Александр Варго

Кулинар

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

ГРУДКИ В АПЕЛЬСИНОВОМ СОУСЕ. Куриные грудки натереть солью, красным перцем и куркумой. Обжарить на сковороде в сливочном масле до образования румяной корочки. Пока готовится соус, не давать грудкам остыть.

Слить оставшийся в сковороде жир в сотейник, добавить полусладкого красного вина и натертой апельсиновой цедры и поставить на слабый огонь. Развести крахмал в воде и, размешивая, влить в сотейник. Варить до загустения. Положить в соус дольки апельсина и варить еще несколько минут.

Полить грудки соусом и подавать с отварным рисом.

* * *

Проникавший сквозь высокие своды свет одевал горки выложенных на прилавки фруктов неуловимо тонким флером белесоватой пыли. Эта небесная эссенция, уплотняясь и сливаясь в плоские светящиеся ручейки, равномерно стекала по налитым бокам гранатов, яблок и апельсинов. Последние притягивали взгляд Александра своим переливчато-охристым сиянием. Когда он приближался к очередной постройке из этих марокканских даров и взгляд его стягивал облекавшую их позолоту света, ему во всех деталях открывался оспинно-упругий ландшафт каждого фрукта. Апельсин казался Александру уменьшенным до съедобных размеров солнцем, чья изборожденная прихотливыми рытвинами поверхность скрывала тайну рождения и смерти.

Внутренний взор Александра проникал под глянцевито-оранжевую кожуру и обнаруживал там сочащуюся мякоть, равномерно разделенную жилистыми перегородками, уложенную в полупрозрачные мешочки в форме нарождавшихся лун. Воображаемый нож освобождал эту плоть из плена кожуры, разрезал ее на две части, снимал растительную мешковину, позволяя апельсиновым недрам истекать кисло-сладким нектаром на тарелку. Он мысленно вспорол несколько апельсинов и только тогда удовлетворенно вздохнул.

Взгляд Александра метнулся к подносу, на котором, слабо поблескивая венозными аметистами и розовато-багровой припухлостью ножек, лежали замороженные тушки птиц. Жесткие и неприступные на вид, под ножом, которым орудовала фантазия Александра, они постепенно теряли свою неаппетитно-ледяную неподвижность и становились мягкой трепещущей плотью. Из глубин прохладных каменистых тушек извлекались внутренности — чуть тронутый искусственным льдом холодильника комок из сердца, легких и желудка. Маслянистая материя живого царства, столь красивая в свежем виде и столь непрезентабельно темная, нерасчлененно съежившаяся, будучи зажаренной, сверкала на ладони Александра всеми оттенками беззащитности.

Пальцы Александра бросили эту слизисто-влажную красновато-коричневую плоть на блюдо и погрузились на секунду в теплую воду. Нож с приглушенным сочным хрустом рассек куриную грудь, потом разделил тушку на куски. Крылья трогательно барахтались, отвечая на каждую встряску. Александр резал и резал тушки. Для этого блюда годились только грудки.

Александр втягивал ноздрями тонкий животный дух, исходящий от препарированной птицы. Он натер куски солью, сациви, отчего куриная кожица сделалась более мягкой и запестрела зеленовато-бурой пахучей мишурой, и выложил в шипящую разогретым маслом сковороду.

Его чувствительный нос трепетал от наплыва специй, клубами тмина, кориандра и эстрагона поднимающихся к потолку. Вскоре в сухой запах трав жирной напористой нотой влетел аромат жарящегося мяса. Он растворил травянистую терпкость сациви в обморочно-сладком облаке запекающейся крови и на минуту обездвижил Александра.

Когда первая волна потрясения схлынула, он был уже у прилавка со специями. Толстая смуглая кореянка продавала их задешево: пять рублей — чайная ложка. Наполненная не просто доверху, а так, что драгоценный песок специй поднимался холмиком над металлическим углублением ложки. У Александра всегда обмирало сердце, когда он видел, как кореянка ловко и небрежно черпает из баночки и опускает специи в малюсенький целлофановый пакетик. Этот жест казался ему верхом расточительности. Да и сама продавщица, несмотря на то что Александр долго изучал премудрости корейской кухни и был о ней высокого мнения, вызывала в нем раздражение своей простонародной дикой смуглотой и короткими ухабистыми ручищами. Он никак не мог поймать ту ироничную блестку, что летала над прилавком со специями, — блестку, высекаемую контрастом между изысканной тонкостью приправ и невозмутимой грузностью кореянки. Александру мешал некий эстетический императив, который часто не давал ему творить и заставлял кусать локти.

Этот эстетический ригоризм позволял ему достигать невиданных успехов в кулинарном искусстве, когда приготовление блюда шло в традиционном ключе, но вставал на пути всякой дерзкой инициативы, если требовалось внести коррективы в традиционную технологию, дабы преобразить и расширить опыт прошлого.

Присущая Александру гордыня требовала от него не экспериментаторства на базе проверенных временем рецептов, а чего-то нового. Бессознательно (ибо усвоенный им опыт вошел в область бессознательного) он все же отталкивался от разработанных в ведущих кухнях мира рецептов, соотношений продуктов, общих положений кулинарной теории и практики, но испытывал при этом глухую неудовлетворенность.

Эта неудовлетворенность с годами росла, заставляя его метаться от одной доктрины к другой. Поначалу он бредил французской кухней, затем перекинулся на перуанскую, потом увлекся восточной. Его воодушевила идея придания мясу какого-либо аромата другого животного. Кролик пах курицей, змея — кроликом, говядина — свининой и так далее. Затем он отверг эту практику, она показалась ему надуманной, извращенной, не отвечающей критериям чистоты и естественности. Чуть раньше аналогичная история произошла и с французской кухней. Господствующий в ней принцип смешения мяса, яиц, молочных продуктов, муки, овощей и фруктов перестал его вдохновлять как раз тогда, когда он открыл для себя кухню восточную, с ее незаметно трудоемкими блюдами, мнимой простотой и полезностью для здоровья. Фаршированным сыром шампиньонам, говядине по-бургундски, карбонаду по-фламандски, телятине с грибами, утке с маслинами, розеткам с фруктовой начинкой, миндальному торту, ванильному суфле и омлету с апельсиновым ликером пришли на смену приготовленные по-восточному утка, рыба, свинина и кролик.

Находясь в Париже, он посетил тайский ресторан, где, просмаковав прекрасный ужин, остался голодным. Он почувствовал странный прилив сил и жизненной энергии — все то, чего не давала обычная сытость после съеденного обеда — шикарно обставленного, с обилием деликатесов и дорогих вин. Блинчики с креветками надолго пленили его воображение и определили вкусовые пристрастия.

Потом он ненадолго вернулся к мексиканской кухне. Но она вскоре надоела ему — слишком много мяса (причем разных сортов в одном блюде), картофеля и бобовых, слишком едкие и тяжелые коктейли. Некоторое время он пребывал в мрачном расположении духа, не зная, где найти воплощение окрылявшей его идеи простоты и изысканности.

Александр постоял у прилавка со специями. Приметившая его кореянка тускло улыбнулась и пригласила за покупками. Александр выплыл из лагуны сладострастного бреда и отрицательно покачал головой. Он обогнул прилавок и, минуя втиснутое в банки и зафиксированное в филе пойменное великолепие осетровых, двинулся к крайнему ряду торгового зала.

Воображение его забавлялось, вдохновляясь собственными картинками. Иногда Александр позволял себе такой отдых — приготовление понарошку несложных, но аппетитных блюд. Он вывалил на сковороду сочащиеся дольки апельсина и опустил сверху крышку. Потом остановился и взглянул на пальцы. Подушечки были дынно-желтыми — от куркумы. (Имеется в виду не бледно-желтый, с зеленоватыми прожилками цвет шкурки похожих на замшевый регбийный мяч среднеазиатских дынь, а глянцевито-гладкая дыня сорта «колхозница», тон шкурки которой более насыщен оранжевыми оттенками.)

В запахе куркумы витала банановая сладость, апельсиновая искра и песчаная нагретость пляжа. Александру показалось, что он тронул спину дремавшей на подоконнике кошки или прислонился к ярко освещенной стене.

Он сыпанул куркумы в сковородку, и размягченная парами, с рыжевато-коньячными вкраплениями корочка куриного мяса покрылась желтой пыльцой. Сушь куркумы прыснула в развороченные дольки апельсина, и содержимое сковородки заколосилось разжиженным золотом.

Александр щурился от этого сияния. Солнечный зайчик, упавший на изготовленную из кожи бог знает какого животного, но явно с претензией на крокодила куртку спешащей блондинки, на миг ослепил Александра. Грудь девушки бойко насыщала сиреневую куртку. Александр, не в силах побороть гастрономического соблазна, представил, как под чешуйчатой скользью куртки мягко и мясисто пребывают большие, утыканные сливочными розочками полушария. Он сбросил сеть мечты и поспешил за незнакомкой.

Она шла уверенно и быстро, не удосужившись кинуть на очарованного ею мужчину в очках ни единого взгляда.

Полы плаща Александра колыхались, как винные пары, пока он преодолевал отделяющее его от девушки расстояние. Он шел, намагниченный сиянием куртки и топорщившей ее плоти. Отлив куртки заставил его воображение снова вернуться к оледеневшим тушкам птиц, а спрятанные под змеистым покровом коварно тихие вулканы отсылали к плотской нежности натертых солью грудок.

Девушка приблизилась к прилавку с рыбой. Раздрызганная мойва соседствовала с обезглавленным минтаем, разломанными брикетами кильки и плоской, как будто только что вынутой из затхлой заводи, камбалой. Последняя нравилась Александру исключительно свежей. Будучи зажаренным, мясо камбалы издавало тонкий дурманящий запах со сладкой нотой гнилостно-йодистого распада водорослей. Но когда уже на прилавке от рыбы несло так, словно она несколько дней провалялась под палящими лучами солнца, Александра неудержимо тошнило.

Вообще к рыбе у него было особое отношение. Его с детства волновал исходящий от только что пойманного карася или леща восхитительный аромат водных глубин. Этот запах рисовался его воображению разбавленной речной водой кровью, и, когда он смотрел на прошивающие нежную шелковую плоть рыбы сосудики, его охватывало благоговейное чувство. Сюда примешивались почерпнутые в школе знания по зоологии. Он думал: «Все мы вышли из воды — рыбы и люди…» Кровеносные сосуды на теле рыбы в его представлении были теми мостиками, которые, сочась и петляя, не напрямую (и в этом был особый шарм естественности), соединяли человека и природу, человека и водную стихию, воспринимаемую Александром как неиссякаемый источник разнообразных богатств и таинственный родник чудес.

Неспроста одно время он бредил средиземноморской кухней, использующей морепродукты в большом количестве, совокупляющей их с ослепительно хрусткими листьями салата и щедро поливающей все это великолепие фруктовым соком или серебристо-прозрачным оливковым маслом.

Ничего не выбрав, блондинка побежала дальше. Александр на миг замер у прилавка. Едва он взглянул на красновато-карминное, слегка заветренное мясо сазана, как по его языку заструились обжигающие струи соево-уксусного соуса хе. Это корейское блюдо было одним из его самых любимых. Оно и теперь, когда очарование восточной кухни для него во многом поблекло, отвечало его критериям простоты и изысканности. Рыба в этом блюде сохраняла свой влажный первозданный запах, слегка обугленный острым соусом. Красный перец придавал хе не только пикантный вкус, но и красивый цвет. А мясо под терракотовым ливнем острых ароматов, не утрачивая свежести, источало запах речных затонов.

Сбросив оцепенение, Александр последовал за невнимательной блондинкой. Он разглядел, почувствовал в этой девушке суетную торопливость, отчего нервы его напряглись подобно усикам рака. Он понял, что должен с ней немедленно заговорить, иначе не сможет ее удержать. Бегать за ней по всему рынку он не собирался. Эта беготня сбивала ритм его медленных фантазий. Поэтому, увидев, что блондинка прибилась к мясному прилавку, подошел сзади и заглянул ей через плечо.

— Не знаю, — пренебрежительно отвечала блондинка на вопрос румяного крестьянского парня, торгующего говядиной. — Мне и на первое, и на второе…

— На первое берите грудинку, на второе — вот этот кусочек. — Александр деликатно приподнял пальцами сочный ломтик края. — Если хотите приготовить гуляш или говядину по-монастырски. А если желаете ростбиф по-английски, тогда лучше предпочесть вырезку.

Блондинка со смесью удивления и презрения посмотрела на Александра. Ее оценивающий взгляд приметил очки в дорогой оправе, длинный импортный плащ, начищенные до блеска кремовые туфли и поднялся к лицу Александра. Справа от нее стоял явно преуспевающий интеллигентный молодой мужчина с высоким, переходящим в ранние залысины лбом и внимательными глазами, чья настороженная пронзительность в данном случае была смягчена пробивающейся сквозь зеленовато-бурую радужку симпатией. Хорошо очерченные крупные губы чуть заметно улыбались.

— Ну что ж. — Девушка жеманно повела плечами. — Пожалуй, я поступлю так, как вы сказали.

Александр ничего не ответил. После первой удачной фразы при знакомстве с представительницами противоположного пола его охватывала не то робость, не то апатия.

Деревенский парень в пропахшем хлевом тулупе и исполосованном телячьей кровью фартуке сделал одобрительный кивок и положил на плохо протертую, в маслянисто-кровавых разводах чашу весов лопатку.

— Пятьдесят семь, — подсчитал он на заляпанном калькуляторе.

Потом замер в ожидании, что выберет блондинка — край или вырезку. Девушка замялась, узнав, сколько стоит вырезка.

— Тогда край, — решилась она, и чаша весов напряглась под увесистым куском.

— Сто сорок пять, — подсчитал расторопный торгаш, — плюс пятьдесят семь… — Он с сосредоточенным видом жал своим толстым засаленным пальцем на кнопки. — Двести два рубля.

Парень для чего-то показал девушке светившиеся на калькуляторе цифры, как будто она могла быстро в уме проделать арифметические операции и убедиться, что он ее не обманывает. Машинально и быстро рассовал куски в целлофановые пакеты. Девушка отсчитала деньги. Торгаш протянул сдачу, пожелал удачи и пригласил за новыми покупками.

Блондинка с интересом посмотрела на Александра.

— Вы увлекаетесь домашним хозяйством? — глупо спросила она.

Его передернуло от этого вопроса, но он сделал хорошую мину при плохой игре. А для себя решил, что долго возиться с блондинкой не будет. И уровнем интеллекта, и пышным податливым телом она напоминала ему курицу.

— Скорее, кулинарией, — выдавил он из себя. — Кстати, вы не хотите сегодня поужинать?

— Почему бы нет, — просияла блондинка.

— Скажем, в восемь вечера… в ресторане «Милан».

— «Милан»? — ошарашенно переспросила блондинка, выдавая свое происхождение.

Каждому в городе было известно, что там сумасшедшие цены и хорошая итальянская кухня.

— Телефончик у вас имеется? — вкрадчиво улыбнулся Александр. — Мы, кстати, даже не познакомились.

— Вера, — простодушно сказала девушка.

— Саша, — невозмутимо процедил Александр. — О-очень приятно, — иронично добавил он и внутренне скривился.

Имя другого человека вызывало в нем мгновенную тошноту. Не всякое, конечно, а такое, которое он узнавал вот так, с ходу, да еще предполагая, что придется произносить его целиком и в течение определенного времени. А он между тем мог только выдавливать его из себя по каплям, борясь с отвращением и постепенно привыкая к нему. С названиями блюд было все наоборот. Они звучали подобно аккордам дивной музыки. Эти аккорды рождали возбуждающие душу симфонии ассоциаций, где цвет, запах и вкус перетекали друг в друга, создавая дополнительные гармонии, тональности, контрапункты. Шницель римский из сыра, яйца по-сицилийски, плов по-итальянски, спагетти «Болонья», филе-миньон по-неаполитански, отбивная из телятины по-милански, суп «Минестрон»…

Его ноздри заходили, втягивая насыщенный, фасолево-бархатистый, обволакивающе-рисовый, с нотой копченого мяса, припорошенный базиликом, чесноком и перцем аромат густого супа. В нем плавали поджаренные помидоры, желтые горошины, истонченные жаркой студенистые кусочки ветчины и лимонная стружка сыра.

Слово «сыр» засияло перед ним уже французским блеском, полным самых разных оттенков — молочно-карамельного Бри-де-Мо, плесневело-маслянистого Рокфора, сенно-полынного Оливе-де-Фуан, кирпично-шероховатого Мюроля, сливочно-желткового Камамбера, кратеро-лунного Реблошона, бананово-оранжевого Тру-де-Крю, травянисто-горчичного Пикодона, перламутрово-снежного Шаурса, янтарно-ребристого Сольсеруа, бархатисто-блинного Ливаро, пепельно-древесного Оливе сандрэ, голубовато-игольчатого Бле д’Овернь, жемчужно-золотистого Гапрона… Последний так дивно походил по форме на женскую грудь! Вот если бы женскую грудь набить чесноком и провансальскими травами!

Александр вспомнил о дремлющих под сиреневой курткой грудях стоявшей возле него девушки. Блондинка с легким недоумением следила за выражением его лица. Он поймал ее растерянный взгляд и виновато улыбнулся.

— Значит, в восемь, — боязливо и восторженно произнесла Вера.

— В восемь, — кивнул Александр.

— Вы просили телефон, — пробормотала Вера, улыбаясь подведенными глазами.

— Ах да, — рассеянно взглянул на девушку Александр.

Он записал номер в крохотную записную книжку в кожаном переплете и сунул ее во внутренний карман плаща.

* * *

Александр с тоской посмотрел на несколько капелек крови, попавших на белоснежный фартук, и, держа нож в руках, вернулся на кухню. Тщательно вымыл нож. Вытер его сухим полотенцем и положил на стол. Затем снова вышел в гостиную и принес грудки, лежавшие на блюде. Их было две. Две нежные грудки.

Александр поставил блюдо под холодную воду и внимательно наблюдал, как вода, перемешиваясь с кровью, вытекает в раковину. Сперва рубиновая, как спелый гранат, потом ярко-розовая, как губы молодой женщины, потом просто розовая, как кожа здорового младенца и, наконец, совсем бесцветная, какой и полагается быть проточной воде.

Придерживая грудки рукой, Александр слил воду и выложил на сито, чтобы стекли остатки воды. Он промакнет их салфеткой, чтобы были совсем сухими… Пока же нужно было позаботиться о гарнире и соусе.

Сперва гарнир. Александр никогда не промывал рис, как делают многие домохозяйки, которые не хотят шевелить мозгами. Старые клуши. Если бы они хоть раз поинтересовались, как готовят рис на Востоке! Как говорится, элементарно, Ватсон. Главное — соблюсти пропорции и температурный режим.

Александр отмерил два стакана риса и высыпал его в кастрюлю. В другую кастрюлю, в которой собирался его варить, налил три стакана воды и поставил на огонь. Когда вода в кастрюле, стоявшей на огне, закипела, он засыпал туда рис, подождал, пока вода снова закипит, накрыл крышкой и посмотрел на часы. Через двенадцать минут нужно будет снять рис с огня. И ни в коем случае не прикасаться к нему.

Александр не торопился. Он действовал размеренно и спокойно, со знанием дела. Пока готовится рис, можно заняться соусом. Апельсины, лежавшие на столе, ловили своими оранжевыми боками отблески настенного светильника. Подкинув апельсин вверх и ловко поймав его, Александр принялся натирать цедру. Когда с первым апельсином было покончено, он принялся за второй. Отставив приготовленную цедру в сторону, Александр поправил на голове поварской колпак и поставил на огонь сотейник, в котором распустил сливочное масло. После этого влил туда стакан вина и высыпал приготовленную цедру. С удовольствием потянул ноздрями поднимавшийся над сотейником аромат. Сделал огонь послабее и развел в пиале крахмал, который тоже добавил в сотейник.

Вспомнив про рис, взглянул на запястье. Еще полторы минуты.

Он принялся разделять апельсины на дольки. Старательно снимал белые волокна, чтобы они не испортили блюда, изредка поглядывая на часы. Все. Он выключил под кастрюлей с рисом огонь, но крышку не открыл, оставив его томиться еще на двенадцать минут. Помешал соус, который начал постепенно загустевать. К тому времени, как соус дошел до нужной кондиции, оранжевые апельсиновые дольки, чистенькие и аппетитные, были уже готовы. Александр осторожно опустил их в сотейник и смешал с основой.

Несколько минут он с удовольствием смотрел, как булькает почти готовый соус, затем подцепил немного на кончик ложки и поднес к носу. Кажется, то, что нужно. Он попробовал соус на вкус и зажмурился от удовольствия. Пора выключать.

Теперь самое главное — грудки. Вода с них уже стекла. Но все же они были еще довольно влажными. Он промокнул их салфеткой, чтобы убрать лишнюю влагу, и опустил на тарелку. Достал баночки с перцем, солью, куркумой и, немного подумав, добавил к ним кориандр.

Сначала — натереть солью. Потом перцем. Потом кориандром. И уж затем — куркумой. Бледно-розовая нежная мякоть постепенно становилась желтой, будто внутри у нее зажглась маленькая волшебная лампочка. Александр поставил перед собой две большие плоские тарелки, положил на дно хрусткие бледно-зеленые пупырчатые листья салата и в центр каждой тарелки аккуратно поместил натертые специями грудки.

Черт побери, чуть не забыл про рис! Он бросил нервный взгляд на часы. Облегченно вздохнул. Самый раз. Александр снял крышку и вдохнул теплый ароматный пар, поднимавшийся от кастрюли. Немного соли. Немного масла. Придерживая еще горячую кастрюлю кухонным полотенцем, начал осторожно, не сминая, перемешивать. Белоснежный рис, смешиваясь с маслом, заблестел, как высокогорный снег под лучами солнца. Зерна рассыпались, круглые и плотные, не склеиваясь. Не то что какая-то размазня, которую кто-то смеет называть рисом! Александр не удержался и взял немного риса в рот. Замечательно! Великолепно! Его нейтральный вкус превосходно оттенит вкус грудок и апельсинового соуса.

Александр выложил рис горкой на коническую тарелку с высокими краями. Сперва хотел украсить резными листочками петрушки, но понял, что это лишнее.

Стол в гостиной он застелил скатертью насыщенного голубого цвета. На ее фоне оранжевые дольки апельсина будут смотреться просто незабываемо. Жаль только, что нельзя сохранять вкус. Александр водрузил тарелку с рисом в центр стола. С двух длинных сторон поставил грудки, политые соусом и украшенные полумесяцами апельсиновых долек. Коньячного цвета дольки горели на зеленых листьях салата словно янтарь, выброшенный на берег приливной волной.

Возле тарелок Александр разложил ножи и вилки. Поставил фужеры из тонкого стекла на высоких ножках и бутылку вина. Окинул получившуюся картину оценивающим взглядом. «Хорошо». В прихожей стояла его сумка, с которой он сюда пришел. Достав из нее «Полароид», Александр вернулся в гостиную и сделал несколько снимков сервированного стола. «Интимный ужин на двоих», — назвал он мысленно свою работу. Он был удовлетворен. Никто не скажет теперь, что он не умеет готовить. Спасибо тете Маше.

Александр принялся за уборку. Тщательно перемыл всю посуду, которой пользовался во время приготовления блюда, протер все детали, к которым мог прикасаться, собрал инструменты и уложил их в сумку. Зашел в гостиную и вытер бутылку и фужеры. Кажется, все. Он удовлетворенно вздохнул и опустился в кресло. Минут десять он сидел, глядя на украшенный стол. Несколько раз поднимался, чтобы поправить тот или иной прибор. Наконец встал, переоделся и, не забыв прихватить сумку, вышел из квартиры. Прикрыв за собой дверь, он протер ручку носовым платком.

Глава II

Полдня потребовалось Чинарскому не для того, чтобы уговорить знойно щерившуюся черной дырой вместо зубов a-la Шура (ударение на последнем слоге) Вальку разделить с ним его скромное, местами подванивающее грязными носками ложе, а чтобы дождаться, когда окончится ее рабочий день. Он отогревал сердце продавщицы куриных окорочков — окаянных «ножек Буша» — водкой, охолаживал пивом, омолаживал неуклюжими в своей витиеватой приподнятости комплиментами. Товарки иронично усмехались, но весьма сочувствующе и даже ободряюще косились на потрепанного жизнью бедолагу в замызганном пальто и вязаной шапочке на пепельно-грязных волосах. В этом мужике, в его расточительных повадках и зажигательном смехе, присутствовала некая харизма.

Валька обтирала о грубую мешковину фартука свои заледеневшие руки, взвесив очередную порцию «ножек», потом выпивала граммов пятьдесят водки из пластикового стаканчика, запивала пивом и с небрежной благодарностью кокетничающей деревенщины смотрела на своего словоохотливого ухажера.

Ей было чуть больше сорока, но стояние за открытым прилавком в мороз и дождь, в жару и ветер плачевным образом отразилось на ее внешности. От природы здоровая кожа сопротивлялась ветрам и солнцу, но не могла все же противостоять их разрушительной силе. Возле глаз расползлись морщины, щеки имели постоянный медно-багряный оттенок, губы обветрились и потрескались. Прямые пряди ее темных коротких волос полоскались на ветру, глаза смотрели бойко и хитро, рот кривился в ухмылке — все это, как и ее относительно стройная фигура, придавало ей известную молодцеватость. Даже когда Валька молчала, от нее за три версты веяло циничной правдой жизни. Даже когда она не исторгала из своего жадного до водки и веселых проклятий зева бранные софизмы и соленые аргументы, любой чувствовал исходящий от нее дух заносчивой развязности и вульгарной невоздержанности.

Чинарский говорил ей, что от нее пахнет молоком и клубникой, а она только ухмылялась. Он догадывался, что ее язык — слякотная тянучка рыбьих кишок, а нутро — дремучее царство заплесневелых отходов. Но ему это нравилось, и он не хотел копаться в объяснениях.

Когда приехала долгожданная тележка, а Валька, пересчитав остатки и сдав деньги, наконец освободилась, Чинарский расцвел. Единственное, что его огорчало, так это поистощившиеся финансовые ресурсы. Дома у него была припрятана некоторая сумма, но она имела гриф «секретно». Так Чинарский называл денежные средства, которые намеревался захватить с собой на ипподром с тем, чтобы сделать ставку на Звонкий Крестец или Черепаху. Он не только знал клички, повадки и возможности лошадей, участвовавших в забеге, но проник в самые конюшни, в закоулки душ конюхов и тайные помыслы букмекеров. Для этого он не брезговал подкупом, а зачастую ловил и подзатыльники и затрещины. На ипподроме действовала своя мафия, еще не окрепшая, как в развитых странах, но все же пытающаяся устанавливать свои правила.

