извлекать органы шейного отдела, прежде всего потому, что из косметических соображений кожа должна быть разрезана ниже линии воротника; это усложняет изъятие языка и остальных органов. Короче говоря, чем опытнее патологоанатом, тем длиннее он оставляет сонные артерии.

Она не успевала следить за ходом его рассуждений, но он еще не закончил.

— Я уже говорил о низком качестве изъятия органов, но ты, как и Исаак Блументаль, отнесла это за счет потери квалификации, и это вполне возможно, но это не все объясняет; в любом случае он должен был быстро ее восстановить, так как в течение нескольких лет Мартин Пендред ежедневно вскрывал по два-три тела. То есть в целом им было совершено более тысячи вскрытий. Я вполне допускаю, что он мог испытывать трудности со вскрытием Дженни Мюир, но после этого его руки должны были вспомнить, как это делается.

— Даже несмотря на то, что он делал это в темноте, на земле, а не на секционном столе?

— Условия были такими же, как и при первых пяти вскрытиях.

— К чему ты клонишь? — Она посмотрела ему в глаза.

Он вздохнул:

— Если ты спокойно рассмотришь все факторы, обозначенные мною в заглавиях рубрик, я думаю, ты все поймешь. Вот посмотри на швы: во время первых убийств они были аккуратными и одинаковыми, ни на миллиметр не отличаясь друг от друга, в последних трех случаях тела зашиты кое-как. Кроме того, места, где он прятал внутренние органы и мозг.

Она хорошо знала Айзенменгера и была знакома с его методом объяснений, а потому решительно его прервала:

— Расскажи мне об этом.

— В первой серии убийств они были случайными и необъяснимыми для нормального сознания — мозг Левера был спрятан под грудой грязного белья, внутренние органы Гринфилда — в водостоке. Однако в нынешней серии эти места, как мне кажется, выбраны с определенным расчетом. Особенно неестественно все выглядит в случае с последней жертвой — мозг на компьютере и мешок с наклейкой «Полдник для собаки». Мы скорее имеем дело с человеком, который пытается изображать из себя сумасшедшего, чем с реальным безумием.

Он видел, что она не успевает за ходом его мысли, и тем не менее продолжил:

— К тому же Мелькиор и Мартин оставляли сонные артерии длинными.

Это сообщение не вызвало никакой видимой реакции со стороны Беверли, и Айзенменгер грустно добавил:

— И нитки они завязывали иначе.

Однако эта информация имела довольно быстрый отклик:

— Нитки? Ты имеешь в виду узлы на швах?

Он кивнул:

— У первых пяти жертв узлы были двойными. А сейчас все тела зашиты обычным узловым швом.

Некоторое время она молчала, а затем произнесла с легкой улыбкой:

— Значит, эти убийства совершил другой человек.

— Это человек, который хочет заставить всех думать, что Потрошитель снова взялся за старое, — помолчав, подтвердил он.

Она откинулась назад и, опустив голову, снова уставилась в таблицу.

— А здесь нет какого-нибудь бара? — внезапно поднялась она. — Я хочу выпить, чтобы как следует все обдумать.

Студенческий бар был слишком вульгарным, и он повел ее в кафе, расположенное в отделении офтальмологии. Оно было дорогим, так как руководство хотело отсеять ненужную клиентуру, однако, на взгляд Айзенменгера, эта стратегия привела лишь к тому, что кафе наводнили обеспеченные бездельники. Они устроились за низким столиком в углу у окна, за которым спешили припозднившиеся прохожие, и оказались среди многочисленных парочек на разных стадиях ухаживания друг за другом.

— Дай мне все это обдумать, Джон.

Это было вполне обоснованным решением. И он, потягивая «Пюи-Фюме», решил подождать. Ему не терпелось убедиться в том, что она придет к тем же выводам, что и он.

— Если все, что ты говоришь, соответствует действительности, значит, мы имеем дело с серийным убийцей, который пытается изобразить, что его убийства являются делом рук Потрошителя. И ему дают на это право сомнения некоторых в том, что в первой серии убийств был повинен Мелькиор. — Он обратил внимание на то, что она даже не упоминает имени Гомера. — Но имя Потрошителя служит лишь прикрытием, и совершаются эти убийства совершенно по другим причинам.

И словно достигнув первого промежуточного этапа, она подняла голову и взглянула на Айзенменгера; однако его внимание было поглощено стоявшей неподалеку парой — оба пили пиво прямо из бутылок. Он был высок, с зачесанными назад волосами и одет в вызывающе элегантный костюм, она была низенькой и облаченной в одеяние, которое с легкостью могло бы поместиться в конверт формата А4.

— Однако у нас остается неразрешенной проблема методов совершения этих убийств. Не каждый способен вскрыть тело и изъять из него внутренние органы…

— Или, что важнее, зашить его после этого, — снова переводя взгляд на Беверли, вставил Айзенменгер.

— Значит, мы возвращаемся к тому, с чего начали. — На ее лице мелькнула догадка. — То есть у нас есть очень небольшой ассортимент потенциальных убийц — людей, обладающих теми же навыками, что и Потрошитель.

Айзенменгер решил, что вино удивительно хорошо. Парень с зачесанными волосами обхватил за плечи свою подружку.

— А кроме того, среди трех последних жертв у нас есть патологоанатом, — продолжила Беверли.

— Да, небезынтересный случай, — пробормотал Айзенменгер.

Беверли отпила вина.

— Значит, убийца владеет навыками вскрытия тел. Следовательно, если это не Пендред, у нас остается крайне ограниченный круг патологоанатомов, технических сотрудников моргов и, возможно, директоров похоронных бюро — приблизительно такой же, какой мы имели в прошлый раз. И третья жертва — патологоанатом. — Она вскинула свои тонкие брови и посмотрела на Айзенменгера. — Уловка? Преступник специально убивает коллегу в духе серийного убийцы, который, с точки зрения некоторых представителей полиции, виновен в серии убийств, совершенных за четыре года до этого.

Айзенменгер оторвал свой взгляд от ритуала ухаживания.

— Я думаю так же. Пендред — это просто козел отпущения. Кто-то хочет кого-то убить и, пользуясь неопределенностью, которая царит вокруг дела Мелькиора, пытается навести подозрения на Мартина. Как ты справедливо заметила, убийцей может быть лишь тот, кто обладает навыками вскрытия, а это наводит на мысль, что истинной целью убийцы являлся не кто иной, как Уилсон Милрой.

— И тогда какое количество подозреваемых мы имеем?

— Адам Пиринджер, Алисон фон Герке, Тревор Людвиг… — Айзенменгер сделал паузу. — Льюи, санитар морга… и Виктория Бенс-Джонс, — словно только что вспомнив, добавил он.

— Итого пятеро.

— Это исключая ординаторов, которые каждый год проходят через отделение, а также бывших консультантов, о которых мне ничего не известно.

Она допила вино.

— Начнем с того, что сосредоточим свое внимание на этих пятерых.

«Сосредоточим»? Она явно пыталась включить его в свою компанию.

— То есть? — поинтересовался он.

— Мотивы и возможности, — с готовностью пояснила она. — Такие вещи не делаются наобум, Джон. Может, ты знаешь о каких-то причинах, по которым кто-либо из вышеперечисленных мог желать смерти Милроя?

— Его не особенно любили. Он был противным и мстительным типом. Если то, что мне рассказывали, соответствует действительности, он превратил жизнь Пиринджера в настоящий ад, так как считал, что должен был сам занять место профессора, к тому же он ненавидел Амра Шахина, потому что считал его протеже Пиринджера. Думаю, стоит немного покопаться, и обнаружится еще целый ряд причин, по которым он вызывал антипатию у окружающих.

— Ты не мог бы этим заняться? А я пока выясню, где они все находились в момент совершения убийства.

— Как ты это сделаешь?

Она скорчила гримаску:

— У меня есть свои источники.

Однако он не уловил намека.

— Разве мы не должны сообщить об этом Гомеру? Он ведь продолжает искать Пендреда.

Беверли фыркнула.

— Он нам все равно не поверит. — Она поднялась, словно намереваясь уйти. — Как бы то ни было, Пендреда все равно нужно найти. Пока он на свободе, настоящий убийца может совершить еще парочку преступлений, чтобы сильнее запутать следствие. А если Пендреда арестуют, убийства прекратятся.

Она не стала добавлять, насколько трудным является дело, за которое они брались. Они двинулись к дверям, оставив за спиной парня с зачесанными назад волосами обнимать свою подружку. Айзенменгер догадывался, что тому не потребуется много времени, чтобы поместить ее одеяние в конверт формата А4.

Расставшись с Беверли, он тут же отправился в хирургическое отделение. Елена лежала в четырехместной палате, основное освещение было погашено, и каждый пациент находился в собственном плохо очерченном световом оазисе. Елена спала, но очень чутко, так что, едва он остановился у ее кровати, она открыла глаза. Ей потребовалось несколько секунд на то, чтобы сосредоточиться и понять, где она находится.

У нее был такой вид, словно она подверглась бандитскому нападению и стала жертвой головорезов, скрывавших свои лица под глупыми масками и одноразовыми колпаками. Под сорочкой проглядывала легкая асимметрия груди, а из-под воротника высовывался кусок бинта. Из подмышки в стеклянную бутыль на полу тянулась резиновая трубка, из которой капала кровянистая желтоватая жидкость. В левое запястье была вставлена игла наполовину пустой капельницы.

— Привет, — произнесла она с таким видом, словно была разбужена поцелуем героя после векового сна, разве что голос у нее был не столько радостным, сколько усталым.

— Все прошло хорошо, — произнес он, подходя ближе, склоняясь и целуя ее в щеку. Лицо у нее было холодным.

— Да? — зевнула она. — Я предпочла бы, чтобы они взглянули на это с моей стороны.

Его впустили в палату в столь поздний час лишь потому, что он воспользовался своей должностью и упросил дежурную сестру разрешить ему пройти в палату, поклявшись, что пробудет там не более пяти минут.

— Прости, что не мог прийти раньше.

На ее лице появилась гримаса боли, когда она попыталась пожать плечами и изобразить безразличие.

— Я не могу остаться, — добавил он.

Впервые он был хозяином положения. Она открыла глаза:

— Спасибо, что зашел, Джон.

Он еще раз поцеловал ее.

— Я приду завтра.

Выходя, он понял, что в ее глазах стояли слезы, которые она старалась скрыть.

— Кто бы мог подумать?

Айзенменгер догадывался, о чем думает Льюи, однако предпочел не делиться с ним своими соображениями. Тот испытывал к Айзенменгеру явную симпатию, возможно, потому, что он не обращался с ним как с недоумком или отбросом общества. В результате Айзенменгер получил целую кипу кремационных свидетельств — многословных, скучных и никому не нужных документов, подтверждавших, что сожженные тела не являлись уликами в судебных разбирательствах, — и прилагавшихся к ним счетов на вполне внушительную сумму.

— А это что?

Льюи наслаждался мелькавшими картинками, обняв ладонями кружку «Сиськи наголо» с чаем, хотя вряд ли дегустаторы Восточно-Индийской компании признали бы эту вязкую темную жидкость за чай, и жадно рассматривая бюсты всех проходивших мимо женщин в возрасте от семнадцати до шестидесяти.

— Значит, Потрошитель добрался до бедняги Милроя.

Первая половина кремационного свидетельства заполнялась дежурным врачом, присутствовавшим при кончине того или иного бедолаги. Как правило, дежурными были начинающие медики, что приводило к неразберихе в формулировках, и это конкретное свидетельство ничем не отличалось от предыдущих. Поэтому Айзенменгеру постоянно приходилось преодолевать в себе изумление от того, что интеллигентные люди могут проявлять такую глупость.

— Значит, насколько я понимаю, Мартин Пендред просто убирает тех, кто ему каким бы то ни было образом досадил, — заметил он.

Льюи рассмеялся:

— Ну, у Милроя были все возможности ему досадить. Он же на всех плевал.

— Да, характер у него был несносный…

Льюи оторвал взгляд от бюста восьмого размера и устало пояснил:

— Я же говорил вам, что он был редкостной скотиной. Вообразил себе, что его все ненавидят, и сам возненавидел весь мир. Он ненавидел вас, меня, да каждого встречного.

— Неужто он был настолько неприятным человеком? — с деланным недоверием осведомился Айзенменгер.

Льюи чуть не расхохотался.

— А то нет! После того как его жена решила, что у его друга член больше, его волновало только одно — как бы отомстить этому миру, который так плохо с ним обошелся. А на кого изливать свою злость, ему было совершенно все равно. Если бы вы здесь поработали подольше, он и за вас взялся бы.

— Но я думал, что уж доктор Людвиг ничем не заслужил его ненависти. — На взгляд Айзенменгера, тот в наименьшей степени мог вызвать неприязнь Уилсона Милроя.

Льюи пожал плечами:

— У Людвига и без Милроя жизнь не сахар. Если то, что говорят, правда, ему остались считаные дни.

— То есть?

Льюи стряхнул с печенья заварной крем.

— Недели не проходит, чтобы он чего-нибудь не напортачил. Когда он удосуживается спуститься сюда, мне его приходится водить чуть ли не за руку, указывая то на легочную эмболию, то на перитонит, которые он норовит пропустить.

— Значит, о нем никто не будет особенно сожалеть?

Льюи доел печенье.

— Я, по крайней мере, нет. Старый говнюк никогда не платил мне за свои кремации.

— Не волнуйся, — пообещал Айзенменгер, уловив намек. — Я прослежу за тем, чтобы твои труды были оплачены.

Льюи кивнул с довольным видом.

— И я не могу себе представить, чтобы у Милроя были какие-нибудь разногласия с Викторией Бенс-Джонс, — добавил Айзенменгер, когда Льюи уже вставал из-за стола.

Льюи снова уставился на вереницу женщин, не подозревавших о том, что он за ними наблюдает.

— Напрасно, — пробормотал он и, обернувшись, посмотрел на Айзенменгера. — Более того, он ненавидел ее больше всех.

— Правда?

— Да. И по какой-то неизвестной мне причине делал все возможное, чтобы ее уничтожить.

Фишер заказал за свой счет последний круг выпивки, и поэтому коллеги были настроены к нему вполне благосклонно, а это означало, что в течение некоторого времени они не будут над ним издеваться и поносить его. Кларк выглядела еще более мужеподобной, чем обычно, — Кули вообще утверждал, что она мужчина и что он видел ее в душевой в спортивном клубе и у нее был член размером с руку младенца; Ньюману оставалось всего несколько шагов до того, чтобы окончательно вырубиться. Было семь часов вечера, они закончили работу, а полицейские в свободное от работы время предпочитали не утруждать себя изысканными развлечениями.

— Ну и корова же ты, Мэнди, — в категоричной манере заметил Ньюман.

Кларк уже давно привыкла к подобным высказываниям в свой адрес, особенно из уст Ньюмана, который считал себя дамским угодником и до сих пор не мог забыть случая, как она публично его унизила, вылив ему на брюки пинту пива и обозвав «сосунком», когда он попытался применить по отношению к ней свои обычные приемчики соблазнения.

— Да заебись, Колин, — ответила она с нежной улыбкой. — С тобой все равно ни одна нормальная баба не пойдет.

Ньюман уже опустошил полкружки.

— С этим у меня нет проблем, — хвастливо заявил он. — На этот вечер у меня уже все расписано.

— И кто же она? — ехидно осведомилась Кларк.

— Триш Коплик, — чуть помедлив, ответил он.

Мэнди это показалось настолько смешным, что она пролила пиво на покорябанную столешницу.

— Триш? — взвизгнула она так громко, что посетители, сидевшие по соседству, оглянулись. В этом пабе их хорошо знали, более того, среди присутствующих половина были полицейскими, и Мэнди Кларк пользовалась здесь дурной славой. Она залилась громким хриплым смехом. — Ты слышал, Терри? — обратилась она к Фишеру. — Триш Коплик!

— А что в этом смешного? — с некоторым испугом осведомился Ньюман, переводя взгляд на улыбавшегося Фишера. — А, Терри?

— Неудачный выбор, приятель, — пояснил Фишер в сопровождении сиплого хохота Кларк. — Триш Коплик еще большая извращенка, чем Мэнди. Они уже полгода сосут друг друга.

Брови у Ньюмана поползли вверх, и он грязно выругался.

— Не переживай, Колин, — похлопала его по руке Мэнди. — Рано или поздно повезет. Вон погляди на Терри.

Обрадовавшись, что внимание переключилось на другого, Ньюман с энтузиазмом включился в разговор:

— Вот-вот. А кто она, Терри?

— Вы ее не знаете, — чувствуя, что краснеет, ответил Фишер.

Мэнди Кларк ощущала себя совершенно непринужденно после трех пинт пива.

— Малыш Терри стесняется рассказывать о своей новой любви, — театральным шепотом сообщила она Ньюману. — Но, судя по всему, она еще та штучка — по утрам он выглядит совсем измочаленным.

Фишер занялся своим пивом, а Ньюман продолжил:

— Она служит в полиции, Терри?

А когда Фишер не ответил, Кларк и Ньюман посмотрели друг на друга с многозначительным видом и одновременно кивнули.

— А мы ее знаем? — возвращаясь к Фишеру, осведомилась Мэнди.

— Не ваше дело, — с грохотом ставя стакан на стол, откликнулся Фишер.

Оба присвистнули и с деланным ужасом отпрянули от стола.

— Какой он раздражительный, — повернулась Кларк к Ньюману.

— Это подозрительно, — кивнул Ньюман в свою очередь.

— Очень, — согласилась она.

И они снова повернулись к Фишеру, который нервничал все больше.

— А она случайно не старший офицер, Терри? — внезапно осенило Кларк.

Для Фишера это было уже слишком. Он резко встал, опрокинув стаканы, которые, к счастью, снова опустели, и вывалив содержимое пепельницы на колени Ньюману.

— Может, вы прекратите пиздеть?! — рявкнул он и вышел из затихшего паба.

Усевшись в машину, он попытался успокоиться перед предстоящим свиданием с Беверли. Он понимал, что не сможет долго скрывать их связь и с ней надо было покончить, но он был слишком слаб, чтобы решиться на это. У них был фантастический секс, и ему льстило, что его выбрала сама Беверли Уортон. Конечно, он был не настолько в нее влюблен, чтобы не понимать все привходящие обстоятельства их отношений, — в конце концов, он не был идиотом.

Беверли Уортон ожидала от этой связи не только регулярного траханья — ей нужны были сведения о расследовании Гомера. Вначале его это бесило и он отказывался делиться с ней своей информацией, но она умела убеждать. В конце концов, заявляла она, с формальной точки зрения она все еще сотрудник полиции. Поэтому у нее было моральное право знать, что происходит, а поскольку Гомер, по ее мнению, подозревал совсем не того человека, она хотела расследовать это дело самостоятельно.

Не то чтобы его убеждали ее доводы, но она так умела работать языком, что он приходил в возбуждение при одном воспоминании об этом, а через час ей предстояло напомнить ему, как здорово заниматься любовью под душем…

И если для этого надо было вынести несколько папок из тех сотен тысяч, которые хранились в участке, тем более не самых важных, и ответить на несколько вопросов, то плата за удовольствие, на его взгляд, была вполне приемлемой. Вот разве что все изощрения Беверли Уортон в постели не могли спасти его от расправы, если об этом станет известно начальству.

Оставалось только надеяться на то, что об этом никогда не станет известно, а пока он получал такое наслаждение, о существовании которого даже не подозревал раньше.

— Виктория!

Услышав свое имя, она подняла голову и на этот раз узнала его. Она стояла в коридоре рядом с кабинетом Уилсона и беседовала с секретаршей Пиринджера — маленькой восточной женщиной, которая, как и другие секретари и личные помощники, встречавшиеся Айзенменгеру, почему-то считала, что раз ее начальник занимает высокую должность, то и она является важной птицей. Она наградила Айзенменгера укоризненным взглядом.

— Джон! Не ожидала тебя увидеть!

Разговор вскоре стал перенасыщен восклицаниями, и, когда в нем наконец появились вопросы, Айзенменгер почувствовал облегчение.

— Что ты здесь делаешь? Надеюсь, я еще не лишился работы? — Он задал этот вопрос с улыбкой, чтобы подчеркнуть его шутливость, и был вознагражден ее смехом, однако продолжал недоумевать: «А почему, собственно, она не ожидала меня здесь увидеть?»

— Господи, конечно нет! Просто мы договорились встретиться с Джеффри, и я решила зайти на отделение. После этого жуткого сообщения о Уилсоне… — Она замолкла, и Айзенменгер начал гадать, что же она хотела сказать, но мысль уже ускользнула, как и внимание Виктории.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны, — сжалившись, промолвил Айзенменгер.

Она улыбнулась. Когда он с ней познакомился, она была очень красива — хрупкая и изящная, с такими чертами лица, которые казались не столько функциональными, сколько орнаментальными; это было изящество, оправленное в красоту. Теперь же на ней лежала печать увядания, словно мироздание начало завидовать ее прекрасному облику.

— Но, кажется, никого нет.

— Ну знаешь, вообще-то уже начало шестого, — снова улыбнулся он.

— Правда? — удивилась она и посмотрела на часы. — Ты прав. Тогда мне пора, а то Джеффри будет меня искать.

Она улыбнулась, и на мгновение в ней проглянула юная девушка, которой он восхищался в медицинской школе, но которую так никогда и не осмелился пригласить на свидание. Виктория начала удаляться по коридору, а он, провожая ее взглядом, почувствовал, что его обуревает ураган разнообразных чувств: что было бы, если бы он тогда в медицинской школе набрался смелости, почему его так встревожила эта еле заметная утрата красоты и почему тоскливо засосало под ложечкой при виде ее?

Он вернулся в свой кабинет, провел там с полчаса и снова вышел в коридор. К этому времени все уже должны были разойтись.

Он двинулся к кабинету Милроя, стараясь не красться вдоль стены, что оказалось довольно трудно. Он толкнул дверь, вошел внутрь и как можно тише закрыл ее за собой.

В кабинете царил беспорядок. Три из четырех стен были полностью закрыты книжными полками, свободное пространство занимала лишь дверь, через которую он вошел, да большое окно, расположенное напротив. Все было завалено бумагами, папками, книгами и коробками со слепками и слайдами. Под полками располагались шкафы, оставлявшие место лишь для конторки, двух кресел, стоявших у окна, и двух низеньких табуреток, находившихся с обеих сторон большого старого письменного стола, на котором возвышался микроскоп. Рядом с креслом, стоявшим за столом, располагался покрытый пылью обогреватель.

Айзенменгер не знал, производился ли здесь обыск. У него промелькнула странная мысль: а не сюда ли только что заходила Виктория Бенс-Джонс? Он принюхался, но ощутил лишь запах старых книг и пыли.

С чего бы начать?

Он подошел к столу и сел в кресло, предпочтя взглянуть на все глазами Милроя, а не стороннего наблюдателя. С этой точки помещение по-прежнему казалось загроможденным, однако одна деталь тут же бросилась ему в глаза. Перед ним находилось четыре фотографии одной и той же красивой женщины. Она была молода, печальна и застенчива, возможно, ее предки были выходцами из Вест-Индии. Она смотрела в объектив широко раскрытыми, чуть ли не восхищенными глазами.

С обеих сторон стола располагались незапертые ящики, в которых хранились старые документы, и следующие сорок минут он провел, внимательно их изучая, однако это не привело ни к каким результатам. Айзенменгер получил исчерпывающее представление о внештатной деятельности Милроя (вполне удовлетворительной), его работе в региональной ревизионной комиссии (спорадической) и его отчетах о повышении личной квалификации (естественно, выдающихся), однако он так и не узнал, зачем кому-то потребовалось убивать двоих людей, чтобы закамуфлировать его убийство.

Айзенменгер остановился, собираясь с мыслями, и снова оглядел кабинет.

На верхней полке стояли коробки с картотеками. Надписи на них были сделаны неаккуратно: одни — черным маркером, другие — синей шариковой ручкой, одни выглядели вполне понятными, другие — загадочными. Он встал и взялся за трудоемкую задачу их просмотра, поочередно снимая коробку за коробкой.

Через сорок пять минут его скорбный труд был наконец вознагражден. На второй полке стояли коробки с названиями органов. Совершенно непропорционально пять из них были озаглавлены «Анус». В коробке «Анус 1» находились фотокопии отчетов о клинических ошибках, с каждой из которых так или иначе был связан Тревор Людвиг. За предыдущие два года им было допущено четыре такие ошибки, а в этом году уже шесть. Кроме этого, здесь же находились письмо к Джеффри Бенс-Джонсу и недатированный черновик обращения к Главному медицинскому совету.

Более того, здесь были письменные показания частного детектива с подробным описанием любовной интрижки между Людвигом и фон Герке с указанием мест, дат и времени встреч. Приводились также имена, адреса и номера телефонов их супругов.

Вполне веский мотив для убийства.

В коробке «Анус 2», на радость Айзенменгеру, была представлена жизнь Адама Пиринджера. Быстрый успех, достигнутый после работы в Институте патологии вооруженных сил Соединенных Штатов, и незаслуженное назначение на пост профессора патологии в Западной Королевской больнице. Айзенменгер был вынужден согласиться с Милроем, что это назначение было преждевременным, возможно, даже слишком преждевременным. Единственное достижение в исследовательской области было сделано под руководством патологов с мировым именем и не являлось доказательством выдающихся научных способностей. Только теперь Айзенменгер понял, как больно было Милрою обмануться в своих ожиданиях.

Однако чем больше он читал, тем более сдержанным оказывалось его сочувствие. Адам Пиринджер мог быть не самым лучшим профессором, но он не заслуживал столь унизительного описания, в котором основной акцент делался на его гомосексуальных наклонностях и связи с Амром Шахином.

То, что между ними существовали какие-то отношения, было представлено вполне доказательно — в папке Милроя даже присутствовали фотографии какого-то вечера при свечах, на котором они сидели, взявшись за руки, — однако в этом не было ничего предосудительного. Гомосексуальные отношения уже никого не волновали, хотя Шахин и Пиринджер явно не хотели афишировать свою связь. Поэтому Милрой мог воспользоваться ею лишь в том случае, если бы она привела к каким-либо последствиям.

Однако никаких указаний на это в бумагах не было.

Коробка «Анус 3» была посвящена жизни Амра Шахина, включая менее чем удовлетворительный отзыв о его академических успехах (он трижды проваливался на вступительных экзаменах в Королевскую коллегию патологоанатомов) и список его предыдущих любовников. Ничего нового из нее Айзенменгер не узнал.

В коробке «Анус 4» содержалось описание жизни и деяний Алисон фон Герке, также изобиловавшее свидетельствами о клинических ошибках (правда, не столь многочисленных, как у Людвига) и деталями ее противозаконной связи. Короче, очередная порция грязи на мельницу шантажа и не более того.

И самой поучительной была коробка «Анус 5», посвященная Виктории Бенс-Джонс. Окажись эти документы в чьих-либо других руках, они стали бы доказательством ее профессионализма, ибо в них не содержалось ни единого свидетельства о допущенных ею промахах, но в данном контексте они тоже почему-то намекали на неудовлетворительность выполнения ею своих служебных обязанностей.

Похоже, Милрой искал очернявшие ее обстоятельства, но так и не нашел их.

— Какого черта, что вы здесь делаете?!

Айзенменгер вздрогнул и чуть не выронил из рук коробку. Он резко обернулся и увидел, что в дверном проеме стоит разъяренный Амр Шахин. Кулаки у него были сжаты, и он едва не трясся от гнева.

— Просматриваю документы доктора Милроя, — невозмутимо ответил Айзенменгер.

— Да как вы смеете! — гневно воскликнул Шахин, входя в кабинет, и Айзенменгер поймал себя на мысли, что его негодование выглядит несколько комично.

Он закрыл папку и поставил ее на место.

— Я не знал, что вы являетесь поверенным в делах доктора Милроя.

— Я им не являюсь.

— Тогда что вы так нервничаете?

В течение нескольких секунд доктор Шахин молчал, будучи не в силах найти подходящий ответ, а затем вяло промямлил:

— Просто мне кажется, это не очень хорошо — рыться в его вещах, когда тело его еще не остыло.

Айзенменгер вернулся за стол Милроя и демонстративно опустился в его кресло.

— За вашей спиной толстая дверь, я вел себя довольно тихо, так позвольте узнать, с какой целью вы сюда зашли?

— Я… я… мне была нужна справка. И я думал, что смогу найти ее у доктора Милроя.

Айзенменгер улыбнулся.

— Попробуйте поискать в коробках, помеченных словом «Анус», — любезно предложил он. — Самые интересные справки у него находятся именно там.

Шахин бросил на него странный, чуть ли не испуганный взгляд и по совету Айзенменгера двинулся к коробкам.

— Особый интерес у вас вызовет коробка номер три, — заметил Айзенменгер.

Брошенный Шахином взгляд свидетельствовал о его все возраставшей тревоге. Он вытащил коробку и раскрыл ее. В течение нескольких минут в кабинете царила гробовая тишина, если не считать долетавших звуков уличного транспорта. Когда же Шахин поднял голову, лицо его было бледным и все его бахвальство как рукой сняло. Казалось, его вот-вот стошнит.

— Вы это читали? — спросил он.

Айзенменгер счел, что этот вопрос продиктован несбыточными ожиданиями, и не стал на него отвечать.

— Так же сильно он ненавидел и других своих коллег, — тихо промолвил он.

Шахин попытался выдавить из себя смешок, но ему это плохо удалось, и слуха Айзенменгера достиг звук, более напоминавший стон.

— Но меня он ненавидел больше всех. Он и Людвиг. — Он подошел к столу и сел. — Это началось сразу, как только я здесь появился. Стали отпускаться ехидные замечания по поводу моей квалификации и качества госпиталей, в которых я стажировался.

Айзенменгер пытался разобраться, что из этого является правдой, а что измышлениями, услужливо подтасованными памятью.

— Конечно, я не осознавал всей степени этой ненависти, пока Льюи не сказал мне. — И тут Шахину удалось рассмеяться.

«Льюи?» — удивился Айзенменгер. Тот не производил впечатления человека, пекущегося об окружающих.

— И что он вам сказал?

— Он сообщил то, что говорил обо мне Людвиг, как он меня обзывал, и процитировал высказывания Милроя о том, как я получил место.

— И что же говорил Милрой?

Шахин поднял на него взгляд, потом устало опустил глаза и, словно приняв решение, ответил:

— Если вы читали то, что содержится в этой коробке…

Однако Айзенменгер хотел знать точку зрения Шахина, а не домыслы Милроя.

— В этом есть доля правды? — спросил он.

— Нет! — Сил у него не осталось, и он едва не плакал. — Мы с Адамом друзья и коллеги, — жалобным тоном продолжил он. — Близкие друзья, но не любовники. — Последние слова он выделил, вероятно намереваясь придать своему голосу оттенок презрительности, но вместо этого он прозвучал испуганно. Айзенменгер промолчал, и Шахин был вынужден продолжить свои оправдания: — Я понимаю, как это выглядит, но почему окружающие не могут допустить, что двух гетеросексуальных взрослых мужчин могут связывать просто дружеские чувства и общие интересы?

Айзенменгер облокотился на стол и указал на коробку.

— А это? — поинтересовался он.

— Ложь! — прошипел Шахин, поднимая коробку и бросая ее Айзенменгеру.

Тот, не говоря ни слова, поднялся. Подошел к коробке номер два и, вытащив из нее фотографию, передал Шахину.

Шахин долго молчал, бесстрастно уставившись на фотографию.

— Но я его не убивал, — наконец произнес он, не отрывая от нее глаз.

— Никто и не говорит, что это сделали вы, — сухо ответил Айзенменгер.

— Он называл нас ужасными словами. Жополизами, членососами… Он распространял о нас слухи. Ну и что с того, что у нас с Адамом интимные отношения? Я продолжаю утверждать, что мое назначение было основано исключительно на моих заслугах, — как и положено, был созван консультативный совет, который принял это решение, и его стенограмма хранится в отделе кадров.

Однако Айзенменгер был достаточно опытен и циничен, чтобы знать, что стенограммы консультативных советов вызывают такой же интерес и настолько же соответствуют действительности, как реклама мази от геморроя.

— Значит, вы с профессором Пиринджером были в театре, когда убили Милроя?

— А какая разница? — огрызнулся Шахин, вновь занимая оборонительную позицию. — Все знают, кто убил Милроя.

— Правда?

На лице Шахина отразились смущение, подозрительность и страх, которые перетекали друг в друга.

— Пендред. Разве нет?

Айзенменгер откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с Шахина.

— Возможно, но когда вы явились сюда в поисках собранного на вас Милроем компромата, я несколько удивился. Может, вы с Пиринджером начали излишне переживать из-за этих инсинуаций Милроя? А вдруг вы воспользовались возможностью избавиться от него в духе Потрошителя, а потом пришли сюда, чтобы уничтожить улики, позволяющие связать вас с убийством?

— Какая чушь! Признаю, я действительно зашел для того, чтобы посмотреть, нет ли у него каких-нибудь бумаг, но я даже не подозревал о существовании этих коробок. Я вообще не был уверен в том, что он хранил какие-то записи. Просто предположил, что с него станется.

И скорее всего, это было правдой, по крайней мере, Айзенменгер не мог доказать противоположного.

— Вы слышали, чтобы Милрой когда-нибудь говорил гадости об Алисон фон Герке или Треворе Людвиге? — чувствуя, что сдает позиции, устало поинтересовался Айзенменгер.

— Он считал Людвига некомпетентным.

Айзенменгер уже решил, что выведал у Шахина все, что мог, поэтому был несказанно удивлен, когда тот вдруг добавил:

— А Алисон фон Герке ненавидела его из чувства мести.

— Серьезно? Почему?

Похоже, Шахин не подозревал, что следующая его фраза произведет эффект разорвавшейся бомбы.

— Потому что двадцать лет назад она от него забеременела, а он ее бросил. Ей пришлось сделать аборт, и с тех пор она уже не могла иметь детей.

— Как Елена?

Вопрос был задан без малейшего намека на искренний интерес, и Айзенменгер, понимая, что Елене не хотелось бы, чтобы Беверли Уортон знала о том, что с ней происходит, отделался скупым ответом:

— Пока не очень хорошо.

— Передай ей привет от меня, — заметила Беверли ледяным тоном и тут же продолжила, прежде чем Айзенменгер успел что-либо ответить: — Ну а теперь к делу. Надеюсь, тебе удалось продвинуться дальше, чем мне, Джон.

Они направлялись в крематорий. На улице было прохладно, высоко в небе виднелись легкие перистые облака, холодное солнце отбрасывало ярко очерченные тени. То тут, то там мелькали прохожие, два грязных и неухоженных старика пили пиво, а за их спинами, поверх деревьев, виднелось здание больницы.

— Может быть, может быть.

— Все тот же старина Джон, — рассмеялась она. — Никогда не скажет просто.

— Ты необъективна, Беверли. Я всегда даю конкретные ответы, если они у меня есть. К сожалению, пока я могу говорить лишь о возможностях и вероятностях.

Она вздохнула:

— А у меня, боюсь, одни невозможности.

— То есть?

— Судя по отчетам, у всех есть алиби.

— У всех?

Редко случалось, чтобы у всех подозреваемых было алиби; обычно находилась пара человек, которые не могли вспомнить, чем они занимались, или действительно просто читали в одиночестве в оговоренное время.

Беверли указала на скамейку, стоявшую у дорожки. В глубине напротив высилось викторианское чудовище — сплошные серафимы и херувимы с неестественно длинными трубами.

— Я сделала кое-какие выписки. — Она протянула ему записи.

— Как тебе только удается их добывать? — поинтересовался он.

— Не спрашивай, — ответила она.

Мрачность тона и выражения ее лица подсказали ему ответ.

— Единственная странность, на которую я обратила внимание, это показания профессора Пиринджера и доктора Шахина, — заметила она, пока он читал. — Пиринджер утверждает, что провел вечер в том же театре, что и Шахин, и при этом оба настаивают на том, что не видели друг друга.

— Это потому, что они любовники, — отрываясь от записей, пояснил Айзенменгер.

На ее лице мелькнула догадка.

— И они стараются это скрыть? Почему?

— Потому что существуют подозрения, что Шахин получил свое место лишь благодаря протекции Пиринджера.

Она задумалась.

— То есть они были в театре вместе, но не хотят этого признавать? И они решили воспользоваться своим алиби в минимальной степени, не сообщая о том, что были вместе.

— Думаю, да. Вряд ли они не смогут вспомнить название пьесы или содержание третьего действия. Может, во время спектакля была объявлена пожарная тревога, о которой они не упомянули?

Она с деланной трагичностью покачала головой:

— Хорошо бы.

Далее шли показания Виктории Бенс-Джонс.

— Они даже Викторию допросили, — с удивлением заметил он.

— Старший инспектор Гомер всегда отличался дотошностью. — Почему-то это заявление резануло его слух.

— Ее муж обеспечил ей алиби.

— Надеюсь, ты не считаешь, что все это было совершено женщиной?

Он вынужден был признать, что до сих пор об этом не задумывался.

— В этом случае главную трудность составляли бы изъятие и перенос массы внутренних органов, которая весит около десяти килограммов. Женщина вряд ли на такое способна.

Но даже произнося это, он знал, что дело не в этом. Тела лежали на земле, и для того чтобы вскрыть череп для удаления мозга, их надо было поднять и чем-то подпереть сзади. Могла ли это сделать Виктория Бенс-Джонс? Он задумался.

— Боюсь, Виктории вряд ли удалось бы с этим справиться. Алисон фон Герке стара для этого. Но она сильна, как ломовая лошадь, и в принципе могла бы осуществить такое, хотя я все равно плохо себе это представляю.

— Может, мы в таком случае сразу вычеркнем их из списка подозреваемых?

— Может, — осторожно ответил он, чувствуя, как что-то не дает ему покоя. — Но я бы чувствовал себя увереннее, если бы знал, чем именно был вызван ее стресс.

— Какая разница, если мы исключаем ее на основании физических возможностей.

Айзенменгер ничего не ответил и вновь склонился над записями. Алисон фон Герке ездила к матери, Тревор Людвиг с женой и детьми был на матче по регби, а Льюи, как ни странно, ходил в церковь.

— Надо сказать, я никогда не замечал наличия у Льюи религиозных чувств.

Беверли пожала плечами:

— Гомер уже проверил все алиби. Алиби Льюи подтверждено священником.

В результате они снова оказались у разбитого корыта. Айзенменгер вздохнул и вернул записи Беверли.

— Пусть это лучше побудет у тебя.

Она положила бумаги обратно в портфель и повернулась к нему:

— Ну а что у тебя?

Он рассказал ей о найденных в кабинете Милроя коробках и об их содержимом, и Беверли даже присвистнула:

— Ничего себе! И что это так его допекло?

— Судя по всему, любовная трагедия. — И он пересказал ей свой разговор с Шахином.

— Но зачем было вымещать свою обиду на коллегах?

— Думаю, потому что она ушла как раз из-за его работы. Он все время проводил на службе, занимаясь исследованиями и административной деятельностью, и не замечал, что ей плохо. А потом точно так же он не обратил внимания на то, что у его жены начался роман. А после того как она его бросила, у него не осталось ничего, кроме работы. Когда же Пиринджер увел у него из-под носа должность профессора, которую он уже считал своей, Милрой решил, что все коллеги его предали. И ему не осталось ничего иного, как пестовать свои предрассудки.

— Бедняга.

Мимо, выкрикивая непристойности, пронеслись на велосипедах два пацана. Над их головами, разрезая лопастями воздух, пролетел вертолет.

— Как бы там ни было, перед нами продолжает стоять огромная, практически неразрешимая проблема, которая заключается в том, что у всех наших подозреваемых есть алиби. И что мы будем делать теперь?

Она похлопала его по колену. Сделай это кто-нибудь другой, этот жест никоим образом не нес бы сексуальной нагрузки.

— Мы будем делать то, что делают все хорошие полицейские. Мы не будем предвзятыми.

— Прошу прощения? — с рассеянным видом переспросил Айзенменгер. «Что же мы упускаем из виду?»

— Мы не будем утверждаться ни в собственной правоте, ни в том, что мы ошибаемся. — Однако она уже заметила, что он думает о чем-то другом и не слышит того, что она говорит. — Мы не будем полагаться на достоверность их алиби, но в то же время не станем ограничиваться лишь этим кругом подозреваемых. Мне нужны имена всех, кто когда-либо работал с Уилсоном Милроем и кто владеет навыками вскрытия тела.

— Может, тебе еще предоставить и номера их страховых свидетельств?

Беверли встала и одернула юбку, словно и не пытаясь привлечь внимание к собственным ногам и бедрам. Затем она нагнулась и, не говоря ни слова, поцеловала его в щеку.

— Нет, только данные о длине членов, — с улыбкой прошептала она.

— Это не совсем законно. — Он едва расслышал слова Беверли за хрустом гравия, по которому они шли. Однако если в ее фразе и заключалась какая-то опаска, то улыбка, брошенная Айзенменгеру, говорила совсем о другом. Она явно получала удовольствие.

— Может, есть другой способ выяснить это?

Она наградила его укоризненной улыбкой и просто ответила:

— Нет.

Затем она отвлеклась, и некоторое время они шли молча, пока он не спросил:

— Скажи мне, Беверли, а что тебе больше нравится — защищать закон или нарушать его?

Она рассмеялась:

— Конечно нарушать, Джон. Это гораздо интереснее. — И она сжала его руку.

Это происходило уже на следующий день, и солнце сияло вовсю. Дом Милроя находился в относительно уединенном месте, и тем менее они не могли исключить вероятность того, что их заметят, поэтому вели себя как можно более скромно и шли, взявшись за руки, всячески демонстрируя, что не преследуют никаких зловещих целей.

— И возбуждение все оправдывает?

Она глубоко вздохнула:

— Ну Джон. Только представь себе, что могло бы быть.

Пожилым соседям они вполне могли казаться влюбленной парочкой, не вызывающей подозрений.

У входной двери Беверли извлекла из сумки связку пронумерованных ключей.

— Могу я осведомиться, где ты это взяла? — сухо поинтересовался Айзенменгер.

Она наградила его долгим взглядом своих ярких бездонных глаз. Губы ее были покрыты столь же яркой и блестящей помадой.

— Нет, Джон, вряд ли это будет разумно.

Она не хотела ставить его в известность, каким образом ей удалось заполучить этот трофей, как не хотел Фишер снабжать ее этой опасной контрабандой, и что ей пришлось пообещать ему за это.

Дверь была заперта на два замка. Когда она открыла первый, он поинтересовался:

— А кто является наследником?

— Салли Милрой. Они так и не развелись.

Дом был спроектирован в роскошном стиле и имел шесть спальных комнат. Он был еще достаточно новым и не нес на себе следов упадка, хотя Айзенменгеру удалось заметить кое-какие недостатки постройки — щели в фундаменте, пятно от протечки на крыльце и покосившиеся светильники на стенах. К тому же все свидетельствовало о том, что этот дом был приютом холостяка.

— Похоже, хозяин не слишком увлекался домоводством.

Как только дверь за их спинами захлопнулась, они стали чувствовать себя более раскованно, и голос Беверли прозвучал в тишине неожиданно и пугающе громко. На ее лице появилось выражение брезгливости, когда она ощутила запах пыли и давно приготовленной пищи.

Айзенменгер внимательно оглядывался по сторонам.

— Почему мне никогда не доводилось обыскивать дома, которые мне нравятся? — обращаясь не то к дому, не то к самой себе, спросила Беверли и добавила: — Мы ищем что-то конкретное?

Голос Айзенменгера донесся из самой дальней комнаты:

— Не думаю, чтобы он что-нибудь прятал. Мы ищем коробку с документами. Скорее всего, она находится в кабинете, но стопроцентно гарантировать я не могу.

Они переходили из комнаты в комнату, но ничего существенного за исключением общей запущенности им обнаружить не удавалось. Было очевидно, что большая часть шкафов и комодов не открывалась месяцами, если не годами. Единственное, что им удалось найти, — это многочисленные фотографии одной и той же привлекательной молодой женщины; в главной спальне их было четыре.

— Красивая сука, — беря одну из них в руки, заметила Беверли.

— Сука? — удивленно переспросил Айзенменгер.

— Я не имела в виду ничего оскорбительного, Джон.

Она легла на кровать, и он попытался сделать все возможное, чтобы на нее не смотреть.

— Может, передохнем? — спросила она, глядя в потолок.

Айзенменгер открыл шкаф и обнаружил, что тот заполнен женской одеждой и обувью.