Валька преобразилась. Она подкрасила губы, расчесала непослушные пряди, сняла войлочные сапоги и надела полусапожки на высоком каблуке, которые, правда, совершенно не шли к ее старой бесформенной куртке. Дешевая дамская сумочка на тонком длинном ремешке, которыми в избытке торгуют на «турецких» рынках, также мало вязалась с этим неженственным прикидом. Но дисгармония верхней одежды и аксессуаров не оскорбляла вкуса Чинарского. Он был горд и счастлив — телосложение его «мамзели», насторожившей его вначале своей излишней стройностью, не затронуло выбранных им относительно женской фигуры приоритетов. А именно — наличие крупного мясистого зада и больших грудей. Здесь он был неподкупен.

Он галантно взял у Вальки розовый пластиковый пакет с надписью «Шанель» и под ручку пошел с ней по гудящим апрельским возбуждением вечерним улицам.

— Погодь хоть куда, — улыбалась Валька, ежась от блаженства. — А ты далеко живешь?

— Пару кварталов, — подмигнул Чинарский.

Он достал из кармана скомканную десятку и, расправив ее, приценился к цветам. Продавцы изысканно шипастых роз дружно смерили его насмешливыми взглядами. Их было немного — человек шесть или семь, но стоявшие в огромных вазах цветы поражали разнообразием оттенков: от кроваво-черного до кисейно-розоватого и сливочно-желтого.

Чинарский вернул Вальке ее пакет.

— Подожди-ка меня тут…

Он шагнул к вазам с цветами.

— Сколько? — кивнул Чинарский на одну из ваз.

— Столько, сколько тебе и не снилось, — ответила ему смуглая азербайджанка с выкрашенными хной волосами.

— А если поточней?

— Пятьдесят — штука, — бросила женщина.

Он порылся в карманах. Выудил оттуда полтинник и протянул тетке. Та скептически пожала плечами.

— Упаковку надо? — Она зашелестела перед носом Чинарского разноцветной фольгой, какими-то блестящими рюшами и ленточками.

— Хватит простого целлофана, — спокойно сказал Чинаркий.

— Какую? — спросила азербайджанка.

— Красную, как твоя… — невозмутимо проговорил Чинарский.

Тетка швырнула в него полтинником, плюнула в его сторону и разразилась русской матерной бранью с кавказским акцентом.

Все это время Валька стояла в стороне. Весь ее вид свидетельствовал о душевном дискомфорте. Словно ей было стыдно за своего непрезентабельного, стесненного в средствах друга. Когда же услышала ругань торговки, поспешила оставить своего незадачливого товарища. Незаметно сдвинулась с места, обогнула здание рынка и пошла к трамвайной остановке.

— Ты куда, мать твою! — крикнул Чинарский Вальке.

Пока азербайджанка материлась, другой продавец — черноглазый крючконосый парень — согласился продать Чинарскому красную розу.

— Зачем человека обижать? — назидательно сказал он, непонятно кого имея в виду — Чинарского или торговку.

Чинарский с подчеркнутой благодарностью принял из его темных рук цветок и поспешил за Валькой.

Он нагнал ее уже на подходе к остановке.

— На хер мне твой цветок! — взвизгнула она. — Как будто только его мне и не хватало!

— Не понял, — оторопело замер Чинарский.

— Ты бы мне лучше колготки или трусы купил, — безапелляционно заявила она. — Или банку джин-тоника!

— Да будет тебе и водка, и джин-тоник, — миролюбиво простонал Чинарский. — Не торопи события.

— Ладно. — Валька смирилась с такой глупой расточительностью и приняла розу. — Только мне это… — Она на минуту замялась. Взгляд ее затерялся в опадающем лепестками голубых роз вечернем небе.

Чинарский снова взял ее пакет.

— Чего еще?

— Мне бы по-быстрому, — смутилась Валька. — А то у меня ведь это… ну… — Она протяжно вздохнула, словно из нее тянули жилы. — Хахаль у меня есть. Ну, так мне бы до ночи управиться.

— Управимся с божьей помощью, — повеселел Чинарский, который уж было подумал, что даму настигли критические дни.

— Только ты не думай, что я того, гулящая… — В голосе Вальки блеснул расплавленный металл.

— Кто это думает! — возмутился Чинарский. — Никакая ты не гулящая, а так, погуливающая…

Он сипло засмеялся. Валька насупилась. Из опустевших рядов вещевого рынка тянуло шашлычным дымком. Желудок Чинарского отозвался на это плотоядное дуновение голодным спазмом.

— Что, шуток не понимаешь? — раздувая ноздри, вытаращился он на Вальку.

— Ты поосторожней. — Валька стояла со сведенными на переносице бровями, с искривленными в недовольной гримасе губами.

— Ну, ты чего? — Чинарский почти вплотную приблизился к ней. — Пошли, а то что-то я озяб.

По пути Чинарский заскочил в продовольственный магазин — обзавестись двумя согревающими бутылками. Также купил три банки «Ярпива», которые золотисто блеснули, когда он клал их в пакет. Валька, увидев банки и бутылки, заметно повеселела. Теперь она стрекотала как кузнечик.

По дороге Чинарский узнал много бесполезного из ее жизни. Его вообще мало интересовало ее существование, полное мелких драматических событий и крупных бытовых проблем. Он вдыхал полной грудью весенний воздух и поздравлял себя с удачей. В холодильнике у него стояло полбутылки фанты, валялся один лимон, а в ячейке для яиц лежала очищенная луковица. Имелись еще макароны, купленные месяца три назад, несколько картошек, сахар и чай. Чего еще нужно человеку? — думал он, шествуя под ручку с Валькой.

Они поднялись на скрипучем, изукрашенном похабными граффити лифте на седьмой этаж, предварительно подвергнувшись «досмотру» и пересудам со стороны дворовых бабусь. Чинарский по своему обыкновению иронично кивнул им и взял под козырек; Валька же прошла с горделиво поднятой головой, с полыхающей розой в руке.

В двухкомнатной квартире Чинарского не то чтобы царил беспорядок, но все имело откровенно затрапезный вид: истертые, сальные во многих местах обои, раздрызганный сервант, драный диван, продавленное кресло у телевизора совдеповских времен, стол с безнадежно испорченной полировкой. Кухонный и туалетный кафель самым наглым образом отваливался, обнажая цементные руины; старенькая двухконфорочная плита была забрызгана жиром; раковина подозрительно серела, а в центральной своей части и чернела, покрытый рваной клеенкой обеденный стол-буфет казался чересчур громоздким.

Валька огляделась, нашла на серванте пыльную вазу в виде нефритового стержня и пошла в ванную. Там налила в вазу воды, не вытряхивая из нее сгустившейся на дне пыли, и опустила в нее розу прямо в обертке.

Чинарский деловито выгрузил из пакета бутылки и банки, поставил их в кухне на стол. Полез в навесной шкафчик за посудой, а потом достал из холодильника нехитрую закуску.

— У меня там окорочка — накалымила, — сказала Валька, вновь появившись на кухне.

— Правда, что ль? — улыбнулся он, обнажая желтые зубы.

— Правда, — кокетливо повела плечами Валька. — Достань.

— Айн момент. — Чинарский вытащил газетный сверток.

Развернул. И в самом деле — окорочка. Целлофановый пакет протек, газета намокла. Чинарский достал две «ножки Буша».

— Неплохо! — восхищенно прищелкнул он языком. — Ты всегда так?

— Это еще ерунда. Бывает, по двести граммов на кило обвешиваю.

— А инспекция? — игриво приподнял брови Чинарский.

— Раз на раз не приходится, — философски ответила Валька.

Чинарский ею залюбовался: полногрудая, не толстая, но с увесистым задом. Она сняла красную вязаную кофту и теперь мозолила глаза своими мясистыми грудями. Синтетическая водолазка только подчеркивала их немалый объем.

Чинарский бросил окорочка, быстро сполоснул руки под краном и обнял Вальку. Не давая ей опомниться, полез под юбку. Мешали шерстяные колготки. Чинарский принялся их стягивать, задыхаясь от нетерпения. Валька провоцирующе хохотала и дергала бедрами.

— Нет, так дело не пойдет, — с досадой сказал Чинарский, усаживая Вальку на табурет. — Давай снимай эту дрянь.

— А это? — кивнула она на окорочка.

— Потом, — отмахнулся Чинарский. — Вначале — святое!

Первым делом он поставил бутылки на пол, в дальний угол. Потом встал перед Валькой на колени и снова, пыхтя и ругаясь, взялся за непослушные колготки. К его разочарованию, под шерстяными оказались обычные — телесного цвета, рваные на самом загадочном месте.

Валька заартачилась.

— Сама! — вопила она, пытаясь оттолкнуть Чинарского ногами.

Но Чинарский оказался проворней. Он стащил рваную лайкру.

— Дай я сама! — упрямилась она.

Его рука уже стягивала ее трикотажные трусы. Он снял их — синие, дырявые, пахнущие кислым молоком. Чинарский с хохотом поднес их к носу и шумно втянул в себя их спертый запах. Валька завизжала.

— Да это же самый смак! — Он отбросил трусы, и те угодили на подоконник, повиснув на корявом высохшем кактусе.

— Черт рогатый! — орала Валька, а Чинарский, напевая что-то вроде «лап там ти будуда», лапал ее немного отвислый зад.

Он приподнял Вальку, демонстрируя недюжинную силу, и, как в каком-нибудь эротическом фильме, со страстной неосторожностью опрокинул ее на стол-буфет. Валька заголосила еще более пронзительно.

— Крошка. — Хриплый шепот Чинарского защекотал Валькины уши. — Ты ничего не понимаешь в мягком порно.

Он схватил вихляющиеся в воздухе, бесстыдно и беспомощно задранные Валькины ноги и притянул ее к себе. Куриные окорочка, оставив на волосах Вальки влажный и липкий след, рухнули на пол. Остальная закуска слетела тоже. Один из стаканов уцелел, другой разбился.

Это только раззадорило Чинарского. Он молниеносно расстегнул штаны и, еще раз резко надвинув Вальку на себя, всадил ей по самую сурепку. Валька тут же сдалась и обмякла. Теперь из ее глотки вырывались только урчащие животные звуки. Чинарский методично работал своим членом, крепко держа Вальку за ноги. Как ни был он возбужден, все же с особой сатанинской ясностью отметил про себя, что высота стола идеально подходит для таких забав.

Вырывающиеся из Валькиной гортани стоны становились все сладострастнее и ненасытнее.

Чинарский изощрялся в умении доставлять женщине наслаждение. Он наверчивал Вальку на свой конец, как шайбу на болт, крутил, дергал из стороны в сторону, на секунду отстранялся, чтобы потом с удвоенной силой натянуть.

Производя все эти манипуляции, он видел, как в открытом Валькином рту — как раз в дыре между зубов — пузырится пена близкого оргазма. Щеки Вальки горели, как на морозе. Теперь она лишь плотоядно всхлипывала.

Чинарский резко тряхнул Вальку, разрушив ее оргиастические грезы. Она бурно задышала, безвольно подавшись, словно куриный окорочок. На лице Чинарского застыла гримаса кропотливого работника, преследующего недостижимый идеал. Эта гримаса тем не менее походила на кривую усмешку, так что Валька, вынырнув из блаженного забытья, вырвала ногу и лягнула его.

— Не лыбься, черт! — осипшим от желания голосом произнесла она.

— Дура. — Чинарский еще раз хорошенько тряхнул ее и, закатив глаза, притянул на себя. Не в силах больше сдерживаться, он дал волю подпирающему наслаждению.

Валька уже несколько секунд как корчилась и тряслась.

Издав что-то вроде победного клича, Чинарский успокоился. Он высвободился из ножного захвата Вальки, провел языком по ее жесткой натруженной стопе, собирая языком кисловатый смрад пребывания в одних и тех же колготках и сапогах в течение долгого времени. Потом застегнул штаны и помог Вальке обрести горизонтальное положение. Та стыдливо потупилась, одергивая задравшуюся юбку. Синтетика некрасиво липла к ногам и бедрам, но Чинарский не обращал на это ни малейшего внимания.

— Это только начало, — гордо объявил он. — Пора и выпить.

Валька пошла в ванную. Чинарский одобрительно закивал, мурлыкая что-то себе под нос. Он привел в порядок стол, водрузив на него бутылки, уцелевший стакан, луковицу, фанту и лимон. Поднял окорочка и швырнул их в раковину. Достал еще один маленький стаканчик и разлил водку. Нарезал лимон, уложил на блюдце с отколотым краем. Порубил луковицу. Когда Валька, заметно похорошевшая и немного пришедшая в себя, появилась на кухне, все было готово к возлиянию.

— Ну что, Валентина… как тебя по батюшке? — весело обратился он к ней.

— Борисовна, — заулыбалась она.

— Валентина Борисовна, вдарим?

Она лишь кивнула. Вдарили они на славу. Меньше чем за полчаса бутылка водки была опустошена. Валька лишь слегка захмелела. Она вообще была на выпивку чрезвычайно стойкая и в этом могла сравниться только с самим Чинарским.

— Не паленая? — шутливо взглянул он на гостью.

— Да не похоже. Просто мы с холоду…

— Тогда давай в постель переберемся, — предложил Чинарский. — Что-то у меня опять в одном месте зудит.

Валька посмотрела на него удивленно и уважительно.

— А у Женьки моего все не как у людей, — завела она жалобную песню. — А уж как выпьет — вообще не фурычит.

— А чего тогда ты с ним живешь? — Чинарский открыл еще одну бутылку и плеснул в стаканы.

— А с кем еще? Он хоть работает. Сутки работает, — уточнила она, — трое дома.

— А дома что делает?

— Пьет, что же еще! — вздохнула Валька и, пригорюнившись, подперла голову рукой.

— Ну ты давай не раскисай! — сказал Чинарский. — Теперь ты всегда можешь прийти ко мне. Когда я не занят, разумеется.

— А ты чем занимаешься?

— Всяким барахлом понемногу, — нехотя пояснил Чинарский. — Я ведь мент вообще-то. Следователь. Только бывший, — с затаенной горечью добавил он.

Валька недоверчиво замотала головой.

— Но на жизнь не жалуюсь. Понимаешь, надоело мне всяких-разных подонков ловить. Надо ведь и для себя пожить, — завздыхал он.

— А жена-то у тебя где? — поддалась на искус женского любопытства Валька.

— А бог ее знает, — скривился от разочарования Чинарский. — Мне, понимаешь, работа не позволяла ей много времени уделять. Вот она и сбежала с каким-то ебарем.

— Значит, у тебя теперь ни жены, ни работы, — резюмировала сердобольная Валька.

— Зато много свободного времени. И живу я так, как мне хочется. — В глазах Чинарского засиял неугасимый пламень надежды. — Колыхнем, бояре, как говаривал один мой товарищ, пока не ссучился.

Он размашисто поднял стакан, чуть не расплескав его содержимое. Они выпили, закусив лимоном. Валька сморщилась.

— Ну и кислющий, зверюга, — выдавила она из себя, толком не разжевав. — Жалко, что такие люди, как ты и я, — не у дел.

— Ну, ты-то у дел, — неуклюже польстил Вальке Чинарский.

— Это ты называешь «у дел»? — передернула она плечами. — Я, между прочим, педагогическое училище окончила.

— А чего ж детишек учить не пошла?

— Учила одно время. А как началась эта перестройка… ну, не с самого начала, а с девяностых, как завертелась вся эта карусель — нет, думаю, надо выживать. И в торговлю двинула. А деньги, калымные деньги, они, знаешь ли, развращают, — с горьким назидательным пафосом завершила она.

— Ладно, каждому свое. — Чинарский налил еще водки.

Выпив и эту порцию, они переместились в спальню. Валька целую минуту с насмешливым недоверием осматривала сооружение, именуемое Чинарским «ложем». Эта постройка представляла собой воплощение смелой дизайнерской и практической мысли и являлась в разобранном виде широкой доской, выломанной дверью, панцирной сеткой от полутораспальной кровати, старым ковром, полосатым матрасом, обтянутой брезентом периной, темно-синей, в подозрительных белесоватых пятнах простыней, тремя подушками (причем одна без наволочки), потертым верблюжьим одеялом в давно не стиранном пододеяльнике и коричневым синтетическим пледом. Это громадье имело под собой благородную основу — полное собрание сочинений Владимира Ильича Ленина (тома заменяли ножки сконструированной из всех этих элементов кровати).

Собрание сочинений вождя революции достались Чинарскому от отца, члена КПСС с тридцать шестого года прошлого века, истого партийца и закоренелого большевика. Чинарский хотел сдать эту рухлядь в букинистический магазин или продать на блошином рынке, но времени на это мероприятие у него не находилось. А тут один товарищ по пьющему цеху посоветовал ему сохранить труды вождя до будущих времен, когда они станут библиографической редкостью и за них можно будет получить солидный куш. Такие времена все не наступали, поэтому Чинарский, выкинув старый диван, с которого ему так и не удалось потеснить клопов, использовал собрание сочинений согласно вышеуказанному житейскому сценарию.

Кровать располагалась довольно низко над полом. Из окна тянуло холодком. Заметив скептический настрой Вальки, Чинарский насупился.

— Мне, между прочим, обмен предлагали — квартира-то в центре. Я мог при желании выменять ее на равноценную — только в спальном районе — с хорошей доплатой… Но решил, что не стоит.

— Может, зря, — меланхолично пожала плечами Валька. — Мебель бы нормальную купил…

— А зачем мне она? Что, плохое ложе? — Он с вызовом глянул на любовницу.

— Не знаю, я на нем не лежала, — вздохнула Валька.

— Ну так попробуй, ложись на перину — мягче будет.

Оставив Вальку один на один с «ложем», Чинарский отправился за остатками водки и пивом. Когда он вернулся, Валька раздевалась. Ее природная скромность обрела в густом сумеречном свете стоявшей на полу настольной лампы убежище. Она стащила водолазку, оставшись в допотопной комбинации и лифчике.

— Чего смотришь? — нервно обернулась она.

— Любуюсь, — с деланым простодушием ответил он.

Валька сняла белье и юбку. Чинарский врал. Он разглядел в Валькиной фигуре — и это несмотря на щадящее освещение — приметы увядания. Да и тело ее само по себе не отличалось особенно уж правильными пропорциями.

Будучи стиснуты лифчиком, груди казались ему сочными гранатами. Но теперь, выпущенные из чашечек бюстгальтера, груди неаппетитно повисли, словно два полусдутых мяча. На бедрах и талии скопился излишний жир. И хотя сам Чинарский не был эталоном свежести, подтянутости и красоты, все же его эгоистическое чувство прекрасного с беспощадной ясностью отмечало дефекты Валькиной фигуры.

Мощным усилием воли не дав себе охладеть, Чинарский быстро разделся и лег в постель. Вскоре к нему, теплая и покорная, привалилась Валька.

Они махнули еще по нескольку капель водки и занялись делом.

Глава III

Александр проснулся в хорошем расположении духа. Вчера он рано лег и теперь чувствовал себя отдохнувшим и даже помолодевшим. Приняв контрастный душ, он вошел в свою лабораторию. Кухня была выложена темной плиткой — Александр не любил светлых тонов. Длинный стол, изготовленный по специальному заказу, имел форму буквы Г и превосходно вписывался в интерьер кухни. Он был заставлен посудой — той, которая нужна была Александру для его экспериментов. Здесь же лежали несколько фотографий, воспроизводящих внешний вид приготовленных им накануне блюд.

Он все еще был подвержен блажи экспериментаторства. И это несмотря на то, что в настоящий момент, отрекшись от всего перепробованного и измышленного его неутихающей фантазией, он решил ограничиться тем, что называл «штриховой кухней». Ему было лень доводить блюдо до осязаемого совершенства. Готовое кушанье было уже в его воображении, так что утомлять себя техническим процессом представлялось ему верхом абсурда. В этом он напоминал удрученного людским непониманием философа, который запретил себе вступать в спор с профанами, ибо надежда хоть чему-то научить их покинула его.

«Штриховая кухня» ограничивалась воспроизведением некоего первоначального варианта блюда, весь цикл приготовления которого разворачивался у Александра в голове. Здесь имели важное значение отдельные штрихи, сообщавшие блюду оригинальный вкус и форму. Он говорил себе, что занимается простой ремесленной работой — приготовлением полуфабриката.

«Штриховая кухня» включала в себя элементы разделки и сервировки, иногда — приготовление соуса. Через ремесло, которое Александр воспринимал как искусную простоту, как некий акт смирения и чистоты, он хотел прорваться к берегам невиданного творчества с его изобилующей новизной и сложностью деталировки. Он искал новые формы и материалы.

Не ограничивая себя рамками какой-нибудь одной кухни, он хотел выработать универсальную основу нового взгляда на кулинарию — простое и одновременно сложное ремесло, которое включало бы в себя что-то и от обыденного омлета, и от искусства икебаны.

Александр взял одну из фотографий и поднес к своим близоруким глазам. На трех ложках он сосредоточил простую и изящную гастрономическую символику сразу трех регионов — Таиланда, Японии и Мексики.

Все три ложки наполняло желе. Продукты для желе были выбраны разные — соответственно кулинарным предпочтениям названных стран. Таиланд был представлен кокосовой и лимонной основой; Япония — черными водорослями и имбирем; Мексика — маисом и стручковым перцем.

В этой композиции Александр нащупывал черты все той же «штриховой кухни».

Зевнув, Александр взял другую фотографию. Тонкие ломтики трески покоились на золотисто-влажном кружеве лимонного мусса. Он вздохнул, почувствовав тупой укол прежней неудовлетворенности. Словно ему не хватало пространства или воображения.

Александр сел на табурет, обтянутый кожей цвета кофе со сливками, и задумался. Рука его машинально брала фотографии и снова клала их на стол. Сколько напрасных трат!

Он добывал перепелиные яйца и каракатиц, личи и трюфели, морских ежей и змей. Все это стоило бездну денег. И к чему он пришел? Прекрасное настроение Александра растаяло, как мороженое на языке. Теперь он тупо пялился на глянцевые квадратики и зевал.

В чем же заключалась искомая им простота? — размышлял он. Нет, не в намеренной дешевизне и доступности материала, а в принципе приготовления, в экономном использовании исходных материалов. Вот, например, перепелиное яйцо, сваренное, превращенное в пыльцу и смешанное с уксусно-дынным сиропом. Это блюдо вполне отвечает избранному им принципу. Так чем же он недоволен? Принцип измельчения и карамелизации открывает перед ним широкие возможности.

Александр поежился и снова зевнул.

А вот еще один его шедевр: трюфельный шербет. Немного трюфелей, уксуса и личи. Никакого изобилия трав и специй — все предельно просто и сжато. Из мутного потока мыслей мозг Александра выудил блестящий холодный камушек. «Компактность — вот идеал. Приготавливая то или иное блюдо, кулинар должен руководствоваться не хвастливой и самонадеянной изобретательностью, а принципом соразмерности и компактности, — продолжил Александр свои размышления, — хотя кушанье должно включать в себя какую-то изюминку. У настоящего блюда есть поэтическая душа. Задача кулинара — создать ее, то есть, избегая сиюминутного эпатажа, выстроить композицию из вкуса, запаха и формы».

Александр поднял еще одну фотографию. Боже, как он радовался, изобретя это блюдо! Равиоли с тыквой в мандариновом соусе, с посыпкой из размельченного персикового ядрышка. Александр тут же поймал языком витавший в его сознании вкус этого диковинного блюда и разложил его на составные части: волокнисто-сладкий, теплый вкус тыквы, чистый и тонкий — теста, освежающе кисловатый, в золотых крапинках — мандарина и горьковато-тминный — посыпки. Все вместе же это было похоже на тающую в таитянских водах радугу.

Александр зачарованно замер. Волна вкуса прошла по его языку тонким шелестом прибрежной пены. И его снова сковало разочарование. Сколько лет понадобится, чтобы изобрести достаточное количество поистине оригинальных блюд!

Александр отложил фотографии и принялся готовить кофе. Больше он ничего не сможет в себя запихнуть.

* * *

Проснулся Чинарский лежа на животе. Подушки почему-то не было, нос уткнулся в полосатую ткань матраса. В голове кипело раскаленное масло.

Чинарский с большой осторожностью приподнял голову, чтобы посмотреть на часы. Масло перетекло в затылок и превратилось в кусок горячего оплавленного свинца. Поморщившись, Чинарский придержал голову ладонью и медленно опустил ее на матрас. Но хитрость не удалась. Кусок свинца перекатился ко лбу и принялся долбить в виски. Чинарский знал, как избавиться от этой торкающей боли, но для этого нужно было как минимум подняться. Пересилив себя, он перевернулся на спину и сел, прислонившись к стене.

Валька сопела, откинувшись на подушки и приоткрыв рот. Ее равномерное, чуть хриплое дыхание стало для Чинарского утренним откровением. Ему потребовалось не менее десяти минут, чтобы вспомнить, что было вчера. Отгоняя боль, он перебирал в памяти события прожитого дня терпеливо, с долей иронии и удивления. Тут его взгляд поймал солнечный зайчик, отразившийся от золотистой банки «Ярпива». Судя по ее положению, она была пуста.

Чинарский облизнул сухие горькие губы. Во рту было так противно, словно он вчера жевал кошачье дерьмо.

«Так, — вспоминал он, — мы выпили две водки, потом пива, потом я ходил еще за одной». Этот последний эпизод, странным образом слившийся в его памяти с плотской горячкой, обдал его сознание холодком испуга. Он залез в заначку!

Чинарский быстро скалькулировал в уме, сколько у него осталось, и успокоился. «Но больше — ни-ни!» — поклялся он себе и приподнялся. Свинец сперва перекатился в затылок, а потом поднялся и снова застучал в темечко, словно пытался проделать там дыру.

Чинарский встал и прошлепал на кухню. Не осталось ли чего? Водочные бутылки были пусты и валялись под раковиной, в которой сморщилась пара окорочков, так и не выложенных вчера на сковороду.

В одной из банок, обнаруженных почему-то на табурете, еще оставалось немного пива. Чинарский припал к банке, словно умирающий от жажды к спасительному источнику. Сделав полтора глотка, он бросил банку на стол. «Пивом голову не обманешь», — изрек он прописную истину.

Его мутный взгляд упал на размокшую газету, в которой были завернуты окорочка. Привлек яркий и помпезный заголовок — «От нас скрывают правду». Он склонился над газетным листком, датированным вчерашним днем, и с любопытством обнаружил, что автор статьи — не кто иная, как Надька Кулагина. В свойственной ей воинственной феминистской манере Надька писала о маньяке-кулинаре, хладнокровно препарирующем женщин, и о преступном малодушии местных властей и органов милиции, замалчивающих «кровавую правду». Надька не скупилась на резкие выражения и в полную мощь демонстрировала ответственность и неустрашимость, доставшиеся ей по наследству от отца-журналиста, прошедшего не одну горячую точку.