— Боюсь, у нас нет на это времени, — с невозмутимым видом ответил он.

— Извини, не поняла?

Он оглянулся как раз в тот момент, когда она перекатилась на бок и приподнялась на локте, устремив на него невинный взгляд, так что ему потребовалось несколько мгновений на то, чтобы собраться с духом и повторить:

— Боюсь, у нас нет времени.

Она наградила его понимающей улыбкой и столь долгим многозначительным взглядом, который вмещал в себя все — от законов квантовой механики до примитивной пульсации в яйцах.

— Ну ладно, — промурлыкала она и поднялась с кровати. Похоже, у нее была страсть одергивать юбку и поправлять бюстгальтер.

Они вошли в кабинет, когда-то также являвшийся спальней, а теперь заваленный бумагами и папками. У окна располагался стол, на котором стояли плоский монитор и клавиатура. В противоположном углу находились диван и низкий кофейный столик, а перед ними телевизор и стереосистема. Вдоль стен стояли стеллажи, заполненные книгами и папками. В каком-то смысле это помещение являлось памятником профессиональным успехам Милроя — стены были увешаны обрамленными сертификатами и авторскими свидетельствами, сообщавшими обо всем, чего ему удалось достичь в жизни. Айзенменгер даже начал искать глазами значок велосипедиста и, не найдя такового, пришел к выводу, что Милрой так и не овладел ездой на велосипеде.

— Ну и ну, как он был горд собой, — заметила Беверли. — Но тебя он точно любил, — задумчиво добавила она, обнаружив еще одну фотографию Салли Милрой, на это раз с девочкой-подростком.

Айзенменгер оглянулся, удивившись ее тоскливому тону. Она поставила фотографию на место и подошла к дивану.

— Это диван-кровать, — заметила она. — Могу поклясться, он здесь и спал. Не считая ванной и кухни, все свое время он проводил именно здесь и не пользовался остальными помещениями.

Айзенменгер просматривал содержимое папок. В основном в них находились старые статьи, журнальные вырезки, экспериментальные данные и конспекты лекций.

— А как насчет компьютера? — поинтересовалась Беверли, приступившая к просмотру папок, лежавших на полу.

— Не думаю, чтобы Милрой овладел достижениями цифровой техники. Все его документы в больнице были машинописными, думаю, и здесь то же самое.

Им потребовалось двадцать минут, чтобы в самом низу древней стопки лекционных конспектов, посвященных заболеваниям органа Цукеркандля, найти то, что, вероятно, было специально спрятано там Милроем. Беверли достала папку и подошла с ней к столу.

Наверху лежало написанное от руки письмо, подписанное некоей Ивонной Хэйверс. Из него следовало, что эта Ивонна Хэйверс являлась ассистенткой Виктории Бенс-Джонс, помогавшей в проведении исследований, которые в дальнейшем принесли ей академическую награду. В письме недвусмысленно сообщалось, что Виктория сфабриковала результаты исследования, так как, по воспоминаниям Ивонны, оно зашло в тупик. В письме высказывалось предложение встретиться с Уилсоном Милроем, для того чтобы сравнить лабораторные записи с опубликованными результатами. К письму были присоединены два блокнота с записями, один из которых принадлежал Ивонне Хэйверс, а другой Виктории.

— Ну? Мы это искали? — осведомилась Беверли.

— Да, — с благоговением кивнул Айзенменгер.

— Ну и что это?

— Это решающая улика, Беверли. Согласно ей Виктория Бенс-Джонс является шарлатанкой. Если это правда, значит, Виктория занималась систематической подтасовкой экспериментальных данных, чтобы подтвердить свои предположения.

— И получила за это самую престижную национальную премию в области научных исследований.

— И Милрой обо всем этом знал.

— А что, эта награда действительно является настолько ценной?

— Не в денежном выражении. Но для академического патологоанатома это высшее признание его заслуг. Ее получение существенно способствует дальнейшей карьере, и, наоборот, если выяснится, что она получена с помощью обмана, это может погубить судьбу исследователя.

Они сидели на диване и обсуждали значение своей находки.

— И это подтверждает обвинения? — Беверли указала на стопку документов, лежавшую под письмом. Это были фотокопии записей и экспериментальных результатов.

— Думаю, да. По крайней мере, так считал Милрой.

— То есть?

— Для того чтобы все это проверить, потребуется довольно много времени, но думаю, если сравнить эти результаты с опубликованными, то мы обнаружим существенную разницу.

— Что тут же делает ее одним из главных подозреваемых.

Айзенменгер ничего не ответил и с нахмуренным видом продолжил изучать документы.

— Ну ладно, пока ты здесь ворон считаешь, я, пожалуй, продолжу, — устав от его пассивности, заявила Беверли, вставая.

— Что ты имеешь в виду? Мы же нашли то, что искали.

— Правда? — улыбнулась она, затем насмешливо покачала головой и погладила его по подбородку. — Когда занимаешься обыском, Джон, следует запомнить — нельзя останавливаться сразу после того, как нашел что-то существенное.

Она снова вернулась к стопке папок, в которой они обнаружили документы, посвященные Виктории Бенс-Джонс. Айзенменгер проводил ее взглядом, а затем, потеряв к ней интерес, вновь вернулся к пернатым.

— Зачем он притащил все это домой? — спустя несколько минут пробормотал он. — Остальные папки у него хранятся на работе.

— Ты считаешь, это что-то значит? — не оборачиваясь, спросила Беверли. — Что эта папка приобретает большее значение оттого, что находится здесь?

— А ты как считаешь?

— Возможно, — ответила она, выпрямляясь и держа какой-то листок двумя пальцами.

Она подошла с ним к столу. Это была копия письма, написанного месяцем ранее и адресованного Джеффри Бенс-Джонсу. В нем Милрой предлагал встретиться и обсудить его будущность. В последних строках упоминался «выдающийся успех Виктории, позволивший ей получить столь высокую награду».

— Если бы я была циничным человеком, — тихо заметила Беверли, — я бы сказала, что это выглядит как шантаж. Дайте мне то, что я хочу, или…

— Очень изящно.

— В этом-то и заключается вся прелесть. Ничего подозрительного, на взгляд непосвященного человека. Возможно, это объясняет, почему эти документы находятся здесь, а не в больнице, — добавила она.

Айзенменгер кивнул:

— Да, такое опасно хранить в своем кабинете, особенно после того, как письмо было отправлено.

— Видишь? — улыбнулась Беверли. — Я же говорила тебе, что нельзя бросать поиски.

— И все-таки почему оно здесь? — повторил он. — Почему оно выделено из всех остальных документов?

— Потому что в нем есть намек на шантаж. Он хотя и собирал компромат на всех окружающих, но, насколько нам известно, не использовал его. А это ему пришлось унести из отделения, чтобы не нашли Виктория и Джеффри Бенс-Джонс.

Айзенменгер был вынужден согласиться с этим предположением — оно выглядело вполне правдоподобным. Шахин зашел в кабинет Милроя лишь потому, что у него были подозрения, что он сможет там что-нибудь найти, а не потому что ему намекал на это Милрой.

— Да, наверное. Но я не могу себе представить Викторию убийцей.

— А ее мужа?

Он категорично покачал головой:

— Нет. То есть формально он мог бы это совершить, но он не обладает навыками вскрытия.

— Может, она его научила.

— Вскрытию тел и изъятию внутренних органов невозможно научиться теоретически, Беверли. Этому можно научиться только с помощью практических занятий. Вряд ли его женушка могла обучить его этому за кухонным столом.

— Возможно, они совершали убийства вдвоем. Он выполнял тяжелую работу, а она вскрывала.

— Коллективное убийство? Звучит не слишком убедительно.

— Тогда какие предложения?

— Не знаю, — после длительных раздумий вынужден был признать он.

Несмотря на то что ее лечащий врач был вполне удовлетворен видом раны, Елена не могла разделить его оптимизм. Половину ее груди, плеча и верхней части руки занимал синяк, представлявший собой абстракционистское сочетание оттенков багрового, зеленого и желтого. Красные и набухшие швы, на которые она не могла смотреть без слез, с его точки зрения, выглядели «вполне прилично». Все это, вместе взятое, в сочетании с бессонницей, вызванной неудобством кровати, скорее напоминавшей цветочный бордюр, чем место для отдыха, и неудобоваримостью пищи привело к тому, что она находилась не в лучшем расположении духа, поднявшись в половине четвертого утра и направившись в комнату отдыха. Не то чтобы стоявшие там кресла были комфортабельнее, просто в данный момент она предпочитала неудобно сидеть, нежели неудобно лежать.

Когда она проходила мимо островка света у поста медсестер, одна из двух склоненных голов приподнялась и осведомилась:

— Все в порядке? — Сестра-филиппинка хорошо говорила по-английски, но даже иллюзия участия мгновенно разрушалась непроницаемым выражением ее лица. Ее напарница лишь приподняла голову и тут же вернулась к своим записям.

— Не могу заснуть, — ответила Елена.

— Может, вам дать снотворное?

Елена покачала головой:

— Пойду почитаю с полчасика.

Она двинулась дальше и, пройдя небольшое расстояние, снова вступила в островок света у сестринского поста.

О Елене вспомнили лишь в половине восьмого во время смены дежурства, когда было упомянуто ее имя и сестры поняли, что она так и не вернулась в палату.

Только тогда стало понятно, что она исчезла.

— Там же, сэр, и в то же время.

Гомер спал, но сообщение Райта заставило его мгновенно проснуться.

— Что? Где? Когда?

— Рядом с больницей. Гиппокампус-стрит. Сорок минут назад.

Гомер вскочил с кровати, одновременно отдавая распоряжения.

— Он прячется в больнице, Райт. Возьми как можно больше людей и отправляйтесь туда. Начинайте обыскивать больницу.

— Но мы ее уже обыскивали…

— Да какая разница, Райт?! Значит, обыск был проведен недостаточно тщательно. Он проработал в ней много лет и знает ее так же хорошо, как вы свой собственный член. Наверняка там есть тысяча закоулков и потайных мест, о существовании которых вы и не догадываетесь.

— Но разве у нас есть шанс сейчас его там обнаружить?

Но Гомер уже положил трубку, и Райт понял, что попусту тратит свои силы и время.

— И уберите эти чертовы ящики! У нас сегодня санитарная комиссия по вопросам безопасности — их кондрашка хватит, если они увидят, что пожарный выход завален ящиками.

Голос, отдававший эти распоряжения, который Беверли расслышала через открытую дверь, свидетельствовал о том, что его обладатель привык к беспрекословному подчинению и ему присущи властность и самоуверенность. Однако когда его обладательница предстала перед ней воочию, Беверли была поражена ее изящностью и хрупкостью фигуры.

— Инспектор Уортон? — произнесла интересовавшая ее особа и невозмутимо протянула руку. — Ивонна Хэйверс, — представилась она, когда они обменялись рукопожатием.

Пожатие у нее было крепким и решительным. Она села за стол, и Беверли успела отметить, что ей около тридцати, рост ее составляет не более полутора метров и она довольно привлекательна, хотя и излишне полагается на косметику, а тени, наложенные на веки, слишком темного оттенка.

— Чем могу помочь?

Порой Беверли предпочитала сразу приступить к делу, а порой она подходила к сути окольными путями — на этот раз она решила воспользоваться вторым методом.

— Чем вы здесь занимаетесь?

Мисс Хэйверс сидела в кресле с высокой спинкой, воплощая собой тип мелкого администратора, наслаждающегося занимаемой должностью.

— Изготавливаем одноразовое лабораторное оборудование. Пипетки, чашки Петри, пробирки и всякое такое.

— А вы?..

— Директор по маркетингу. — И, вероятно, догадавшись, что это звучит слишком претенциозно, она тут же добавила: — У нас маленькое предприятие.

— И вы здесь работаете уже два года?

— Чуть меньше.

Беверли улыбнулась:

— Вы неплохо устроились. — Замечание прозвучало явно двусмысленно, сочетая в себе восхищение и недоумение. Ивонна Хэйверс расслышала лишь последнее.

— Да, пожалуй. Я начала с должности торгового представителя, и у меня это хорошо получалось. А полгода назад освободилось это место — я подала заявку и получила его. — И, словно ощущая, что этих сведений недостаточно, она добавила: — У нас всего пять торговых представителей.

Беверли делала вид, что ее все это страшно интересует, хотя эти сведения скользили по поверхности ее сознания. И следующий ее вопрос относился совсем к другой теме:

— А перед тем как прийти сюда, вы работали в Западной Королевской больнице?

— Да. — В кабинете начало ощутимо нарастать напряжение.

— Насколько я понимаю, вы занимали должность лаборанта. И помогали доктору Бенс-Джонс.

Ивонна напряглась и выпрямилась.

— А в чем дело?

Искусство допроса заключалось, в частности, в умении вовремя выбрать необходимые методы воздействия. И Беверли довольно быстро поняла, что Ивонну Хэйверс что-то тревожит. Однако пока ей удалось определить лишь источник этой тревоги.

— Думаю, вы знаете, что Уилсону Милрою перерезали глотку, — невозмутимо заметила она, умышленно ввернув этот живописный оборот.

— Да, я слышала, — подавшись вперед, откликнулась Ивонна.

— Вы были с ним знакомы?

— Поверхностно. Как и с остальными консультантами на отделении.

— Правда? Тогда зачем же вы ему писали?

Ивонна открыла было рот, но ей так и не удалось что-либо произнести, и Беверли решила прийти к ней на помощь:

— Пару месяцев тому назад.

Она достала копию письма и положила ее на стол. Директор по маркетингу наклонилась вперед и облокотилась на стол.

— О чем вы хотели с ним поговорить? — осведомилась Беверли, пока Ивонна изучала письмо.

И тогда та допустила ошибку, свойственную всем лжецам, — она поспешила с ответом.

— О той работе, которую я делала для него, перед тем как уйти с отделения.

— Что это была за работа?

— Мы вместе занимались изучением отдельных клинических случаев.

— И по прошествии двух лет вы написали ему письмо? Зачем надо было так долго ждать?

Ивонна не могла ответить на этот вопрос, но и Беверли совершенно не стремилась к тому, чтобы поджаривать ее на медленном огне разоблачений.

— Значит, вы были с ним знакомы лучше, чем с остальными, — попросту заметила она. — Вы ведь помогали не всем консультантам в их исследовательской работе?

На лице Ивонны появилось весьма живописное выражение.

— Это было несложно, — покачала она головой.

— И тем не менее это оказалось достаточно веским основанием, чтобы написать ему письмо по прошествии двух лет и ни с того ни с сего предложить встретиться.

— Просто, разбирая дома бумаги, я кое на что наткнулась, — пробормотала она, опустив глаза. — Вот я и решила — почему бы ему не написать?

— И вы с ним встречались?

Прежде чем ответить, Ивонна смерила свою собеседницу взглядом, и Беверли поняла, что та пытается угадать с ответом.

— Нет.

— Это чрезвычайно важно для расследования убийства Уилсона Милроя, мисс Хэйверс, — действуя на автопилоте, произнесла Беверли, — поэтому я снова задам вам этот вопрос. Вы встречались с доктором Милроем?

— Мы собирались, но нам помешали обстоятельства… — Она виновато улыбнулась, и эта улыбка сделала ее ложь еще более отвратительной.

Беверли начинала надоедать эта игра, как порой надоедает кошке игра с пойманным грызуном. Она извлекла из портфеля один из блокнотов с лабораторными записями, который они обнаружили в доме Милроя.

— Вы виделись с Милроем и передали ему вот это, — протягивая его Хэйверс, заметила она. — Именно с этой целью вы и встречались.

Директор по маркетингу даже не взглянула на протянутый ей блокнот. Она просто испустила глубокий вздох и ответила:

— Да.

Беверли кивнула, показывая, что ценит этот первый шаг к взаимопониманию.

— Когда вы встречались? — спросила она, словно начиная новую тему.

— Неделю спустя. Он сам приходил сюда.

— Что вас заставило написать ему?

Она помедлила, но на сей раз это было вызвано поисками верной формулировки.

— Я решила, что кто-то должен узнать правду об исследовании Виктории Бенс-Джонс.

— И в чем она заключалась?

— Я не знаю, как ей удалось получить эту награду, — разговорилась она наконец, но вся ее речь была приправлена желчью. — Когда я с ней работала, ее исследование уже зашло в тупик. У нее не было никаких идей. А потом я узнаю, что она получает премию. Хорошая фишка, да?

— И у вас возникли подозрения.

— Еще бы.

— Но почему вы обратились к Милрою, а не к Пиринджеру?

— К Пиринджеру? Да он просто дипломированный хлыщ. А Милрой никогда не занимался глупостями. Поэтому я знала, что, если обратиться к нему, он этого так не оставит.

«Чистый шантаж. Интересно, догадывалась ли ты, как он собирается использовать твои сведения?»

— Значит, вы встретились и изложили ему свой взгляд на исследование Виктории. А чтобы подтвердить его, вы передали ему эти записи.

— Да.

— И на этом все закончилось.

— Да.

Беверли с минуту молча смотрела на собеседницу, а затем спросила:

— И сколько он заплатил вам за это?

Ивонна попыталась изобразить возмущение, ей это удалось, и она решила не менять линии поведения:

— Нисколько! С чего вы решили, что мне нужны деньги!

«С того, что ты корыстолюбивая сука, только и ждущая того, когда выпадет куш покрупнее».

— Значит, вы просто выполняли свой долг? — Беверли даже не попыталась скрыть сарказм.

— Между прочим, да.

Беверли решила не давить на нее. Она понимала, что Ивонна Хэйверс относится к тому типу людей, которые ничего не делают бескорыстно, однако прагматизм одержал в ней верх над личной неприязнью. Она пожала плечами и встала.

— В ближайшие дни к вам зайдут, мисс Хэйверс, чтобы записать ваши показания. До этого времени прошу вас ничего не предпринимать. Ясно?

Мисс Хэйверс кивнула с таким видом, словно вместо изюминки проглотила кроличий катышек.

Райт, возглавивший команду в сорок человек, считал, как и всегда, что людей ему не хватает, однако мужественно взялся за выполнение поставленной перед ним задачи. Ему предстояло прочесать Западную Королевскую больницу, которая была разбросана на протяжении квадратной мили, перемежаясь магазинами, учреждениями, жилыми домами и автомобильными стоянками. В ней было столько щелей и закоулков, что, будь даже Райт Бонапартом и возглавляй армию в сорок тысяч раз большую, ему все равно не удалось бы обезопасить все это пространство. К тому же план, предоставленный административным управлением больницы, оказался исключительно неточным.

И тем не менее со всем свойственным ему упорством он принялся за дело.

— Доктор Айзенменгер?

— Да?

— Это дежурная сестра с хирургического отделения.

Она была приятной женщиной, опытной и, как правило, абсолютно невозмутимой. Однако сейчас в ее голосе звучала тревога.

И даже страх.

Более того, Айзенменгер уловил, как за время произнесения этих шести слов ее голос изменился от нормального до панического.

— Мисс Флеминг не связывалась с вами?

— Нет. — В его голове с бешеной скоростью замелькали разные мысли, но ни одна из них не была здравой. С какого перепугу ему звонит дежурная сестра?

— Ой.

И не более. Пустое восклицание, не дававшее никаких объяснений.

— А в чем дело? — спокойным, чуть ли не безразличным голосом осведомился он.

Пауза, которую она выдержала, показалась ему устрашающей.

— Что случилось? — повторил он уже более требовательным тоном.

— Похоже, она пропала, — ответила сестра без особого энтузиазма.

— Пропала?

Последовавшая за этим пауза ощутимо была насыщена смущением и неловкостью.

— Она ночью вышла в комнату отдыха, и с тех пор ее никто не видел.

— Она выписалась из больницы?

— Нет. Ее одежда и личные вещи до сих пор находятся здесь. Такое ощущение, что она просто вышла из палаты…

Он бросил трубку и кинулся к двери, не дожидаясь, когда она закончит фразу.

Он не успел выскочить из больницы и миновать ряд мелких магазинчиков, отделявших ее от медицинской школы, как его остановил сержант Райт:

— Доктор Айзенменгер?

У него в голове царила полная неразбериха — ее переполняли обрывки мыслей, опасений и бесформенных образов, и неожиданное появление Райта лишь усугубило его душевную сумятицу.

— В чем дело? — едва не вскрикнул он.

— Просто я хотел вас предупредить, — ответил Райт, несколько ошарашенный подобной резкостью. — За последние сутки здесь дважды видели Мартина Пендреда. Будьте осторожны.

На этом миссия Райта была закончена, но Айзенменгер смотрел на дело иначе.

— Где именно? — странным голосом спросил он. — Где конкретно видели Пендреда?

— На Гиппокампус-стрит. Перед входом в хирургическое отделение.

— В какое время? — с озадаченным, чуть ли не с испуганным видом спросил Айзенменгер.

Но Райт был не из тех, кого можно было застать врасплох.

— Ночью. Около половины третьего.

Айзенменгер на мгновение прикрыл глаза, а затем в него словно бес вселился.

— Идемте, — схватил он за руку Райта и потащил его обратно по коридору.

— Куда?

Айзенменгер наградил его убийственным взглядом:

— Расследовать похищение человека.

Гомер добрался до хирургического отделения десятью минутами раньше и теперь, разрываясь между недоверием и охотничьим азартом, сидел в комнате для свиданий в конце коридора. Именно там, устроившись между манекеном, который использовался для отработки методики реанимации, и огромной и исключительно правдоподобной женской грудью, он выслушал Райта и Айзенменгера.

— Но никто не видел ее с ним?

— Нет, сэр, но в это время суток очень легко проникнуть в больницу, оставаясь незамеченным.

— Особенно если на нем была его старая форма санитара. — Айзенменгер был на грани срыва. Он не сомневался в том, что Елену похитил Пендред, и боялся, что она уже мертва.

— Но это не похоже на его обычный образ действий. Как правило, он выжидает удобного момента, набрасывается сзади и… — Увидев выражение лица Айзенменгера, он предпочел не продолжать. — Обычно он не похищает свои жертвы, — добавил он.

— Отчего же, миссис Мюир он переволок в другое место, сэр. Если вы помните, он убил ее неподалеку от ее дома, а затем перетащил тело в сад. — Сержант Райт не мог оторвать глаз от груди. Она действительно была как живая.

— Однако он убил ее на месте, Райт. До настоящего времени он всех убивал на месте, в отличие от данного случая.