Чинарский долго мусолил глазами один и тот же большой абзац:

«Первой жертвой маньяка-кулинара стала Рощина Вера, двадцати четырех лет, работавшая секретаршей в офисе крупнейшей инвестиционной компании. Преступник отрезал девушке грудь и залил ее апельсиновым соусом. Извините за столь жестокие подробности. Милиция уверяет, что единичный случай еще не говорит о том, что действует маньяк. Для того чтобы убедиться в этом и принять экстренные меры, видите ли, нужна серия подобных убийств. То есть преступлений, совершенных в одной и той же манере. Именно единый почерк подобных зверств мог бы служить доказательством, что в городе орудует маньяк. Я же задаюсь вопросом, которым не может не задаться любой здравомыслящий человек: кто следующий в кровавом списке этого изверга? Наши органы на редкость спокойно реагируют на подобные события. Я понимаю: низкая зарплата, усталость, авитаминоз, привычка к ужасным зрелищам, некоторая черствость, присущая людям этой профессии. Но что же делать нам, обычным гражданам?»

Чинарский почесал заросший подбородок. «Вот у кого я займу денег, чтобы не бередить заначку, — у Надьки!» В голове шумело, но он дочитал статью до конца.

А потом пошел в прихожую. Он все же решил подсчитать собственные ресурсы.

К его удивлению, пальто на вешалке не было. Оно обнаружилось на спинке стула, стоявшего в гостиной. Пошарив по карманам, Чинарский извлек на божий свет несколько монеток. Этого хватало разве что на сотку посредственной водки. По опыту он знал, что нужно несколько больше. В карманах брюк вообще не было никаких денег. Только теперь он поглядел наконец на часы. Седьмой час. «Надька должна быть еще дома», — мелькнула спасительная мысль.

Чинарский быстро натянул штаны и рубашку, сунул ноги в драные башмаки и вышел на лестничную площадку. Пригладив патлы на голове, надавил на кнопку звонка. Трель, раздавшаяся в Надькиной квартире, долго не затихала. После того как звонок замолк, настала зловещая тишина. «Ушла», — подумал Чинарский, но, не веря своим мыслям, снова надавил на звонок. Он стоял так, наверное, целую минуту, пока где-то в глубине не раздался шаркающий шелест тапочек. «Дома», — облегченно вздохнул Чинарский.

Он частенько брал у Надьки деньги и всегда возвращал, рано или поздно. Поэтому предполагал некий кредит доверия, который можно было использовать по своему усмотрению. Надежда с деньгами расставалась легко; так же как и ее отец, с которым Чинарский был в довольно близких отношениях. До его гибели.

Шаги приближались к двери. Вскоре она распахнулась. Сперва Чинарский подумал, что ошибся дверью. Нет, не то чтобы у Надьки не было приятелей, которые могли остаться у нее на ночь, но просто таких было немного. «Надька — девушка взрослая, — думал Чинарский, — и, естественно, должна рано или поздно выскочить замуж». Но появившегося в проеме двери парня Чинарский не помнил. Высокий и мускулистый. С полотенцем в виде набедренной повязки.

— Тебе чего?

«Лет двадцать пять — тридцать, — подумал Чинарский. — Никакой почтительности к сединам!» Чинарского это немного разозлило. Мало того, что открывает какой-то хмырь с полотенцем, да еще смотрит белесыми глазами.

— Надьку позови. — Чинарский машинально провел рукой по лбу и волосам.

Видимо, вид Чинарского, у которого волосы со сна топорщились в разные стороны, а под глазами налились литровые мешки, не слишком убедил утреннего незнакомца. Сперва он собирался что-то сказать, как уловил Чинарский наметанным взглядом оперативника, а потом попытался просто захлопнуть дверь. Это Чинарского возмутило больше всего. Не хочешь общаться — не надо, но совесть имей!

Несмотря на свое антимилитаристское настроение, Чинарский успел сунуть башмак между дверью и косяком.

— Ты чего, мужик? — Парень снова распахнул дверь. — Каютой ошибся?

Парень был широкоплечий, зеленоглазый, выше Чинарского на голову. Он стоял как Аполлон в полосатой тунике, готовый сровнять с землей любого, кто покусится на его территорию. Но, во-первых, территория была не его; а во-вторых, Чинарский не любил, когда с ним грубо разговаривали.

— Слушай, моряк, — довольно миролюбиво сказал Чинарский. — Не гони волну. Мне нужна Надежда Михайловна. Мне с ней поговорить надо.

Но моряк не понял. Он грубо толкнул Чинарского в грудь и попытался снова захлопнуть дверь. Чинарский, хоть и чувствовал себя паршиво, слегка отступил в сторону, ухватил моряка за запястье и потянул в сторону лестничной площадки. Зацепив лбом за торец двери, моряк вылетел наружу, перекувыркнулся через голову и оказался на третьей ступеньке лестничного марша.

Оставив его приходить в себя, Чинарский шагнул в квартиру соседки. Увидев, что в прихожей ее нет, двинулся в глубь квартиры. Сзади послышался грубый топот, а потом кто-то тяжелый повис у Чинарского на плечах, обхватив его за шею. Чинарский уже не сомневался, что это неуемный моряк. Парень принялся его душить, сдавливая горло предплечьем. Сделав полшага назад, Чинарский ухватил его за голову и, немного присев, легко перекинул через себя. Моряк пролетел пару метров и, приземлившись на копчик, проехал еще немного по мягкому паласу.

— Ну, блин, все, — поднимаясь, прошипел он. — Конец тебе, дядя.

Он ловко, как гимнаст, поднялся, сжал кулаки и пошел на Чинарского.

— Погоди, парень, — пытался остановить его Чинарский, — ты мне не нужен. Я же сказал: позови Надежду Михайловну. Она дома?

Парень уже ничего не слышал. Он мычал, как бык на корриде, и, склонив голову, шел на Чинарского. Тот уже подумал, что снова придется напрягаться, но в дверях спальни замаячила Надежда. В смысле, Надя. Надя Кулагина. В легком серебристом халатике она выглядела как только что проснувшаяся фея. В растрепанных волосах золотилось восходящее солнце, его лучи пробивали халат насквозь и высвечивали ее стройное тело. Чинарский на мгновенье даже залюбовался этой картиной. Но ее любовник (а Чинарский не сомневался, что моряк здесь не в карты играл) был уже рядом.

— Эдик! — вскрикнула фея. — Не лезь!

В глубине души Эдик и сам понимал, что тягаться с Чинарским ему не по силам. Чинарский сожалел лишь о том, что не успел сказать моряку, что окончил свою военную деятельность в воздушно-десантных войсках.

Вняв возгласу феи, моряк замер в нескольких сантиметрах от Чинарского.

— Доброе утро. Вы уже не спите? — глядя исподлобья, поинтересовался Чинарский.

— Не спим. — Надя покачала головой. — Чего тебе, Чинарский?

— Дай денег, Надь, — забыв про моряка, сказал Чинарский. — Голова болит.

— У тебя каждый день голова болит, — возразила фея.

— Сегодня особенно, — покачал больной головой Чинарский. — Представила бы нас, — добавил он, посмотрев на Эдика. — Впрочем…

— Эдик, Сергей Иваныч. — Фея повела пухленькой ручкой с моряка на Чинарского.

— Очень приятно, — выдавил из себя улыбку Чинарский. — Можно просто — Серж.

— Взаимно, — буркнул моряк и ушел в спальню.

— Хороший парень. — Чинарский показал глазами в сторону спальни.

— Так себе, — передернула плечами Надя.

— Читал твою статью. Здорово ты там чешешь! — со слегка симулированным восторгом воскликнул Чинарский.

— Не льсти — меня не обманешь, — усмехнулась Надя.

— Как насчет ссуды? — Чинарский не забыл, зачем он сюда пришел.

— Что ты за человек, Чинарский, — покачала головой Надя. — Врываешься ни свет ни заря, будишь людей, а потом еще чего-то требуешь! А чтобы умаслить, о моих успехах журналистских трубишь.

В голосе Надежды звучала укоризна, но она уже шла в спальню за сумочкой.

— Я ж не требую, а прошу, — сказал ей вдогонку Чинарский и пригладил рукой свои патлы.

Кулагина вернулась, держа в руке кошелек.

— Сколько тебе?

— Так… — Чинарский напрягся. — Я тебе все равно уже должен сорок, так что… давай еще полтинник…

Она молча протянула требуемую сумму.

— Давай еще червонец, — покрутив голубоватую бумажку в руках, сказал Чинарский. — Для ровного счета.

— Держи. — Надя достала из кошелька еще десять рублей.

— Спасибо. — Чинарский сунул деньги в карман брюк и развернулся, чтобы выйти. — Скоро отдам, ты меня знаешь, — не оборачиваясь, добавил он.

Он на секунду зашел за пальто в свою квартиру и, одевшись, вышел за «лекарством». Магазины еще были закрыты, в круглосуточных ларьках крепкие напитки не держали, но он знал несколько шинков поблизости. В одном из них торговали неплохим спиртом.

Подняв воротник пальто, так как с утра было очень свежо, Чинарский нырнул в подворотню и направился к одноэтажному строению, стоявшему в глубине двора. От домика ему навстречу шел невысокий мужчина неопределенного возраста. Пола его потертого пиджака живописно оттопыривалась.

Взяв бутылку спирта, Чинарский вернулся домой. Когда он открыл дверь в квартиру, в нос ему ударил запах жареной курицы. Не разуваясь, он прошел на кухню. Валька была уже одета и хозяйничала у плиты. На сковороде весело шкварчали злополучные окорочка.

— Привет, подруга. — Чинарский поставил бутылку на стол. — Надо бы подлечиться. Не возражаешь?

Он снял пальто, бросил его на спинку стула и вернулся на кухню. В груди полыхало адское пламя. Нужно было срочно его загасить. Чинарский нашел стаканы и разлил спирт. Подняв стакан, он только после этого обратил внимание, что Валентина ему не отвечает.

— Ты чего это, подруга, обиделась, что ли?

Валька выложила поджаренные окорочка на тарелки и села к столу.

— Домой не попала, — вздохнула она. — Теперь мне Женька голову оторвет. На работу чуть не проспала. Мне же эти гребаные окорочка получать! Если бы ты знал, как они мне надоели! Каждый божий день — окорочка. Жареные и вареные, тушеные и печеные. А, ладно, на хрен все.

Она подняла стакан и быстро выпила. Чинарский последовал ее примеру. Спирт был разбавлен по всем правилам. Сорок градусов — ни больше ни меньше. Тепловатая жидкость провалилась на дно желудка, чтобы вскоре подняться по жилам к голове и выбить наконец проклятую свинцовую блямбу.

Валька, обжигаясь, принялась закусывать горячим куриным мясом, от которого поднимался незатейливый аромат.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава IV

ПЕЧЕНКА НАЛИМЬЯ. В налиме очень вкусная печенка, которую надо опускать в рыбный бульон, когда рыба уже почти готова, потому что печенку долго варить нельзя, она крепнет. Когда она сварится, ее нарезают ломтиками и огарнировывают ею блюдо. Для увеличения налимьей печенки гастрономы натирают живых налимов солью и секут их розгами.

* * *

Деревянная лопатка с налипшей на ней коричневой кашеобразной массой со вчерашнего дня валялась в раковине. Кофейный сироп застыл.

Александр слепил последнюю равиоли. Полумесяцы с зазубренными краями соскользнули с доски в кипяток.

Александр опустил доску в раковину и, подцепив ложкой застывшую глыбу кофейной карамели, вывалил ее на никелированный поднос. Потом стал резать. На каждый полученный кусок он клал сверху трафарет и вытачивал идеальную форму. Строгая геометрия продукта радовала его.

Он долго практиковал с равиоли, пока не остановился на творожной начинке с добавлением аниса. От кастрюли шел пряный аромат нагретой травы с кисломолочной нотой. Александр втянул ноздрями горячий запах летней степи и кумыса и прикрыл от наслаждения веки.

Конечно, его экспериментаторство шло несколько вразрез с теорией «штриховой кухни», но фантазия Александра рвалась за пределы начертанного им на кулинарных скрижалях принципа максимальной простоты.

«Это блюдо компактно, — рассуждал он. — Ну что такого изощренного в тесте, твороге, анисе, кофе и сахаре? Интересен принцип их сочетания в, казалось бы, привычном блюде. Кого сейчас удивишь равиоли? А вот равиоли с анисом, да еще с кофейной карамелью — это уже что-то из ряда вон».

Он выложил равиоли на овальное блюдо. Потом стал рассовывать между ними коричневые пластинки. Надкусил одну из равиоли, не забыв положить на язык ломтик кофейной карамели. Пожевал. Нет, чего-то не хватает. Какой-то пикантной искры. Нет последнего аккорда. Это не гармония.

Александр нажал ногой на рычаг мусорной емкости, выплюнул туда разжеванный равиоли и раздраженно стащил с себя фартук. Скомкал и бросил на стол.

Он не может больше сидеть здесь в одиночестве и упражняться в идиотизме!

Александр вымыл руки, прошел в прихожую и, нацепив плащ, бросился вон из квартиры. Он пренебрег лифтом. Тот был занят, а ждать, когда он освободится, у Александра не хватило бы терпения.

Он вышел из подъезда и побрел по запруженной автомобилями улице. Не замечая прохожих, не глядя на роскошные витрины бутиков. Он шел и шел, одурманенный солнечным светом, с одинаковым равнодушием поливающим дома, людей, животных.

Ноги сами привели его к до боли знакомому дому. Он поднялся на третий этаж и позвонил. От квартиры шел сладковатый запах вареной рыбы. Этот запах несказанно взволновал Александра.

Дверь открыла седовласая полнотелая женщина в темном платье с белым воротничком. Ее наряд и прическа были аристократически консервативны. Как только она взглянула на визитера, ее изборожденное многочисленными, но неглубокими морщинами лицо расплылось в улыбку, точно кусочек масла на сковородке.

— Сашенька! — негромко воскликнула она. — Ты меня совсем забыл.

— Какая чепуха, — несколько манерно ответил Александр, переступая через порог. — Просто нет времени. Подожди-ка… Когда я у тебя был в последний раз…

— Дней десять уж как минуло, — улыбалась тетя Маша. — Ты проходи, я как раз налима готовлю. Помнишь такой рецепт?

— А налима стегала? — шутливо спросил Александр.

— Да нет, — пожала плечами тетя Маша. — До того ли мне сейчас! Где я тебе живого налима возьму! А этого я купила у мужика одного. Он прямо во двор рыбу привозит.

Александр достал из внутреннего кармана портмоне. Отсчитал деньги и протянул смущенной тете Маше.

— Тетя Маша, перестаньте, — ответил он на ее протестующий жест. — Жизнь сейчас нелегкая. А я хорошо зарабатываю.

— Ну, слава богу. — Тетя Маша приняла деньги и скромно сунула их в карман фартука. — Скоро сезон начнется, у меня уже постояльцы на дачу просятся. Тогда будет попроще, — добавила она.

— Это когда еще будет. — Александр пригладил волосы перед старинным зеркалом в тяжелой дубовой раме, висящим в заставленной старинной мебелью прихожей, и прошел на кухню. Тетя Маша последовала за ним.

На плите стояла большая никелированная кастрюля, из-под крышки которой вырывался густой, благоухающий лавровым листом пар.

— Садись, рассказывай. Как твои дела? — Тетя Маша устроилась за большим обеденным столом, который спокойно помещался в ее просторной кухне.

— Да так. — Губы Александра помимо его воли скривились в разочарованной усмешке.

— Что-то ты невеселый. — Тетя Маша внимательно изучала хмурое лицо Александра.

— Идеал бежит от меня, тетя Маша, — вздохнул он.

— Значит, надо на время бросить хлопоты, отвлечься, — посоветовала она.

— Как я могу отвлечься, если я и ложусь и встаю с этой мыслью?

— Да-а, время сейчас не очень подходящее для налима, — дипломатично перевела разговор на другую тему тетя Маша. — Его бы в январе кушать!

Александр машинально кивнул. Он знал, что каждая рыба наиболее вкусна в определенное время. Налим — в январе, щука — от февраля до апреля, линь — от мая до июля, форель — от мая до сентября, семга и угорь — от июня до августа, карп — от сентября до апреля. Так и чувства, и воспоминания вызревают; каждое — в свой срок, распускаются в душе, насыщая ее розовым маслом услады или отравляя горечью полыни.

Александр редко готовил вареную рыбу. Что-то внутри у него сопротивлялось этому. Вареная рыба, запах ухи дрожью отзывались в его сердце, ибо напоминали о вольном детстве и беззаботной череде солнечных дней. Он видел себя, внимательного, не по годам терпеливого мальчика, на кухне рядом с тетей Машей. Розовый гипс ее лица казался ему тогда частью интерьера. Этот гладкий овал, навсегда застывший в утренней дымке тех дней и казавшийся оплотом единственной доступной ему со стороны живых существ благожелательности, сейчас причинял Александру неизъяснимую боль.

Вместе с паром из кастрюли вырывалось его детство. Сладковато-благоуханное, как корешок петрушки и веточка гвоздики. Он наблюдал за ловкими движениями рук тети Маши. Она готовила, как позже объяснила, отвар для варки рыбы. Налила в кастрюлю два стакана воды, смешала с двумя стаканами «Ркацители», положила полстакана мелко нарезанного репчатого лука…

Глаза Александра помимо его воли подернулись влажной пеленой. Словно сок той луковицы, уже неопасный, растворенный в паровом облаке протекших дней, вдруг обрел всю свою едкую терпкость. В кисловато-прозрачном дыхании тех полуденных часов, когда сердце погруженной в истому дачи билось лишь на кухне, в твердых и нежных руках тети Маши, он видел весь дом. Перед ним плыла овеянная летним бархатом трав гостиная — стены и шторы на окнах были зелеными, отличаясь лишь в оттенке. Обои — чуть светлей, занавеси — чуть изумруднее. Огромный длинный ореховый стол из югославского гарнитура всегда пустовал. Он остался в памяти Александра как помпезная, но холодная деталь интерьера. Семья обедала в столовой, собираясь за старинным резным столом на изогнутых ножках. В его приземистости было что-то очаровательно-нелепое. Именно этот стол, покрытый узорчатой скатертью, которую робевший под отцовским взглядом Александр частенько пачкал вареньем, сливками или салатом, вобрал в себя все вкусовые нюансы семейного противостояния.

Неукоснительный порядок подачи блюд (точное следование жареной утки за супом из редьки или томатов, ванильного мороженого — за телячьими котлетами, супа с клецками — за винегретом) слился в сознании Александра с неумолимо эгоистической волей отца. Блюда жили своей жизнью только на кухне, когда над ними колдовала тетя Маша, мягкая и отзывчивая, детально рассказывавшая ему, маленькому Саше, что она делает с мясом, бульоном, овощами, фруктами, тестом. Попадая в столовую, на стол, за которым в ранге беспощадного властелина восседал отец Александра, блюда лишались своего самостоятельного значения, их сервировка и вкусовая палитра утрачивали присущие им изыски и становились исключительно функциональными элементами.

Он-то думал, что нет ничего проще, чем приготовить вареную рыбу. Отец сводил этот процесс к простому погружению рыбы в воду. Он вешал над огнем котелок, солил воду, кидал в нее только что пойманных ершей или карасиков, сдабривал эту нехитрую смесь лавровым листом и ждал, недовольно хмурясь, словно досадовал на медленное закипание.

Тогда Александр еще ходил с отцом на рыбалку. Но потом все чаще и чаще стал отлынивать от этого, по словам Максимилиана Георгиевича, мужского занятия. Приказной тон и солдафонский юмор отца действовали на него угнетающе. Чтобы скрыть слезы, он отворачивался, кусая губы и проклиная про себя домашнего деспота. У последнего никогда ни на что не хватало терпения — будь то продвижение по службе, на его взгляд, слишком медленное (отец был убежден, что не ценят), воспитание детей или приготовление блюд.

Александр почувствовал, как к горлу подступает комок. Он посмотрел на тетю Машу. Она что-то говорила, но слов он не слышал. Ее голос истончился до лучика света.

— Ну не надувательство ли! — восклицала она. — Я ему говорю: посмотри на эти жабры. Разве это жабры свежей рыбы? Такие темные, словно рыба неделю пролежала без дела! Он мне подсовывает другого налима — а у того жабры белые. Я ему говорю: ты ж ее уже раз замораживал. Он мне: ну ты, мать, придирчивая. А я ему: ты взгляни в глаза этой рыбе! Они не полные, не светлые, а мутные и ввалившиеся.

Александр рассеянно кивал. Перед ним стояла другая тетя Маша — более молодая, с гладким терпеливым лицом, с теребящими петрушку руками. А на полочке шкафа лежало ее обручальное кольцо с тремя маленькими жемчужинами. Она всегда снимала его перед тем, как взяться за готовку или уборку.

«После лука — черед петрушки и сельдерея. Берем только корешок петрушки и три веточки сельдерея — достаточно, — объясняла она принцип приготовления отвара для варки рыбы, — потом полторы ложки соли, четыре горошины перца (нужно их раздавить), один цветочек гвоздики, один лавровый лист, четверть чайной ложки чабреца. Доводим до кипения и варим на медленном огне полчаса. Процеживаем. На кило рыбы нужно брать литр отвара».

У Александра по языку растекся тошнотворно-сладкий, волокнисто-склизкий вкус корня петрушки. Он вернул его на двадцать лет назад. Ноги его ощутили скользкий ил прибрежной кромки пруда, в ушах захлюпала мутная холодная влага. Он поежился, раздвинул руками упрямые стебли камыша. Втянул ноздрями исходящий от их корней гнилостный аромат растительного разложения. Он любил эту затхлую поволоку, одевавшую летнее утро влажным блеском взбаламученного ила. Вода пропиталась запахом камыша, его древесно-зеленый вкус плыл над поверхностью пруда размоченным хлебом.

И тут на глади возникла мелкая рябь, потянувшая за собой дрожащую нить бликов. На Александра пахнуло сонной горечью чабреца и горячей роскошью гвоздики.

Голос тети Маши убаюкивал, монотонно и долго рассказывая о рыбе: «Чтобы сохранить рыбу на несколько дней живой, зимой нужно вложить ей в пасть кусок хлеба, намоченного в воде, и положить в снег. Летом можно влить ей рюмку водки или вина и покрыть ее мхом, а держать в погребе. Чтобы на долгое время сберечь ее в свежем виде, нужно держать ее в речной воде, то есть в той, в которой она жила. Самая вкусная рыба — это живая, только что убитая».

Александр вздрогнул. Кровь резко ударила в ушные перепонки. С каким-то металлическим неистовством, словно кто-то ложкой стучал о край кастрюли.

«Самый лучший способ закалывания — это делать разрез острым ножом непосредственно позади головы, отделяя мозг от позвоночного столба. Свежую рыбу, Саша, не надо закалывать раньше, чем она понадобится, а держать ее в свежей воде, возможно чаще ее меняя. Если же нельзя долее держать ее в воде, надо заколоть, тотчас очистить, разрезать с головы до хвоста, вынуть осторожно внутренности, чтобы не раздавить желчь. Если думаешь употребить рыбу тут же, то нужно ее вымыть и посолить, если же хочешь оставить до другого дня, то, не помыв, натереть снаружи и внутри мелкою солью и даже простым перцем, накрыть, поставить в холодное место или на лед и лишь на следующий день перед готовкой тщательно вымыть».

— Я ж рыбу как через рентген вижу, — говорила нынешняя тетя Маша. — Да и рентгена-то не надо! Если кожа на рыбе блестящая, покрытая инеем — в том случае, когда она мороженая — и она вся прямая, — значит, свежая. А если тусклая, с загнутым хвостом, со впадинами на теле — ясно, что разморожена, потом снова заморожена. И так, может, несколько раз.

Тетя Маша лукаво улыбнулась. Александр думал о своем. «Разве это не те простота и изящество, которые я ищу? — размышлял он. — Разве вареная налимья печень не может стать одним из блюд „штриховой кухни“? Почему бы не включить этот рецепт из детства в книгу разрабатываемых мною блюд? Но ведь это традиция, опыт других. С другой стороны, можно ли в кулинарии вообще найти что-то совершенно дремучее, некую неторную дорогу? Даже на высокогорных козьих тропах оставил человек свои следы». Александру показалась интересной идея чередования традиционно-русских и изысканно-экспериментальных блюд. Теперь он недоумевал, почему чурался до сего момента наработок устоявшихся в рецептурном смысле практик. Может быть, как раз в этом страхе постмодернистской эпохи, с присущим ей зудом экспериментаторства и боязни быть хоть в чем-то похожим на своих предшественников, — причина его невроза, его перманентной неудовлетворенности. Может, ему не хватает созерцательности, некоего смирения? Его гложет ницшеанская гордыня первопроходца. И что, как не это простое, жестокое (живых налимов перед варкой стегают розгами, чтобы их печень разбухла) блюдо, способно просветлить его и примирить с жизнью? Ницше ведь тоже призывал к досократовской мудрости греков, когда их дух не был отравлен разлагающим влиянием эллинизма.

— Ты помнишь рыбный пудинг, который так нравился Максимилиану Георгиевичу, царство ему небесное. — Тетя Маша перекрестилась. — Он-то не знал, что полное название этого блюда — рыбный пудинг по-мадридски. Сказать ему такое!

Она поднесла ладонь ко рту и тихо задрожала. Ее смех походил на смех невинной девушки, смущенной каким-то нескромным предложением или пикантным намеком.

Отец был закостенелым патриотом; даже в мелочах он жаждал оставаться верным сыном своей отчизны. А потому предпочитал исключительно русскую кухню. Ввиду этого тетя Маша специально не договаривала или переиначивала названия блюд, стараясь скрыть от Максимилиана Георгиевича, так сказать, «зарубежный след». Ему очень нравился пудинг по-мадридски, который тетя Маша называла просто «рыбный пудинг». Услышав слово «пудинг», отец насторожился, недовольно поджал губы. Тетя Маша поспешила объяснить, что так она сама называет это блюдо, на самом же деле это обычная рыбная запеканка. Отец остался удовлетворен этим объяснением или сделал вид, что удовлетворен.

Александр помнил пропорции и рецепт пудинга как таблицу умножения.

Восемьсот граммов рыбы, четыреста — помидоров, сорок — сливочного масла, еще сорок — растительного, четыре яйца, двадцать граммов панировочных сухарей, черный молотый перец, соль. Примерно, конечно.

Тетя Маша делала пудинг из ершей, карасей, линей, карпов. Она слегка тушила рыбу, потом делила на кусочки и удаляла кости. Ошпаривала помидоры, очищала их от кожицы и тушила в растительном масле до разваливания. Смешивала помидоры с очищенной рыбой, добавляла яйцо, соль, перец и выкладывала все это великолепие в смазанную сливочным маслом и посыпанную сухарями форму для пудинга. Она готовила пудинг на паровой бане в течение часа. Перед подачей на стол поливала его растопленным сливочным маслом, а на гарнир отваривала картофель, украшая его дымящуюся горку листиками петрушки.

— Ты о чем-то думаешь? — Тетя Маша внимательно посмотрела на Александра.

У него и вправду был отсутствующий вид.

— Твои-то тебе пишут? — спросила она.

Александр поморщился. Мать с сестрой вот уже восемь лет как жили в Канаде. Мать поначалу аккуратно — письмо в месяц — давала о себе знать. Потом переписка прервалась. Виноват в этом был Александр, не ответивший ни на одно письмо.

Если отец являлся неким агрессивным центром его детства, от которого Александр старался держаться на почтительном расстоянии, то мать представлялась ему расплывчатым пятном. Более всего он запомнил исходящий от нее жгучий и тяжелый аромат «Пуазона». В этом запахе ему чудилось все, что угодно, только не та нежная забота, которой мать окружает свое дитя. В переливах духов жила совершенно другая, не домашняя реальность — винные пары шумных сборищ, тронутый таинственным сиянием люстры бархат театральных лож, праздная радость курортной жизни, тонкое кружево флирта, комфортная тишина люксовых номеров, драгоценное разнообразие ресторанных меню…

Мальчиком Александр страдал от материнского равнодушия. Повзрослев, не стал искать его причин, а лишь пытался понять, как отец мог терпеть возле себя эту женщину. Деспотический норов отца казался Александру чем-то вроде затаившегося вулкана. Все жившие возле кратера были обречены сгореть в извергающейся лаве его недовольства. Мать же, подобно виноградной лозе, посаженной у подножия огненного колосса, умудрялась жить своей солнечной жизнью. Если эгоизм отца имел ярко выраженную воинственно-деспотическую окраску, то эгоизм матери одевался в шелковые одежды мотыльковой беззаботности.

Со временем Александр узнал, почему мать, ведя такой образ жизни, умудрялась сохранять мир в семье. Благополучием отец был обязан прежде всего немалым финансовым ресурсам своего тестя. Дача была записана на мать, городская квартира, в которой теперь жил Александр, тоже принадлежала матери. Он не раз заставал ее смахивающей слезу со щеки. Но слеза эта была тихой и редкой. В период половой зрелости Александр начал подозревать обоих родителей в многочисленных изменах друг другу. Его догадки оправдались.

Как бы то ни было, Максимилиан Георгиевич умер, а мать с сестрой переехали в Канаду, продав дачу. Этого Александр матери простить никак не мог. Не переезда, а продажи дачи.

— Как там Катя? — качала головой тетя Маша.

Александр пожал плечами.

— Негоже дуться на сестру столько лет, — умиротворяюще улыбнулась тетя Маша. — И все из-за какого-то детского недоразумения! Торт был прекрасен, а твоя сестра — немного взбалмошной…

— Она была бесчувственной, как и ее подруга, и вся эта недозрелая золотая молодежь, — резко произнес Александр и принял непримиримый вид.

— Всякое бывает, — вздохнула тетя Маша. — Отец тоже не одобрял твоего пристрастия к кулинарии. Однако же не мог запретить тебе посвящать столько времени этому занятию.

— Грубость отца и безразличие матери меркнут перед низостью этой девчонки, — цедил Александр. — Жизнь ее научит уму-разуму.

— Но ведь ничего же страшного не случилось! Кого в детстве не дразнят! Одних — за полноту, других — за очки, третьих — за хилое тело и так далее, — увещевала тетя Маша.

— Не хочу об этом говорить, — отмахнулся Александр, — меня волнует другое.

— Пообедаешь со мной? — Тетя Маша приподняла крышку на кастрюле и заглянула внутрь. — Скоро готово будет.

— Нет, у меня мало времени…

— А что ты нового насочинял? — с любопытством спросила тетя Маша.

— Осваиваю принцип распыления и карамелизации, — нехотя ответил Александр.

— И что же?

— Кое-что получается, но в основном рождаются банальности. — Александр рассматривал вышитый тетей Машей коврик, лежавший у его ног.

— Нельзя так унывать. Уныние — самый большой грех, — терпеливо вещала тетя Маша.

— Мне действительно пора, — Александр поднялся.

— Ну что ж, — пожала плечами немного смущенная тетя Маша. — Скоро ли я тебя снова увижу?

— Забегу через недельку, — выдавил из себя улыбку Александр.

* * *

Она шла, слегка покачивая округлыми бедрами, которые только подчеркивал ее приталенный золотистый плащ. Светлые волосы были собраны на затылке в маленькую башенку. Черные полусапожки отбивали бойкий ритм по мостовой. Когда девушка поворачивала голову, Александр видел ее мягкую рассеянную улыбку, которая достигается не годами тренировки, а постоянным чувством сытости и беспечности, свойственным богам и отдельным смертным. В этой улыбке сквозило смутное ощущение собственной вины за чрезвычайное везение и тонкий аромат удовлетворенной гордыни.

Девушка двигалась так, словно плыла — чрезвычайно плавно и раскованно. Солнечный свет, обливая ее плащ, больно бил по глазам, когда Александр, не в силах стерпеть искушения, старался поймать взглядом контуры ее женственной походки. Девушка подрагивала в прозрачном желе послеполуденных улиц, точно рыба.

Александр намеренно не ускорял шаг, чтобы подольше посмаковать вырисовывавшиеся в воздухе линии движения. Ниже талии плащ развевался так, что, казалось, девушка вот-вот выскользнет из него, словно карась из своих блестящих доспехов.

Александр поравнялся с девушкой у светофора. Она заметила его пристальный взгляд, ощупывающий ее висок и щеку. Загорелся зеленый. Толпа двинулась через дорогу. Александр чуть поотстал.

Девушка вошла в магазин модной одежды «Шанзелизэ». Александр замер на углу дома, делая вид, что рассматривает витрину обувного бутика. Льющиеся с зафиксированных под потолком ветвей складки красной материи выгодно оттеняли и песочного цвета мужские полуботинки, и женские лодочки — молочные, красные, черные… Но внимание Александра привлекли другие туфли — с комично круглыми носами, бордово-чернильные, похожие на две тутовые ягодки. Он любовался этими туфельками, разглядывал крохотные сборки на их передней части.

Вдруг мимо него полыхнуло живое золото знакомого плаща. Он пристроился сзади и, как и прежде сохраняя дистанцию, пошел следом за незнакомкой. Девушка посетила еще ряд бутиков. В течение всего этого времени Александр с какой-то сладострастной покорностью ждал ее на улице. «Разве кулинар не должен отличаться терпением? Все прекрасное рождается из семени смиренного ожидания, из бутона распускающегося времени. Любое блюдо требует определенного количества минут и даже часов. Если готовишь соус, необходимо, чтобы его элементы, нагреваясь, перемешивались в строгом временном режиме. Недостаточно просто мешать их лопаткой, нужно дать созреть соусу. А созревание — это качественное изменение во времени».

Он чувствовал, как медленно, но неуклонно ослабевает над ним власть прошлого. Годы и месяцы не сдавливали больше его сердце медным каркасом дурных воспоминаний, он все более свободно вдыхал напоенный дыханием созревающих почек воздух. Александр с умилением наблюдал за жалкими всходами первой травы у подножия куцего каштана. Щебет птиц наполнял улицы терпкостью пробуждения. Александр был захвачен мягким орехово-овощным вкусом ванили, кисловато-пахучей аурой раздавленного кориандра, петрушки и лука. Это грузинское блюдо он готовил исключительно весной. Оно усиливало впечатление от пробуждавшейся природы, давало возможность ощутить жаркий и чистый воздух Грузии.

Наконец девушка вышла из магазина. Она едва не столкнулась с замечтавшимся Александром.

— Вы прекратите меня преследовать? — без особой требовательности сказала она.

— Я вас не преследую, — улыбнулся Александр.

— Тогда почему я все время наталкиваюсь на вас? — приподняла она свои каштановые брови.

— Это уж я у вас должен спросить, — шутливо произнес Александр. — Ну раз уж мы столкнулись, можно вас проводить?

— Это у вас такой прием? — кокетливо усмехнулась девушка.

— Я произвожу впечатление наглого субъекта?

— Немного, — рассмеялась блондинка.

— Что ж, — с притворной печалью вздохнул Александр, — тогда давайте знакомиться. Александр.

— Галина, — ответила девушка со смущенной улыбкой.

— Очень приятно, — через силу улыбнулся Александр.

Мускульным усилием он хотел притушить поднявшееся в нем отвращение. Своей неограниченной произвольностью имя напоминало запах — набор слогов. Но своей конкретностью — любую вещь, в ее грубом виде, не затронутую преображающей силой фантазии. Имя было вымыслом — фальшивой реальностью, стремящейся навязать человеку идею своей непреложности.

— Почему бы нам не посидеть полчасика в кафе?

— Я освобожусь через час, — сказала Галина.

— Тогда, если вы настроены оптимистически, давайте договоримся: я жду вас в «Золотой рыбке» ровно через час. О’кей?

«Золотая рыбка» был довольно дорогим и престижным рестораном. С холлом, стойкой бара и эстрадой — все как положено. В меню заведения входили в основном блюда из рыбы. Морской и речной. Дифференциация блюд по принадлежности к той или иной кухне отсутствовала, но это обстоятельство никоим образом не отражалось на посещаемости ресторана представителями зажиточного сословия. Вам могли подать фаршированного угря или рыбу по-сицилийски, карасей, жаренных в сметане, или треску с фасолью, окуней, варенных с яйцами и маслом, филе де соль Вероник (мелкая камбала с виноградом). Александр предпочитал палтуса в белом вине с эстрагоном.

Филе рыбы свертывается трубочками и кладется на нагретую сковородку с растопленной в ней столовой ложкой сливочного масла. Потом заливается вином, в которое предварительно кладется веточка эстрагона. Сковородка накрывается крышкой, ставится в нагретую до ста восьмидесяти градусов духовку примерно на десять минут. Потом вино из сковородки сливается, рыба (без снятия крышки, что очень важно!) переставляется в нижнюю, не горячую часть духовки. Слитое вино кипятится в отдельной кастрюле на огне или в духовке до тех пор, пока не убавится наполовину. Затем ставится на слабый огонь. В вываренное вино тонкой струйкой добавляется бархатистый соус. Кипятится еще в течение трех-четырех минут. Вся эта смесь процеживается. Рыба заливается соусом, добавляется мелко нарезанный эстрагон, посыпается сухарями, сверху помещаются кусочки сливочного масла; рыба снова ставится в духовку с верхним обогревом на несколько минут, чтобы кушанье подрумянилось.

Однажды Александр попенял официантке на недостаточно пикантный вкус запеченной рыбы. Он определил в блюде отсутствие достаточного количества эстрагона и вина. Это замечание было принято на заметку, и, хотя Александр не часто посещал заведение, палтус ему всегда подавался comme il faut. Если, конечно, был в меню.

Галина все еще размышляла. Или делала вид, что размышляет. «Цену себе набивает», — мелькнуло в мозгу Александра. Ему уже хотелось, извинившись, сказать, что он забыл о назначенном именно на это время деловом свидании. Но девушка опередила его.

— Хорошо, — растянула уголки губ Галина. — Через час.

— Прекрасно. — Александр напоследок искушающе улыбнулся и зашагал к набережной.

* * *

У Чинарского был праздник. Сирена первой пришла к финишу. Обойдя Звездочку на полкорпуса. Ставка не шибко большая — один к восьми. Но с учетом денег, которые Чинарский выкроил для нее из лоскута спущенных незадолго до этого, выигрыш составлял все же около двух с половиной тысяч — сумма, достойная быть пропитой не в забегаловке, а в престижном баре. Надькин аванс был исправно потрачен на горячительное, которым Чинарский согревался на ипподроме.

Его не мучили сословные предрассудки, но иногда он любил почувствовать себя опекаемым нежной заботой бармена в белоснежной сорочке и бархатной жилетке.

Чинарский тронул ручку стеклянной двери. В зеленоватом полумраке холла его негостеприимно оглядел вышибала. Но все же дал пройти. На обветренных губах Чинарского заиграла довольная усмешка.

Гардеробщица с видимым презрением взяла из его рук замызганный плащ и выдала номерок. Замечательно блестящий, похожий на бляху американского полицейского. Вязаную шапку он сунул в карман мятого пиджака.

По залу плыла тягучая невыразительная музыка, способствующая здоровому пищеварению. Несколько персон занимали три столика заведения. Отрешенные лица, медлительные жесты. Вместо голосов — кружащаяся вата.

Грязные стоптанные ботинки Чинарского удивительно легко и свободно скользили по мягкому ковролину, пока он не оказался у стойки. Натужно энергичный парень в темно-красном пиджаке поспешил осведомиться, что пожелает посетитель. Непрезентабельность последнего сообщила лицу бармена оттенок брезгливого высокомерия. Он позволил себе все же некое подобие жалостливого сочувствия, заговорив подчеркнуто вежливо, надеясь, что цены отпугнут беднягу. Но когда Чинарский с полным равнодушием поместил свой зад на высокий табурет и с надменным величием сеньора провозгласил: «Сто „Уокера“, черный лейбл», — бармен едва не поперхнулся. Физиономия его как-то странно исказилась, словно его неожиданно прошиб понос. На немой вопрос его глаз о деньгах Чинарский весело и покровительственно кивнул и выложил на полированное дерево стойки три сотни отечественных рублей.

Бармен чуть заметно пожал плечами и полез за стаканом. Потом отвинтил пробку на «Уокере» и, прибегнув предварительно к мензурке, плеснул в него виски.

— И бутылку «девятой» «Балтики», — буркнул Чинарский.

На губах бармена блеснула ехидная усмешка. Словом, убедившись в плебейских вкусах небритого бродяги, которого он минутой раньше склонен был принять за сумасшедшего, он обрел почву под ногами.

Виски было паленое, а потому сто граммов стоило двести пятьдесят рублей. Бутылка пива обошлась Чинарскому в двадцать семь рублей. Ресторанная наценка. Итого, подсчитал он в уме, оставалось три рубля сдачи. Он небрежно оставил их бармену и, взяв стакан с бутылкой, отправился в дальний конец зала. Там он приметил интеллигентной наружности субъекта в очках, лениво помешивающего кофе.

Чинарский сипло и деликатно поинтересовался, не испортит ли его присутствие удовольствия, которое посетитель получает от столь размеренного занятия. Тот, не выразив восторга, пожал плечами. Чинарский сел за стол.

— Это виски, брат, — подмигнул он очкарику. — Не какое-то фуфло. Настоящее шотландское виски!

— Здесь такого не бывает, — скептически отозвался незнакомец.

Чинарскому такой ответ не понравился. Он хотел было замолчать, но удачный день бурлил в его крови жаждой общения.

— Зна-аю, — неохотно согласился Чинарский. — Но все равно не «Столичная».

— Отчего же, — усмехнулся очкарик. — «Столичная» — натуральная, естественно, — бывает хороша, например, с икрой — осетра, семги, белуги, щуки… С огурчиками, голубцами, копченой лососиной.

— А чего попроще? — иронично спросил Чинарский.

— Ну, например, — очкарик закусил нижнюю губу, — с лещом, варенным с хреном и яблоками, или… А вот виски надо пить отдельно, без закуски и пива.

Эта реплика и вовсе не понравилась Чинарскому.

— «Балтика» девятая — это полная дрянь, — безапелляционно заявил очкарик. — Тем более с виски.

— Кому как, — не согласился Чинарский. — Я вот могу смешивать все и при этом быть довольным. А на жрачку мне насрать. У меня мозги работают на другом топливе. Несколько банок пива — и порядок. А если еще виски или джин выгорит!.. Хоть граммулечка…

Он восторженно прищелкнул языком и, подняв стакан с виски, осушил его. Увидев спешащую к ним официантку, сделал ей рукой отрицательный знак. Та сменила траекторию, словно послушная дистанционному управлению комета, и полетела к другим столикам.

— Хочу — смакую, хочу — проглатываю, — засмеялся Чинарский, обнажив крепкие, желтоватые от табака зубы.

— Да, — вздохнул очкарик, — у каждого свои вкусы. Но есть ведь принятые стандарты.

При этом глаза его за стеклами очков неприязненно блеснули.

— А я на них срать хотел, на стандарты. Я из-за этого маразма жизнь себе калечить не собираюсь! — Чинарский почесал свой заросший многодневной щетиной подбородок.

В это время в зал вошла ничем, кроме натянутого выражения лиц и обоюдной тучности, не примечательная пара. Мужчина и женщина средних лет, минуя бар, сели за столик у окна. Стулья под их задами казались малюсенькими кусочками мха.

К посетителям подошла почуявшая наживу официантка.

— Эй, парень, — обратился к мужчине Чинарский.

Тот окинул Чинарского недружелюбным беглым взглядом.

— Не узнаешь Сержа? — рассмеялся Чинарский. — Ну ты, брат, и разжирел!

— Чинарский? — Бесцветные брови мужчины чуть приподнялись. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— С тобой можно потолковать? Или ты, как говорится, с дамой? — Алкоголь прибавил Чинарскому энтузиазма и развязности.

— Как говорится, — процедил мужчина, ловя краем глаза недовольную гримасу на студенистом лице своей спутницы.

— Ну ладно, — качнул головой Чинарский. — Сроду ты был гнилью. А теперь стал боровом!

Мужчина стиснул зубы. Женщина обдала Чинарского презрительным взглядом. Чинарский поймал на себе озабоченный взор официантки и умолк.

— Да-а, чуть человек оступился, так старые приятели сразу на нем метку ставят, — угрюмо проговорил он. — Но я на них не в обиде.

Чинарский потягивал пиво из горлышка и довольно щурился, словно забыл о присутствии не ответившего на его радушный клич мужчины.

— Павел Григорьевич, — кивнул Чинарский на своего гордого знакомого. — А по мне — просто Пашка. Чин еще ничего не значит. Негодяев как раз больше именно среди таких. — Он спародировал высокомерную повадку своего бывшего приятеля. — Я правильно говорю?

Он поднял на очкарика подернутые грустью глаза. Их выражение не вязалось с анархистским пафосом прозвучавшей фразы. Его собеседник молчал.

Чинарский запустил пальцы в свои грязные седеющие лохмы. Пригладил их волнистую, давно не стриженную проволоку и погрузился в раздумья.

Очкарик допил кофе и, подозвав официантку, расплатился.

— Уходишь? — тоскливо уставился на него Чинарский.

— Дела, — принужденно улыбнулся очкарик.

— Ну покеда, — зевнул Чинарский и снова взялся за бутылку.

* * *

Александр вышел из «Золотой рыбки», раздраженный трепотней подсевшего к нему забулдыги, решив, что дожидаться Галину не стоит. Этот хмырь испортил бы им обед. И потому он предпочел просто уйти. Он направился к центру города, но не успел пройти и ста метров, как наткнулся на спешащую Галину.

— Вот так сюрприз! — пробормотал он.

— А вы почему-то идете в другую сторону, — с некоторым недоумением поглядела на него девушка.

— Да так, — передернул плечами Александр, — какой-то идиот ко мне прицепился. Вы ничего не имеете против изменения плана?

— То есть?

— Ну, скажем, встретимся у вас… если это возможно. Понимаете, у меня больная мать. Эта болезнь отравляет мне существование. Нет, я ни в коем случае не виню маму. Но посудите: когда в доме больной человек… — Александр сделал грустное лицо и даже опустил глаза.

— Конечно, я все понимаю… Но…

— Если вам неудобно сегодня, например, перенесем встречу на завтра. Я обеспечу вам праздничный ужин. Свечи, шампанское, изысканная еда…

Галина пожимала плечами.

— Хорошо, — решилась она. — Тогда все же лучше сегодня.

— У вас есть телефончик? — в своей обычной манере спросил Александр.

Галина молча щелкнула замком черной лаковой сумочки в форме баула и достала записную книжку.

— Листок у меня есть. — Александр вынул из внутреннего кармана плаща блокнот и ручку.

Галина продиктовала свой номер. Александр записал и, спрятав пишущие принадлежности обратно в карман, пошел провожать Галину. По дороге она рассказала ему, что работает продавцом в супермаркете, а нынче у нее выходная неделя.

— А вы где работаете? — просто спросила она.

— Я скромный конторский служащий, — уклончиво ответил Александр, — но моя работа позволяет мне вести нормальное существование. Я могу позволить себе ресторан, путешествие, не сильно дорогое хобби.

— Здорово, — простодушно отозвалась Галина.

А Александр вдруг представил себе девушку в виде окуня, с которого счищают чешуйки. Все ее таинственное очарование слезло с нее, как чешуя. Пробившаяся на поверхность наивность и готовность отдаться, которую Александр прочел в ее глазах, сообщила лицу девушки одновременно детское и порочное выражение. Детскость на мгновение тронула Александра, но, перечеркнутая проступившими чертами жадной выжидательности и хищным блеском кокетки, угасла, заставив его с плотоядной жестокостью всматриваться в потускневшее и подурневшее лицо Галины.

— Тогда до вечера. Я все приготовлю.

Александр простился с ней у сквера.

* * *

Чинарский спустил в «Золотой рыбке» все деньги. Даже те, что были отложены в качестве суммы, необходимой на погашение долга. Он не столько ел, конечно, сколько пил. Войдя в раж, Чинарский прикончил целую бутылку «Джонни Уокера». Потом вежливо потребовал у официантки воблы. Та, поняв, что дядечка сильно пьян, если в таком заведении требует воблы, стала настоятельно советовать ему покинуть ресторан. Но когда Чинарский открыл дрожащими руками меню и, мутным глазом выудив из него «Рыбный суп по-гречески», заказал это блюдо, официантка перестала приставать к нему и отправилась выполнять заказ.

— Давненько я не ел горячего, — усмехнулся он. — А ведь известно, что греки — завзятые пиздолизы. Да-а, — мечтательно протянул он, — тонкий народец!

Официантка не то чтобы вспыхнула, но смутилась. Чинарский полагал, что ему подадут что-то вроде паэльи или буйабеса, но ему принесли просто суп из окуней. Однако вкусный и душистый. Он выковырял пальцами из большой пиалы лавровый лист и налепил его на край стоящей под пиалой тарелки.

Павел Григорьевич с супругой давно ушли. Вообще уже сменились три волны посетителей. А Чинарский все сидел и только приговаривал вполголоса: «Мне спешить некуда». Все его долговые обязательства теперь казались ему тоньше папиросной бумаги. Он блаженствовал, шумно хлебая суп и попивая виски.

А когда пришла пора сниматься с якоря, едва не упал на стол. Тут уж официантке пришлось приглашать вышибалу. Чинарский хотел было постоять за свою честь, но был слишком расслаблен после такой выпивки и обеда. А потому, снисходительно махнув рукой, позволил доброму хлопцу выволочь себя на улицу.

Он нашел тихий солнечный скверик и, присев на лавку, закурил. Все его нутро трепетало и ежилось от удовольствия. Гастрономическое наслаждение дополнялось сладким чувством покоя и весеннего тепла. Чинарский дурашливо улыбался проходящим в сопровождении строгих мам и бабушек детям, долго пялился в небесную лазурь, кидал крошки голубям. (Он заныкал в карманы пиджака пару кусков хлеба. Такую уж он имел привычку.)

* * *

На запотевшей поверхности небесно-голубого кафеля возникла маленькая капля. Она долго набухала, вбирая в себя другие — еще более мелкие, — и, наконец, когда сила тяжести превысила силу трения, сорвалась и заскользила вниз, оставляя на плитке гладкий блестящий след.

Пришлось немного подождать, наблюдая за этой каплей, переливавшейся всеми цветами радуги, но торопиться в принципе не было никакой надобности. Все необходимое уже было приготовлено, оставалось просто немного подождать. Полторы дюжины ивовых прутьев, срезанных три дня назад, чуть-чуть подсохли и нуждались в освежении.

Конечно, можно было использовать какой-нибудь заменитель вроде пластиковых трубочек подходящего диаметра. Они такие же прочные и гибкие. Но диоксин хлорида, выделяющийся при распаде поливинилхлорида… Еще неизвестно, как его присутствие может сказаться на конечном результате. Так что с любой точки зрения лучше пользоваться проверенными средствами. Тем более что терпение для кулинара — одно из основных качеств. Тетя Маша придерживалась такого же мнения.

— Рецепт этого блюда я, конечно же, помню наизусть. Там есть некоторые тонкости. Три-четыре фунта налима нужно очистить, выпотрошить, отрезать голову, которую на стол не подают, облить их винным уксусом, дать полежать около часа, затем опустить в крутой соленый кипяток, в котором сперва сварить две луковицы, половину корешка петрушки (я кладу целый), зеленой петрушки полгорсти, два-четыре зерна простого перца. Когда налим сварится, его перекладывают на блюдо, огарнировывают зелеными листьями петрушки, ломтиками налимьей печенки, вареными крупными раками. В соуснике подают белый соус (сейчас не буду останавливаться на его рецепте), или соус из шампиньонов, или соус из помидоров. Лично я рекомендую последний — он поострее и хорошо оттеняет нежный вкус рыбы и печенки. Только сейчас, весной, не достать грунтовые помидоры, а они самые лучшие, поэтому остановимся на соусе из шампиньонов.

Это не сложно. Берется шесть-восемь штук свежих больших шампиньонов, очищаются и опускаются в чистую воду. Затем в кастрюле распускается пол-ложки самого свежего масла, добавляется сок из одной дольки лимона, заливается полстаканом бульона. Туда же опускаются шампиньоны. Один раз вскипятить, вынуть и нарезать ломтиками.

Ложку муки поджарить в пол-ложке масла (самого лучшего), развести двумя стаканами бульона куриного или телячьего, прокипятить, процедить сквозь сито, положить в него (в бульон, естественно) шампиньоны и соус, в котором они варились, прибавить соли и одну рюмку хереса; вскипятить. Можно добавить две ложки сметаны, но я предпочитаю сливки.

Но не будем отвлекаться. Остановимся на приготовлении печенки. Соль. Обязательно крупного помола и не йодированная. Взял несколько упаковок, на всякий случай. Ты такая большая, рыбка. Вообще-то следующий раз нужно будет скалькулировать более тщательно. Хотя где тогда элемент творчества? Как настоящий художник, я должен суметь почувствовать, где следует остановиться.