Несмотря на все свое волнение, Айзенменгер не мог не прислушиваться к их беседе, и его мозг бесстрастно оценивал и взвешивал каждое их слово.

— Как бы то ни было, — заметил он, обращаясь к полицейским, — суть заключается в том, что она исчезла, а его видели поблизости как раз в то время, когда она вышла.

— Вы уже были у нее дома, на работе, опросили ее друзей? — обратился Гомер к Райту.

Райт кивнул:

— Нигде ничего.

— И насколько я понимаю, на ней были только ночная сорочка и халат?

Райт снова кивнул.

— С ее прикроватного столика ничего не исчезло?

На этот раз Райт лишь пожал плечами.

— Кроме книги, — вставил Айзенменгер, — которую она оставила в комнате отдыха. Вероятно, она ее читала.

— Но почему мисс Флеминг? Она встречалась с ним всего лишь дважды и, насколько я понимаю, ничем его не обидела.

Айзенменгер чуть не рассмеялся:

— Нет, она его ничем не обидела. Даже наоборот.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился Гомер.

— Похоже, он пытался за ней ухлестнуть.

Изумление Гомера отразилось на лице Райта.

— Прошу прощения?

— Думаю, он в нее влюбился. Именно поэтому он на меня и набросился. Не потому что лично я причинил ему какое-то зло, а потому что он счел меня соперником.

Изумление Гомера начало постепенно рассеиваться.

— Влюбился? — переспросил он. — Он способен испытывать чувство любви?

— А почему нет? Возможно, не в духе Ромео и Джульетты, но любой аутист или шизофреник в состоянии испытывать определенную разновидность этого чувства.

Старший инспектор задумался.

— Ну, как бы там ни было, одно остается очевидным — он ее забрал, — подняв глаза, произнес он.

Оставалось ответить только на один вопрос: куда именно?

Гомер упер локти в колени и нагнулся вперед. Его безмолвная соседка с застывшим незакрывавшимся ртом и безразличным взором чуть шелохнулась, когда Гомер задел ее плечом. Райт изо всех сил старался не смотреть на ее грудь, но больше ему не на чем было остановить взгляд.

— Это должно быть где-то поблизости, — предположил Гомер. — Где-то на территории больницы. Ее он знает лучше всего, и его неоднократно здесь видели.

Гомер снова погрузился в глубокие размышления. Айзенменгеру уже не терпелось вырваться отсюда и самостоятельно приступить к розыскам. Теперь для него уже не имело никакого значения, сколько людей убил Пендред — троих, семерых или шесть миллионов. Сейчас он думал об одном — что тот забрал, а возможно, и убил Елену.

— Сколько ваших людей прочесывает больницу, Райт? — И прежде чем Райт успел ответить, Гомер распорядился: — Удвойте их число. Нет, утройте. Расширьте радиус поисков до полумили. Я хочу, чтобы полицейских здесь было больше, чем крыс в канализации. Я хочу, чтобы они наступали друг другу на пятки.

Он расплылся в улыбке и встал, не потрудившись согнать улыбку с лица, даже повернувшись к Айзенменгеру.

— Не волнуйтесь, мы найдем его, — произнес он и, словно не в силах сдержать собственное злорадство, добавил: — Я думаю, теперь мы со всей очевидностью можем признать, что именно он является убийцей и совершил все эти преступления, доктор Айзенменгер.

Айзенменгер, которому было уже наплевать на это, ничего не ответил.

Елена открыла глаза и увидела перед собой иссиня-серую холодную мглу. В течение нескольких мгновений она находилась в ступоре, а затем поняла, что страшно замерзла. А в следующий момент она осознала, что раздета донага.

Где я?

Она должна была находиться в палате в своей постели. Ей должно было быть тепло, даже если матрац и подушка и не были рассчитаны на удобство homo sapiens'ов.

Более того, как она поняла, никакого матраца под ней не было, как, впрочем, не было и подушки. Она лежала на холодной жесткой поверхности, металлической на ощупь.

И ее грудь — боже, как она болела! Казалось, она истерзана, словно ее ударила копытом лошадь. Что с ней случилось?

Она попыталась притронуться к ней, но ей это не удалось, не удалось и пошевелить ногами. Как выяснилось, она могла двигать лишь головой, да и то ей удалось только приподнять ее.

Она была связана — толстые нейлоновые веревки обхватывали ее на уровне плеч, живота и колен. Ее мгновенно охватило мерзкое тошнотворное чувство, хотя она и не позволила ему полностью завладеть собой, противопоставив ему собственную ярость.

— Какого черта? — Первые произнесенные ею слова прозвучали на удивление гулко, хотя она их едва прошептала. Она принялась оглядываться по сторонам, начиная различать контуры предметов, то ли потому, что ее глаза уже привыкли к темноте, то ли потому, что откуда-то просачивался свет. Это было просторное помещение с высоким потолком. Повсюду виднелся хлам и какие-то крупные предметы, лежавшие плашмя и стоявшие вдоль стен, словно это была кладовка или склад.

— Что это за место? — уже тише спросила она, но голос ее прозвучал не менее гулко, хотя теперь в нем были слышны испуганные нотки, и она тут же мысленно отчитала себя за это.

Она принялась ерзать, пытаясь высвободиться, однако довольно быстро поняла, что ей это не удастся. К тому же движения вызывали страшную боль в груди; теперь она уже видела, что повязка исчезла и чудовищная рана обнажилась, а из нее ровным ручейком стекает кровь.

Кроме того, у нее болело еще и горло, словно кто-то пытался свернуть ей шею. И вот это напугало ее по-настоящему и заставило вспомнить все, что случилось.

Она сидела в кресле в комнате отдыха, читала и пыталась расслабиться…

А дальше все начало происходить с неимоверной быстротой. Дверь из коридора открылась, и в комнату вошел санитар. Она решила, что он пришел удостовериться, что с ней все в порядке, и даже не подняла головы. И тут он быстро к ней приблизился…

Он схватил ее за горло, глубоко впившись пальцами в шею. Естественно, она начала сопротивляться, пытаясь высвободиться, но он не давал ей этого сделать.

И это было последнее, что она помнила.

Неудивительно, что у нее болело горло, однако вряд ли он пытался ее задушить.

«Но кто это был?» Этот вопрос раздался словно со стороны, ибо она совершенно не собиралась его озвучивать. Она уже перестала обращать внимание на свой испуганный голос.

А теперь она лежала голая. Что еще он мог с ней сделать? И где она находится?

А где он?

Она точно знала, что он ее не изнасиловал, но раздел и, возможно, надругался над ее телом. Ведь он мог сделать с ней все что угодно. Он мог прикасаться к ее груди, лицу, запускать свои пальцы внутрь нее…

«Нет! Я не потеряю самообладания!»

Она стала глубоко дышать, не обращая внимания на то, что звук ее дыхания раздается по всему помещению. В конце концов, она была здесь одна.

Кто так поступил с ней?

Она снова начала всматриваться в темноту. Света в ее темнице стало определенно больше, и она начала отчетливее различать более темные и светлые предметы; теперь она уже не сомневалась в том, что находится на свалке. Слева от нее громоздилась огромная гора стульев и столов.

Рядом была свалена целая куча стоек для капельниц, и тогда она догадалась, что все еще находится в больнице.

Она, насколько могла, повернула голову вправо и увидела металлические столы — один, два, три, — расположенные с равными интервалами по всей длине комнаты, в окружении коробок, ящиков, а также перевернутых столов и стульев. И тогда она поняла, к чему привязана, и ее тревога уступила место ужасу.

Она лежала на секционном столе.

— Господи боже мой! — выдохнула она, чувствуя, с каким трудом вырываются слова из ее поврежденного горла.

Резко вращая головой, она оглядела помещение, внезапно отчетливо осознав, что все, кто попадает на секционный стол, неизбежно подвергаются вскрытию. Она снова начала ерзать из стороны в сторону, пытаясь высвободиться, одновременно осознавая бесплодность своих попыток. Однако ей нечего было терять, кроме нескольких лишних капель крови. Она кряхтя извивалась налево и направо, но все ее усилия были безуспешны.

Наконец она сдалась, и у нее на глазах выступили слезы. Она сомкнула веки, потом вновь открыла и почувствовала, как по щекам стекают капли. В комнате стало еще светлее, и ее взгляд опять остановился на куче сваленных стульев.

Но на этот раз она разглядела Мартина Пендреда, который сидел и молча наблюдал за ней.

— Я уже все знаю, Джон. — Обыденность тона каким-то образом его успокоила. — Это действительно Пендред?

Ему не хотелось это подтверждать, словно само произнесение имени этого человека могло спровоцировать его на злонамеренные действия.

— Да, боюсь, что так.

— Но я не понимаю. Значит, мы ошибались? Значит, все эти убийства были совершены Пендредом?

Это был один из тех вопросов, которые он постоянно задавал себе и на которые неизменно давал один и тот же ответ.

— Нет, Пендред не убивал Дженни Мюир, Патрика Уилмса и Уилсона Милроя.

— Тогда что происходит? Зачем он похитил Елену?

Еще один замечательный вопрос, только ответить на него было труднее.

— Я думаю, может, у него начался психоз на почве стресса — сначала арест, потом облава…

— Это значит… — Она не договорила, но он понял ее без слов — «что он может ее убить?»

— Да, — полувсхлипнул-полувыдохнул он.

— А что делает Гомер? — помолчав, спросила она.

— Наводнил больницу и округу полицией. Он уверен, что Пендред прячется где-то поблизости.

Она не могла не одобрить эту стратегию; это было обычной процедурой, учитывая те сведения, которыми обладал Гомер. Только она сомневалась, что такого необычного человека можно поймать при помощи обычных методов.

— Ты можешь выйти? — спросила она.

Он сидел в своем кабинете и не мог ни на чем сосредоточиться, а этим можно было заниматься в любом месте.

— Конечно.

— Мартин?

Он не только не ответил, но даже не отреагировал. С таким же успехом он мог бы быть глухим, а она немой и невидимой — с той лишь разницей, что он ее видел. Видел ее всю.

— Мартин?

Комната была уже довольно хорошо освещена благодаря дневному свету, лившемуся через грязные тонированные стекла окон, расположенных справа от Елены. Она пыталась догадаться, сколько могло быть времени, потому что, несмотря на страх, уже начинала испытывать голод.

— Мартин, я знаю, что ты меня слышишь.

Однако он по-прежнему отказывался признавать это. Он находился почти за пределами ее видимости, и, для того чтобы разглядеть его, ей приходилось так вытягивать и выворачивать шею, что ее рана на груди начинала нестерпимо болеть. Она видела только неподвижный контур его фигуры, будучи не в силах разглядеть черты, и лишь сознавала его присутствие.

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь, Мартин, да и не хочу понимать. Я просто хочу, чтобы ты меня отпустил.

Фигура, которую она смутно различала своим боковым зрением, не отреагировала.

— Если ты меня отпустишь, Мартин, против тебя не будет выдвинуто никаких обвинений. Если я сейчас смогу отсюда уйти, ты останешься на свободе.

Но даже эта откровенная ложь не произвела на него ни малейшего впечатления.

В комнате снова воцарилась тишина, продлившаяся не то полминуты, не то полжизни.

— Мне надо в уборную, Мартин, — через некоторое время робко попросила она. — Мартин? — окликнула она его снова, когда он не ответил.

Он по-прежнему сидел на месте не шевелясь, и, судя по всему, просьба Елены его нисколько не тронула.

— Я знал, что ты не сможешь не вернуться ко мне, Беверли.

Из любых других уст это прозвучало бы пошло, но только не из уст Пинкуса, чему, как решил Айзенменгер, способствовала его улыбка; она намекала на самоиронию и ни на что другое.

— Если ты думаешь, что дело в твоей неотразимой красоте, ты глубоко заблуждаешься, Малькольм.

Он добродушно рассмеялся:

— Ну что ж, такова жизнь.

Однако Айзенменгеру было не до веселья.

— Беверли сказала, что вы можете знать, где прячется Мартин Пендред.

Пинкус тут же протянул ему свою искореженную руку.

— Я довольно хорошо знал Мелькиора. Но то, что я знаю, может не относиться к его брату, хотя они и близнецы.

— И все же ты наша последняя надежда, — заметила Беверли.

— Да, больше нам надеяться не на кого, — добавил Айзенменгер.

Пинкус понимающе кивнул:

— После твоего прихода я снова просмотрел материалы первой серии убийств и перечитал раздел об аутических нарушениях. — В руках у него ничего не было, но он говорил очень авторитетным тоном. — Собственно, все сводится к тому, о чем я тебе уже говорил. Я думаю, что он скрывается в таком месте, которое, на его взгляд, является безопасным. Дом, где он прожил всю свою жизнь, для него закрыт, поэтому он должен направиться в такое место, которое вызывает у него те же чувства, что родной дом.

— В этом смысле он ничем не отличается от всех остальных людей, — пробормотал Айзенменгер.

— За исключением того, что его представления о безопасности могут существенно отличаться от наших, — с видом педагога, прерванного несообразительным студентом, пояснил Пинкус.

Беверли закинула ногу на ногу, и Айзенменгер заметил, как Пинкус проследил за этим движением голодным взглядом.

— У него совершенно другие критерии оценки, — продолжил он, — они находятся за пределами нашего понимания и могут представляться нам нелогичными и необъяснимыми.

— Все это звучит не слишком оптимистично, Малькольм.

— Нет, но я еще не закончил. Не забывайте, что у Мелькиора Пендреда, а следовательно, и у Мартина эйдетическая, фотографическая память. Можно сказать, что у людей с такой способностью нет прошлого — все их воспоминания присутствуют с ними ежесекундно, что вызывает любопытные искажения восприятия. Обычно мы движемся по карте нашего прошлого, руководствуясь довольно простыми правилами: недавние впечатления выглядят более ярко, события прошлого — более смутно, более эмоционально насыщенные эпизоды кажутся нам более важными, а на те, что не окрашены какими-либо чувствами, мы не обращаем особого внимания. У Мелькиора Пендреда не было подобных правил — он постоянно помнил обо всем, и все его воспоминания обладали равной ценностью.

А это означает, что, если Мартину присущи те же качества, как и Мелькиору, он может прятаться в таком месте, которое посещал двадцать лет тому назад, да и то на пять минут.

— Что сводит к нулю возможность определить его местонахождение. — Беверли кинула взгляд на Айзенменгера.

— Вот именно. — Пинкус явно был доволен тем, что его поняли. — Особенно учитывая тот факт, что его представления о безопасности могут показаться нам по меньшей мере странными.

Айзенменгер не сводил глаз с яркого ковра, украшенного кричащим рисунком, а когда он заговорил, возникло ощущение, что он находится под гипнозом:

— За всю свою жизнь он посещал лишь три места — дом, паб и работу. И дома у него больше нет.

— Однако мы не можем, исходя из этого, заключить, что он скрывается в пабе или на работе. Гомер уже тщательно обыскал их, и это не привело ни к каким результатам. И если то, что говорит Малькольм, соответствует действительности, он может прятаться в каком-нибудь сарае или гараже.

— Я в это не верю, — покачал головой Айзенменгер.

— Вы можете верить во все что угодно, но такова моя точка зрения, — сдерживая раздражение, заметил Пинкус.

В роли миротворца пришлось выступить Беверли:

— Мы тебе очень благодарны, Малькольм.

Айзенменгер пропустил ее слова мимо ушей.

— Что-то мы упускаем из виду. Что-то совершенно очевидное.

— Ну, нам пора. — Беверли встала, не дожидаясь реакции Пинкуса. Она подошла к нему и склонилась, чтобы чмокнуть в щеку. Это было мгновенное, неуловимое движение, однако Айзенменгер продолжал сидеть, вперившись в рисунок на ковре, и, для того чтобы обратить на себя его внимание, ей пришлось встать прямо перед ним. — Джон, время.

Айзенменгер встал, но было совершенно очевидно, что он сделал это чисто механически. И его благодарность Пинкусу была чисто формальной. Они остановились в коридоре, ожидая, когда тот откроет им дверь, и Айзенменгер уставился на свою ладонь с таким видом, словно она скрывала разгадку всех его жизненных проблем. Наконец Пинкус отворил дверь, и они вышли на улицу.

— Заглянешь еще как-нибудь? — окликнул Пинкус Беверли.

Она оглянулась и одарила его улыбкой. Он закрыл дверь, вздохнул и покачал головой.

Улицы были запружены машинами, за рулем которых виднелись уставшие жители пригорода, изможденные дальнобойщики и выжатые до предела таксисты. Пробки начались, едва они въехали на окраины города, и чем дальше они продвигались, тем хуже становилась обстановка на дорогах.

Беверли предполагала, что Айзенменгер захочет выйти возле своего дома, хотя он не сказал ни слова за все время пути и лишь отрешенно смотрел вперед. По дороге они оказались рядом с хирургическим отделением больницы.

— Где он, Беверли? — наконец изрек Айзенменгер.

Ей пришлось резко затормозить, так как ее неожиданно подрезал какой-то хлыщ в коже на навороченном мотоцикле.

— Боюсь, это невозможно угадать, Джон. Думаю, Малькольм прав. Он может быть где угодно.

Айзенменгер вздохнул и впервые за время пути посмотрел в боковое окно.

— Он должен быть где-то рядом. Я в этом уверен.

— Тогда, как мне это ни неприятно, должна признать, что стратегия Гомера оправданна.

— Однако здесь он бывал только в связи со своей работой. Сначала в качестве сотрудника морга, затем — санитара.

— Гомер уже дважды обыскал больницу и морг и сейчас делает это в третий раз.

Айзенменгер молчал в течение нескольких минут; за это время Беверли удалось преодолеть не более десяти метров.

— Господи! — внезапно вскричал Айзенменгер, хлопая по приборной доске. — Морг!

Машина снова тронулась с места, хотя и с такой скоростью, что ее обогнал бы одноногий на костылях.

— Ну и что? Я же сказала тебе, что Гомер уже обыскал его.

— Он обыскал новый, но когда Пендред начинал работать в больнице, морг находился в старом, полуразрушенном здании. Он проработал там всего несколько месяцев, и я уверен, что Гомер ничего о нем не знает.

— Где оно находится? — глядя в зеркало заднего вида, спросила Беверли.

Что там говорил Льюи?

— На Мол-стрит. Знаешь, где это?

— Да. Это в ста метрах отсюда. Назад и направо. — Она указала рукой за спину. — Ясно.

Машины снова двинулись, но они находились в крайнем ряду четырехполосной дороги. Беверли помигала поворотниками и тут же начала выворачивать руль, так что джентльмен, сидевший за рулем белого фургона справа от них, принялся громогласно выражать протест.

Однако Беверли не обратила на него никакого внимания, создав еще большую неразбериху на дороге. Она умудрилась въехать точно между фургоном и стоявшей впереди машиной. Послышался скрежет, но Беверли не остановилась. Она продолжала двигаться, сдирая краску со стоявших рядом машин и не замечая возмущенных сигналов из фургона. Айзенменгер кинул взгляд на водителя, лицо которого было искажено гневом и который, выкрикивая ругательства, пытался вылезти из машины. Беверли уже отыскивала глазами промежуток на полосе встречного движения. Не найдя такового, она организовала его самостоятельно, нанеся при этом ущерб серебристому «мерседесу» и «рено», а также еще нескольким неидентифицируемым транспортным средствам.

Когда они двинулись с такой же скоростью в противоположную сторону, Айзенменгер заметил:

— Наверно, твоя страховая компания без ума от тебя.

Беверли продолжала отыскивать лазейки между машинами, чтобы максимально увеличить скорость продвижения.

— Ну давай, давай, — бормотала она себе под нос. — Моя страховая компания — это скопище идиотов, — бросила она Айзенменгеру.

По прошествии нескольких мучительных минут они наконец достигли поворота налево, и Беверли вздохнула с облегчением. Она резко увеличила скорость, свернула направо и тут же налево.

Мол-стрит.

— Ты знаешь, где именно он находится?

— Нет.

Улица была узкой и грязной, с обеих ее сторон вдоль покосившихся кирпичных стен лежали горы мусора. Они медленно миновали типографию, комиссионный магазин и несколько заброшенных учреждений. В одном из дверных проемов стояла изможденная девица с серой кожей, которая проводила их тоскливым взглядом.

— Вон там. — Айзенменгер указал вперед и направо. Это было еще одно пустое заброшенное здание, однако на сей раз одноэтажное и не имевшее выхода на улицу. Рядом с ним находился узкий переулок.

— Откуда ты знаешь?

— Можешь мне поверить.

Это здание, даже будучи новым, вряд ли могло привлечь чей-либо взгляд — его немногочисленные окна были закрыты тонированными стеклами в металлических рамах, вправленных в тускло-серый бетон. Само здание представляло собой обычную коробку — символ глубокой депрессии. «А потом они спрашивают, почему все патологоанатомы такие странные».

— Вон туда. — И он указал в переулок.

Больше сдерживаться она не могла. И вопреки всем социальным, биологическим и психологическим навыкам, которые сформировали из нее цивилизованную личность западного образца начала двадцать первого века — олицетворение конформизма и благопристойности, — она была вынуждена помочиться, лежа обнаженной и на глазах у другого человека.

И возможно, по чистой случайности именно в этот момент он заговорил впервые за много часов, но настолько тихо, что она не смогла ничего расслышать.

— Стой! — Кричать было нельзя, поэтому приходилось говорить громким шепотом, однако Айзенменгер, не обратив на нее никакого внимания, продолжал идти по проулку. — Черт! — пробормотала она себе под нос в ожидании ответа на звонок.

Наконец ей откликнулась констебль Кларк.

— Инспектор Уортон на связи. Нуждаюсь в подкреплении. Мол-стрит, рядом с больницей. Заброшенный морг. У меня есть все основания полагать, что в нем находится Мартин Пендред, возможно с заложницей.

Она не стала дожидаться ответа и кинулась догонять Айзенменгера.

— Мартин, пожалуйста, ответь мне.

Однако тот продолжал что-то тихо бормотать себе под нос, а затем, как она догадалась, бесшумно встал.

— Мартин?

Но он с безжалостным безразличием продолжал произносить свой монолог, который, казалось, не завершится до второго пришествия. Она не могла разглядеть выражение его лица, но оно казалось окаменевшим.

Это загово́р. Заклинание.