Тетя Маша говорит: «Рецепты рецептами, но в конечном итоге все решает вкус кулинара. Десяток человек могут готовить по одному и тому же рецепту и сделать десяток разных блюд. Если даже возьмут одни и те же продукты». В этом она, конечно, права. С ней трудно спорить.

Мужчина в длинном белом фартуке и пышном накрахмаленном чепце шумно втянул воздух ноздрями и сладострастно улыбнулся.

— Я тебя помыл, мой налимчик. Проточной водой. А в ванну добавил немного уксуса. Чтобы шкурка получше размякла. Так она станет более чувствительной. Извини, пришлось тебя связать, но ты такой живчик, вдруг выпрыгнешь из ванны! Это натуральная пеньковая веревка, не какая-то там синтетика. Достать такую удалось ценой большого труда. Ездил за ней за сотню километров, в деревню. Там один старик до сих пор дерет лыко, представляешь?

Какие замечательные капли на плитке. Пар поднимается из тазика, где у меня розги замачиваются, и конденсируется на холодной поверхности. Но розги — потом, сперва я натру тебя солью. Чтобы усилить приятные ощущения. Это старинный рецепт. У тети Маши много таких. Она одна во всем свете меня понимает. Тетя Маша настоящий кулинар. У нее громадный опыт и завидное чувство меры. Это она мне рассказала, как налима бьют розгами. Соль проникает в раны и доставляет невыносимые страдания. От нестерпимой боли печень увеличивается в размерах и становится намного нежнее. Я, правда, не слишком-то верю, что рыба может чувствовать боль… Здесь какое-то преувеличение.

Только не надо бить хвостом, рыбка! Всю ванную зальешь. Если будешь плохо себя вести, придется начинать с самого начала. Дай-ка я тебя потрогаю. Кажется, шкурка становится все шелковистей. А что за прелесть эти прутики. Тонкие, гибкие, они замечательно будут сечь твою нежную вымоченную кожицу.

Кстати, всегда нужно относиться к рецептам, тем более старинным, с известной долей скепсиса. Короче говоря, нужно думать, размышлять. Почему делали так, а не иначе?

Это ведь не так-то легко — думать. Не всем это дано. Основная масса народа — быдло. Не только в нашей стране. Везде. Это быдло мечтает только о том, как бы напиться, набить себе брюхо да перепихнуться на скорую руку с существом противоположного пола. А иногда и того же самого пола. Около десяти процентов быдла — голубые и розовые, это всем известно. Гомосексуалисты. Кстати, среди них больше личностей чувствительных и развитых, нежели среди гетеросексуалов.

Но, кажется, я отвлекся. Быдло живет растительной жизнью, как вот эта лоза. И плевали они на все эти рецепты. Водка и картошка с квашеной капустой — вот их рацион. Некоторые все же выпендриваются. Они пьют текилу или граппу и закусывают ее черной икрой. Ха-ха…

И после этого о них можно сказать, что они умеют думать, умеют чувствовать? Не верю. Великий Станиславский, хоть и не был кулинаром, говорил: «Не ве-рю!» — в том случае, если артисты не могли вжиться в роль. Каждый в жизни принимает какую-то роль, надевает на себя маску и расстается с ней только после смерти. Скорее даже — в момент смерти. Рыба, конечно, не может носить маску. Но она тем и хороша, что естественна сама по себе. Ей незачем играть.

Извини, совсем заговорился. Хотя чего это я извиняюсь перед рыбой? Совсем уже свихнулся. Горе от ума, как говорится. Ха-ха. Думаю, пора приступать к приготовлению блюда. Пойду проверю, хорошо ли наточены ножи; тупым ножом нельзя правильно разделать продукт, тем более такой нежный, как налимья печенка.

Глава V

Майское солнце, скрывшееся на минуту за редкими облаками, снова выкатилось, как апельсин, на голубую скатерть неба. Милицейский «уазик», игриво скрипнув тормозными колодками, остановился возле подъезда серой, ничем не примечательной пятиэтажки. Рядом стояли два «жигуленка» из отдела и карета «Скорой помощи». Возле подъезда уже начали скапливаться любопытные.

Старший оперуполномоченный майор Дудуев вышел из машины. Он знал, что задержался, но именно поэтому делал вид, что никуда не торопится.

Майор был одет в цивильное: зелено-черные турецкие «Ливайсы», купленные на базаре за семь сотен рублей, серо-зеленый джемпер, натянутый поверх джинсовой рубахи, и довольно дорогие светло-коричневые ботинки. Ботинками майор гордился. У них были тонкие кожаные подошвы и наборный каблук средней величины. Ботинки слегка натирали майору ноги, так как носил он их всего несколько дней, но он старался этого не показывать. Он поставил их длинные квадратные носы на асфальт, поправил задравшийся джемпер и только потом забрал с сиденья зеленую папку с бумагами.

— Владимир Петрович? — От подъезда отлип участковый, тоже одетый в гражданское. — Сюда. — Он показал в сторону подъезда.

— Как зовут, звание? — зыркнул на него майор, не трогаясь с места.

— Старший лейтенант Кривошеин, Виктор Викторович, — отрапортовал участковый, подходя вплотную к майору.

Лейтенанту было лет двадцать пять. Он был худощав, в отличие от майора, в котором было не менее восьмидесяти килограммов живого веса. Его быстрые черные глаза лихорадочно бегали, словно он только что обворовал своего начальника.

— Чего там у вас? — Майор продолжал стоять на месте.

Он выудил из кармана штанов пачку «Мальборо» и прикурил от дешевенькой «Зиппо» в «золотом» корпусе.

— Сами увидите, товарищ майор, — скороговоркой пробормотал старлей. — Я и заходить туда больше не хочу.

— Чего так? — Майор окинул старлея презрительным взглядом бывалого оперативника.

— Какой-то форшмак натуральный, — проговорил старший лейтенант и глубоко вздохнул.

— Форшмак, Кривошеин, — майор блеснул своими познаниями в кулинарии, — это блюдо из рыбы.

— Вот-вот, — согласился старлей, — выпотрошил ее как рыбу.

— Ну-ну. — Майор, много повидавший на своем тридцатисемилетнем веку и считавший, что ничего необычного он уже увидеть не может, снова бросил на старлея короткий отеческий взгляд.

Докурив сигарету до половины, он изящным щелчком пульнул окурок на газон и направился к подъезду.

— Давай показывай, — со вздохом приказал он старлею.

Тот бросился вперед и предупредительно открыл перед майором дверь. Поднявшись на третий этаж, Владимир Петрович увидел открытую металлическую дверь.

— Здесь, что ли? — Он обернулся к лейтенанту, следовавшему сзади.

— Сюда, — подтвердил Виктор Викторович.

Майор подтянул отвислый животик и шагнул в квартиру. Желтый свет лампы, смягченный бежево-коричневым абажуром, высветил обои «под кирпич», шкаф-стенку с верхней одеждой, полку для обуви, подставку под телефон и кашпо с папоротником, который свесил вниз свои разлапистые листья. В зеркале, висевшем на противоположной от двери стене, майор увидел свое отражение. «Немного толстоват, — мелькнуло у него в голове, — щеки разъел, а так — ничего». Удовлетворившись внешним осмотром своей собственной персоны, он двинулся в гостиную.

Там уже было несколько человек. Майор узнал фотографа из своего отдела, патологоанатома и двух криминалистов. Одного из них он знал хорошо, видел не раз в деле. Николай Иванович — небольшого роста плотный человек предпенсионного возраста, с большим мясистым носом и маленькими внимательными глазами. Второй был его помощник, который работал совсем недавно.

— Привет. — Майор приподнял свободную руку и осмотрелся.

Мягкий диван, телевизор «Сони», музыкальный центр, вдоль длинной стены — уставленная хрусталем стенка, пара кресел, журнальный столик. Возле топчана, обтянутого желтой кожей, он заметил зеленый пластиковый тазик с водой, рядом с которым лежали какие-то прутья.

Труп лежал на столе. Майор сперва даже не понял, что это труп. Все выглядело так, будто хозяйка ожидает гостей. На скатерти, кроме основного «блюда», были расставлены тарелки и фужеры, лежали вилки, ножи и салфетки, которым была придана форма розочек. Когда же до него дошел смысл сервировки, вернее, даже не смысл, а сама ее суть, майор тут же отвернулся.

— Господи! — Он поморщился и поглядел на Николая Ивановича, криминалиста с двадцатилетним стажем. — Что это?

— Не видишь, что ли? — Николай Иванович поставил на стол фужер, который он только что обработал мягкой кисточкой.

Владимир Петрович сделал над собой усилие и снова посмотрел на стол, покрытый белой скатертью. Там лежала молодая женщина. Совершенно голая. Без головы. Окинув тело профессиональным взглядом, майор подумал, что ей не больше двадцати — двадцати трех лет.

— Как тебе сервировочка? — Николай Иванович поднял глаза на майора.

Тот снова отвернулся, прикрыв рот ладонью, но тут же опять уставился на стол. Это могло бы выглядеть даже красиво, если бы не было настолько ужасно.

Девушка лежала на спине с сомкнутыми ногами; руки — вдоль тела. Вся ее кожа была исполосована тонкими кровавыми рубцами. Кровь на ранах уже запеклась и была черно-коричневой, поэтому создавалось впечатление, что тело девушки разукрасил какой-то специалист по боди-арту. Полосы были почти параллельными, что только усиливало эффект. В правой нижней стороне живота майор увидел надрез, края которого были аккуратно зашиты. По обеим сторонам тела были расставлены шесть тарелок, на которых лежало что-то вроде свежего заветрившегося мяса, только более черного. Видимо, труп еще не начал разлагаться, потому что запаха в гостиной почти не было. Кожа на трупе стала сине-лиловой.

Все остальное выглядело так, будто на столе покоилось какое-то дьявольское блюдо. Странным было то, что скатерть под трупом была ослепительно белой. Ни одной капли крови на нее не попало. Возле тарелок лежали ножи — по правую сторону от каждой и вилки — по левую.

Кроме приборов на столе высилась бутылка белого вина и два фарфоровых соусника — по одному с каждой стороны стола. Дудуев заглянул в один из них.

— Что там?

— Судя по запаху и консистенции — грибной соус.

— Идиотизм какой-то. А это что? — Майор показал на тарелочки, расставленные на столе.

— Он вырезал у нее печень, разрезал на ломтики и разложил по тарелкам, — пояснил Николай Иванович.

Майор за время службы насмотрелся всякого. Он видел трупы после удара кухонным ножом, топором, сковородой, бутылкой, с рассеченным горлом, перерезанными венами, выколотыми глазами, но такое ему приходилось разглядывать впервые.

— Полосы откуда? — Он показал на тело.

— Вон, видишь, — Криминалист показал на прутья, валявшиеся рядом с тазиком. — Это розги. Перед тем как взять у нее печень, он высек ее, словно провинившегося ребенка.

— Ребенка вроде секут по заднему месту… — неуверенно проговорил майор.

— Он избил ее всю: от шеи до коленей, спереди и сзади. Ни одного живого места. Представляю, что она испытала!

— А почему «он», есть какие-то следы?

— Пока — никаких.

— Аркадий Семенович. — Майор шагнул к патологоанатому, только что вышедшему из кухни с пластиковым пакетом в руках. — А где голова?

— Вот. — Ресницкий поднял пакет на уровень груди. — Нашел в мусорном ведре.

Из прозрачного пакета на майора глядели пустые мутные глаза, в которых застыли неописуемый страх и страдание. Подбородок и вся нижняя часть до носа были перепачканы в крови. В блондинистых когда-то волосах тоже застыли капли крови. Если тело блондинки хоть и было изуродовано, но все же приведено в какой-то хоть и дикий, но порядок, то голова выглядела так, будто ее отрезали и выбросили за ненадобностью. Перемазанные кровью волосы прилипли ко лбу и щекам; из шеи, когда Ресницкий слегка повернул пакет, вылез отросток шейного позвонка…

— Черт. — Майор помотал головой. — Что за дерьмо? Похоже на какой-то обряд…

— Может, и обряд, — вздохнул Ресницкий, — только довольно странный. Еще ни разу не видел такого обряда.

— Честно говоря, я тоже, — признался майор. — Когда это случилось?

— Сутки назад, плюс-минус пару часов, судя по трупному окоченению. Сейчас точнее сказать не могу. — Ресницкий положил пакет с головой на стол рядом с обезглавленным трупом.

— Понятно, — кивнул майор и прошел к Николаю Ивановичу. — Есть какие-нибудь следы?

— Кое-что имеется, — с сомнением ответил криминалист, — но, похоже, только хозяйки. Все ручки протерты, тарелки, фужеры. Может, удастся что-нибудь найти на полированных поверхностях. Хотя я очень сомневаюсь: видимо, работал профессионал.

— Кто она такая? — майор кивнул на стол.

— А черт ее знает. Это не мое дело.

— Участковый! — рявкнул майор.

Кривошеин, продолжавший стоять в дверях, неуверенно шагнул в гостиную.

— Я здесь, товарищ майор, — стараясь не глядеть на стол, отрапортовал он.

— Кто такая? — Майор показал себе за спину большим пальцем.

— Хозяйка, — доложил старлей, — Самахова Галина Станиславовна. Год рождения — одна тысяча восьмидесятый.

— Двадцать два, — пробормотал майор. — Вот блядство.

— Не понял? — переспросил участковый.

— Дальше, — махнул рукой майор. — Род занятий? Проститутка?

— Да нет, товарищ майор, — старлей покачал головой, — вроде в магазине работала, продавцом. В супермаркете, — уточнил он. — Жила одна, родители в деревне.

— Парень у нее был, знакомые? — раздраженно спросил майор.

— Кажется, был один, азербайджанец. Потом вроде никого не было.

— Что ты заладил: «вроде, вроде»?! Ты наверняка что-нибудь знаешь? Что за азербайджанец? Кавказской национальности?

Майор достал сигарету и закурил.

— Да, кавказской, он давно уже у нее не был, сейчас поссорились вроде.

— Опять «вроде»? — цыкнул на него майор. — Что за азербайджанец, описать можешь?

— Такой небольшой, худощавый, но откуда — я не спрашивал. Он обычно вечером приходил, а утром они вместе уезжали. Бывал у нее раза два в неделю.

— Ладно, — остановил его майор, — напишешь все, что о них знаешь. Бумага есть?

— Есть, — глуповато улыбнулся старлей.

— Тогда действуй. Да… — Он остановил участкового. — Закончишь — начинай опрос соседей: может, кто-то что-нибудь слышал или видел. Я тебе потом дам пару человек в помощь. Иди.

Дудуев поднялся и снова подошел к патологоанатому.

— Аркадий Семеныч. — Он тронул Ресницкого за рукав. — А чем он все это сделал? — Майор показал на нарезанную ломтиками печень убитой, кровь из которой вытекла и застыла на тарелках блестящей коричневой корочкой.

— Ножом, чем же еще, — пожал плечами Ресницкий. — Только ничего похожего в квартире не обнаружено. Убийца орудовал остро заточенным ножом и, скорее всего, не одним, а на кухне оказались совсем тупые.

— Значит, он принес инструменты с собой?

— Получается, что так, — подтвердил Ресницкий.

— Приготовил, как будто собирался ее съесть, — не глядя на патологоанатома, произнес Дудуев. — Только не понятно, для чего он ее розгами-то бил? Кстати. — Он вдруг встрепенулся, что-то вспомнив. — Ты же был недели две назад, когда какой-то урод вывалял в апельсине женские титьки?

— Был, — согласился Аркадий Семенович. — Хорошо, что ты вспомнил. Там мы тоже не нашли ножей, которыми тот урод отрезал ей груди.

— Думаешь, это тот самый?

— Сразу сказать не могу. — Ресницкий покачал головой. — Только когда исследую срез.

— Когда?

— Через пару дней, не раньше, — недовольно ответил Ресницкий. — Завтра у меня выходной. Меня и сегодня от семьи оторвали.

— Ладно, — согласился Дудуев и как-то странно огляделся вокруг. — Не понимаю, — задумчиво произнес он.

— Чего? — не понял Ресницкий.

— Он ее хлестал прутьями, вырезал печень, голову оттяпал, а кругом никаких следов крови…

— Это не ко мне, — отвернулся Ресницкий и принялся вновь осматривать тело, лежавшее на столе.

— Иваныч, — майор обернулся к криминалисту, — почему так чисто?

— Вымыто все, вот и чисто, — не задумываясь ответил тот.

— Что значит «вымыто»?

— Ты что, Петрович, совсем очумел, что ли? — беззлобно отозвался криминалист. — Говорю тебе: все следы тщательно уничтожены. И отпечатки пальцев, и обуви, и крови. Разделал ее, убрался, вымыл полы и ушел.

— Думаешь, это мужик? — спросил Дудуев, хотя сам в этом почему-то не сомневался.

— Мужик, — кивнул Николай Иванович. — Судя по всему, среднего роста, но силы не выдающейся.

— Может, объяснишь? — с сомнением посмотрел на него майор.

— А чего здесь объяснять, — вздохнул криминалист. — Смотри. — Он шагнул к топчану. — Стегал он ее здесь, еще живую, как мы видим по выступившей крови. — Он повернулся к столу. — Дальний край раны, оставленной прутьями, глубже, чем ближний, но не намного. Если бы он был ниже среднего роста, то оба конца были бы примерно одной глубины.

— А может, он пригибался? — предположил Дудуев.

— Немного пригибался, конечно, для удобства, — согласился Николай Иванович, — но я это учел.

— А потом, что он сделал потом?

Николай Иванович тихонько свистнул и провел пальцем себе по горлу.

— А после?

— После вытащил из нее печень, по-моему, но этот вопрос вообще-то к Ресницкому.

— Да, — кивнул патологоанатом, — аккуратно вырезал печень, так, что не повредил никаких других органов, зашил место разреза нитками телесного цвета, чтобы разрез был не слишком заметен, потом порезал печень и разложил на тарелки. Как в ресторане.

— Бр-ррр, — помотал головой майор. — Что за мозги должны быть у человека, а, Иваныч?

— Мозги можно будет посмотреть на срезе, — мрачно заметил Ресницкий, — когда вы его поймаете и посадите в тюрьму. Потом он умрет. Если его тело никто не востребует, мы вскроем ему череп и посмотрим, что у него за мозги.

В это время в дверях гостиной появился полковник Голованов — начальник отдела, в котором работал Дудуев. Голованов посещал место преступления только в исключительных случаях. Сейчас, видимо, случай был именно такой. Его грузная фигура замерла на пороге. Нижние пуговицы едва не отрывались от форменного кителя, растягиваемого внушительным брюхом. Он заметил Дудуева и вперил в него раздраженный взгляд.

— Ну что, блин, здесь у вас? — хриплым низким голосом спросил он.

— Пал Григорич? — резко обернулся Дудуев, вздрогнув от неожиданности. — Товарищ полковник, — поправился он.

— Докладывай, майор. — Полковник шагнул в гостиную, все еще не замечая стола с разложенным на нем «блюдом», которое заслонял Дудуев.

— Да вот, какой-то псих изощряется, товарищ полковник, — начал пояснять майор. — Исхлестал девушку розгами, отрезал голову, вырезал печень… — Он шагнул в сторону, открывая полковнику вид на стол.

Полковник посмотрел на стол сперва быстрым нервическим взглядом, потом более внимательным. Он не сразу понял, что на столе лежит обезглавленный труп. Затем, встретившись взглядом с глазами на отсеченной голове, лежавшей тут же — ее оставил на столе Ресницкий, — Павел Григорьевич на минуту застыл как вкопанный. По его тяжелому телу прошло несколько мелких волн дрожи. Волны все увеличивались, глаза Голованова, которые и различить-то на лице было непросто, начали округляться. Наконец, полковник содрогнулся всем телом, едва не выплеснув содержимое своего желудка на стол. Но он ловко поднял к лицу короткопалую руку и зажал себе рот. Щеки его распухли, как у Луи Армстронга, выдувающего верхнее ля. Продолжая держать руку у рта, полковник жалобно посмотрел по сторонам, решая, видимо, куда ему извергнуть только что съеденный обед из трех блюд.

— Сюда. — Майор кинулся вперед, словно Матросов на амбразуру. Обогнув начальника, он вылетел из гостиной, открыл дверь в санузел и поманил к себе полковника.

Павел Григорьевич рванул в указанном направлении. Влетев в комнатушку, в которой размещались ванная и туалет, он, как истый мусульманин, едва не пропустивший час вечерней молитвы, грохнулся на колени и припал к унитазу. Наблюдая, как содрогается его мощное тело, майор брезгливо поморщился и прикрыл дверь.

Он уже собирался вернуться в комнату, когда, распахнув входную дверь в прихожую, влетел старлей. Торопливо закрыв за собой дверь, он запер ее на замок.

— Там это, журналисты! — шепотом произнес он.

— Только журналистов нам не хватало. — Майор направился в гостиную. — Откуда они узнали?

— Я никому ничего… — Участковый скользнул следом.

— Откуда тогда они знают, а, Виктор? — Майор обернулся и пристально посмотрел на старлея.

— Они чего-то про Интернет говорят, — пояснил Кривошеин. — Какой-то сайт кулинарный.

— Чего ты несешь, какой сайт?

— Откуда я знаю? — Старлей пожал плечами. — Я в компутерах не разбираюсь. Нам уже три года обещают поставить…

— Захотел, — язвительно усмехнулся майор. — У нас-то и то компьютеров раз, два — и обчелся. Причем один у начальника — он на нем в стрелялки играет.

— Что за дела? — Полковник, вытирая лицо полотенцем, вывалился из туалетной комнаты.

— Там журналисты какие-то. — Майор кивнул в сторону прихожей. — Откуда-то узнали про убийство.

— Нужно от них избавиться. — Полковник, морда которого стала похожа на спелый помидор, повесил полотенце на вешалку в прихожей.

— Это можно, — согласился майор, — только что потом про нас в газетах напишут? Что зажимаем свободную прессу?

— Да… — Полковник задумался. — Но пускать их нельзя. Узнают в столице — возьмут это дело на контроль… Кстати, что там еще с сиськами у нас было?

— Было, товарищ полковник, — кивнул майор. — Есть подозрение, что действует один и тот же человек.

— Маньяк? — Полковник поднял тяжелый взгляд на Дудуева. Случайно он снова заметил стол, и по его телу опять прошел короткий спазм. — Серийный убийца? Этого нам не хватало! Ладно, иди разведай, что там эти журналюги знают, а я свяжусь с кем надо, пусть пришлют человечка по связям с общественностью.

Дудуев вышел в прихожую. Что он может узнать? Каким-то образом к журналистам просочилась информация об убийстве? Но не сам же преступник им ее сообщил!

— Кстати, Виктор. — Он вернулся и поманил к себе участкового. — Кто сообщил об этом нам? — Он бросил короткий, но красноречивый взгляд на стол.

— Соседка, — сглотнув слюну, ответил старлей. — Ее до сих пор откачивают. Она как все это увидела, так в обморок грохнулась. Очухалась, кое-как до дверей доползла и — к себе. Позвонила ноль-два, они мне переадресовали.

— Как же она в квартиру вошла?

— Говорит, что дверь была не заперта. Она к Самаховой за спичками зашла. Позвонила, а та не открывает. Ну, она ручку и дернула…

— Больше она никому не могла об этом сообщить?

— Да она и со мной-то еле разговаривала, — с сомнением произнес старлей. — До сих пор трясется.

— О’кей. — Майор развернулся и пошел на выход.

Глава VI

Тетя Маша была рада снова видеть Александра. Он пришел раньше, чем обещал, довольный и радостный.

— Что такое? — Тетя Маша ждала какого-то откровения.

И оно не замедлило ждать.

— Чудесный суп! — воскликнул вдохновленный удачей Александр.

— Новое изобретение? — лукаво улыбнулась тетя Маша, подавая Александру тапочки.

Они прошли в тесную от мебели гостиную. Она представляла собой музейное собрание вещей, придрейфовавших из дореволюционной России, и купленных уже в советское время этажерок, полок, стульев и всяческих сувениров. Объектом гордости тети Маши был пепельного окраса комод в стиле ампир. Казалось, того распирает от собственной значимости. Застывший на своих изогнутых ножках, он пыжился, кругля бока и выставляя напоказ бронзовые, тончайшей работы ручки. На комоде стояла огромная лампа с бордовым рифленым абажуром и тускло мерцающим позолотой основанием в виде колокола. Рядом, заставленное наполовину бронзовыми подсвечниками, иконами, фарфоровыми безделушками, гжелевыми башенками, высилось большое, похожее на серебряный поднос, зеркало. Его рама с мягко закругленными углами отсвечивала красноватой медью. Вверху, на черно-белом фото, спиной к зрителю восседала обнаженная женщина. По спине извивался нарисованный черной тушью диковинный иероглиф. Голову женщины украшала чалма. Это фото попахивало отечественным нэпом или Францией двадцатых годов.

Александр сел на застеленное полосатым пледом канапе. Его изумрудная обивка давно истерлась, левая ножка, круто изогнутая, отходила от корпуса. Но, несмотря на эту ветхость, на слезающую с дуба краску, канапе было полно очарования вещи, история которой тесно переплетена с жизнью многих людских поколений.

Огромный стол с похожими на балясины ножками был придвинут к соседней стене. Его благородная ясеневая поверхность исчезла под разнообразными вазами, стилизованными под Древний Египет статуэтками кошек и птиц, покрытым медной краской изваянием чудища-собаки, привезенным дядей Марии Митрофановны из Китая, шкатулочками, корзинкой с вязанием, кружевной салфеткой, книгами, какими-то картонками, коробками с разным хламом, альбомами с фотографиями, ракушками и гипсово-бледными веточками коралла.

Далее теснились огромный резной шкаф, советской поры полированный сервант, кресла с цветастой обивкой и массивными деревянными подлокотниками, темно-красная тахта, тумбочка с неизменно покрывающей ее розоватой круглой салфеткой и букетом сухих степных трав в сине-белой вазе, а также крохотный, вишневого цвета пуфик, кокетливо украшенный с двух сторон свисающими с него золотистыми кистями.

— Рассказывай. — Тетя Маша села на уголок кресла.

— Это надо скорее показывать, а потом пробовать, — улыбнулся Александр. — В двух словах, конечно, можно объяснить, но это не даст точного и полного представления о блюде.

— И все же… Наверное, что-то необычайно сложное…

— Отнюдь! — бодро возразил Александр. — Наоборот, донельзя простое. Я ведь исповедую принцип простоты. Но при этом не забываю об изысках. Помнишь, как ты пробовала читать мне Бунина? Я был тогда бестолковым мальчишкой…

— Не говори так, — запротестовала Мария Митрофановна.