Тем не менее она не могла поверить своим ушам. Ритм в произносимом им тексте отсутствовал. Что же он произносил?

Она уже дрожала от холода, и хриплое дыхание обжигало горло. Она не могла заставить себя успокоиться, расслабиться и прислушаться к тому, что говорит Мартин.

— …главное — убедиться в правильности идентификации… — монотонно произносил он.

Она снова изогнулась, чтобы посмотреть на него, но его не было.

Сердце вдруг застучало у нее в груди с грохотом канонады.

Куда он делся?

— …Бирки на трупах должны соответствовать номеру запроса. Убедитесь в их идентичности и дважды проверьте это, прежде чем приступить…

Где он?

Она поняла, что он обходит ее со стороны головы. Видимо, он двигался очень медленно, в одном ритме с произносимым текстом.

Только теперь до нее дошел смысл того, что он говорил. «Трупы? Он сказал „трупы"?»

— …вы помещаете подставку под спину, располагая ее посередине позвоночника…

Он снова появился перед ней, на этот раз слева.

— …и осматриваете тело на предмет повреждений. Ссадин, шрамов, царапин. Вы знаете разницу между царапиной и рваной раной? Рваная рана — это нарушение целостности кожного покрова, а царапина — это всего лишь легкое его повреждение. Особое внимание обращайте на горло и глаза — если что-то заметите в этих областях, тут же сообщайте об этом патологоанатому…

— Мартин? — В голосе Елены уже звучал страх, она говорила чуть ли не с мольбой. Однако его взгляд был абсолютно безжизненным и безучастным.

— …измерьте длину шрамов и царапин. Если труп является жертвой дорожного происшествия, зарисуйте все повреждения, которые вы на нем обнаружите…

В руках у него был ватный тампон, на который она обратила внимание лишь в тот момент, когда он снова начал приближаться к ее голове. Она открыла было рот, чтобы закричать, и тампон тут же оказался у нее во рту, а Пендред принялся заталкивать в него все новые и новые тампоны. Она пыталась сделать все возможное, чтобы помешать ему, мотая головой из стороны в сторону, однако ее усилия ни к чему не привели. Затем он остановился, и она почувствовала, что задыхается, глаза у нее слезились, дыхание с трудом вырывалось через нос.

Однако передышка была недолгой.

Он начал трогать ее руками, и при каждом прикосновении его мертвенно-холодных пальцев Елену охватывало такое отвращение, словно до нее дотрагивалась дохлая лягушка. Он хватал ее за щиколотки, осматривал ее пальцы, приподнимал ей голову, оттягивая при этом веки, и раздвигал губы. Когда он схватил ее за грудь и начал измерять ее металлической линейкой, отчего кровь хлынула еще сильнее, Елена закричала от боли.

А потом он внезапно исчез, и от этого ей стало совсем страшно.

Углубляясь в темноту, царившую за двойными дверями, Айзенменгер понимал, что ему следует дождаться Беверли, однако в голове у него звучали настырные нашептывания сирены, подталкивавшей его вперед и напоминавшей о том, что Елена находится совсем рядом и, возможно, возле нее человек, который с большим удовольствием перережет ей горло от уха до уха.

Воздух был насыщен пылью, сыростью и запахом плесени. Айзенменгер никогда не бывал именно в этом морге, но он знал, как устроены другие. Он понимал, что находится в небольшом вестибюле, за которым, скорее всего за двойными дверями, располагается холодильная камера. Справа от него находилась запертая дверь, а слева — еще одна, с застекленным верхом. Он повернулся влево и заглянул в окно.

За дверью находился практически пустой кабинет, в котором стояли лишь стол и обшарпанная картотека.

Он свернул к правой двери, догадываясь, что за ней может находиться человек с очень острым ножом, терпеливо дожидающийся его появления. За дверью тянулся очень узкий коридор — ни сумасшедших, ни света в нем не было. Правое его ответвление заканчивалось тупиком, напротив располагались две двери, на одной из которых было написано «Мужчины», а на другой — «Женщины». А слева находилась еще одна дверь. И Айзенменгер понял, что это вход в секционный зал.

Он тяжело сглотнул, ощутив вкус страха.

Она там.

Он двинулся вперед, стараясь ступать медленно и осторожно, но чувствовал, что его шаги, невзирая на все усилия, звучат настолько громко, что могут разбудить спящего Морфея, даже если у того уши заложены серными пробками. И тут он услышал за спиной шум, от которого его словно пронизало электрическим током, а сердце едва не выпрыгнуло из груди.

Издали до него донесся то ли шепот, то ли шипение:

— Джон?

Беверли.

Он секунду помедлил.

Подойдя к дверям секционного зала, он остановился и прильнул к ним ухом. Ничего.

Дверная ручка была шершавой, словно ее протерли наждачной бумагой. Он нажал на нее и толкнул дверь. Из щели на него пахнуло холодом.

Как в могиле.

Единственное, что он смог разглядеть, это нагромождение стульев и стоек для капельниц. Он раскрыл дверь чуть шире. В поле зрения возник один секционный стол, за ним — другой.

Ко второму была привязана обнаженная Елена, голова у нее была приподнята, глаза широко раскрыты. Ее рот был чем-то заткнут. Айзенменгер тут же ринулся к ней, собираясь окликнуть ее по имени.

Но тут дверь захлопнулась, и в него вонзился нож. Айзенменгер не смог сдержать крик.

«Ну, на этом стандартную процедуру можно закончить».

Теперь ей только оставалось решить — войти через двойную дверь или вернуться назад и поискать другой вход.

Без какой-либо видимой причины Беверли повернула направо и двинулась по узкому проходу между изгородью и навесом, который был завален кирпичами, битыми бутылками, пивными банками и колючей проволокой; на полпути ей попалась полуразложившаяся крысиная тушка. В конце прохода налево уходил еще один лаз точно такого же вида, который вел к маленькому захламленному дворику.

Она быстро, но соблюдая осторожность, двинулась по неровной поверхности, миновала перевернутый холодильник, походивший на постмодернистскую скульптуру, и приблизилась к задней стене морга. Дверей здесь не было, зато виднелись два окна; рама одного из них была разбита.

Не утруждая себя дальнейшим осмотром, Беверли пропихнула руку в дыру и принялась на ощупь искать щеколду. Ей пришлось встать на цыпочки, так как та заржавела и не поддавалась.

— Черт! — выдохнула она.

Она чувствовала, как в руку ей впивается осколок стекла, но это ее не остановило, и она еще сильнее надавила вниз. Щеколда поддалась, и стекло врезалось ей в руку. Кровь с поразительной быстротой залила все вокруг, продолжая вытекать из ее раны.

Но окно было открыто, и она не могла медлить. Не обращая внимания на кровь, которая уже пропитала рукава ее блузки и пиджака, а также на боль, разливавшуюся по всей руке, она подтянулась и, перемахнув через подоконник, оказалась в мужской раздевалке.

Она мгновенно проскочила мимо пустых открытых шкафчиков, миновала мелкий залив пыли, лежавшей на полу, и оказалась у двери, которая вела внутрь.

Треск бьющегося стекла заставил ее вздрогнуть.

Что за черт?

Она толкнула дверь, вознеся молитву, чтобы та не заскрипела.

И дверные петли послушались ее.

Гомер вместе с Райтом просматривал документы, накопившиеся по убийствам Пендреда, когда в дверь постучали и в кабинет с совершенно несвойственной решимостью вошла Кларк.

— Мы знаем, где может скрываться Пендред, сэр.

— Где?

— На Мол-стрит.

Гомер подошел к большой карте, висевшей на стене.

— Вполне возможно, — заметил он и, повернувшись к Кларк, осведомился: — А где именно?

— Судя по всему, там находится старый морг.

Услышав это, Гомер едва не подпрыгнул.

— Кто это сказал? — резко обернувшись, спросил он.

— Инспектор Уортон. Она только что звонила.

Гомер замер и посмотрел на Райта, глаза которого расширились от изумления. Затем Гомер вновь перевел взгляд на Кларк, и в кабинете воцарилась гробовая тишина. Когда Гомер вновь открыл рот, голос его зазвучал с придыханием, словно произнесение слов давалось ему с трудом.

— Ну что ж, наверное, нам стоит туда поехать. Вызовите на Мол-стрит вооруженный отряд.

— Ты знал, что на Мол-стрит находится старый морг? — спросил он у Райта, когда они с сиренами и включенными фарами уже мчались по улицам.

— Нет, сэр, — ответил Райт, сообразив, что, если бы он знал об этом, ему следовало бы кому-нибудь сообщить.

— Мы обыскивали Мол-стрит?

— Мы обходили дома, но там не так много жилых зданий.

— И никто не подумал о том, чтобы обыскать пустующие помещения?

Райт вздохнул:

— Мы проверили замки на предмет их надежности, сэр, а большего сделать не могли, это было бы противозаконно.

Гомер наградил его тяжелым взглядом, затем отвернулся к окошку и едва слышно пробормотал себе под нос:

— Чертовы законы.

Лезвие ножа впилось ему в плечо, скользнув по кости. Это было больно, но все же ничто по сравнению с тем вихрем невыносимой боли, которая последовала за этим. Рука мгновенно онемела, причиняя своему владельцу нестерпимую муку. Он даже инстинктивно не успел среагировать, как лезвие было выдернуто. Единственная реакция отразилась на его лице, однако пользы от нее было мало.

Он упал на колени, схватившись за окровавленное плечо и массируя его пальцами в надежде немного ослабить боль. Сознание уплывало, но он заставил себя открыть глаза и взглянуть в лицо Мартина Пендреда.

Все безумные убийцы, которых в юности рисовало ему воображение, обычно носили гротескные маски, за которыми скрывали свою индивидуальность и от лица которых совершали свои чудовищные поступки. Но Пендред не нуждался в подобных аксессуарах. Его лицо было таким же мертвым и безжизненным, как лицо трупа. Айзенменгер видел тысячи таких лиц, но никогда еще оно не принадлежало живому человеку, стоявшему над ним с окровавленным десятисантиметровым ножом в руке, ни одно из них еще не взирало на него из потустороннего мира забвения. Ему казалось, что перед ним стоит зомби, которому по какой-то причине нужно стереть его с лица земли.

Со стороны стола доносились приглушенные звуки пытавшейся высвободиться Елены, однако Айзенменгер практически не обращал на них внимания. Он пытался сосредоточиться на Пендреде, что стало гораздо проще, когда тот все с тем же выражением лица снова занес над ним нож.

Айзенменгер начал отползать в сторону, оставляя на керамической плитке пола кровавые следы. Пространство для маневра отсутствовало, так как все было завалено рухлядью, и почти сразу он врезался в гору клавиатур, которые были сложены на неустойчивом табурете с тремя ножками.

Однако Пендред не обратил на это никакого внимания. Он опустил руку, даже не посмотрев на Айзенменгера, и снова направился к Елене. Айзенменгер увидел ее расширенные от ужаса глаза и лицо, с мольбой обращенное в его сторону.

Черт!

Он неуверенно поднялся на ноги, огляделся по сторонам и обнаружил под старым металлическим столом банку, заполненную мутным желтым формалином, в котором плавала огромная селезенка. Он нагнулся и, пользуясь одной рукой, вытащил ее наружу.

Мартин, поглощенный проблемами иного мироздания, уже склонился над Еленой, занеся нож над ее горлом, а она, не сводя глаз с Айзенменгера, изогнулась, насколько ей позволяли путы.

Метко швырнуть банку он не мог, так как его левая рука была обездвижена и он не мог использовать ее для балансировки.

Пендред еще ниже склонился над Еленой и обхватил ее горло большим и указательным пальцами. При его прикосновении она издала приглушенный всхлип и начала извиваться с удвоенной энергией.

— Мартин!

Пендред не отреагировал, однако это было уже не важно, так как вместе с криком Айзенменгер запустил в него банку. Он сразу понял, что бросок получился слишком слабым — орудие могло не долететь или даже упасть на Елену. Банка была большой и тяжелой, казалось, что она движется сквозь патоку, и тем не менее она таки достигла цели, врезавшись в левую руку Пендреда и заставив его выронить нож из правой.

Затем она рухнула на левое плечо Елены и скатилась на пол, где разлетелась вдребезги, распространив едкий запах паров формалина.

Из этой стычки Айзенменгер вышел победителем, но Пендред, похоже, даже не понял, что все это происходит в реальности. Он не издал ни звука и даже не посмотрел на Айзенменгера. С тем же выражением лица он наклонился и поднял нож.

И что теперь делать?

Дверь за спиной Пендреда приоткрылась.

Беверли в нескольких метрах от себя увидела склоненную фигуру Пендреда и привязанную к секционному столу обнаженную Елену. Она ощутила едкий запах и услышала приглушенные звуки, издаваемые жертвой. Лишь после этого она кинула взгляд влево и увидела Айзенменгера с окровавленным плечом, который слабо пошатывался, плохо ориентируясь в пространстве.

И что теперь делать?

Она принялась оглядывать помещение, видя, что Пендред уже начинает выпрямляться, — взгляд ее метался из стороны в сторону в поисках какого-нибудь предмета.

Ничего.

Пендред уже стоял почти во весь рост, а ей никак не удавалось найти какое-нибудь оружие. И тогда она сделала единственное, что ей пришло в голову.

Она бросилась на него и, подняв ногу, обутую в сапог, изо всех сил толкнула его в спину. Этот неожиданный удар заставил его отлететь вперед, он стукнулся поясницей о рабочую стойку, тянувшуюся вдоль стены, и с грохотом рухнул навзничь.

Если у нее и мелькнула мысль об одержанной победе, она тут же рассеялась, ибо Пендред почти сразу стал подниматься на ноги.

Елена отчетливо видела перед собой нож. Она не могла оторвать от него взгляда своих до боли расширенных глаз. Она видела его идеально гладкое серебристое лезвие, плавно сходившее на нет, и чуть притупившийся кончик. Она видела, как оно приближается, медленно и неумолимо.

А за ним она видела Мартина Пендреда с такими же невидящими глазами, как у Тиресия, и с таким же невозмутимым лицом, как у Колосса.

Она ощущала кляп, которым был заткнут ее рот, чувствовала удушье и то и дело сглатывала слюну. В ее голове с бешеной скоростью мелькали разные мысли. Она думала о своем страхе, о чувстве ярости, о беспомощности, о том, что ей холодно, что такого ужаса она еще никогда не испытывала, о том месте, где она находилась, и о том, где она окажется, когда ее уже не будет; она понимала, что ее ждет смерть. Она чувствовала страшную боль в груди и думала о том, как все это несправедливо…

Откинув голову назад, она выгнула шею, одновременно понимая, что, пытаясь увильнуть от лезвия, она лишь облегчает ему задачу.

Нож продолжал приближаться.

И вдруг с невероятной стремительностью лезвие вместе с Пендредом исчезло из поля ее зрения, и вместо них перед ней возникло решительное и в то же время испуганное лицо Беверли Уортон.

Сознание Айзенменгера уплывало, и он понимал это. Он успел заметить, как Беверли отшвырнула Пендреда, но все вокруг уже погружалось во тьму и покой. То, как Пендред налетел на стойку и рухнул на пол, Айзенменгер уже не увидел.

Затем Пендред снова начал подниматься, но это происходило уже с кем-то другим. Это представляло определенный интерес, но не более того…

— Джон?!

Он не слышал голоса Беверли, просто что-то отдалось в его сознании.

Пендред снова встает.

— Джон?!

Но даже после этого ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы осознать, что происходит нечто важное, не говоря уже о том, что подразумевает само это понятие.

После этого он неуверенно двинулся вперед, однако он шел в верном направлении и с совершенно определенной целью. Единственное, чего он не знал, так это что ему делать.

Тем не менее он продолжал приближаться к Пендреду, который к этому моменту уже почти выпрямился. Лицо его по-прежнему сохраняло полную безучастность к происходящему.

Беверли с отчаянным видом пыталась развязать веревку, которой был обхвачен торс Елены.

Единственное, что ему пришло в голову, — это повторить прием Беверли и попытаться снова свалить Пендреда, но, когда он поднял ногу, тот схватил ее, глядя при этом не на Айзенменгера, а на его ботинок.

Беверли наконец удалось развязать первый узел, и она перешла к лодыжкам. Как только руки Елены оказались свободны, она тут же, хрипя и кашляя, принялась вытаскивать изо рта ватные тампоны, а потом взялась за веревку, обхватывавшую ее на уровне диафрагмы.

В течение нескольких секунд Айзенменгер стоял в странной балетной позе с задранной ногой, после чего Пендред с оскорбительной легкостью отшвырнул его назад. Айзенменгер, с трудом сохраняя вертикальное положение, засеменил, чувствуя нараставшее головокружение, врезался в стойки для капельниц и рухнул в кресло. От толчка кресло откатилось назад, обрушив кипу старых гроссбухов, часть из которых свалилась на Айзенменгера, а другая — на пол.

Он сразу попытался встать, ибо Пендред снова целеустремленно двинулся в сторону Елены и Беверли, однако мир снова завертелся перед глазами, а ноги предательски отказывались его держать, и он рухнул, уткнувшись лицом в какой-то древний отчет о вскрытии, словно ничего важнее в этот момент для него не было.

Он завозился на полу, пытаясь не столько заставить, сколько уговорить свои ноги повиноваться, однако это было тактической ошибкой, ибо они оказались убежденными рохлями, не годными к военной службе.

— Елена!

Она оглянулась на его оклик как раз в тот момент, когда Пендред схватил ее за плечи, и издала непроизвольный крик. Пендред не успел поднять свой нож, но на секционном столе, рядом с ее бедром лежал другой, и она заметила, что он не спускает с него глаз. Он уже протянул к нему руку, когда Беверли схватила его и, сделав шаг вперед, нанесла им удар по его протянутой руке. Тот оставил спиральную рану, разрезав довольно бледную кожу и сухожилия, из которых почти мгновенно хлынула кровь.

Но и это не остановило Пендреда — он продолжал свое дело с тем же безразличным выражением лица, несмотря на кровь, струившуюся из пореза. Пальцы его на горле Елены сжались еще сильнее, а рука продолжала тянуться за ножом к Беверли. Елена извивалась, пытаясь сопротивляться, а отступившая на шаг Беверли готовилась к нанесению нового удара.

В этот момент двери распахнулись, и помещение заполнили полицейские.

Гомер стоял у морга, потирая руки в перчатках, с видом глубокого удовлетворения. Он излучал самодовольство, освещая все вокруг отблесками одержанной им победы.

Еще одно раскрытое дело. Еще один шаг вверх по служебной лестнице.

Мимо него сновали офицеры полиции, как в форме, так и в штатском, эксперты и врачи — эти прибыли последними, и их машины стояли в самом конце переулка. Неподалеку виднелось несколько зевак, но, как актер, не обращающий внимания на публику, Гомер делал вид, что не замечает их восхищенных взглядов.

— Сэр?

Единственный слог, произнесенный Райтом и сопровождавшийся легким покашливанием, вывел Гомера из состояния приятной задумчивости.

— В чем дело?

— С вами хочет поговорить доктор Айзенменгер.

— Зачем? — нахмурился Гомер.

Райт этого не знал, да и не очень понимал, почему он должен это знать, а потому просто пожал плечами.

— Ну ладно, где он? — раздраженно осведомился Гомер.

Айзенменгер находился в заброшенном кабинете, где ему оказывали первую помощь. Лицо его было бледным, но чрезвычайно спокойным. Гомер вполне обоснованно предположил, что ему плохо. Невысокая коренастая фельдшерица с румяным лицом, бормоча что-то себе под нос, накладывала Айзенменгеру на плечо эластичный бинт.

При виде полицейских Айзенменгер резко вскинул голову.

— Где Елена?

— Ее увезли в больницу, — ответил Райт.

— С ней все будет в порядке?

— Конечно, — ответил Райт, хотя не имел об этом ни малейшего представления.

Айзенменгер задумался, пока фельдшерица из стороны в сторону изгибала его торс. На ее лице была написана решимость, словно она определяла степень успешности своих действий по количеству стонов пациента.

— А Беверли?

— Инспектор Уортон дала показания и уехала домой, — ответил Гомер.

За этим последовала пауза, нарушаемая лишь тяжелым, чуть ли не астматическим дыханием фельдшерицы; кричащая ярко-зеленая униформа не слишком ее красила.

— Вы хотели со мной поговорить? — наконец осведомился Гомер.

Казалось, у Айзенменгера этот вопрос вызвал нечто вроде удивления.

— Ах да, — откликнулся он и снова умолк.

— Ну?

Фельдшерица закончила перевязку, напоследок едва ли не с садистским удовольствием туго затянув бинт, но Айзенменгер не обратил на это внимания.

— Думаю, вам следует знать… — тяжело сглотнув, произнес он и улыбнулся, наконец поддаваясь нахлынувшей на него волне боли. — Я знаю, кто настоящий убийца, — уже теряя сознание, отчетливо проговорил он.

Часть 4

Плечо у Айзенменгера продолжало болеть, какие бы болеутоляющие средства он ни принимал. Последние двое суток он почти не спал, и усталость в сочетании с головокружением, вызываемым петидином, порождала в нем странную отстраненность от реальности, которую ему постоянно приходилось преодолевать и от которой его не могло избавить даже судорожное продвижение такси по заполненным машинами улицам. Наконец Айзенменгер попросил остановиться возле одного из домов в северной части города, расплатился с шофером и, выйдя из машины, принялся оглядываться по сторонам.

Это был фешенебельный район: аккуратно покрашенные дома, перед которыми располагались ухоженные палисадники. Припаркованные на подъездных дорожках машины не отличались новизной или роскошью, но они были чистыми, зарегистрированными, и их внешний вид свидетельствовал о заботливом уходе. Айзенменгер глубоко вдохнул свежий воздух и ощутил аромат благосостояния среднего класса, слегка приправленный запахом старости.

Он двинулся к дверям дома номер 86 по дорожке маленького ухоженного садика мимо ярко-желтой машины с крытым кузовом, позвонил и тут же был вознагражден окликом, донесшимся справа. Айзенменгер заглянул за угол и обнаружил там дверь, расположенную между домом и гаражом. В дверях стоял крепкий мужчина мощного телосложения, которому на вид было около шестидесяти. У него были глубоко посаженные глаза, большой нос и пухлые губы. Все это вкупе с бледной щетиной, покрывавшей подбородок, придавало ему не слишком привлекательный вид.

— Да?