— Это не важно, — нетерпеливо продолжал Александр. — Я еще не мог тогда оценить Бунина, но одна фраза глубоко запала мне в душу. Я хотел все это время воплотить ее в кулинарном блюде. «От воды исходила огуречная свежесть…» Помнишь?

— И что же? — Тетя Маша с некоторой опаской смотрела на Александра, который был одержим духом изобретательства.

— Огуречный суп, вот что я изобрел! — воскликнул Александр. — Представь себе тонкую хрустящую корочку йогурта, которую ты разламываешь, прежде чем добраться до огуречного супа. Это свежевыжатый сок и ломтики огурца, которые смешиваются с бульоном из креветок, травами. Как тебе?

Александр действительно давно хотел придумать что-то особенное из огурца. Трудился несколько недель, и только вчера рецепт ему удался.

— Я искал гармонию вкуса — и я обрел ее, — воодушевленно продолжал он. — А всего-то надо изготовить кефир, хорошо размешать, придав ему пышность, заветрить его поверхность, снять корочку, выжать сок из огурца, сварить креветки, добавить травы. Я использовал в том числе и имбирь. И еще что-то вроде сухой горчицы и мяты. А какие контрасты и сочетания выстраиваются, когда ты ешь этот удивительный суп!

— Я рада за тебя, — улыбалась тетя Маша.

— Но это еще не все! Мне удалось довести до логического конца принцип размельчения в блюде с гусиной печенкой. Я сделал из нее пудру, растворил в курином бульоне, добавил тамариска и — полный порядок! До гениальности просто!

— Мне только жаль, что ты пренебрегаешь русской кухней, — своеобразно прореагировала тетя Маша.

— Русской кухни мне хватало в детстве. Но и здесь ты не права. Сразу же после моего недавнего визита я занялся налимом. Чудесное получилось блюдо! Я стегал его, все как полагается…

— Я очень рада за тебя, — повторила тетя Маша. — Ты мог бы выпустить книгу собственных рецептов.

— Я уже занимаюсь этим… частично, — загадочно улыбнулся Александр.

— А как на работе?

— Нормально. — Энтузиазм Александра поутих. Он не любил вспоминать про свою работу. Александр никогда не тревожился по поводу денег. От деда, отца матери, после его смерти осталась аптека, владение которой унаследовал Александр. Но это занятие, кроме хорошей прибыли, никогда не приносило ему удовлетворения, и на работу он ходил скорее по привычке.

Теперь он нетерпеливо ерзал на канапе.

— Тебя что-то тревожит? — проницательно спросила тетя Маша.

— Да, иногда меня мучает страх… Я боюсь, что ничего больше не изобрету. Я, видишь ли, выдумал новое направление — «штриховая кухня». И если я создам книгу, туда будут включены не только мои собственные рецепты, но и некоторые из уже известных. Те, которые отвечают моей концепции штриха, намека, меткой детали. А также простоты. Это грандиозный замысел, и я не знаю, сколько для его воплощения мне потребуется времени. Меня гнетет время… Надо торопиться.

Глаза Александра лихорадочно запылали. Он поднялся, не замечая ни интерьера, ни тети Маши. Точно сомнамбула.

— Уже уходишь? — скрывая недовольство, сказала тетя Маша.

— Да, мне пора.

Он спустился по ступеням и вышел во двор.

* * *

Надя Кулагина выскочила из редакции, не забыв нацепить на короткую бежевую курточку бэйджик со своими реквизитами. Бежевый был писком нынешнего сезона, поэтому Надя ощущала себя носителем всего передового и в прямом, и в переносном смысле этого слова. Она только что узнала нечто такое, что просто необходимо было донести до умов и сердец читателей газеты.

Надя сбежала с крыльца, машинально проверяя в кармане, не забыла ли она диктофон, чтобы зафиксировать возможную беседу с представителями властей, и врезалась в какого-то человека, неспешной походкой дефилирующего по улице, на которой находилось девятиэтажное здание редакции. Вернее, редакция занимала всего две трети седьмого этажа, но размещалась в девятиэтажном здании бывшего издательства газеты «Коммунист», помещения в котором теперь арендовали не только представители средств информации, но и коммерческие фирмы, чья сфера деятельности была весьма далека от информационного бизнеса.

— Твою мать! — выкрикнула было Надежда, посетовав на то, что какие-то алкаши мешаются под ногами, но тут же осеклась.

При ближайшем рассмотрении алкаш оказался ее соседом по лестничной площадке. В пору, когда был еще жив ее отец, тоже журналист, погибший на второй чеченской, подорвавшись на радиоуправляемом фугасе, этот человек был его хорошим приятелем, если не сказать — другом.

В былые времена он служил в милиции и, по мнению отца, был неплохим оперативником. «Все бы были такими, — говаривал отец про соседа, — давно бы жили как люди». Но у соседа что-то не сложилось на работе, его выперли из органов, и он пустился во все тяжкие. То есть пристрастился к выпивке. Хотя, как слышала Надя, его и из органов выставили вроде бы за пагубную привычку к алкоголю.

Сосед выглядел не слишком презентабельно. Пегая щетина на подбородке и щеках; слегка дрожащие руки, которыми он подхватил Кулагину, чтобы та не упала; мятые штаны; нуждающиеся скорее в выбросе, чем в ремонте ботинки.

— Чинарский, пусти. — Надя высвободилась из его цепких объятий.

— Куда спешишь, принцесса? — Чинарский разжал объятия, но продолжал держать Надежду обеими руками за локти.

Ему было приятно встретить невзначай соседку, тем более дочку старого приятеля. Русые волосы, расчесанные на прямой пробор и заплетенные сзади в короткую задорную косичку, большие голубые глаза с лукавым близоруким оттенком, пухловатые щеки делали ее похожей на героиню русских народных сказок. Но задорное выражение глаз, бьющая через край энергия и голубые джинсы, плотно облегавшие аппетитную попку, говорили о том, что перед ним современная россиянка начала двадцать первого века.

— У меня сенсация срывается, Сергей Иваныч. — Надежда попробовала вырваться, но это у нее не получилось.

— Что за сенсация? — Чинарский прищурил глаза, и лукавые морщинки побежали к вискам.

— В Интернете надыбала. — Надежда опустила руки, понимая, что просто так от Чинарского не отделаться. — Меня ждут, я уже всех своих коллег обзвонила, — жалобно добавила она.

— Эх, молодость, — добродушно улыбнулся Чинарский, — вечно куда-то спешит. Выручи старика. — Он в одну секунду посерьезнел. — Дай полтинник до получки.

— Да когда у тебя получка, дядя Сережа? — усмехнулась Надежда, а сама уже полезла в карман за кошельком. — Ведь ты уже сколько лет не работаешь. Ты ж мне и так уже сотку должен.

— Постоянно не работаю, — поправил ее Чинарский, — а так — подворачивается кое-что иногда.

— Да ты больше на бегах просаживаешь, чем зарабатываешь, — беззлобно пожурила его Надежда.

— Много ты понимаешь! Спасибо. — Чинарский выхватил у нее полтинник и быстро сунул в карман пальто. — Добавила бы еще. Ей-богу, с первого (он хотел сказать выигрыша, но поправился)… с первой зарплаты — верну. Просадил все на одну бабенку, но побаловались вволю! Помнишь, я завалился к тебе тогда с самого утра? — Он лукаво подмигнул.

— Бесстыдник ты, дядя Сережа! — улыбнулась Надя, шаря в кошельке.

— Угу, — закачал патлатой головой Чинарский. — С этим у меня пока все в порядке — я еще любую кобылку могу обиходить. Эх, повеселились же мы, только наскучило мне…

— Что такое? — сочувственно и иронично взглянула на него Надя.

— Понимаешь, — вздохнул Чинарский, — дурой оказалась. Я сразу-то ее не раскусил — старый, видать, стал.

— Хватит прибедняться, дядя Сережа. — Надя, пританцовывая на месте, сунула ему еще два червонца. — Ты еще мужчина хоть куда, в полном расцвете сил.

— Это что же, — Чинарский сделал вид, что обиделся, — как Карлсон, что ли? — Он взял протянутые червонцы, и глаза его загорелись в предвкушении выпивки.

— Кончай строить из себя красну девку, Чинарский, — помотала головой Надежда. — И дай мне пройти.

— Ты куда? — живо заинтересовался любопытный Чинарский, зная, что опохмелиться он всегда успеет.

— Пошли со мной, если хочешь. — Чтобы сосед ее больше не задерживал, Надя решилась на хитрость. — По дороге расскажу.

— Давай, — быстро согласился Чинарский, у которого особых дел до следующей пятницы не намечалось. — Только подожди секунду. Айн момент.

Он скользнул в магазин, примыкавший к зданию редакции, и через мгновение появился, держа в руках бутылку «девятки».

— Ну, рассказывай, что у тебя за дела?

— Вот. — Надя на ходу протянула ему листок бумаги с двумя едва различимыми компьютерными фотографиями. — На кулинарном сайте обнаружила. Понимаешь, Чинарский, там любой пользователь может добавить свой рецепт с фотографией блюда. Так вот этот кретин опубликовал там это.

— Что-то я не совсем понимаю. — Чинарский прищурил глаза, пытаясь разобрать плохонькую копию.

— Нужно машину налаживать, — бросила Надежда. — Здесь на одной фотке женские груди, обложенные апельсиновыми дольками, а на другой — обезглавленное тело, да еще какое-то полосатое.

— Матроска? — Чинарский повернул голову и вопросительно посмотрел на соседку.

— Не шути так, Чинарский, — покачала головой Надя. — Если это настоящие фотографии, а не монтаж, будет сенсация.

— Так ты о том писала в своей статейке? — почесал он затылок сквозь вязаную шапочку.

— Ага… — машинально кивнула Надя. — Только про груди.

— Ну, ты там еще на зажим прессы жаловалась, — усмехнулся Чинарский. — Мы, мол, журналисты свободной страны, а нам мозги канифолят…

— Вот именно.

— А куда мы идем? — Шаркая подошвами, Чинарский едва поспевал за быстро идущей Надей.

— Туда и идем, где эта… без головы…

— Откуда ты знаешь, где это? — Он сделал два быстрых глотка пива и опустил бутылку.

— Оттуда, Чинарский. Из Интернета, — пренебрежительно бросила Надежда. — Этот придурок и адрес там поместил.

— Ух ты, — покачал головой Сергей Иваныч, — до чего додумался. Может, это розыгрыш какой?

— Сейчас узнаем. — Надя вырвала листок из рук Чинарского, который он безропотно отдал. — Теперь уж они не скажут, что это обычное убийство, теперь уж им придется в полный голос заявить о том, что в городе действует маньяк!

Ее синие глаза воинственно сверкали.

Они зашли во двор, и Чинарский сразу понял, что дело пахнет керосином. Возле среднего подъезда хрущобы сгрудились несколько машин — в том числе «Скорой помощи» и милиции. На лавках сидели пожилые гражданки в вязаных беретах и старички, таращившие на машины свои подслеповатые глаза. Поодаль от стариков и старух стояли несколько бодрых, если не сказать возбужденных, молодых людей, у одного из которых на плече лежала профессиональная телекамера.

— Да здесь целый митинг, — удивился Чинарский.

Он на секунду замешкался, чтобы поставить бутылку на газон. Быстро подхватившись со скамейки, к ней тут же засеменила одна из старушек. Когда Чинарский догнал Надю, она уже стояла в окружении своих коллег. Она показала им копии фотографий, и они начали их обсуждать. Правда, обсуждение быстро закончилось. Кто-то — кажется, телекорреспондент — предложил прямо сейчас отправиться в квартиру и потребовать объяснений.

— Правильно, — поддержала Надя товарища и первой направилась к подъезду.

Казалось, она совсем забыла о Чинарском. Да и он, честно говоря, попав в незнакомую компанию, немного стушевался. Не то чтобы он был такой робкий, а просто не знал, что будет делать в обществе этих молодых людей. Может быть, ему было бы приятнее посидеть на лавочке со стариками, хотя и они не внушали ему доверия. Тем не менее, прикурив сигарету, он двинулся следом за журналистами.

Глава VII

Дудуев открыл дверь и нос к носу столкнулся с голубоглазой блондинкой с косичкой. Блондинка была ничего себе: в блестящей бежевой курточке, пухленькая и, как показалось майору, чересчур бойкая. В ее взгляде майору виделась нерастраченная энергия неофитки. Она еще ничего не сказала, а он уже понял, что придется от нее отбиваться. За спиной блондинки Дудуев заметил парня с телекамерой, которую тот направил на него. Слегка отстранив девушку, майор вышел на лестничную площадку. Он не слишком-то привык к вниманию прессы, поэтому несколько стушевался. Внизу, на лестничном марше, толпились еще несколько человек с диктофонами и блокнотами. Майору показалось, что он заметил какое-то знакомое лицо на площадке между этажами, но рассмотреть его не успел. Блондинка сунула ему под нос диктофон.

— Что у вас здесь происходит? Жители города хотят быть в курсе, — заявила она и выжидающе посмотрела на майора.

— Девушка, чего вы так кричите? — Майор невольно отстранился.

— Я вам не девушка, я официальное лицо, — вскрикнула блондинка. — Надежда Кулагина, корреспондент газеты «Столица провинции». С кем имею честь?

— Майор Дудуев, — неохотно ответил опер. — Нечего здесь шум поднимать.

— Что происходит? — тут же задала следующий вопрос Кулагина.

Майор уже начинал ее ненавидеть. Была бы его воля, он бы двинул кулаком по ее хорошенькому личику, чтобы не выдрючивалась и не мешала людям работать. Но полковник велел выяснить, что и откуда им известно, да и не мог майор распускать руки принародно.

— Убийство, девушка, — ответил он.

— Кого убили?

— Хозяйку квартиры.

— Фамилия?

— Я тебе… вам… уже сказал, — едва сдерживаясь, пояснил майор.

— Вашу фамилию, товарищ Дудуев, я хорошо запомнила, — парировала блондинка. — Я спрашиваю фамилию хозяйки.

— Самахова, кажется. — Майор наморщил лоб.

— Это было ритуальное убийство? — напирала Кулагина.

— Почему вы так считаете?

— А как же иначе? — Журналистка широко распахнула свои голубые глаза. — Труп обезглавлен, исполосован. Что вы на это можете сказать?

— Во-первых, я хочу спросить, гражданка Кулагина. — Майор вспомнил наставления полковника. — Откуда вам известны такие подробности, вы что — уже были в квартире? Может, вы что-то знаете и скрываете от следствия?

— Не порите чепуху, господин Дудуев, — вспыхнула Кулагина. — Конечно, я там не была.

— Откуда же вы вообще узнали об убийстве? Почти одновременно с милицией, да еще в таких деталях.

— Эта информация, — презрительно заявила девица, — висит в Интернете. С подробным адресом и фотографией.

Она сунула ему под нос копию, снятую с компьютера. Майор взял у нее бумажку и не без интереса принялся рассматривать. Вообще-то, эта девица — ничего, даже хорошенькая. Если бы не ее вздорный характер, Дудуев был бы не прочь с ней встретиться где-нибудь в укромном местечке.

— Кстати, — Кулагина продолжала напирать на майора, — там есть и еще одна фотография с отрезанными женскими грудями. Почему вы утаиваете от прессы и от жителей, что в городе орудует маньяк?

Озабоченный своими думами, майор не расслышал вопроса. Он глядел на фотографии и понимал, что сделать их мог только убийца. Или человек, который попал в квартиру сразу же после него. А может, преступников было двое или даже трое? Нет, такие преступления совершают в одиночку.

— Что же вы молчите? — Кулагина едва не трясла его за рукав. — Отвечайте же.

— Сейчас прибудет наш сотрудник по связям с общественностью, у него все и узнаете, — рассеянно пробормотал майор и собирался исчезнуть в квартире, чтобы избавиться наконец от назойливой журналистки, но она крепко держала его за руку.

— Вы должны дать нам осмотреть место преступления, — почти выкрикнула Кулагина.

— Ничего я вам не должен. — Дудуев легко высвободил руку и отстранил девицу. — И вообще, двигайте отсюда. Проводятся оперативно-следственные мероприятия, никого посторонних в квартиру пускать нельзя.

Он вытер со лба выступивший пот и взялся за ручку двери. Но тут его взгляд снова скользнул по междуэтажной площадке. Теперь майор вспомнил этого человека. Несколько лет назад он работал с ним в одном отделе. Только тогда он не был таким заросшим и опустившимся.

— Серж, Чинарский? — негромко произнес майор. — Ты чего здесь делаешь? Тоже в журналисты подался?

Стоявшие на лестнице корреспонденты дружно обернулись и посмотрели на Чинарского.

— Да, Дуда, решил подзаработать на жареных новостях, — снизу улыбнулся бывший оперативник, вовсю дымя сигаретой. — Говорят, за них неплохо платят.

— Что-то не слишком ты похож на журналиста, — пренебрежительно скривился майор.

— У тебя там что, и вправду кого-то разделали? — через головы журналистов спросил Чинарский.

— Тебе-то что? — Дудуев не собирался устраивать дискуссию.

Он недолюбливал Чинарского по двум причинам. Во-первых, тот не заискивал перед начальством и поэтому к тому времени, когда в отделе появился Дудуев, уже лет десять сидел в чине майора. Во-вторых, он был умнее Дудуева. За какое бы дело он ни взялся, все у него получалось как бы мимоходом, между делом. И это при том, что Чинарский каждый божий день приходил на работу под мухой. Дудуев, правда, списывал его достижения на счет просто фатального везения, но в глубине души понимал, что Чинарский сыщик от бога.

— Мне-то ничего. — Чинарский улыбнулся, обнажив желтые от табака зубы. — А вот тебе придется попотеть, чтобы найти этого придурка. Если правда, что он готовит какие-то блюда из человечины, значит, у него с головой не все в порядке.

— Нужно еще доказать, что это один и тот же тип, — буркнул Дудуев.

— Если это два разных человека, — Чинарский бросил окурок на площадку и раздавил подошвой ботинка, — то у тебя две проблемы вместо одной. Я так понимаю, что любителя грудок вы еще не нашли.

Следя за их словесной пикировкой, журналисты, словно марионетки, переводили взгляды с Дудуева на Чинарского и обратно. Дудуеву это страшно не нравилось, но оставлять последнее слово за Чинарским он не хотел.

— У нас уже есть определенные наработки, — как-то вяло произнес он.

— Знаю я ваши наработки. — Чинарский закашлялся и махнул рукой. — Он хоть какие-то следы оставил?

— Это секретная информация, — гордо выпрямился майор. — И ты это прекрасно знаешь. Или забыл? — Дудуев попытался таким образом уколоть Чинарского, напомнив тому, что он уже не служит в органах. Он хотел еще предупредить Чинарского, чтобы тот не лез не в свое дело, но тут снова вмешалась эта настырная журналистка.

— Товарищ Дудуев, когда вы сможете сообщить о ходе расследования? — громко спросила она. — Наши читатели хотят знать, могут ли они спать спокойно?

Майор чуть не обложил ее трехэтажным матом. Он вовремя сдержался, вспомнив, что на него смотрит объектив телекамеры да еще полдюжины диктофонов фиксируют каждое его слово. «Нужно заканчивать этот бардак», — решил Дудуев. Досчитав про себя до трех, чтобы успокоиться и не ляпнуть лишнего, он повернулся к Кулагиной.

— Ваши читатели могут спать спокойно, — с усилием растянул он губы в улыбке, — а теперь я должен заниматься делами, — многозначительно добавил майор и скрылся за дверью квартиры.

— Погодите, товарищ Дудуев. — Кулагина попыталась остановить майора, но он оказался на редкость проворным. — Вот черт! — Надежда вздохнула и с досадой посмотрела на своих коллег-приятелей. — Что будем делать? Ждать?

На лестничной площадке возникла оживленная дискуссия, грозившая перейти в затяжной спор. Кто-то предлагал попытаться проникнуть в квартиру, кто-то заявлял, что нужно сообщить жителям хотя бы то, что уже известно, кто-то предлагал еще немного подождать. Чинарскому ждать не очень хотелось. Тем более что в кармане лежали деньги, которые одолжила ему Надя Кулагина. Деньги жгли карман, заставляя Чинарского нервно переминаться на месте. Наконец ему все это надоело, и он, не прощаясь, развернулся и стал спускаться вниз. С Надей он как-нибудь потом разберется.

* * *

Александр не ожидал такой удачи. Журналистку он решил убрать, чтобы не путалась под ногами, но она оказалась в его вкусе. Блондинка, открытое лицо, ямочки на щеках. Так что планы в ее отношении пришлось поменять. Что ж, тем лучше. Только вот ее ухажер… или кем он ей приходится? Да какая разница! Он просто не оставляет ее ни на минуту. А Александру необходимо время. В спешке ничего путного не получится.

Александр узнал, как его зовут, — Эдик. Эдуард. Дурацкое имя. Невкусное. Да, этот Эдик — высокий, сильный, красивый, наверное. С ее точки зрения. Хотя не заметно, чтобы она его сильно любила. Может, просто использует? Ха-ха.

Он заявлялся к ней после работы, ночь они проводили вместе, а расставались только утром. Пришлось заняться им вплотную. Все-таки интересно наблюдать за человеком, когда он не знает этого. Вот он выходит из подъезда, поправляет прическу. Чего там поправлять! Стрижка короткая, деловая. Идет не оглядываясь. Ничего не чувствует. Александр бы сразу заметил, если бы кто-то за ним следил. На всякий случай он обернулся. Кажется, никто его не видит. Сложив газету, которую читал, вернее, делал вид, что читает, Александр двинулся следом за Эдуардом. Торопится. Слишком задержался. Никак не мог оставить свою подружку. Теперь придется бежать за ним чуть не вприпрыжку! Этот Эдик даже пальто не застегнул.

Вот он останавливается. Что-то случилось? Ага, шнурок на туфле развязался. Эдик поставил черный кейс на асфальт, водрузил ногу на бордюрный камень и торопливо зашнуровал башмак. Туфли мог бы купить себе получше. Да и их коричневый цвет не гармонирует с серо-стальным цветом костюма. Хотя сами по себе туфли неплохие. Кажется, итальянские.

Не забыв про кейс, Эдик пошел дальше. Отпустив его немного, Александр двинулся следом. День обещает быть неплохим. С утра светит солнце, редкие облака кучерявятся в небе, словно кочаны цветной капусты. Взрослые с озабоченным видом торопятся на работу. Студенты в институт. Дети в школу. Все куда-то спешат. Сумасшедший народ. Неужели нельзя выйти заранее, чтобы насладиться прекрасной погодой? Редко встретишь прохожего, который бы куда-то не бежал.

Но не стоит отвлекаться! Чуть не потерял Эдика из виду. Впрочем, это не так и важно. Александр уже наизусть знает его маршрут. Сейчас он спустится к проспекту и повернет направо. Минует аптеку, супермаркет и войдет в здание фондовой биржи. Что за работа — целый день сидеть в офисе и пялиться в экран монитора, следя за курсом акций?! Он даже на обед не выходит из здания. Перекусывает в буфете. Зачем Александр вообще следит за ним? Он ведь действует как запрограммированная машина. Никакой фантазии! Теперь он выйдет только в шесть вечера. Проследив, как за Эдуардом закрылась массивная деревянная дверь, Александр постоял пару минут и двинулся в обратном направлении. Он вернется сюда вечером.

* * *

К вечеру погода испортилась. Уже после обеда подул сильный северо-западный ветер, нагнавший облака, которые стали темнеть и превращаться в серые тучи.

Без пяти шесть Александр был на месте. Двери биржи открывались, выбрасывая клерков на улицу пачками. Все такие одинаковые. Серые. Серые одежды, серые лица, серые мозги. Интересно, почему мозг назвали серым веществом? Александр прекрасно знал, что мозг совсем не серый. Свежий мозг — розовато-бежевого цвета. Нежнейшей консистенции.

Александр поправил бежевый шелковый шарф, снял очки в тонкой золотой оправе и протер стекла носовым платком. Снова водрузив их на нос, он заметил своего клиента. Тот как раз выходил на улицу с очередной группой сослуживцев. Стадо баранов! Александр нервно поморщился. Как они все ему противны!

Эдуард свернул налево и быстро пошел в сторону аптеки в сопровождении какого-то субъекта. Какого черта! Этот хмырь в планы Александра не входил. Несколько дней, пока Александр изучал повадки Эдика, тот все время возвращался с работы в одиночестве. Неужели сегодня что-то изменилось? Как раз в тот день, на который у Александра намечена акция.

Он двинулся следом за Эдуардом и его приятелем. Ну конечно, это просто случайность. Дойдя до перекрестка, на котором Эдик обычно сворачивал с проспекта, приятель пошел прямо. Значит, все идет как обычно.

Александр проверил газету, которая, свернутая в несколько раз, лежала во внутреннем кармане пальто. Нет, газету Александр не читал. Он даже не помнил ее названия. Просто в газете было кое-что завернуто. Кое-что, что понадобится ему буквально через несколько минут.

Александр прибавил шаг, надевая перчатки. Сегодня нельзя отпускать Эдика слишком далеко. Нужно поравняться с ним в тот момент, когда он будет входить в подъезд. Только бы никого не было рядом! Это даже хорошо, что погода испортилась. Не будет этих любопытных старух на лавочках возле подъезда. Еще один поворот, и Эдуард войдет во двор дома своей сожительницы. Как все-таки люди умеют устраиваться! У самого небось квартира имеется.

Достав из кармана газету, в которую был завернут длинный кухонный нож, заточенный как бритва, Александр переложил ее в левую руку. Эдуард в это время остановился у подъезда и начал набирать номер на кодовом замке. Одна цифра, вторая, третья… Дверь распахнулась.

— Не закрывайте. — Александр стоял у него за спиной.

Эдуард бросил на него короткий равнодушный взгляд и шагнул в подъезд. Скользнув следом, Александр хлопнул дверью. Он догнал Эдика в тот момент, когда тот стал подниматься по ступеням. Под потолком горела тусклая лампочка, спрятанная за металлической решеткой. Александр взял нож за рукоятку, газета с легким шелестом упала на бетонный пол.

Видимо, почувствовав опасность, Эдик хотел обернуться, но не успел. Разрезав пальто, острое блестящее лезвие скользнуло по ребру и вошло в тело чуть левее позвоночника. На удивление легко. Острие пронзило сердце насквозь и уперлось в грудину. Все оказалось почти так, как Александр и предполагал.