— Мистер Брокка? Я Джон Айзенменгер. Я вам звонил.

Мужчина кивнул и сделал шаг в сторону, из чего Айзенменгер заключил, что его приглашают войти. Он оказался в пустом гараже, где Брокка полировал выставочную витрину.

— Вы сказали, что хотите поговорить со мной о Пендредах? — произнес он, возвращаясь к своему занятию и окуная кисть в банку с лаком.

— Да, если это возможно.

Брокка начал накладывать лак на дерево. У него были крепкие руки с короткими толстыми пальцами, однако, несмотря на это, он работал с поразительной аккуратностью.

— Это он сделал? С вашим плечом? — не поворачивая головы, спросил он.

— Да.

— Я читал об этом в газете.

В глубине гаража стоял верстак, и Айзенменгер облокотился на него.

— А вы в течение длительного времени были заведующим моргом Западной Королевской больницы.

— Да, двадцать три года.

— Значит, вы хорошо были знакомы с Пендредами.

Он быстрым и точным движением залакировал угол.

— Не больше, чем любой, кто имел с ними дело. А что?

— И какое они производили на вас впечатление?

— Я считал их странными ребятами, но с другой стороны, кто не странен?

— А как работники? Они были добросовестными?

Брокка впервые поднял голову и посмотрел на Айзенменгера.

— Это зависит от того, что вы имеете в виду. Они совершенно не разбирались в документации; им нельзя было доверить выдачу тел или имущества.

— Почему?

— У них с этим ничего не получалось. При передаче тела требуется заполнение огромного количества документов, подтверждающих, что выдано именно то тело, что оно находится в хорошем состоянии, ну и всякое такое. И сколько я ни старался, у них все равно ничего не получалось. То же относилось и к ценностям, принадлежавшим покойным.

— А работа непосредственно с трупами?

— Это у них получалось прекрасно. — Он снова вернулся к своему делу.

— Это вы обучили их технике вскрытия? — поинтересовался Айзенменгер.

— Да, — с подозрительным видом откликнулся Брокка. — А что?

— Просто меня интересует методика, не более того, — поспешно ответил Айзенменгер.

— Я отвечал за то, чтобы обучить их самому необходимому, — успокоившись, ответил Брокка. — У них уже был кое-какой опыт, поскольку они работали на скотобойне. Я научил их изымать внутренние органы и извлекать мозг.

— Они были хорошими учениками?

— Схватывали все на лету. Как я уже сказал, они до этого занимались похожей работой.

— А как насчет швов?

— А что?

— В каком-то смысле это один из важнейших аспектов вашей работы — косметическая приемлемость тела. Уж этим-то они точно не занимались до прихода в морг.

Брокка снова выдержал паузу, на этот раз стараясь восстановить в памяти подробности.

— Да. Это было сложнее. Им потребовалось довольно много времени, чтобы этому научиться.

— Льюи сказал мне, что особенно трудно это давалось Мартину.

— Да, верно, — кивнул Брокка.

Айзенменгер чувствовал, что именно здесь таится разгадка, хотя и не мог объяснить, где именно.

— А вы не расскажете мне об этом поподробнее, мистер Брокка? Думаю, это может оказаться чрезвычайно важным.

— Черт!

За три дня тяжелой депрессии Беверли исчерпала весь свой запас ругательств, проклятий и брани, однако это не мешало ей время от времени повторять их и находить в этом определенное удовольствие. И действительно, насколько она помнила, это было единственное, что она произносила вслух за последние семьдесят два часа, если не считать краткого телефонного разговора с Айзенменгером, который просил ее о встрече.

Только сейчас она поняла, что он задерживается. Время летело быстро, и у нее до сих пор не укладывалось в голове, что с момента ареста Пендреда уже прошло три дня. Казалось, это случилось только что, и в то же время это событие уже терялось в далеком прошлом, хотя в действительности прошло всего лишь семьдесят с небольшим часов с тех пор, как ее карьера окончательно разбилась о несокрушимое препятствие, именуемое некомпетентностью.

Единственное, что скрашивало ее одиночество, — это вид из окна, разрезанный излучиной реки и приправленный очарованием увядающего города, — его величественная тишина гармонировала с ее внутренним состоянием. Четыре раза ей звонил Фишер, оставляя на автоответчике просьбы о том, чтобы она перезвонила.

Но как? Как она могла так ошибаться? Она была абсолютно уверена в том, что Мартин Пендред ни в чем не виноват — ни тогда, ни сейчас. Да и Айзенменгер, похоже, допустил роковую ошибку, что было ему несвойственно.

И все же, несмотря на бесконечное повторение этого вопроса, ее сознание уже готовило планы на будущее. Ей еще предстояло получить уведомление дисциплинарной комиссии, но она знала, что это не займет много времени; то, что после него ее отстранят от работы, было столь же неизбежно, как смерть после жизни. И что тогда ждало ее впереди?

Полиция исключалась — во-первых, она сама не хотела туда возвращаться, а во-вторых, вряд ли ее бы приняли. Оставались охранные предприятия или полная смена вида деятельности.

Ни то ни другое ее не привлекало.

Она машинально потрогала повязку на руке. В дверь позвонили, и она отвернулась от окна и не спеша двинулась открывать.

Однако вопреки ожиданиям это был не Джон Айзенменгер.

— Елена? — Она не могла сдержать удивления.

Елена была одета в безупречный костюм, и Беверли испытала неловкость за свои джинсы и черную футболку.

— Можно?

Беверли сделала шаг в сторону.

«Она похудела».

Елена остановилась посередине гостиной и повернулась к Беверли:

— Джон расплачивается с таксистом, я его обогнала.

— Когда ты выписалась? — Беверли указала ей на кресло.

— Вчера.

Беверли кивнула, опустившись в кресло напротив, и между ними повисло гнетущее молчание.

— Я хотела поблагодарить тебя… — наконец промолвила Елена, — за то, что ты сделала. — И прежде чем Беверли успела что-то ответить, она добавила: — Похоже, это становится традицией.

В дверь снова позвонили. На этот раз звонок прозвучал так, словно это был электрический разряд, и Беверли поспешила впустить Айзенменгера.

Если тот о чем-либо и догадывался, то предпочел этого не показывать. Он улыбнулся Беверли и сел рядом с Еленой. Плечо под рубашкой топорщилось от наложенной повязки, а сама рука висела на перевязи.

— Отличная троица, — сухо заметила Беверли. — Анонимные инвалиды.

— Как ты? — с хмурым видом поинтересовался Айзенменгер, делая вид, что не расслышал ее замечания.

Беверли пожала плечами:

— Не хуже, чем можно было бы ожидать. С рукой все в порядке, но дело не в этом. Жду приглашения на дисциплинарную комиссию.

— Гомер празднует свой успех, — заметила Елена.

— Да? В последние дни я не следила за новостями. — Беверли мрачно улыбнулась. — Теперь меня больше интересуют предложения о работе.

— Почему? — удивленно поднял брови Айзенменгер.

На этот раз она издала язвительный лающий смешок.

— Почему? Да потому что кредит доверия исчерпан. Эта ошибка была последней.

— Ты не понимаешь, Беверли. Ошибается Гомер, а не ты. Убийца не Пендред.

Она не поверила собственным ушам. Это звучало невероятно.

— Но это же чушь! Ты вспомни только, что он сделал с Еленой.

По лицу Айзенменгера пробежало быстрое облачко, но Беверли все же успела его заметить. Однако, не дав ей осмыслить сказанное, Айзенменгер продолжил:

— Я думаю, что потрясение, вызванное арестом, допросом, а затем и охотой на него, привело к обострению латентной шизофрении. К тому же мне кажется… — он бросил на Елену несколько нервный взгляд, — что у него были все основания остановить свой выбор на Елене.

Он говорил, а Беверли судорожно пыталась понять, что он имеет в виду. И лишь когда в разговор вмешалась Елена, до нее начало кое-что доходить.

— Джон считает, что Мартин влюбился в меня.

— Значит, это было проявлением любви? — изумленно подняв брови, осведомилась Беверли.

Айзенменгер пожал плечами:

— Все зависит от конкретного вида психического заболевания.

Но у Беверли это не укладывалось в голове.

— Никто не сможет убедить присяжных в том, что Пендред не совершал этих убийств, после того, что он собирался сделать с Еленой.

Однако на Айзенменгера ее слова не произвели впечатления.

— Он не убивал ни Дженни Мюир, ни Патрика Уилмса, ни Уилсона Милроя. Я это знаю. Я в этом убедился на основании методики вскрытий.

Он наклонился ближе. Вероятно, это движение причинило ему боль, потому что он моргнул, но голос его остался ровным и спокойным.

— Кроме этого, я знаю, что он не совершал этих убийств, потому что знаю, кто их совершил на самом деле.

И тут Беверли поверила.

— Вот он. — Елена слегка подтолкнула локтем Айзенменгера, который сидел, углубившись в кроссворд, — заполнять клетки с перевязанной рукой было непросто, но, похоже, это его не волновало. Он поднял голову и увидел, как Бенс-Джонс залезает в свою огромную машину — на расстоянии толстые стекла его очков казались световыми дисками, отражавшими свет утреннего солнца. Айзенменгер и Елена проводили взглядом его машину.

— Ну? — посмотрела Елена на Айзенменгера.

— Пошли, — со вздохом ответил он.

Она взяла портфель и поднялась со скамейки.

— В чем дело? — спросила она, стоя на дорожке, испещренной пятнами света.

— Боюсь, это не поможет, — ответил он, глядя на нее снизу вверх.

— Но это ведь была твоя идея.

— Только потому, что я не мог придумать ничего лучше. — Айзенменгер встал.

— Но ты же не отдал это полиции, — заметила она, когда они уже двинулись вперед. — Тогда логично было бы отдать.

Айзенменгер фыркнул:

— Гомера не интересует то, чем занимаемся мы. Мы впустую потратили бы время.

Перед входом в дом располагались изящные кованые ворота, на лужайке стояли скульптуры. Справа виднелась площадка для игры в крокет.

— Нет, — продолжил Айзенменгер. — Наша единственная надежда в том, чтобы отыскать слабое место. Гомер станет слушать нас только в том случае, если мы сможем подтвердить свои слова какими-нибудь уликами.

— И ты считаешь, что так мы сумеем их добыть?

— Я уже сказал, что ничего другого мне в голову не пришло, — ответил Айзенменгер, когда они подошли к широкой ярко-синей двери и Елена нажала на звонок.

Дверь довольно долго не открывали, а затем на пороге возникла растрепанная Виктория Бенс-Джонс, закутанная в мужской халат. Лицо у нее было помятым и заспанным, но за этими временными недостатками проглядывали дефекты куда как более разрушительные.

И Елена решила, что вид у нее испуганный и затравленный.

— Привет, Виктория! Можно войти?

И, не дожидаясь ответа, Айзенменгер прошел в дом; если Виктория и собиралась возразить, эта наступательная тактика оставила ее ни с чем и ей пришлось смириться с вторжением.

— Джон! — выдохнула она и добавила, уже глядя ему в спину: — Конечно. — Взгляд ее переместился на Елену, которая, вежливо улыбнувшись, проследовала за Айзенменгером.

Тот, проигнорировав гостиную, тут же направился вглубь дома в поисках кухни. Обнаруженное им помещение было огромным, являясь пародией на самые роскошные кухни мира. Круглый дубовый стол, будучи вынесенным на лужайку, видневшуюся из окна, вполне мог бы служить посадочной площадкой для вертолета.

И именно за эту мерцающую матовую столешницу Айзенменгер и уселся, не дожидаясь приглашения. Елена, вошедшая на кухню вслед за ним, видела, что он нервничает, однако для большинства наблюдателей это осталось бы незамеченным.

Виктория, похоже, совершенно не удивилась тому, что Айзенменгер так свободно распоряжается в ее доме, — она производила впечатление человека, совершенно утратившего способность удивляться чему бы то ни было. Елена устроилась рядом с Айзенменгером, а Виктория осталась стоять с отстраненным видом.

— Виктория, это моя коллега Елена Флеминг.

Что соответствовало действительности, хотя и не в полной мере.

— Думаю, нам настало время поговорить.

Виктория нахмурилась с видом не до конца проснувшегося или потерявшего ориентир человека.

— Твоя рука. Что случилось? — спросила она.

— Случайно порезался ножом, — пробормотал в ответ Айзенменгер.

— Вы уже два месяца не работаете по причине стресса, — вступила Елена. — А что с вами произошло?

Этот вопрос явно обескуражил Викторию, словно сам факт того, что он был задан, ставил под сомнение ее болезнь.

— Что вы имеете в виду?

Елена тут же вернула этот вопрос обратно:

— Я имею в виду, что два месяца в состоянии стресса — это очень серьезно. Что же стало причиной такого состояния?

Айзенменгер уже встречался с подобной реакцией: если вы не хотите отвечать на вопрос, углубитесь в суть и обратитесь к его подтексту.

— А какое вы имеете право задавать мне этот вопрос?

Айзенменгер не мог не отметить возмущения, с которым это было сказано.

— Виктория, погибли уже три человека, — промолвил он.

Она открыла рот, и он заметил единственную золотую коронку — слева, на нижнем малом коренном зубе. Он отметил, что она утратила для него привлекательность.

— А какое это имеет отношение ко мне? — после некоторого колебания осведомилась она.

Айзенменгер улыбнулся, Елена же сохраняла невозмутимость.

— Вы делали прекрасную карьеру, Виктория, — промолвила она.

И как ни странно, это краткое замечание, сделанное безотносительно ко всему сказанному ранее, возымело решающее действие. Виктория Бенс-Джонс, с потрясенным видом и медленно бледнея, опустилась в кресло, и на ее лице появилось какое-то отсутствующее выражение.

Елена бросила взгляд на Айзенменгера, который не спускал глаз с Виктории.

— Лично меня мог бы повергнуть в такой стресс лишь чей-нибудь шантаж, — осторожно произнес он.

Она тут же вскинула на него глаза, и на этот раз в ее взгляде читались страх и неуверенность. Казалось, этот взгляд говорил: «Насколько много он знает?»

Айзенменгеру была несвойственна изощренная жестокость, к тому же он все еще испытывал ностальгические чувства, связанные с их общими студенческими годами, поэтому он повернулся к Елене и спросил:

— Почему бы нам не показать Виктории то, что мы обнаружили в доме Уилсона Милроя, и не рассказать о показаниях Ивонны Хэйверс?

Елена достала из портфеля письма и заявление Ивонны Хэйверс и положила их на стол перед Викторией так, чтобы той было удобно читать. Однако Виктория не спешила это делать, она смотрела на Айзенменгера, и в ее глазах читался ужас. Когда она наконец опустила глаза и взяла бумаги, Елена заметила, что ее руки дрожат. Она довольно быстро просмотрела документы, правда, переходя к заявлению Хэйверс, слегка помедлила.

Айзенменгер явно обрел уверенность. Он делал все возможное, чтобы не дать Виктории ни малейшего основания поставить под сомнение его позицию.

— Когда Уилсон Милрой написал письмо твоему мужу, он всего лишь намекнул на то, что может начать вас шантажировать. «Предоставьте мне должность профессора, или все это выплывет наружу». Затем он встретился с тобой и произнес это вслух. Перед вами встал выбор — либо дать ему разоблачить тебя, либо удовлетворить его требования.

Однако вы нашли третий выход: убийство.

Виктория молчала, но ее вид — расширившиеся и покрасневшие глаза, мертвенно-бледное лицо и слабое дыхание — говорил сам за себя.

— Тогда встал вопрос — как это сделать, — продолжил Айзенменгер. — Классический вопрос всех убийц. Представить ли его смерть как естественную? Или как самоубийство? Или как несчастный случай? Убить и уничтожить улики? Или совершить такое убийство, которое никто никогда не сможет связать с вами?

Не знаю, как вы пришли к мысли замести следы с помощью совершения серии убийств, однако подобный метод уже применялся ранее. Вам представилась уникальная возможность воспользоваться убийствами Мелькиора Пендреда, совершенными им пять лет назад. Сам Мелькиор был уже мертв, но существовал его брат-близнец, которого кое-кто считал виновным в этих убийствах. К тому же его очень легко было подставить, поскольку, будучи психически невменяемым, он не мог обеспечить себе надлежащую защиту.

— Чушь, — произнесла Виктория. Это было сказано слабым голосом, но последовавший за этим вопрос был задан уже более решительно: — Надеюсь, ты не считаешь, что все это сделала я?

— Слабая и хрупкая женщина? — уточнил он и мрачно покачал головой. — Это было еще одно блистательное решение. Полиция сломя голову бросилась ловить Пендреда, как вы и предполагали. И лишь у менее предвзятого человека эти убийства могли вызвать недоумение. Прежде всего поражала неуверенная техника исполнения, которую вряд ли можно было ожидать от опытного работника морга, даже если он и не брал в руки секционный нож последние несколько лет. — Виктория попыталась перебить его, но Айзенменгер неумолимо продолжил: — Однако это создавало другую проблему. Потрошитель пользовался особой методикой, которую трудно было встретить в арсенале средств преступника. Этот убийца владел навыками вскрытия, хотя и давно не применял их на практике. Айзенменгер улыбнулся.

— Конечно же, вам повезло, когда полиция сначала нашла, а затем потеряла Пендреда. — Айзенменгер умолк, словно его посетила какая-то неожиданная мысль. — Да, — произнес он и повернулся к Елене. — Вот что интересно. Ведь успех всего предприятия зависел от того, останется ли Пендред на свободе — вряд ли на него удалось бы свалить вину за убийства, если бы он сидел в камере. — Он снова вернулся к Виктории. — Значит, в момент совершения первого убийства вам надо было организовать ему слабое алиби. Которое, с одной стороны, было бы достаточно шатким, а с другой, давало бы ему возможность оставаться на свободе. Думаю, вы следили за ним, изучили его привычки и выяснили, что Пендреда видели за несколько минут до предполагаемого времени убийства Дженни Мюир. Вы следили не только за ней, но и за ним. Как только он остался один, вы сделали телефонный звонок, а через двадцать минут Дженни Мюир уже была мертва.

Айзенменгер нахмурился, чувствуя, как в его голове разрастается древо возможностей.

— Вот почему она была убита так далеко от дома — Пендред не мог оставаться в одиночестве до ее убийства слишком долго, иначе это разрушило бы его алиби.

Он кинул взгляд на Викторию, пытаясь различить на ее лице какие-либо признаки чувства вины. Но вместо этого в ее чертах читался ужас.

— Видимо, после этого возникла дилемма — сразу убивать Милроя после Мюир или совершить еще одно жертвоприношение. Лично я сразу перешел бы к Милрою, потому что оставлять его в живых было рискованно, однако вы проявили поразительное хладнокровие, и я не могу не выразить вам своего восхищения в связи с этим. Конечно, вам помогло исчезновение Пендреда — не надо было следить за ним, прежде чем обнажить нож. Так был выбран и благополучно уничтожен Патрик Уилмс.

Теперь в его голосе звучала безжалостность. Он начал напоминать Елене барристера, который, невзирая ни на что, движется к поставленной цели.

— Идея совершить убийство неподалеку от могилы брата Пендреда была хороша, а вот разместить в ней внутренние органы жертвы — явно неудачна. Даже если бы до этого у меня не было никаких подозрений, это обстоятельство меня обязательно насторожило бы. Пендред — психически больной человек, и понять его логику может лишь тот, кто подобен ему. Так что эта выходка была слишком рациональной, чтобы ее мог совершить Мартин Пендред. — Айзенменгер откинулся на спинку кресла, предоставив присутствующим продолжить обсуждение. — Более того, вам повезло еще раз, так как полиция, несмотря на все усилия, никак не могла найти Пендреда — а это позволяло вам тщательно спланировать и осуществить убийство Уилсона Милроя в стиле Потрошителя.

Он умолк, и это дало возможность Виктории Бенс-Джонс заметить:

— Это просто сказка. Как я могла совершить все эти убийства? Как бы мне удалось дотащить тело Дженни Мюир до ее дома? Как я могла вскрыть эти тела, лежавшие на земле, да еще в кромешной тьме?

Айзенменгер не стал отвечать на эти вопросы, предпочтя обойти очевидное препятствие и рассмотреть его с разных точек зрения.

— Знаешь, а ты совершенно права. Убийство Милроя было сопряжено с огромным риском, так как оно вплотную приближало расследование к вам. И лишь настойчивое желание полиции взвалить всю вину на Пендреда могло заткнуть людям рты, и это почти получилось. Поверхностный допрос, проведенный полицией, подтвердил, что и у тебя, и у твоих коллег есть алиби — твое, естественно, было сфабриковано твоим мужем, — и все осталось шито-крыто, не считая того обстоятельства, что был убит патологоанатом и с помощью именно тех методов, которыми ежедневно пользуются патологоанатомы. И если у кого-то и возникали сомнения относительно виновности Пендреда, то больше возразить им было нечего.

— Но у меня есть алиби, и ты сам только что согласился с тем, что я физически не смогла бы все это совершить. — Она старалась завоевать его доверие, высмеять его умозаключения и разрушить их, продемонстрировав свою полную неспособность осуществить нечто подобное. Елена заметила, как в ее поведении начала сквозить большая уверенность, словно Виктория почувствовала лазейку, но в то же время она видела, как Айзенменгер, умело маневрируя, продолжает загонять ее в угол.

— Согласен, это представляло серьезную проблему даже после того, как мы нашли эти документы и получили такой прекрасный мотив, — промолвил он и снова умолк, на этот раз умышленно и не спуская глаз с ее лица, которое слегка изменилось, когда он интонационно подчеркнул прошедшее время в глаголе «представлять». Если Виктория и питала какую-либо надежду, та бесследно растаяла, и у Елены даже возникло ощущение, что она стала свидетельницей гибели маленького ребенка.

— Пендред скрывался в старом морге. По иронии судьбы полиция обыскала всю округу, но не додумалась заглянуть туда, потому что никто не знал, что он никогда не работал в новом морге. Конечно, с точки зрения полиции все морги похожи друг на друга, и кто мог бы им сообщить о старой развалине, которой никто не пользовался в течение многих лет? Да и тогда, возможно, я не осознал бы всей важности этого обстоятельства, если бы во время схватки не столкнулся почти вплотную со старыми регистрационными книгами. Они были заполнены от руки, и совершенно очевидно, что им было уже много лет, — мечтательно добавил он. — Говоря по правде, я не обратил внимания на дату, но, думаю, это были регистрационные книги пятнадцатилетней или двадцатилетней давности.