Он схватил Эдика за шею левой рукой и ощутил, как по телу жертвы пробежала легкая конвульсия. Через секунду все его напрягшиеся на мгновение члены расслабились. «Ах ты, черт!» — Александр чуть не выругался вслух. Кейс, который был у Эдуарда, выпал из бесчувственных рук и с грохотом упал на площадку. Как же он забыл про чемоданчик? Так ведь недолго и влипнуть в историю!

Он прислушался, не щелкнет ли где замок, не хлопнет ли дверь, но в подъезде было спокойно. Если кто и услышал шум, то не обратил на него особого внимания.

Продолжая держать нож за рукоятку, Александр оттащил мертвое тело в сторону и опустил лицом вниз. Потом вернулся за чемоданчиком и поставил его рядом с трупом. Затем вытащил нож из раны, приподнял полу пальто и тщательно вытер лезвие. Подобрал упавшую газету, свернул ее вдоль и, спрятав в ней нож, сунул в карман. Дело сделано. Он одернул пальто, поправил очки и шарфик. Кажется, все в порядке. «Черт, чуть не забыл!» Он нагнулся и, пошарив по карманам убитого, достал связку ключей на брелоке в виде серебряного североамериканского доллара. Штучка была занятная.

Александр отделил от связки один ключ, остальные сунул обратно в карман. Слегка приподняв труп, вытащил из внутреннего кармана пальто бумажник. Здесь же вынул из него все деньги и, не пересчитывая, положил в свой карман. Бумажник швырнул рядом.

Александр шагнул к двери, щелкнул задвижкой и вышел наружу. У дома никого не было. Он захлопнул за собой дверь, повернулся, не спеша пересек двор и оказался на улице. Его никто не заметил.

* * *

Через два дня после обнаружения трупа Галины Самаховой майор Дудуев зашел к Ресницкому.

Патологоанатом сидел в своем кабинете, размещавшемся в здании городской клинической больницы. Его кабинет совсем не походил на врачебный, а скорее напоминал офис бизнесмена средней руки. Черный матовый стол с компьютером, такой же черный шкаф с открытой полкой, уставленной справочной литературой. Черный цвет мебели выгодно оттенялся мягким угловым диваном, обтянутым бледно-оранжевым гобеленом, и такими же креслами, стоявшими перед журнальным столиком. Травянисто-зеленый ковролин почти полностью заглушал шаги. Только белый халат Аркадия Семеновича напоминал о том, что хозяином кабинета является врач.

Ресницкий сидел на диване, закинув ногу на ногу, и потягивал из пузатой рюмки коньяк, початая бутылка которого стояла перед ним на журнальном столике. У Ресницкого были огромные залысины спереди, сзади же седые волосы спадали почти до самых плеч.

— А, это ты. — Аркадий Семенович вяло пошевелил свободной рукой. — Заходи.

Дудуев прикрыл за собой дверь и прошел вперед. Ресницкий не встал ему навстречу, не подал руки и вообще сделал вид, что забыл о том, что они договорились с майором о встрече. Дудуев знал о причудах Ресницкого, поэтому его не слишком удивило такое поведение.

— Садись, коли пришел. — Ресницкий показал на соседнее кресло.

Майор сел и выжидательно посмотрел на патологоанатома.

— Будешь коньяк? — спросил Ресницкий и, не дожидаясь ответа, добавил, показав на шкаф: — Возьми там рюмку. Я чертовски устал, ты уж не обижайся.

Дудуев не смог отказаться от такого заманчивого предложения, хотя сегодня ему еще нужно было встречаться с полковником. Он сходил за рюмкой и вернулся на свое место.

— Наливай, чего ждешь? — недовольно посмотрел на него Ресницкий.

Он подождал, пока майор наполнит рюмку, взял бутылку и добавил себе еще. Снова откинулся на спинку дивана, закинув на сиденье обе ноги. Он замолчал, как будто забыл о присутствии Дудуева. Немного подождав, майор понял, что тостов произносить никто не собирается, и припал к рюмке.

— Хороший коньяк, — похвалил он, ставя рюмку на столик.

— За неимением гербовой — пишется на простой, — буркнул Аркадий Семенович. — «Кавказ» — не самый лучший коньяк, но… — Он вздохнул с такой горечью, что Дудуев подумал о том, что тому, наверное, тяжело живется.

«Естественно. — решил Дудуев. — Каждый день кромсать трупы, исследовать содержимое их желудков, перебирать кишки, пахнущие тухлой рыбой… Не самое лучшее занятие».

Он налил себе еще коньяка и одним махом проглотил.

— Ты по поводу этой гильотинированной девицы? — Ресницкий словно вспомнил о посетителе и повернул голову к Дудуеву. — Если заключение тебе не срочно, я попробую своими словами. На ее теле осталась соль. Прежде чем начать хлестать розгами, приятель натер ее солью.

— Зачем? — не понял Дудуев.

— Ты не пробовал посыпать солью маленькую ранку? То-то же. А теперь представь, что у тебя все тело — сплошная рана, да еще натертая солью! Она потеряла сознание от болевого шока, но он продолжал ее стегать. Она была еще жива, но уже ничего не чувствовала. После этого он отделил ей голову. Очень аккуратно. При помощи одного только ножа. Смерть наступила около двенадцати часов дня в результате большой потери крови. Да что там большой — у нее почти вся кровь вытекла. Скорее всего, он собирал ее в тазик и выливал в раковину или в унитаз.

Ресницкий замолчал, налил себе коньяка и принялся пить мелкими глотками.

— А потом? — не выдержал Дудуев.

— Потом, — буркнул Ресницкий, — потом он вскрыл ей брюшную полость, вырезал печень и покрошил ее на мелкие кусочки. Остальное ты и сам знаешь. Что тебя еще интересует? — усталым голосом спросил он.

— Как насчет Веры Рощиной?

— Это у которой отрезали груди и залили апельсиновым соусом?

— Да. Это тот же самый псих?

— Скорее всего, — кивнул Семен Аркадьевич. — По крайней мере, нож, которым действовали, в обоих случаях был исключительно острым. Как ты помнишь, Рощину он сначала заколол. Нож вошел в тело со стороны спины, прошел между шестым и седьмым ребрами и пробил сердце. Смерть наступила мгновенно. Можно только порадоваться, что девушка не мучилась.

— Да уж, много радости, — невесело резюмировал Дудуев.

— Тебе-то, конечно, все равно, — философски заметил Семен Аркадьевич, — а я бы предпочел не мучиться.

— Ну и юмор у вас, — качнул головой майор.

— Поэтому и пьем. — Ресницкий снова наполнил свою рюмку.

— А как насчет секса? — вспомнил майор.

— У меня? — Семен Аркадьевич удивленно посмотрел на своего гостя.

— Да нет, — замотал головой Дудуев, — у убитых. Он их изнасиловал?

— Нет, — презрительно поморщился Ресницкий, — никаких следов спермы.

— Выходит, он импотент?

— Вот этого, батенька, утверждать не могу, — вздохнул патологоанатом. — Все остальное указано в акте вскрытия. Пришлю тебе его завтра. Хотя там и вскрывать-то особенно было нечего. Уже все было сделано. Да, — встрепенулся Ресницкий, — анализ показал присутствие в крови обеих девушек клофелина. Видимо, он выпивал с ними накануне и добавлял лекарство в вино, чтобы усыпить.

— Спасибо, Семен Аркадьевич. — Дудуев поднялся. — Я пойду.

— Да, давай, вали отсюда, — согласился Ресницкий, допивая коньяк, — у меня сегодня еще два вскрытия.

Глава VIII

У майора, который собирался пойти куда-нибудь перекусить, после посещения Ресницкого совершенно пропал аппетит. Он плюнул на обед и отправился к Николаю Ивановичу. Время было обеденное, но криминалист оказался на месте. Он сидел в лаборатории за столом, на котором стоял литровый термос, и жевал бутерброд с курятиной, запивая его кофе из пластикового стаканчика.

— Будешь, Петрович? — Николай Иванович кивнул на термос.

— Нет. — Майор сглотнул слюну — его едва не стошнило прямо на стол.

Он отвернулся и глубоко вздохнул, стараясь избавиться от противного сосания в желудке. Дудуев быстро достал сигареты и прикурил, надеясь, что хоть табачный дым ему в этом поможет. Сделав несколько затяжек, он понял, что действительно стало немного легче.

— Чего это ты? — неодобрительно посмотрел на него Николай Иванович.

— Да так, мутит чего-то.

— Это ты, наверное, съел чего-нибудь, — предположил Николай Иванович.

— Если бы съел, давно бы все выблевал, — признался майор, опускаясь на свободный стул. — Есть что-нибудь новое? — спросил он, чтобы больше не говорить о еде.

Он старался не смотреть на криминалиста, который как ни в чем не бывало продолжать жевать свой бутерброд, прихлебывая кофе.

— Да ничего, кажется, больше нет, если ты имеешь в виду Самахову. Отпечатки пальцев оставлены только хозяйкой квартиры, как я и предполагал. Да и то в тех местах, где преступник наверняка не мог оставить своих. Все остальные поверхности самым тщательным образом протерты. Кстати, я смотрел в своей картотеке: ничего похожего на этот почерк. Значит, и отпечатки пальцев, если бы они и были, ничего бы нам не дали. Вот так.

Он наконец перестал жевать, вытер руки полотенцем, валявшимся на столе, и достал сигарету.

— Единственно, на что советую обратить внимание, — это тип жертвы, — закурив, произнес он. — И та и другая — блондинки. Правда, Самахова — крашеная. Обе стройные, немного пухленькие. Примерно одного роста. Вот, кажется, и все. Мы там собрали образцы пыли из гостиной и прихожей, но это вряд ли что нам даст.

Дудуев бросил окурок в большую хрустальную пепельницу, стоявшую на столе, и, кивнув криминалисту, пошел к себе в кабинет. Он поднялся на третий этаж, но еще не дошел до своей двери, как его окликнула Марина — секретарша полковника.

— Владимир Петрович, ну где же вы ходите? — вытаращив круглые карие глаза, укоризненно пролепетала она. — Павел Григорьевич вас уже полчаса ждет.

— Скажи, сейчас иду.

— Там у него, кажется, человек из конторы, — понизив голос, сообщила секретарша.

— О господи, — вздохнул майор. — Час от часу не легче!

Он прошел мимо двери своего кабинета, зашел в туалет и облегчился. Застегнул ширинку, вымыл руки и лицо холодной водой, выкурил сигарету и только потом отправился к начальнику.

В кабинете полковника сидел молодой сероглазый шатен в темно-сером костюме и кремовой сорочке с синим галстуком. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, придерживая руками тонкую черную папку.

— Здрасте, Пал Григорич. — Дудуев кивнул полковнику и повернулся к шатену. — Здрасте.

Тот молча кивнул в ответ на его приветствие.

— Дудуев. — Полковник выразительно посмотрел на майора. — Познакомься, это Анатолий Константинович Бероев, капитан.

Майор шагнул к креслу и протянул Бероеву руку.

— Владимир Петрович, — представился Дудуев.

Рука у Бероева оказалась какой-то вялой и влажной. Но цепкий взгляд серых глаз компенсировал вялость рукопожатия. Дудуев незаметно прислонил ладонь к штанам, чтобы избавиться от ощущения влажности, и сел на стул, стоявший перед столом полковника.

— Служба безопасности заинтересовалась этим загадочным убийством, — со значением покачал головой полковник.

Он тяжело дышал, навалившись животом на столешницу.

— Придется поделиться с товарищами информацией, — продолжал полковник. — Будем сотрудничать с конторой Анатолия Константиновича. У них побольше возможностей… Думаю, общими усилиями раскроем это запутанное дело. Нужно как можно быстрее успокоить общественность. У меня все, — добавил он после небольшой паузы.

— Ну что, Владимир Петрович. — Бероев бодро поднялся с кресла. — Поедем.

Это прозвучало как приказ. Дудуев нехотя встал со стула.

— Пошли, — согласился он.

А вы бы не пошли?

* * *

День Чинарский провел на ипподроме. Неплохо провел. С пользой для нервов и для кошелька. Правда, кошелька у Чинарского не было, он держал деньги, которые иногда у него появлялись, в кармане брюк. Это основную часть. А другую, которую собирался отложить в заначку, клал в наружный карман рубашки. Делил он деньги просто: третью часть — в заначку, остальные — на расходы. Расходов обычно бывало немного, но если он забегал в какой-то особо дорогой ресторан, тогда они (расходы) росли в геометрической прогрессии. Когда Чинарский был при деньгах, а это случалось раза два в неделю, он не скупился. Мог заказать печеного угря под соусом или тигровые креветки к пиву, которые стоили тысячу за кило. Тогда он их брал целый килограмм и сидел, запивая согнутые хвосты членистоногих не самым дорогим пивом, предпочитая всем другим сортам «Балтику» номер девять. Она хорошо давала по мозгам, позволяя забыться до следующего утра.

Серый Доллар, стоявший в рейтинге три к восьми, на которого Чинарский поставил полтинник, пришел к финишу последним. Явная подстава! Но зато Розетка, которая не заслуживала ни грана доверия у инженю, обошла лидера на целый корпус. Она принесла Чинарскому четыре с половиной сотни чистоганом. Он готов был ее расцеловать, но требовалось делать очередную ставку. Чинарский никогда не ставил все деньги на одну лошадь. Конечно, при благоприятных обстоятельствах можно было сорвать неплохой куш — тысяч пятнадцать-двадцать, но в случае проигрыша пришлось бы снова искать деньги на ставку. Это Чинарского нисколько не устраивало. Люди неохотно расставались с деньгами. Уж это-то он знал лучше других. Даже его троюродная сестра, которую он не видел года четыре и встретил на площади неподалеку от ипподрома, и то…

Светка торговала семенами. Маленькие такие пакетики: в руку возьмешь — ничего не весит.

— Привет, — сказал Чинарский, столкнувшись с ней у газетного киоска.

— Серый! — Ему показалось, что она обрадовалась, увидев его.

— Как ты? — Чинарский приобнял ее за предплечья.

— Нормально.

Она выглядела закаленной в труде крестьянкой. Загоревшая, ширококостная, сбитая, с обветренным лицом и деловитыми повадками.

— Как торговля? — Чинарский не любопытствовал, сколько она зарабатывает, но Светка вдруг разоткровенничалась.

— Прекрасно, — похвасталась она. — Имею четыреста пятьдесят.

— В неделю? — заинтересовался Чинарский.

— В день, Серж. И это еще не предел, — улыбнулась Светка. — Сейчас самый сезон. Народ лезет за семенами как сумасшедший.

«Действительно сумасшедший», — подумал про себя Чинарский, а вслух сказал, подумав, что может призанять у Светки денег:

— Замечательно. Тогда дай пятьсот до пятницы.

Светка призадумалась.

— Сейчас не могу, — выдала она минут через пять. — Муж приезжает каждый день — забирает выручку. Приходи завтра.

Назавтра Чинарский пришел, хоть и без особой надежды. Увидевшая его издалека Светка заорала не своим голосом:

— Сержик, ничего я тебе сегодня не дам. Вчера приехала сестра из деревни, выцыганила у меня тыщу. Я отдала. У ее мужа грыжа на позвоночнике. Месяц в больнице провалялся. Я не могла не дать. Может, завтра зайдешь?

— Зайду, — согласился Чинарский, хотя в глубине души понял, что от Светки он не получит ни хрена.

Потратив на транспорт некоторое количество денег из заначки, он приехал на базар на другой день.

— О, Серж! — Она сложила руки, как Дева Мария. — Я вчера не спала до четырех утра.

— Это ужасно, — иронично буркнул Чинарский.

— Представляешь, — возопила Светка, — мы с мужем едва не поругались. Недавно дали в долг пятьдесят тысяч, а нас кинули. Он мне сказал, чтобы теперь никому — ни копейки. Ничего я тебе не дам.

— Спасибо, что не отказала. — Чинарский подумал о том, как ему ехать обратно. — Дай хоть две сотни.

— Не дам ни копейки, Сержик, муж меня убьет.

— Лучше бы он тебя убил, — угрюмо процедил Чинарский и, развернувшись, пошел в обратную сторону.

— Ты-то как? — крикнула вслед Светка.

— Отлично. — Чинарский даже не обернулся.

Пусть живет со своим гребаным мужем. Рожают детишек, покупают мебель, торгуют своими семенами. Ему ни от кого ничего не надо.

* * *

Чинарский вернулся домой к вечеру. В сносном расположении духа. После принятых трехсот граммов водки, залитых тремя банками «Балтики», на душе было легко. У подъезда толпились соседи. Некоторых из них Чинарский знал. Рядом стоял милицейский «уазик». «Скорая помощь» подъехала почти к самому подъезду.

— Что за бардак? — полюбопытствовал Чинарский, ни к кому специально не обращаясь.

— Убили, убили, — зашептала одна из старушек.

— Кого? — Чинарский повернулся к старухе, голова которой была повязана красным шерстяным платком.

— Надькин ухажер, — сообщила старушка.

Почувствовав, как несет от Чинарского, бабка прикрыла лицо концом платка.

Ветер срывал цвет с черемухи, едва не накрапывал дождь, а они здесь стояли, как три тополя на Плющихе.

Чинарскому было на все это наплевать. Только упоминание о Надьке несколько его смутило. Не моряк ли это?

Он двинулся к подъезду. Как раз в этот момент дверь распахнулась, и два санитара с трудом протиснули в проем носилки. На них лежало тело, накрытое белой простыней.

— Тормозни-ка. — Чинарский поднял простыню.

На него смотрел, если можно так сказать, потому что глаза у него были полуприкрытыми, Эдик. Мертв, по крайней мере, уже пару часов. Уж в этом-то Чинарский разбирался. Приходилось видеть. Эдик еще довольно хорошо выглядел.

— Хватит. — Один из санитаров дернул носилки.

Чинарский опустил простыню и задумался. Кому это понадобилось его убивать?

Он дернул за ручку двери, но она распахнулась сама. Навстречу Чинарскому вышел Дудуев.

— Привет, майор. — Чинарский протянул ему руку.

— Привет. — Дудуев руку подал не сразу. Сперва он посмотрел на Чинарского снизу вверх, критически оценивая его непрезентабельную внешность. Потом все-таки руку протянул.

— Ты ведь здесь живешь? — почему-то спросил он.

— Меня в чем-то подозревают? — Чинарский сразу напрягся.

— Сказали, что это приятель твоей соседки, — посмотрел на Чинарского Дудуев.

— Ну и?.. — Чинарский полез в карман за сигаретами.

Дудуев вдруг проявил быстроту реакции. Он схватил Чинарского за запястье и заломил кисть внутрь.

Чинарский сопротивляться не стал. Он позволил майору вытащить свою руку и проверить карманы.

— Ты что же, Дуда, рехнулся, что ли? — усмехнулся Чинарский, высвобождая руку.

— Так, на всякий случай, — смутился Дудуев. — Да ты пьяный, что ли? — Учуяв запах, он был рад, что может переменить тему.

— Выпил немного. — Чинарский достал сигарету и закурил. — За что это его? — поднял он глаза на майора.

— Так зачем, ты говоришь, сюда пришел? — не ответил ему Дудуев.

— Живу я здесь, — усмехнулся Чинарский. — А ты чего сюда приперся?

— Это же наш район, ты знаешь, — вздохнул Дудуев. — Видишь, человека убили. Сообщила какая-то старушка — погулять вышла.

— Кто же гуляет в такую погоду? — Чинарский шагнул в сторону, пропуская Дудуева.

— Оказывается, гуляют. — Дудуев бросил раздраженный взгляд на столпившихся у подъезда пенсионеров. — Ты его знал? — уперся он в Чинарского твердым взглядом.

— Видел, — кивнул Чинарский.

— Он ведь здесь не жил, судя по документам?

— К соседке к моей ходил, — подтвердил Чинарский. — К Надьке Кулагиной.

Майор задавал одни и те же вопросы, но Чинарский этому не удивлялся. Это был один из оперативных приемов. Задавать вопросы, на которые уже есть ответы, и искать несовпадения.

— Ага, — сказал Дудуев с таким видом, словно поймал важную нить в расследовании. — Что ж, значит, нам нужно допросить госпожу Кулагину.

Он свистнул лейтенанту и сержанту и пошел к лифту. Чинарский последовал за ним. Лифт неторопливо открылся. В него вошли Дудуев, Чинарский и два мента. Незатейливые скабрезности испещряли стены кабины. Дудуев ханжески скривился.

— Ты и здесь будешь под ногами мешаться? — пренебрежительно взглянул на Чинарского Дудуев.

— Я домой еду, — хмуро сказал Чинарский, но вышел вместе с майором и его подручными на Надькином этаже.

Дудуев, видимо, уже расспросил соседей, где живет Кулагина, потому что двигался уверенно. Надавив на кнопку звонка, он нетерпеливо постучал костяшками пальцев по косяку. По всей видимости, Надьки дома не было, потому как двери никто не открывал и открывать не собирался.

— Знаешь ее телефон? — Дудуев обернулся к Чинарскому.

— Откуда? — пожал плечами Чинарский.

Он действительно не знал телефона Кулагиной, хотя и дружил с ее отцом. Просто в этом не было необходимости. Он всегда мог спуститься к своему приятелю, чтобы поговорить с глазу на глаз, а не при помощи средства связи.

— Ты ведь ее хорошо знаешь, — не поверил Дудуев. — Даже вместе с ней приходил на место преступления.

— Я ее в тот день случайно встретил, — честно признался Чинарский.

— Встретил случайно и поперся следом за ней, — хмыкнул майор. — Может, у тебя с ней что-то было?

— Дурак ты, Дуда, — презрительно посмотрел на него Чинарский. — Я ж ее вот с таких лет знаю. — Он показал рукой где-то у половины бедра.

— Только не нужно оскорблений. — Майор покосился на своих спутников. — Значит, ты ее знал давно. А ее ухажера?

— Видел пару раз.

— Давно она с ним?

— Понятия не имею, я в замочную скважину не подсматриваю.

— Узнай рабочий телефон Кулагиной. — Майор повернулся к сержанту. — А мы пойдем к тебе. Если не возражаешь, — перевел он взгляд на Чинарского.

— Пошли, — тот пожал плечами и шагнул к лифту, — только предупреждаю; у меня не убрано. Я сегодня гостей не ждал.

— Ладно, мы не кисейные барышни, выдержим как-нибудь, — кивнул майор.

Они поднялись на этаж, где находилась квартира Чинарского. Тот достал ключ и отпер дверь.

— Проходите, — жестом показал вперед.

Майор, а следом за ним лейтенант вошли в квартиру. Чинарский захлопнул дверь.

В гостиной стоял стул, на который Чинарский обычно вешал пальто, и выкрашенный половой краской старый деревянный табурет. На крышке серванта и в углах комнаты скопилась пыль. Давно не мытые стекла едва пропускали сумеречный свет.

Чинарский снял пальто и повесил его на гвоздь, вбитый в стену. Гвоздь вывалился из штукатурки, и пальто упало на пол. Чинарский, регулярно вбивавший гвоздь в новое место, на сей раз не стал этого делать, а отнес пальто в спальню и бросил на свое ложе, так как стул собирался предложить Дудуеву.

— Ну и срач у тебя, Чинарский, — брезгливо расширил ноздри майор. — Как в гадюшнике.

Он достал «Мальборо» и закурил.

— Я предупреждал, — невозмутимо ответил Чинарский, — что уборку не делал. Располагайтесь, гости дорогие.

В гостиной было только два места для сидения, поэтому он сходил на кухню и принес себе еще один стул. Довольно крепкий.

— Ну-с, о чем пойдет речь? — Он достал сигареты и закурил, поискав глазами пепельницу в виде банки из-под кильки в томате.

— Только не ерничай, — передернулся майор.

— Как скажешь, — согласился Чинарский, поставив банку на пол между своим стулом и стулом Дудуева. — Только ты мне скажи: это что, официальный допрос или неформальная беседа? Я ведь порядки знаю.

— Неофициальная, — буркнул майор.

Он-то прекрасно знал, что в таких делах Чинарский разбирается не хуже его, а возможно, даже и лучше. А посему счел, что лучше поговорить по душам, если так можно выразиться.

— Не скажешь ли, Сергей Иванович. — Дудуев старался поймать взгляд Чинарского. — Когда ты видел Эдуарда Березкина последний раз?

— Это тот, которого убили?

— Угу. — Майор кивнул.

— А я и не знал, что он Березкин. — Чинарский наклонился и стряхнул пепел в банку. — Точно не припомню, Владимир Петрович. Недели полторы назад. Я к Надьке забежал утречком — денег перехватить до зарплаты…

— Ты разве работаешь?

— Давай не будем на этом акцентировать внимание, — ушел от ответа Чинарский. — Зашел я к Надьке утром, а дверь мне открывает этот Березкин.

— Ты же сказал, что не знаешь его фамилию?

— Не знал, — уточнил Чинарский, — пока ты мне не сказал. Он мне дверь открыл, а я даже не понял, туда я попал или нет. Я просто опешил, честное слово. Но потом все благополучно разрешилось.

— Ты сказал, что зашел к Кулагиной с утра. Во сколько точно?

— Что-то около семи. Я еще подумал, что она на работу уйти еще не должна.

— Рановато для визитов. А, Сергей Иванович?

— Тогда мне было не до соблюдения этикета, Владимир Петрович, — улыбнулся Чинарский.

— Головка с похмелья болела? — уточнил майор.

— Угадал.

— Ну и как тебя встретил Березкин?

— Нормально встретил, в гостиную пригласил. Надька нас тогда же и представила друг другу. Все честь по чести.

— Значит, нормально встретил… — как-то неопределенно произнес Дудуев.

— Нормально, — подтвердил Чинарский, бросив окурок в банку.

— И больше ты его не видел?

— Нет, — помотал головой Чинарский.

— Слушай, Сергей Иваныч. — Майор наклонился в его сторону. — На что ты пьешь?

— Это мой маленький секрет, — усмехнулся Чинарский, которому совсем не хотелось посвящать майора в тайны своих доходов. — А почему ты спрашиваешь?

— Понимаешь, Березкина после убийства ограбили. Вытащили из карманов деньги.

— Бедняга, — сочувственно произнес Чинарский, — но ведь ему теперь они все равно не нужны.

— Зато были нужны, когда он был еще живой.

— Это ты верно подметил, — согласился Чинарский, — деньги нужны живым. А когда подохнешь, зачем они тебе?

— У тебя ведь есть деньги? — Майор вперил в Чинарского пронзительный взгляд. Едва не пробуравил его насквозь.

— Э-э, друг, — протянул Чинарский. — Вон ты, оказывается, куда клонишь!

Как только до него дошел намек майора, Чинарский начал быстро трезветь. Ему совершенно не понравился такой поворот дела.

— Понял все-таки, — кивнул Дудуев. — И что ты можешь на это сказать, раз ты такой понятливый?