Айзенменгер поднял брови и взглянул на Викторию.

— Угадай, чье имя я там прочитал.

Возможно, она и знала это, но ее окаменевшее лицо с расширенными от ужаса глазами ничем не выдало этого, так что Айзенменгеру пришлось самому отвечать на заданный им вопрос.

— Джеффри Бенс-Джонса.

Наступившая после этого тишина заставила Елену задуматься о том, откуда она взялась и почему образовалась с такой ошеломительной скоростью.

Айзенменгер, лучась улыбкой, повернулся к Елене, словно намереваясь рассказать ей исключительно смешной анекдот, который Виктория уже знала.

— Джеффри Бенс-Джонс получил образование патологоанатома и достиг в этом деле значительных высот, прежде чем перейти к занятиям невропатологией, а затем и неврологией. Но это было так давно, что об этом уже позабыли. Об этом не вспомнили даже тогда, когда начали появляться выпотрошенные трупы и все занялись поисками людей, обладавших соответствующими навыками. Ты тоже обладала этими навыками, — поворачиваясь к Виктории, заметил он, — но тебе не хватало физических сил. Вряд ли тебе удалось бы обучить новичка, но твой муж не был новичком. Он давно не занимался вскрытиями, и техника исполнения у него была слабой, однако опыт у него имелся.

Айзенменгер умолк — отчасти потому, что не знал, что еще сказать, отчасти из-за того, что Виктория начала плакать.

Стоило из ее глаз выкатиться одной слезе, как за ней последовал целый водопад, словно прорвавший плотину тайн, недомолвок и лжи, и она разрыдалась, едва не лишившись чувств.

Через три дня после визита Елены и Айзенменгера в 10.38 утра Виктория Бенс-Джонс пришла в полицейский участок, чтобы дать показания по поводу убийств Дженни Мюир, Патрика Уилмса и Уилсона Милроя, заявив, что убийцей был ее муж, а она являлась его соучастницей. По прошествии часа, когда она расписалась на каждой из тридцати семи страниц своих показаний, в кабинете Гомера раздался телефонный звонок, решительно и бесповоротно положивший конец тому приподнятому настроению, в котором он находился на протяжении последней недели. Он не только вернул его к привычному состоянию беспокойства, приправленного низкой самооценкой и боязнью потерпеть неудачу, — он погрузил его в какой-то шаткий и необъяснимый сюрреалистический мир.

Его первая реакция — «она лжет» — была вполне объяснима, и Райт склонялся к тому, чтобы согласиться со своим начальником: она была не первой обиженной и брошенной женой, стремившейся отомстить мужу с помощью подобного признания. И тем не менее Райт вынужден был признать, что такое отношение к ее показаниям страдает определенными изъянами. Пендред так ни в чем и не признался (более того, он вообще не произнес ни слова), а у них по-прежнему не было улик, которые позволяли бы связать его с совершенными убийствами. Неопровержимой была лишь его попытка убить Елену Флеминг. Это несколько успокаивало, и возможно, Гомер был прав.

К несчастью, эта информация достигла и ушей Колла, и он материализовался перед столом Гомера с невероятной скоростью.

— Это правда?

Он не уточнил, что именно имеет в виду, однако сообразить, что в данном случае не следует переспрашивать, можно было и обладая вполне средним коэффициентом интеллекта.

— Ну, — начал Гомер, вставая и пытаясь принять уверенный и спокойный вид, несмотря на обуявший его ужас, — Виктория Бенс-Джонс действительно дала показания, которые могут, — он подчеркнул последнее слово, — противоречить обвинениям, выдвинутым против Пендреда.

Колл не сразу начал кричать, но это объяснялось лишь тем, что от распиравшего его накала эмоций он временно лишился дара речи.

Однако долго это не могло продлиться.

— Идиот, ты что, не понимаешь, что это разрушает все дело! — заорал он. Его так переполняли чувства, что в голосе у него появилась какая-то странная битональность, и обычный бас-профундо то и дело срывался на визгливые обертона фальцета. Присутствующие предпочли не обращать на это внимания, и это дало ему возможность продолжить. — Этот чертов патологоанатом утверждал, что Пендред не имеет отношения к этим убийствам, и теперь выясняется, что он был прав.

Гомер решил, что пора перейти к самозащите.

— Сэр, это совершенно необоснованные показания. У нас нет доказательств…

Колл тяжело оперся на стол, предоставив Гомеру возможность рассмотреть свое покрасневшее лицо.

— Но ведь у вас нет доказательств того, что эти убийства были совершены Пендредом. Он изображает из себя немого, а экспертиза не может предоставить никаких улик.

— Но вспомните, что он сделал с адвокатом!

Даже Райт понял, что́ собирается на это ответить Колл, и предусмотрительно отвел глаза в сторону.

— Бога ради, Гомер! Да напряги ты свои мозги хоть раз в жизни! Перестань ты быть таким идиотом!

Вслед за этим наступила тишина, которая Райту показалась по меньшей мере жуткой, словно над их головами только что взорвалось небольшое ядерное устройство и они уже существовали в постапокалиптическом мире. Колл, догадавшись, что перегнул палку, несколько сбавил тон.

— Судя по тому, что говорит этот докторишка, Пендред — это ложный след. Да, конечно, мы можем обвинить его в нападении на Елену Флеминг, но связать это с предшествующими убийствами нам не удастся. Стоит только сравнить обстоятельства совершенных убийств с нападением на Флеминг, и всем станет очевидно, что между ними нет ничего общего.

— Он пытался вскрыть ее тело, — не вполне обдуманно, но отважно вмешался Райт.

Колл развернулся со скоростью автоматической охранной системы, зафиксировавшей движение. Взгляд у него был исключительно недружелюбным, однако он продолжал держать себя в руках.

— Он пытался вскрыть ее, когда она еще была жива, сержант. В предыдущих случаях ничего подобного не было, не так ли?

Гомер и Райт промолчали, ибо ни тот ни другой не хотели признавать, что их тоже тревожило это обстоятельство. Серийные убийцы не меняют свой почерк после того, как методика была выработана и совершено восемь убийств.

— Если адвокат обратит на это внимание, он от вас камня на камне не оставит, — продолжил Колл. — Он будет вызывать одного чертова эксперта за другим, и при наличии этой бабы, утверждающей, что убийцей является ее муж, доведет присяжных до того, что они вынесут оправдательный приговор. Конечно, вы сможете упечь Пендреда в какую-нибудь богом забытую психушку, где он просидит до второго пришествия или пока не сунет пальцы в розетку, но убийства Мюир, Уилмса и Милроя так и останутся нераскрытыми. — Он повернулся к Гомеру. — И первая серия по-прежнему будет приписываться Мелькиору, а не Мартину Пендреду.

Гомер понимал это, но, услышав это утверждение из чужих уст, почувствовал, как его охватывает отчаяние. Хотя он и не застонал вслух, его телодвижения беззвучно передали все, что он испытывал.

— И что нам делать? — спросил он.

Колл наградил его презрительным взглядом.

— У вас есть время до тех пор, пока об этом не стало известно. Отправляйтесь и поговорите с ней. Нащупайте пробелы в ее истории. А потом убедите ее отказаться от показаний.

— А если она не согласится, сэр? — с невинным видом поинтересовался Райт. — А если ее история выплывет наружу? Что если обо всем этом станет известно прессе?

Однако ему тут же стало понятно, что близость злобной физиономии Колла еще не гарантирует его способность сохранять спокойствие.

— А вы молитесь, сержант, чтобы этого не произошло, потому что в противном случае вам придется арестовывать ее мужа и расхлебывать все это дерьмо.

Колл вышел из кабинета, но тягостная атмосфера с его уходом так и не рассеялась.

Несмотря на страстные и упорные мольбы, им не удалось заставить ее изменить свои показания.

А потом об этом каким-то образом стало известно корреспондентам вечерней газеты, читая которую у себя в квартире, Беверли не могла скрыть радости от того, что репортер с такой точностью воспроизвел все подробности ее рассказа. Гомер, чувствуя себя во власти сил, которым было глубоко наплевать на его желания, отправил Райта в Западную Королевскую больницу.

Джеффри Бенс-Джонс возвращался с ежемесячного собрания Совета попечителей, когда его встретили Райт и Фишер, стоявшие в коридоре административного корпуса перед его кабинетом. Время было уже позднее, а потому он был избавлен от присутствия коллег и секретарш. Заявление сержанта о том, что это задержание не является официальным арестом, не вызывало у начмеда особого восторга, ибо, похоже, он не видел разницы между первым и вторым.

— Это просто возмутительно!

Однако это восклицание — щит достоинства, призванный оградить от позора, — тут же разбилось о неумолимость Райта.

— Вполне возможно, сэр, — ответил он с полуизвиняющейся-полувоинственной улыбкой. — Однако если вы откажетесь сотрудничать, боюсь, я буду вынужден принять более официальные меры.

Бенс-Джонс уловил намек, однако продолжил свои жалобы, сопровождавшиеся все возраставшим сарказмом. Райт не без интереса отметил, что Бенс-Джонс спросил о причине своего задержания, когда они уже ехали в машине к полицейскому участку. Однако Райт, сидевший на переднем пассажирском месте, ничего не ответил, сохраняя бесстрастное выражение лица и не сводя глаз с дороги.

В участке Бенс-Джонса отвели в ту же комнату для допросов, стены которой не так давно были свидетелями колыбельных причитаний Мартина Пендреда. Там Бенс-Джонс провел два часа в нараставшем напряжении, временами перемежавшемся приступами тоски и раздражения. Мишенью его бессильной ярости стал Ньюман, бесстрастно стоявший у двери. Однако тот уже привык к подобному поведению — единственная разница заключалась в том, что обычно задержанные не стеснялись в выражениях и пользовались менее утонченной лексикой, так что его невозмутимости могли бы позавидовать стоики.

Наконец появились Гомер и Райт, и Ньюман смог удалиться в ресторан. В течение первых нескольких минут они вообще не обращали внимания на Бенс-Джонса: Райт устанавливал звукозаписывающую аппаратуру, а Гомер стоял, прислонившись к стене под окном. Затем Райт кивнул своему начальнику, и Гомер уселся перед Бенс-Джонсом и уже открыл было рот, но тот успел перехватить инициативу:

— Могу я поинтересоваться, что здесь происходит?

Однако этот превентивный удар не попал в цель. Простуженный Райт чихнул, а Гомер просто тяжело вздохнул:

— Ваша жена сделала заявление.

Бенс-Джонсу никогда бы в голову не пришло, что именно это стало поводом его встречи с полицией.

— Что?

Гомеру совсем не хотелось, чтобы убийцей оказался Бенс-Джонс, более того, он противился этой мысли всеми силами души, но в этот момент он не мог не признать, что невиновным считать его не сможет. Совершенно очевидно, что он был виновен, и его вина, судя по всему, была нешуточной.

— Ваша жена сделала заявление, — повторил Гомер. — Относительно убийств Дженни Мюир, Патрика Уилмса и Уилсона Милроя.

— Заявление?

Вопрос был задан таким тоном, словно Бенс-Джонса не столько интересовали подробности, сколько он хотел затянуть процедуру. Гомер разглядел расчет за толстыми стеклами очков начмеда, расчет, который он уже неоднократно видел в глазах тысяч подозреваемых.

— Вот именно. Она признала свою вину.

Бенс-Джонс тут же ухватился за эту ниточку.

— В совершении убийств? — Он изменил позу и изобразил крайнее изумление.

Гомер кивнул.

— Но это же глупость! — вскрикнул он, сопроводив свое восклицание легким смешком, словно намереваясь показать, что теперь ему все стало понятно. — Неужели вы всерьез верите тому, что Виктория была замешана в этих… в этих ужасных убийствах?

Райт по достоинству оценил эту легкую заминку.

— Я обязан серьезно относиться к ее заявлению до тех пор, пока нам не удастся доказать обратного, — пожал плечами Гомер.

— Но вы же арестовали убийцу. Кажется, это Пендред?

«Не переигрывай, — устало произнес про себя Райт. — Ты слишком преувеличиваешь степень своей неосведомленности».

— Да, — кивнул Гомер. — Однако это еще не означает, что мы можем проигнорировать заявление вашей жены.

Бенс-Джонс закрыл глаза и вздохнул. Это была уловка человека, намеревавшегося сообщить своим слушателям нечто ужасное.

— Вы, вероятно, не в курсе того, что происходит с Викторией.

— Да? — настороженно приподнял брови Гомер.

На лице Бенс-Джонса появилось скорбное выражение, он горестно покачал головой и понизил голос.

— Около трех месяцев назад у нее произошел серьезный нервный срыв, — доверительно сообщил он. — Это было ужасно. Видите ли, моя жена является довольно крупным исследователем. Она даже стала лауреатом престижной национальной премии…

— Которую вручает Королевская коллегия патологоанатомов.

Бенс-Джонса явно смутила эта неожиданная и явно нежеланная осведомленность, и по его лицу пробежало легкое облачко неуверенности.

— Совершенно верно.

— И вы утверждаете, что она подписала свои признательные показания вследствие этого… нервного срыва?

— Это очевидно. — Бенс-Джонс сделал движение, словно собираясь уходить после того, как этот неприятный инцидент оказался, ко всеобщему удовлетворению, исчерпан.

— Она вас любит, сэр?

Вопрос донесся слева, куда начмед даже не смотрел.

— Что?

Трудно было определить, чего в его ответе было больше — подозрительности или смущения.

— Естественно, — ответил он.

Похоже, этот ответ заставил старшего инспектора задуматься.

— Вы знали, что существуют доказательства того, что результаты исследований были фальсифицированы вашей женой? Что она получила свою премию обманным путем?

Бенс-Джонс нахмурился и решил снова воспользоваться своими запасами негодования.

— Что вы такое говорите?! Да по какому праву вы выдвигаете столь абсурдные обвинения?

Гомер бросил взгляд на Райта, и тот извлек откуда-то тетради с лабораторными записями, которые были помещены в заклеенные и опечатанные пластиковые пакеты. Прежде чем передать их Бенс-Джонсу, он пояснил для записи, что он делает.

— Мы провели независимую экспертизу, сэр, — сообщил Гомер. — И выяснили, что опубликованные результаты не имеют никакого отношения к тому, что запротоколировано здесь.

Бенс-Джонс смотрел на тетради с таким видом, словно опасался, что они вот-вот вцепятся ему в горло.

— Наверняка всему этому есть какое-то объяснение, — не отрывая от них глаз, промолвил он. — Наверное, была проведена другая серия опытов…

Райт предъявил показания Ивонны Хэйверс, а Гомер добавил:

— Боюсь, что нет, сэр.

Он подтолкнул бумаги к Бенс-Джонсу, чтобы тот смог с ними ознакомиться, однако продолжал придерживать их пальцами, одновременно комментируя вслух свои действия для протокола.

Бенс-Джонс прочитал показания, и, судя по всему, они на мгновение выбили его из колеи.

— А какое отношение все это имеет к убийствам, совершенным Пендредом? — осведомился он.

Если он всерьез полагал, что Гомер станет отвечать на этот вопрос, то ему еще многое предстояло узнать о том, как проводятся допросы.

— Вы беседовали с доктором Милроем об обвинениях, выдвинутых против вашей жены? — спросил Райт.

— Нет, конечно!

— И доктор Милрой не пытался вас шантажировать ими с целью получения должности профессора?

— Бога ради, что за выдумки!

— Если ваша жена любит вас, сэр, почему она обвиняет вас в убийстве Дженни Мюир, Патрика Уилмса и Уилсона Милроя? — осведомился Гомер и, помолчав, продолжил, прежде чем Бенс-Джонс успел ответить: — Почему она утверждает, что вы разработали план, направленный на то, чтобы свалить всю вину на Пендреда? Что вашей настоящей целью являлось устранение Уилсона Милроя, так как у него были доказательства того, что Виктория Бенс-Джонс подтасовала результаты своего исследования? — Он выдержал еще одну длинную паузу, предоставляя подозреваемому возможность ответить, и добавил: — Почему она все это утверждает, доктор Бенс-Джонс?

Бенс-Джонс сгорбился, вывернул руки ладонями вверх, а его лицо исказила гримаса.

— Я же говорю вам — она не в себе… — Он помолчал и добавил: — Вероятно, все гораздо хуже, чем я предполагал… Она просто не в своем уме, старший инспектор. — Этим выводом он поделился непосредственно с Гомером.

— Ее показания выглядят вполне внятными, — пробормотал Райт.

— Да что вы понимаете? — обернулся к нему Бенс-Джонс.

— Как бы то ни было, доктор, мы должны проанализировать подобную возможность, — заметил Гомер, наклонившись ближе. — Насколько я понял, сэр, вы все отрицаете?

— Естественно!

Затем последовало длительное молчание, во время которого Гомер и Райт не спускали глаз с толстых линз его очков.

— Ведь трупы были вскрыты, не так ли? — наконец промолвил он. — А я — невролог. Возможно, вы не догадываетесь о той узкой специализации, которая существует в медицине, но я могу вас заверить, что в обязанности невролога не входит проведение вскрытий.

Гомер чувствовал, как из его уст сочится ложь, обволакивая скользкие слова.

— Да, сэр, — откликнулся он и снова умолк, как актер дожидаясь наиболее выгодного момента для своей реплики. — Но ведь вы получили образование патологоанатома, не так ли?

Этот вопрос явно стал потрясением для Бенс-Джонса, но он с ним справился:

— Это было много лет тому назад.

Гомер пожал плечами:

— Мы хотели бы получить от вас разрешение на обыск вашего дома и кабинета, сэр, — заметил Райт.

— Зачем?

— Просто для того, чтобы удостовериться.

— А если я вам его не дам?

Однако все прекрасно понимали, что он этого не сделает.

Гомер встал, и Бенс-Джонс спросил:

— А что со мной? Я могу идти?

— Боюсь, что нет, доктор. По крайней мере пока.

Он открыл было рот, но Гомер его опередил:

— В случае необходимости я вас предупрежу о том, что ваши слова могут быть использованы против вас.

— Было бы неплохо, — с мрачным видом откликнулся Бенс-Джонс. — А я позвоню своему адвокату.

Гомер пожал плечами и движением головы дал понять Райту, чтобы тот занялся необходимыми формальностями.

— Вы же знаете, что я этого не делал, старший инспектор, — окликнул его Бенс-Джонс, когда тот уже направился к двери. — У вас нет никаких доказательств, подтверждающих, что это сделал я.

Елена умирала. Вся вселенная сузилась до одной комнаты, в которой она лежала, многогранность бытия ограничивалась ее смертным ложем и окружавшими его стенами. Какая-то часть ее мозга осознавала, что вскоре это пространство сузится еще больше и будет ограничиваться пределами ее тела, а затем и вовсе сожмется в полное ничто.

И после этого уже ничего не будет.

Ей казалось, что она плывет в теплом безвоздушном пространстве, в котором ее не тревожили ни боль, ни волнения, ни даже зловоние. Ей казалось, что она парит, оторвавшись от земли и от жизни, словно опьяненная надвигающейся смертью.

Ей казалась удивительной эта снизошедшая на нее тишина. Она не сомневалась в том, что еще пару дней назад она слышала долетавшие до нее звуки. Ничего особенного — щебет птиц, шум автомобильного двигателя, отдаленный гул летевшего самолета, но, по крайней мере, эти звуки свидетельствовали о существовании за пределами ее комнаты внешнего мира. Но потом они незаметно заглохли и исчезли, как обеспокоенные родственники, которые всегда выходят в соседнюю комнату.

Она слегка пошевелилась и удивилась отсутствию боли, с трудом вспомнив о морфиновых пластырях, которые теперь постоянно носила как непременный модный аксессуар. Ныне у Елены не было ни колец, ни браслетов, и ее украшали лишь уродливые наклейки, спрятанные под ночной сорочкой.

К несчастью, они не могли заглушить гнилостный запах, который непрестанно просачивался из-под повязки.

Дверь открылась, и в комнату вошел Джон. Он, как всегда, улыбался. Она понимала, что эта улыбка свидетельствует лишь о его беспокойстве и что он напяливает ее на себя перед входом в ее комнату, точно так же как люди надевают перчатки, выходя на улицу морозным утром. Вначале он ничего не говорил, впрочем, она и не ожидала от него каких бы то ни было слов. Он просто опустился на край кровати и осторожно взял ее руку.

— Все нормально? — спросил он.

Еще недавно она ответила бы ему, что нет, что она умирает. Еще недавно она обрушила бы на этот мир всю свою ярость и отомстила бы ему за то, что проиграла схватку с этой жуткой болезнью. Но теперь все было иначе.

Ей это казалось странным. Куда делась вся ее злость? Без нее она чувствовала себя неполноценной. Елене казалось, что ей всегда была присуща эта злость и в определенной степени наличие этой злости определяло ее сущность. И вот теперь, когда у нее были все основания для того, чтобы кипеть от негодования, всю ее злость как корова языком слизала. Она не только доживала последние дни своей жизни, но рак превратил их в унизительную и постыдную процедуру. Он проявил полное пренебрежение к ее телу, породив жадные и хищные метастазы в ее костях и легких, которые наполняли ее ноздри чудовищным смрадом при каждом вдохе, и этот запах невозможно было заглушить никакими ароматизаторами, дезодорантами и довольно болезненными процедурами, которые осуществляла сестра Макмиллан. Даже косметическая мастектомия (отвратительное название для не менее отвратительной операции) не смогла замедлить его наступление.

— Хочешь что-нибудь съесть?

Они оба понимали, что есть она ничего не будет. Даже в тех редких случаях, когда она не испытывала тошноты из-за постоянного воздействия морфина, ей не хотелось есть. Поэтому Елена просто покачала головой.

— Ты мало пьешь, — укоризненно заметил он, указывая на полный стакан воды, стоявший на прикроватном столике. Она не ответила и лишь заметила сквозь полуприкрытые глаза, что он качает головой.

— Мне надо на работу, — промолвил он. — Сестра будет через час. Ты подождешь?

Она улыбнулась и слабо кивнула, не глядя на него.

— Конечно.

Вставая, он похлопал ее по руке, а затем склонился и поцеловал в лоб. И это заставило ее задуматься, является ли ее кожа на самом деле такой же холодной и липкой, как ей кажется. Она уже в течение нескольких недель не смотрела на себя в зеркало и теперь боялась взглянуть. Ей казалось, что она посерела, ссохлась и, еще не успев умереть, наполовину разложилась. Она попыталась прочитать это в глазах Джона, когда он выпрямился, однако в них было написано лишь беспокойство, которое теперь не покидало его ни на миг.

Он вышел из комнаты, и вскоре после этого она задремала.

Медленно приоткрывшаяся дверь заставила ее вернуться к картине своего умирания. Она не знала, сколько времени. Возможно, уже был вечер. Дезориентация порождала целый букет вопросов, пока она не сообразила, что, должно быть, это сестра, пришедшая для того, чтобы своими процедурами причинить ей очередную боль. Елена расслабилась, закрыла глаза, но тут же открыла их снова, чтобы столкнуться с мертвенным взглядом Мартина Пендреда, стоявшего в изножье кровати.

Ее охватила паника. Рот у нее приоткрылся, сердце заколотилось с такой силой, словно оно пыталось выскочить из груди, дыхание стало свистящим и прерывистым.

Из-за спины он достал нож — тот самый, который она уже видела в морге.

— Нет…

Она уже давно не двигалась, но теперь это не имело значения. В голове у нее возникали совершенно бесполезные вопросы, пока она, преодолевая боль, пыталась приподняться на локтях. Как он вошел? Почему он не в тюрьме? Сбежал?

Он начал медленно приближаться, обходя кровать, и, как и прежде, она снова расслышала его бормотание. Он шел, держа нож перед собой и устремив взгляд на ее горло.

Она изо всех сил старалась отодвинуться от него на противоположный край кровати.

— Пожалуйста, Мартин.

Он не реагировал.

— Пожалуйста, Мартин! — Голос у нее срывался, боль становилась все более нестерпимой.

Лезвие ножа неумолимо приближалось.

— Мартин!

Она уже лежала поперек кровати, так что ее голова свисала над полом. Мартин склонился, протянув одну руку к ее горлу, а другой сжимая нож.

Он стиснул горло и начал подтягивать ее к себе. Потом он прижал ее к кровати, пока она бессильно отбивалась, пытаясь вцепиться ему в глаза. Когда лезвие оказалось прямо перед ее глазами, она попыталась издать последний вскрик, но горло было настолько сжато, что из него вырвался лишь хрип, и нож рассек кожу…

— …Елена? Елена?

Кто-то тряс ее за плечо. Она открыла глаза и, хотя сразу поняла, что все это ей приснилось, тут же схватилась за повязку на груди.

— С тобой все в порядке? — Айзенменгер сидел, опершись на локоть и осторожно положив свободную руку ей на плечо.

Она глубоко вдохнула, пытаясь избавиться от только что привидевшегося ужаса.

— Это был сон, — произнесла наконец она.

— Больше похоже на кошмар.

Она еще раз вздохнула и добавила:

— Ну, теперь все уже позади.

Он неохотно отстранился и, помолчав, спросил:

— Что тебе приснилось?

Но она чувствовала, что, несмотря на всю их близость, она не может ему это рассказать.

— Я уже не помню.

Если он и понял, что она лжет, то ничем этого не показал. Она лежала рядом, пытаясь стряхнуть с себя последние воспоминания о приснившемся кошмаре, не в силах обрести поддержку в окружающей реальности. Увиденное ею будущее было ужасным даже без всякого Пендреда. Неужто это станет ее судьбой?

Она знала, что этой ночью заснуть ей уже не удастся.

— Мне начинает казаться, что эти убийства вообще никто не совершал, — заметил Гомер, обращаясь к Райту после еще одного четырехчасового бесплодного бдения в комнате для допросов. Обыск дома и кабинета Бенс-Джонса ни к чему не привел — ни косвенных улик, ни окровавленных ножей.

Не оставалось ничего другого, как обратиться к Айзенменгеру, настоявшему на том, чтобы в деле участвовали Елена и Беверли. Если бы Гомера заставили проглотить битое стекло, приправленное известью, он и то сделал бы это с большим удовольствием, однако ему не оставалось ничего иного, как согласиться.

Он был вынужден это сделать. Пресса неистовствовала, требуя сообщить, почему по обвинению в совершении серии убийств, раскрытых восьмью днями ранее, был задержан начмед престижной больницы. Колл тоже постепенно закипал, грозя вот-вот взорваться.

Встреча произошла в кабинете Уилсона Милроя, который был выбран как нейтральное, но имевшее отношение к делу и временно пустовавшее место.

Айзенменгер с интересом рассматривал участников встречи, пытаясь проанализировать их особенности. Беверли и Елена были временными союзницами, Беверли и Гомер — непримиримыми противниками; при встрече они лишь сдержанно кивнули друг другу и не проронили ни слова. Райт, казалось, во всем поддерживал своего начальника, однако был более расположен к Беверли, возможно видя в ней спасательную шлюпку. Елена выглядела усталой, несмотря на то что все время отдыхала. Ее очередной визит к хирургу был назначен на следующий день. Ей предстояло выслушать прогноз, а также узнать, потребуется ли ей лучевая или химиотерапия. Этот визит должен был придать ей оптимизма или превратить в законченную фаталистку.

— Я попросил вас прийти сюда, потому что, если мы хотим во всем разобраться, нам нужно работать сообща, — произнес Гомер явно заранее заготовленное вступление. — Заявление Виктории Бенс-Джонс посеяло сомнения у общественности, и я обязан их разрешить. Совершенно очевидно, что Мартин Пендред пытался совершить насилие над мисс Флеминг, что делает его опасным для общества, и какие-либо сомнения в том, что он виновен…

— Ради бога, Гомер! — Беверли раздраженно прервала поток его красноречия. — Мы оба знаем, что Пендреду грозит длительное заключение за то, что он пытался сделать с Еленой. Это совершенно отдельный вопрос. А убийства были совершены не им, а Джеффри Бенс-Джонсом.

— Вы разговариваете со старшим инспектором, инспектор.

Беверли мрачно улыбнулась и наверняка наговорила бы много такого, что не следовало бы делать общественным достоянием, если бы не вмешалась Елена.

— Я пришла сюда не для того, чтобы копаться в старом белье. Я пришла, потому что, как мне представляется, вы нуждаетесь в нашей помощи.

Почувствовав минутное замешательство Гомера, Райт решил выступить с продуктивным предложением:

— Виктория Бенс-Джонс утверждает, что вы показали ей документы, свидетельствующие о том, что Уилсон Милрой шантажировал ее и ее мужа. Это были записи, подтверждающие подтасовку исследовательских данных?

Айзенменгер встал и направился к ящикам с папками.

— Здесь находится доказательство того, что Милрой систематически следил и собирал компромат на своих коллег, — указывая на них, произнес он. — Он был одиноким озлобленным человеком, считавшим, что его лишили всего, чего он заслуживал и во имя чего работал. Он был лишен какой бы то ни было человечности. Он относился к окружающим с презрением, стараясь досадить им из чистого садизма. В случае Виктории Бенс-Джонс ему удалось раскопать действительно серьезные факты, которые можно было использовать для крупнокалиберного шантажа. Это была настоящая бомба: жена начмеда Западной Королевской больницы, которую все считали величайшим юным дарованием, подделала результаты исследований и, более того, получила за них крупнейшую национальную научную премию. Он увидел в этом возможность занять пост, который, как он считал, был украден у него Пиринджером.

Райт снял с полки ящики и начал по одному передавать их Гомеру.

Айзенменгер снова сел.

— Я сверил опубликованные результаты с теми, что зафиксированы в записях Виктории и Ивонны Хэйверс, и они существенно отличаются друг от друга.

Однако Гомер не собирался так быстро уступать.

— Интересно, однако вряд ли это так же убедительно, как отпечатки пальцев на орудии убийства, — заметил он, проглядывая записи.

Айзенменгер начинал терять терпение. Он протянул Гомеру тонкую пластиковую папку.

— Здесь мой отчет о проведенном сравнении первой серии убийств с последующими тремя. Здесь подробно описаны все различия, а также приведены доказательства того, что последняя серия была совершена человеком, не владеющим навыками вскрытия тел. То есть убийца может вскрыть тело, но опыта у него мало.

Райт торопливо делал записи в своей записной книжке.

— И вы считаете, что это исключает Мартина Пендреда из числа подозреваемых?

Будь в этот момент у Гомера какое-нибудь оружие, он без колебаний убил бы своего сержанта. Вместо этого он пихнул папку Райту и, обратившись к Айзенменгеру, осведомился:

— Что-нибудь еще?

Тогда Елена достала свою папку.

— Это краткий обзор профессиональной деятельности Джеффри Бенс-Джонса. Все это общеизвестные сведения, однако здесь содержатся подробности о том времени, когда он занимался патологоанатомией. В течение этого времени им было совершено более двухсот вскрытий.

— Это дает нам мотив и средства, — заметила Беверли, когда Райт забирал у Елены папку. — Что касается возможности — это уже по вашему ведомству, однако мы знаем, что на третье убийство они сами предоставляли алиби друг другу.

Гомер предпочел сделать вид, что не расслышал скрытого вопроса, и предоставил возможность объясняться Райту:

— То же самое имеет место и в первых двух случаях.

Это означало, что алиби у них нет. Следовательно, и опровергать было нечего.

Гомер вздохнул, словно подводя итог.

— Вы обыскали их дом? — с вопросительным видом поинтересовался Айзенменгер.

На лице Гомера появилось такое выражение, словно он собирался произвести на свет тройню.

— В мусоросжигателе было обнаружено несколько обрывков материи, идентичной той, что используется для одежды служащих моргов. Бенс-Джонс утверждает, что сжигал старые пижамы, которые использовал как тряпки. Мы взяли их, чтобы проверить на наличие ДНК жертв, но я не слишком надеюсь на положительный результат.

— И больше ничего, — добавил Райт.

— Все убийства были слишком грязными, — вздохнул Айзенменгер. — Совершенно очевидно, что все оказалось залито кровью, поэтому вполне естественно, что на нем была одежда, от которой впоследствии необходимо было избавиться.

Он переглянулся с Еленой и Беверли и погрузился в глубокое молчание — никто из них не мог противопоставить унынию что-либо жизнеутверждающее. И лишь Гомеру, как выяснилось, удавалось видеть все в радужном свете. Поэтому когда он поднялся, то уже являл собой привычную картину самодовольства.

— Ну что ж, я благодарю вас за труды, но, похоже, ваша версия является не более обоснованной, чем та, что принята ныне в качестве основной.

Райт, стоявший за спиной начальника, ощущал, что тот испытывает облегчение. «Он боялся, что они вытащат что-нибудь из-за пазухи».

— Виктория Бенс-Джонс пройдет психиатрическое обследование, — продолжил он. — А ее мужа, думаю, пока можно освободить.

— Вы не можете этого сделать! — чуть ли не с мольбой вскричала Беверли.

— Могу, инспектор, — надменно улыбнулся Гомер. — До тех пор пока вы не предоставите мне доказательств, неопровержимо связывающих Джеффри Бенс-Джонса хотя бы с одним из убийств, я не смогу его официально задерживать.

Именно в этот момент Айзенменгер заметил тихим голосом:

— При вскрытии тела неизбежно обилие брызг.

Это заявление было встречено с легким недоумением.

— Крохотные капли крови покрывают все близлежащее пространство.

— Я же уже сказал, — фыркнул Гомер, — что на его одежде не было ничего обнаружено.

Но Айзенменгер мыслил в соответствии с совершенно иной логикой.

— У него слабое зрение.

Беверли тут же поняла, о чем идет речь, и подхватила:

— Очки. Он был в очках, когда потрошил тела.

Айзенменгер кивнул:

— Думаю, вряд ли он смог бы что-нибудь разобрать без очков.

Беверли повернулась к Гомеру.

Елена никогда не видела, чтобы человек получал от собственной персоны такое удовольствие.

— Да, я уже об этом подумал. Однако когда он передал нам свои очки, судмедэксперты не смогли на них обнаружить никаких посторонних ДНК. — Он попытался изобразить на своем лице сочувствие, но оно продолжало лучиться самодовольством. — Так что прошу прощения.

Он не то улыбнулся, не то ухмыльнулся и уже двинулся к двери, когда Айзенменгер пробормотал ему вслед:

— Возможно, у него есть запасная пара.

Гомер остановился, обернулся и заявил:

— Другой пары мы не нашли. — Однако его голос свидетельствовал о том, что он вступил на более чем шаткую почву.

— Один из моих партнеров, мистер Мортон, хранит запасные очки в кабинете, — вспомнила Елена. — На случай, если забудет свои дома.

На этот раз первым откликнулся Райт:

— Кабинет мы тоже обыскали, мисс, и ничего там не нашли. — Ему, по крайней мере, хватило воспитанности произнести это виноватым тоном.

— Джон? — Беверли посмотрела на Айзенменгера. — В чем дело?

Но тот довольно грубо проигнорировал ее и повернулся к Райту:

— Вы обыскали оба его кабинета?

И вот повисла настоящая пауза, во время которой Гомер с Райтом уставились друг на друга.

— Кроме того что он является начмедом, — пришел им на помощь Айзенменгер, — он продолжает оставаться практикующим неврологом. У него есть кабинет в административном здании и другой, лечебный кабинет.

Райт поспешно направился к дверям, а Гомер наградил его таким взглядом, что Медузе Горгоне впору было бы устыдиться.

Елена, снова оказавшись в обшарпанной приемной, пыталась убедить себя в том, что совершенно не волнуется, что сохраняет спокойствие и способна к объективному восприятию действительности. Она не отдавала себе отчета в том, что руки у нее дрожат, в животе бурчит и больше нескольких секунд она не может находиться в одном и том же положении.

Грудь и предплечье снова мучила боль. На самом деле они не переставали болеть с того дня, как на нее напал Пендред, более того, она подхватила какую-то инфекцию, и повязка постоянно намокала из-за гнойных и кровянистых выделений. Она принимала антибиотики, но это приводило лишь к тому, что ее периодически тошнило.

Она понимала, что должна радоваться исходу дела, однако это обстоятельство могло лишь на время отвлечь ее от более существенных проблем — как она могла радоваться, если постоянно помнила о своей смертности и о том, что в мире существуют куда более серьезные вещи, нежели такая ерунда, как выяснение того, кто убил трех человек?

Как ему это удавалось? Она уже почти привыкла к этой сверхъестественной способности Айзенменгера улавливать самое существенное. Он как-то сказал, что суть его ремесла — суть самой жизни — заключается в способности задавать правильные вопросы. Только осознав контекст, можно начать поиски в верном направлении, только развернувшись в верном направлении, можно увидеть восход солнца. Она понимала, что он имеет в виду, но это не умаляло ее восхищения им. Как ему удавалось задавать правильные вопросы?

Кто ее убил? Зачем это было сделано? Куда я положил ручку? Сколько будет, если восемь умножить на девять? Какой рост герцога Эдинбургского?

Теперь она понимала, что вселенная представляет собой лишь ряд вопросов, на которые надо ответить, просто одни важнее других.

Все? Или метастазы распространились? Потребуется ли мне химиотерапия?

Ее уже тошнило от этих вопросов.

Неужели я умру от этого?

Дверь открылась, и она подумала: неужто жизнь после смерти выглядит именно так — дверь открывается, и ты ждешь, что тебе суждено — адская бездна или райские холмы?

— Елена?

Она уже была знакома и беседовала с медсестрой до этого, посему та имела полное право обращаться к ней по имени.

Елена встала, и сестра, улыбнувшись, пропустила ее в кабинет. Елена напряженно пыталась угадать, что выражает эта улыбка — сострадание или ободрение.

Войдя в кабинет, она увидела точно такую же улыбку на лице врача, и тогда ей стало все понятно.

Эпилог

Нам надо поговорить.

Айзенменгер не был в этом уверен. Ему многое надо было сделать в этой жизни, но в данный момент и в нынешнем его состоянии он не считал разговор с Беверли Уортон насущной необходимостью. Это было слишком опасно, слишком соблазнительно.

Он неохотно согласился на ее предложение. И не потому, что ему не нравилось с ней разговаривать, а потому, что это доставляло ему слишком большое удовольствие. Настолько большое, что в один прекрасный момент, если бы этому не воспрепятствовали обстоятельства, он бы уступил своим желаниям. Имея с ней дело, он должен был постоянно помнить, что она станет всячески пытаться заставить его нарушить рамки приличий. Ему казалось, что весь смысл ее существования заключается в обольщении, насмешке и получении удовольствия. Елена испытывала к ней ненависть не только из-за того, что было ею сделано, но и потому, что Беверли собой представляла.

Уортон была облачена в лосины. Она не потрудилась сделать макияж, который свидетельствовал бы о том, что она готовилась к его приходу, однако это мало что меняло.

На ней были лосины.

Когда она открыла дверь, он удивленно приподнял брови, и она рассмеялась:

— Извини. Занималась гимнастикой.

Однако это заявление сопровождалось невыразимо соблазнительным взглядом. Она повернулась и двинулась прочь, и даже если бы в этот момент ему в прямую кишку всадили стрекало, он все равно не смог бы оторвать глаз от ее спины, ног и ягодиц.

Он вошел и поспешно закрыл за собой дверь, пока она не обернулась и не рассмеялась над ним. Потому что она наверняка бы это сделала — она прекрасно понимала, о чем он думает и что себе представляет.

— Так о чем мы должны поговорить? — спросил он, не столько искренне интересуясь предметом разговора, сколько стремясь избавиться от наваждения.

Она взяла с дивана халат и накинула его на себя; отчасти это облегчило страдания Айзенменгера, но о полном исцелении не могло быть и речи. Она жестом предложила ему сесть.

— Кофе?

— Да, пожалуйста. Ты, наверное, пребываешь на вершине блаженства, — заметил он, пока она занималась приготовлением кофе. — Восстановлена в звании, а Гомер оплеван с ног до головы.

— Моя репутация сильно пострадала, — отрывая взгляд от кофеварки, ответила она. — Хотя им и не удалось окончательно ее испортить.

Айзенменгер промолчал, и Беверли в тишине доварила кофе. Она устроилась напротив него, выставив напоказ идеально очерченные ноги. На ее прекрасном лице лежала печать грусти.

— Я доказала свою правоту, и теперь мне не грозит отстранение от работы.

Он не понял подтекста — слова были ясны, но смысл ускользал.

— Это ведь хорошо?

Казалось, она с трудом подбирает слова. Она сидела, хмуро уставившись на чашки с кофе, словно пытаясь сдвинуть их с места взглядом.

— Мартин Пендред похитил Елену. Он привязал ее к секционному столу и собирался вскрыть и изъять внутренние органы.

Он начал догадываться, к чему она клонит.

— У него начался психоз. Вследствие стресса, пережитого во время ареста, и последующей охоты на него…

— Так же как у Мелькиора? — На ее лице появилась нервная вопросительная улыбка, а во взгляде испуганная покорность.

Айзенменгер вздохнул.

— Думаю, да, — осторожно ответил он.

Она задумчиво кивнула, а затем подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза.

— Кто совершил первые пять убийств, Джон?

Не вынеся ее взгляда, он отвел глаза в сторону.

— Понятно, — пробормотала она.

Он откинулся на спинку кресла. Теперь он понимал, почему все происшедшее не вызывало у нее радости.

— У нас нет доказательств, Беверли, — промолвил он.

— Ха!

— Но с другой стороны, нет и…

— Нет, Джон. Мы не можем доказать ни то ни другое. Не исключено, что этих доказательств никогда и не существовало. Дженни заявила, что Мартин Пендред не мог совершить последнее убийство, и мы получили желаемое. Мелькиора арестовали и осудили.

Только Дженни могла солгать, и, возможно, Мартин не находился с ней в это время. Она была проституткой, и Мартин пользовался ее услугами. Возможно, он заставил ее предоставить ему алиби.

— Возможно.

— А если это так, значит, Мелькиор был невиновен. И убийцей является Мартин.

— Тогда почему он перестал убивать? — поднял руку Айзенменгер.

Она нетерпеливо передернула плечами, явно не испытывая интереса к подобным вопросам.

— Не знаю, я же не психиатр. Он прошел экспертизу и находился под присмотром врачей. Возможно, они давали ему какие-то лекарства. — Она помолчала. — Может, ему просто хватило ума на то, чтобы понять, что ему выгодно. — Она продолжила, уже не глядя на Айзенменгера: — То, что он сделал с Еленой… Это не вполне соответствует предыдущему образу действий, но очень похоже. Это свидетельствует о том, что он способен на подобные вещи.

Айзенменгер видел, насколько она встревожена. И ей было не важно, что она одержала победу над Гомером, что больше никто не считает ее некомпетентной, — главное, что у нее самой зародились подозрения в собственной правоте. Айзенменгер встал и подсел поближе к Беверли.

— Все мы способны на страшные вещи, Беверли. У Мартина начался психоз, и вполне возможно, что отчасти он был вызван воспоминаниями о преступлениях, совершенных братом. — Он положил ладонь на ее руку. — Я понимаю, что никаких доказательств у нас нет, но первоначальная версия не хуже любой другой, — заверил он ее.

— Ты так думаешь? — Она подняла на него глаза.

— Конечно. — Он, улыбнувшись, кивнул и чуть сжал ее руку.

Она нагнулась и поцеловала его в губы. Это был долгий и страстный поцелуй, а ее духи действовали на него одурманивающе. Когда он наконец отстранился, то увидел ее смеющиеся глаза.

— Наверно, мне пора, — пробормотал он, и она рассмеялась.

Сидя в машине, он думал о Мартине и Мелькиоре Пендредах. Как это часто бывало, у него не было веских доводов ни «за», ни «против», и все сводилось к вопросу соотношения вероятностей. Кто с большей вероятностью мог быть убийцей — Мартин или Мелькиор?

Никто не мог этого сказать с полной уверенностью, и в конечном итоге это было не важно.

И конечно же, он не собирался разрушать карьеру Беверли на основании бездоказательной теории. Он решил ни с кем не делиться тем, что ему рассказал Джо Брокка.

Тем, что у Мартина всегда были сложности с завязыванием узлов и что Брокка вынужден был буквально вбивать в него навык завязывать шов двойным узлом. А Мелькиор всегда пользовался обычным узловым швом.

А все швы у первых пяти жертв были завязаны-таки двойным узлом.

Примечания

1

Психоз на двоих (фр.). — Прим. пер.

Content

Маккарти Кит
Окончательный диагноз

Пролог

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Эпилог

Примечания