— Скажу, что это полнейший бред, — заявил Чинарский.

— Почему же бред? — Майор продолжал гнуть свою линию. — Деньги тебе нужны постоянно, так как пьешь ты каждый божий день. Работать тебе некогда — опять же потому, что ты пьешь. Но деньги у тебя имеются. Не странно ли это? Ты знал убитого, знал, что он хорошо зарабатывает. Возможно, знал, что у него при себе бывают большие суммы денег…

— Кончай, Владимир Петрович, — остановил его Чинарский. — Я понимаю, что это был бы для тебя самый легкий вариант: бывший оперативник, а ныне опустившийся человек убивает дружка своей соседки ради наживы. Хорошая версия. Только позволь тебе напомнить, что такое презумпция невиновности. Ты можешь подозревать меня сколько угодно и в чем угодно, но до тех пор, пока суд не докажет моей вины, я буду оставаться не-ви-нов-ным. Надеюсь, ты это еще помнишь. Хочу тебе еще сказать по старой дружбе, хотя мы и не дружили с тобой особо, что я этого Березкина не убивал. Я вообще был в другом месте, когда его убили.

— Ты знаешь, когда его убили? — пытался поймать его Дудуев.

— Примерно, — кивнул Чинарский. — Я посмотрел на труп, когда его выносили из подъезда.

— Зачем тебе понадобилось смотреть на него? — не отставал Дудуев.

— Знаешь, когда в твоем подъезда кого-то убивают, — невесело усмехнулся Чинарский, доставая сигарету, — то это заставляет быть любопытным. Кстати, как его убили?

— Проникающее ранение в спину, — нехотя ответил майор.

Сказав это, он вспомнил, что таким же примерно способом была убита первая жертва маньяка. Конечно, нужны были веские доказательства того, что это действительно один и тот же человек, но это предположение заставило его все же задуматься. Удостовериться в правильности своего предположения он сможет только после экспертизы, и если оно подтвердится, то… Он даже думать не хотел, какой в городе поднимется шум. Да и не только в городе. Об убийствах знают уже в Москве. А эта журналистка только подливает масла в огонь. Кстати, довольно странно, что именно ее приятель был убит. Если еще подтвердится, что убит он маньяком, о котором она писала… Черт. — Майор вытер выступивший на лбу пот. От такой перспективы ему стало не по себе. Он машинально достал сигареты и закурил, глядя в пол.

— У тебя есть алиби? — наконец спросил он Чинарского.

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Мотался по разным барам. Не уверен, что меня там запомнили, хотя все может быть.

— Товарищ майор. — В комнате появился сержант. — Там Кулагина объявилась. Куда ее?

— Проводи до квартиры, никуда не выпускай. Сейчас я подойду. И никаких разговоров об убийстве, — крикнул он сержанту вслед. — Иди, проследи там, — посмотрел он на лейтенанта, все время молча сидевшего на табурете.

Тот хмуро кивнул, поднялся и пошел за сержантом.

— Знаешь, — не глядя на Чинарского, сказал майор, когда за лейтенантом захлопнулась дверь, — я, кажется, погорячился насчет того… ну, что это ты его…

— Такая говенная у нас работа, — согласился Чинарский, как бы и себя причисляя к стану оперативников.

— Ты бы привел себя в порядок, Чинарский, — добавил майор, поднимаясь. — Бросил бы пить, устроился куда-нибудь работать… Оделся бы поприличнее, что ли… Да и в квартире у тебя…

— Я об этом подумаю, — кивнул Чинарский, — если ты меня возьмешь с собой к Надьке.

— Вообще-то, ты знаешь, — замялся Дудуев, — это против правил…

— Но она ведь не подозреваемая, а всего лишь свидетель, — возразил Сергей Иваныч.

— Ладно, пошли.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава IX

ГРИБНАЯ КАРАМЕЛЬ В ЖЕЛЕ. Сухие белые грибы вымыть и измельчить, превратив в пудру. Приготовить сироп. Для этого полстакана лимонного сока с растворенным в нем мускатным орехом и полстакана белого вина варить с сахаром до загустения. Подогреть белые грибы, залить их сиропом, поставить в холодное место на шесть часов. Приготовить заливку из желатина и грибной пудры. Получившуюся карамельную смесь нарезать, используя трафарет, на тонкие ломтики. Ломтики залить смесью из грибной пудры и желатина. Употреблять с маслом из соснового семени.

* * *

— Гражданин Дудуев. — Кулагина бросилась к майору, как только он вошел в квартиру. — Что это за произвол? Почему ваши люди позволяют себе врываться ко мне в дом?! Это полнейший беспредел. Я вам такой разнос в газете устрою — мало не покажется! Существует закон о неприкосновенности жилища. Чинарский? — Только теперь она заметила соседа. — Может, ты мне скажешь, что все это значит?

— Надя, успокойся, — прохрипел слегка взволнованный Чинарский, — майор сейчас тебе все объяснит. Если ты дашь ему сказать пару слов.

— Пусть говорит, только покороче. — Кулагина металась по комнате из угла в угол, словно разъяренная фурия. — Это же надо, до чего мы докатились: врываются в квартиру без санкции прокурора, то есть без решения суда, — поправилась она. — Что вам вообще здесь нужно? Если вы насчет моих статей, то не ждите — никаких опровержений я давать не намерена. Я изложила в них только факты. Каждое слово я могу подтвердить под присягой.

— Надежда! — повысил голос Чинарский. — Эдика убили, — сбавив тон, добавил он, когда она на секунду замолчала.

Майор бросил на Чинарского укоризненный взгляд: мол, срываешь следственный процесс, но потом успокоился, понимая, что иначе Кулагину остановить было бы сложно. Все равно рано или поздно ей пришлось бы услышать это известие.

Кулагина на мгновенье замерла, потом помотала головой, словно не поверила своим ушам, и опустилась на диван. Она не заплакала, не сделала страдальческое лицо, просто застыла на несколько секунд.

— Как это случилось? — Она довольно быстро взяла себя в руки.

Майор взглянул на Чинарского, но тот покачал головой, и Дудуев понял, что теперь его очередь. Он в двух словах пересказал Наде то, что ему было известно, и присел к столу, выдвинув из-под него стул. Потом отправил лейтенанта с сержантом опрашивать соседей, а сам повернулся к Кулагиной. Чинарский плюхнулся в свободное кресло и достал сигареты.

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов. — Майор подумал, что если бы она побольше молчала, то он мог бы ее даже полюбить.

— Задавайте, — кивнула она.

* * *

Опрос Надежды Кулагиной длился около получаса. За это время майор успел узнать, что с Эдиком она познакомилась у одной своей подружки на дне рождения несколько месяцев назад. После этого стали иногда встречаться. Жил у нее Эдик уже почти две недели. Она не знала, есть ли у него враги, поинтересовалась его работой только один раз, знала, что мать у него живет в деревне, что много денег он обычно с собой не носил и так далее… Короче, ничего, что могло бы натолкнуть на след убийцы или хотя бы дать какие-то версии, кроме версии ограбления.

Когда майор ушел, Чинарский остался с Надей. Она пошла на кухню, чтобы приготовить себе ужин, а он двинулся за ней.

— Как ты себя чувствуешь? — Чинарскому хотелось как-то приободрить ее.

— Честно говоря, не очень, — призналась она, доставая продукты из холодильника. — Хотя я даже не знаю, любила ли я его. Просто с ним было удобно. Он не задавал лишних вопросов, не рассказывал о своей работе, был нежным… — Она все-таки шмыгнула носом.

Говоря это, она резала тонкими ломтиками ветчину, сыр и хлеб. Включила электрочайник, достала коробку с чайными пакетиками.

— Давай-ка выпьем, Чинарский, — сказала вдруг она и ушла в гостиную.

Чинарский глядел на стол, отделанный темно-коричневым пластиком, и думал о том, как хрупка, в сущности, человеческая жизнь. Достаточно одного удара ножом, лезвие которого задело жизненно важный орган…

Вернулась Надежда с бутылкой коньяка и двумя пузатыми рюмками.

— Хорошо живешь, Кулагина, — кивнул Чинарский на бутылку с пятью звездочками на этикетке. — Я, понимаешь, хожу к ней за деньгами, а мог бы тут же и подлечиться. В случае острой необходимости.

— Нет, Чинарский, только не это. — Она манерно закатила глаза. — Ты же припрешься ни свет ни заря, знаю я тебя, а у меня каждая минута сна на вес золота… — Открывай. — Кулагина поставила бутылку на стол и подвинула ее к Чинарскому.

* * *

Александр осторожно срезал один длинный ноготь за другим. Перед этим он аккуратно протирал их фирменной жидкостью для снятия лака, которая не содержала ацетона. Для этого он не поскупился в средствах — купил продукцию фирмы «Мери Кэй».

Ногти быстро сохли. Александр протирал их следом влажной салфеткой. Лишенные глянцевитой окраски лака, ногти странно бледнели. Их восковая прозрачность пробуждала в нем самые добрые чувства. Из грубой материи ногти превращались в предмет для любования, для проведения тонких эстетических аналогий, сравнений, становились трамплином для смелых взлетов фантазии.

Срезанные ногти Александр собирал в большую фарфоровую чашку. Он подолгу смотрел на каждый обрезанный полумесяц, проводил пальцем по его острому краю, рассматривал на свет. Словно ждал, что ноготь вот-вот издаст какой-нибудь мелодичный звук.

Потом настала очередь волос. Их золотистые змейки мягко скользили меж его пальцев. Они приятно щекотали кожу, свивались кошачьими клубками на белом блюде. В дожде шелковистых прядей Александру чудилась песнь быстрой игривой речки, которая, выбираясь на покойное лоно долины, утрачивает свою молодую бойкость и становится томной полноводной рекой. Ножницы фирмы «Золинген» лежали под рукой в специальном футлярчике.

Срезав волосы, Александр еще раз приподнял их над блюдом, а потом отпустил. Ослепительной волной локоны обрушились вниз, зажигая воздух серебряной дрожью.

Он равнодушно, словно это был подстреленный на охоте кролик, дотронулся до мертвой девушки, заглянул в ее открытые глаза. На его губах прорезалась ироничная усмешка. Потом ее сменила гримаса жалости. Игривая, притворная, ибо Александр, которому вид такого количества незадействованной плоти доставил вначале огорчение, вскоре порадовался, что он, готовя это строго отвечающее принципам «штриховой кухни» блюдо, может пренебречь изобилием мяса и сосредоточить свое внимание на волосах и ногтях, то есть на тех элементах человеческой материи, которая более всего напоминает неорганический мир камня и бесчувственную гибкость водорослей. Волосы и ногти Александр называл «аксессуарами» и воображал, что труд его подобен тонкому искусству кутюрье — оттенять тот или иной наряд изысканными деталями.

Александр приподнял руку девушки. Потом отпустил. Рука безжизненно упала на пол. Он поморщился. Снял фартук и колпак. Потом взял убитую за предплечья и поволок в гостиную. За девушкой тянулся кровавый след.

— Ты кровоточишь, как непрожаренный бифштекс, — с отвращением сказал Александр.

Теперь эта плоть не вызывала у него ничего, кроме брезгливого недоумения. Она раздражала его своим изобилием, служила пусть и временной, но преградой на пути к воплощению смелой кулинарной идеи. А такого неудобства он ей простить не мог.

Александр оставил тело на ковре и отправился в ванную. Нашел тряпку, швабру, ведро. Ему предстояло навести порядок. Он старался думать об этом без раздражения, как о необходимой операции, предшествующей собственно творчеству.

«Когда мы чистим грибы, — рассуждал он, — червивые ножки и шляпки выбрасываем. В ход идет безукоризненное мясо!»

Он замыл кровь на линолеуме, тщательно вымыл руки и вернулся на кухню. Как тореадор надевает свою расшитую серебряным узором боевую куртку, так Александр завязал фартук, водрузил на голову взбитую башню колпака.

— Прекрасно, — вдохновенно промычал Александр и повернулся к столу, на котором, полный скрытой таинственной мощи, замер миксер «Мулинекс».

Александр ссыпал в его жадный зев ногти, включил. Миксер с сатанинской силой взвыл, заурчал и принялся молотить упругую материю. Александр прижал к конусу соковыжималки лимон. Рокот миксера перекрывал издаваемое соковыжималкой урчание. Словно работали винты двух разнокалиберных самолетов.

Александр приготовил сок и откупорил винную бутылку. Потом достал из пакетика измельченный майоран. Кухню наполнил освежающе резкий пряный аромат. Александр долго не мог выбрать подходящей специи для этого блюда. Перебрав несколько десятков вариантов, он остановился на мускатном орехе, потому что, например, имбирь терялся, становился практически неощутим в этом блюде, розмарин не давал искомой ауры, был бедным и однообразным, а майоран, наоборот, казался чересчур терпким. Он заглушал оригинальный тонкий вкус белых грибов.

Выключив миксер, Александр выбрал из сока семечки, слил его в никелированную кастрюльку. Плеснул вина, отмерил и положил сахара и поставил на огонь.

На белый лист бумаги он высыпал крошку из ногтей, освободив миксер.

— До чего же прочный материал! — воскликнул он не то с восхищением, не то с разочарованием.

Не проблема! Он захватил с собой замечательный старинный инструмент, незаменимый в кулинарном деле, если нужно что-то истолочь или размельчить. Ступку. Огромную. Сначала он засомневался, стоит ли так нагружаться, нельзя ли ради безопасности и быстроты пренебречь такой рутинной тщательностью? Но сам же себя поправил, причем резко и категорично: разве подлинная кулинария может иметь что-то общее с небрежностью и торопливостью? Ведь от того, насколько тщательно смешаны компоненты, зависит вкус блюда.

В итоге Александр взял с собой ступку вместе с пестиком — удлиненным, чрезвычайно тяжелым черным камнем, который еще мальчишкой нашел на море. Помнится, тогда отец воспротивился его желанию захватить камень с собой, когда семья уезжала из Гудауты. Но Александр проявил достойную кулинара настойчивость, и камень занял почетное место в его походном рюкзаке, носить который приучал его отец.

Этим камнем, загадочно улыбнулся Александр, можно с ходу убить человека. Его рука с удовольствием ощутила знакомую тяжесть этого чрезвычайно изящной формы камня. Всякий раз, когда он брался за него, он чувствовал прилив энергии, словно камень был куском метеорита. В Гудауте, когда он раньше всех домочадцев убегал на пляж, в этот каменный рай, чья синева линяла от зноя, он замечал по дороге, в густой листве садов, женщин, месящих тесто, просеивающих кукурузную муку, толкущих в таких вот ступах грецкий орех и кинзу. Ступку он украл у абхазки, у которой семья снимала дом, и был этим дерзновенно горд. Ему удалось сделать так, что никто не заметил у него этой ступки. Сама же хозяйка, навещавшая регулярно гостей, дабы узнать, не нужно ли им чего, приносившая всегда свежий домашний сыр и розовую, как щека ребенка, колбасу, как-то раз с улыбкой пояснила любознательному мальчику, что ни одна грузинка, ни одна абхазка никогда не прибегнет к кухонной машине. Все в тех благословенных краях делалось вручную. И в этом был глубокий смысл.

В настоящий момент Александр все же прибег к миксеру. Он не мог позволить себе заниматься измельчением ногтевого кальция в течение целого дня. Но чтобы довести подготовительную работу до конца, он ссыпал измельченные на миксере обрезки ногтей в ступку и стал толочь, мурлыкая себе что-то под нос. Это занятие доставляло ему непередаваемое наслаждение.

Смесь вина и сока стала медленно бурлить, по кухне поплыл тонкий кисловато-мятный аромат. Это сквозь сгорающий алкоголь пробивалось пряное дыхание мускатного ореха.

Александр напряженно и радостно работал камнем, пока варился лимонно-винный сироп.

Отложив ступку, Александр снова взял ножницы и занялся волосами. Он резал их до тех пор, пока не почувствовал усталость в пальцах и резь в глазах. Затем наполнил ими ступку и принялся толочь с удвоенной силой, несмотря на дрожь и слабость во всем теле. Он не знал, чем была вызвана эта дрожь — следствием утомления или нетерпения.

Поверхность сиропа теряла прозрачность и легкость. Рябь, пробегающая по ней, пузырьки у краев становились все более мелкими, неповоротливыми, студенистыми. Александр тронул ложкой сироп, проверяя на готовность.

Порывшись в навесном шкафчике, он нашел вместительное и в то же время компактное блюдо. Выложил туда содержимое ступки, оставив кое-что для желе. Залил сиропом и поставил в холодильник.

Пока будет остывать сироп, он займется приготовлением желе. Потом достанет из холодильника заливку, возьмет трафарет и вырежет много-много прямоугольников, в которых, как в янтаре, навек застынут крохотные частички ногтей и волос. Он улыбнется, смакуя оригинальность блюда. Он разложит ломтики карамельной заливки на блюде, на каждый из них нанесет капельку желе, сбрызнет маслом из соснового семени.

Александр достал из кармана висевшего на вешалке плаща флакончик с густой жидкостью коньячного цвета, поставил на стол. Тягучее и прозрачное, масло отливало сосновыми сумерками. Александру не было нужды пробовать его, чтобы ощутить на языке теплую истомчивую горечь. Видение тянущихся в небо сосновых крон заворожило его. В его мозгу росла и шелестела тайга.

Он улыбался, сидя на неудобном табурете. Сколько затрат требовало это блюдо! Время было его компонентом, его маслом, его желе!

Он потратил три дня для того, чтобы выследить девушку. Три дня он мотался за ней, поглощенный думами о грибном желе. Он бегал, стремясь поймать в стеклянных сумерках витрин золотую тень ее распущенных волос. Для того чтобы познакомиться с ней, ему пришлось дежурить битый час у окна парикмахерской, где она делала маникюр. Он долго рассказывал ей о Маракеше, о Танжере, о восточной кухне, о том, что мыло, изготавливаемое в Триполи, самое лучшее, самое нежное, самое бархатистое. И это все потому, что девка собиралась в турпоездку в Тунис. Он показывал ей альбом с фото, где были запечатлены пышные красоты Маракеша, дворцы и шикарные отели. «Вот здесь, — говорил он, демонстрируя ей спальню в бежевых тонах, с ажурным, воспроизводящим силуэт мечети дверным прогалом и узорчатыми решетками на окнах, — в „Дар-Зелиге“, обычно селится Жан-Поль Готье, а это, — он переворачивал страницу, открывая невидящим глазам девушки озаренный помпезной люстрой уголок в „Дар-Моха“, — ресторан, бывший дворец».

В огромном, украшенном восточным орнаментом зеркале вились мягкие контуры ниши, в которой, восхитительно стройная, поблескивала дорогая ваза. По обеим сторонам от сервированного столика, подобно кустам мимозы, цвели симметрично расставленные подсвечники. За рестораном следовала фигурная лазурь бассейна дворца Рухля, окаймленная изящной колоннадой, а над ней, в лиловатом небе, оранжевыми сливками дрожали купола мечетей.

Внутренний дворик виллы Апельсиновых деревьев, с белыми стенами, узорчатыми решетками, диваном в глубине освещенной солнцем ниши, листвой и фонтанчиком, сменялся отелем «Аманхена», облюбованным для отдыха американскими кинозвездами, рестораном «Якут» и восточным базаром. На огромных чеканных блюдах громоздились жареные куриные тушки, всеми цветами радуги отливали разнообразные закуски и салаты, молочно белел знаменитый кус-кус.

Мировой бомонд не просто посещал Маракеш, но и покупал здесь жилье. Наоми Кэмпбел и Флавио Бриаторе, Ариэль и Бернар-Анри Леви, Доминик Страус-Кан и Паскаль Грегори… Номер же в отеле обходился звездам в две с половиной тысячи долларов в сутки!

— Но игра стоит свеч, — уверял Александр свою новую знакомую, таращившую глаза не столько от диковинных видов, сколько от цифр, которыми он свободно манипулировал. — Я бы тоже был не прочь поселиться в этом раю, — романтически вздыхал Александр, — и жить так, как живет Серж Лутенс.

Девушка не знала, о ком идет речь, и тогда Александр объяснил ей, что это тот, который придумывал разнообразные картинки для реклам Шисейдо. Девушка машинально кивнула.

— Сам он живет в двух комнатах, но зато во дворе у него возводится дворец. Он хочет сосредоточить в нем все экзотические запахи…

Сколько усилий, чтобы заставить это белокурое чудовище восхититься не теми примитивными миражами, которые нарисовала ее убогая фантазия, а картинами подлинной красоты! Но усилия его будут вознаграждены. Он в этом уверен.

Глава X

Анатолий Константинович был одет в ту же самую «униформу», в которой Дудуев увидел его в первый раз в кабинете полковника: серый костюм, кремовая сорочка и темно-синий галстук. Можно было подумать, что у него это единственная одежда, если бы она не выглядела как новенькая. «Наверное, у него несколько комплектов», — мелькнуло в голове у майора, когда Бероев подъехал к отделу и вышел из своей бежевой «десятки».

Капитан позвонил майору пятнадцать минут назад, сообщил, что нужно срочно куда-то ехать, и бросил трубку. Майор спустился вниз и вышел на крыльцо городского отдела за несколько минут до его появления.

— Давай скорее. — Капитан не страдал избытком вежливости, хоть и был ниже по званию.

Но сам статус конторы, в которой он работал, предполагал, что любой сотрудник МВД, несмотря на чин, обязан подчиняться последнему федеральному лейтенанту. Майор плюнул на все условности и тоже говорил капитану «ты». Тот особо не возражал, поэтому со стороны можно было подумать, что разговаривают два старых приятеля.

— Привет. — Майор плюхнулся на переднее сиденье рядом с Бероевым. — Что-то случилось?

Последний раз майор встречался с капитаном день назад. Они обсуждали, каким образом можно вычислить маньяка-кулинара, используя то обстоятельство, что изверг помещает фотографии своих жертв в Интернете. Выходило, что сделать это практически невозможно. Проследить движение электронного материала с одного сервера на другой через несколько узлов связи было задачей почти невыполнимой. Конечно, даже имея один шанс из миллиона, нужно было попытаться его использовать. Но цель казалась настолько недосягаемой, что между положительным результатом и виртуальной реальностью не было никакого различия. Капитан занимался этим делом сам. То есть не лично, конечно, а через специалистов конторы. А посему Дудуев, услышав его голос по телефону, решил, что Бероеву удалось что-то раскопать. Но когда увидел его лицо, понял, что дело совсем в другом. Как ни старался капитан выглядеть невозмутимым и держаться с достоинством, от Дудуева не ускользнула сквозящая в его взгляде нервозность.

— Случилось. — Капитан захлопнул дверцу машины и надавил на газ. «Десятка» рванула с места, едва не зацепив бампером столбики ограждения. — Кулинар приготовил очередное блюдо, — добавил Бероев, выезжая на улицу.

— Снова поместил его в Интернете? — догадался майор.

— Точно, — кивнул Бероев.

— Адрес есть?

— А куда мы, по-твоему, едем? — буркнул капитан. — Мне об этом только что сообщил наш компьютерный специалист, — добавил он, поняв, что ответил несколько грубовато.

— Где это находится?

— В центре, там же, где и остальные убийства. Кстати. — Продолжая вести машину на большой скорости, он метнул в Дудуева быстрый колючий взгляд. — Почему не доложил об убийстве Березкина?

— Но… — Дудуев понял, что капитан уже знает о том, что Эдуард убит тем же ножом, что и одна из жертв маньяка. — …Нужно было все проверить.

Откуда Бероеву это стало известно, Дудуев мог только догадываться, да и какое это имело теперь значение!

— Нужно было сразу доложить, — слегка смягчил тон капитан. — Труп ведь обнаружили вскоре после убийства. Можно было попытаться накрыть этого извращенца по горячим следам. А вы? Что вы сделали, что узнали? — Бероев снова посмотрел на майора.

— Скорее всего, это ограбление, — оправдывающимся тоном произнес майор. — У убитого не нашли денег. Пустое портмоне валялось рядом с трупом. Вполне возможно, что у нашего кулинара проблемы с деньгами.

— Возможно. — Капитан въехал во двор шестиэтажного дома сталинской постройки и остановил машину у одного из подъездов. — Черт, — нервно дернул он рукой, увидев, что на металлической двери стоит кодовый замок.

— Ничего, — успокоил его майор, — сейчас кто-нибудь выйдет или зайдет.

Они выбрались на воздух. Капитан нажал кнопку на брелоке, и электронный замок зафиксировал дверки «десятки».

Сегодня Дудуев тоже был в костюме. Он снял джемпер, который носил последнее время. Достал из кармана светло-серого меланжевого пиджака пачку «Мальборо» и сунул в угол рта сигарету. Проведя указательным пальцем между шеей и воротом тонкой черной водолазки, прикурил и сделал несколько шагов к двери подъезда.

Как раз вовремя. Дверь распахнулась, и на пороге возникла грузная тетка в буклированном пальто болотного цвета. На голове у нее пестрела цветастая косынка, прикрывающая седые редкие волосенки, выбивающиеся наружу. В руке у нее была коричневая болоньевая сумка. Такие наши кооперативы не выпускали уже лет пятнадцать.

Дудуев собирался подождать, пока тетка пройдет, чтобы войти в подъезд, но та словно вросла в землю.

— Куда? — Выставив вперед громадные груди, она ухватилась за ручку двери.

Сдвинуть ее с места мог бы, пожалуй, только «Катерпиллер».

— Милиция. — Дудуев сунул ей под нос «корочки», которые вытащил быстрым движением из нагрудного кармана пиджака.

— В какую квартиру? — продолжала допрос тетка, словно не услышала Дудуева.

Дудуев с ироничной мольбой взглянул на капитана — номера квартиры он ему не сообщил.

— Гражданочка. — Бероев посмотрел на тетку из-за плеча майора. — Дайте нам пройти. У нас срочное дело.

Холодный взор его серых глаз совсем не вязался с его заискивающим голосом. Тетка не сдвинулась с места.

— Не пущу, — заявила она, еще плотнее вжимаясь в дверной проем.

— То есть как? — не выдержал майор. — Вы чините препятствие работникам органов при исполнении служебных обязанностей. Ваши действия можно классифицировать… — Он на секунду замолк, подбирая нужную статью. — …Как мелкое хулиганство.

На цербера в косынке это не произвело никакого эффекта.

— Из какого отдела? — прищурилась она. — Сейчас мы все узнаем. Такие документики сделать в наше время — ничего не стоит.

— Бабуля, отойди лучше, — снова встрял Бероев, который тоже начинал терять терпение.

— Я тебе не бабуля, — отрезала тетка. — Ишь, племянничек нашелся! Да мой муж таких, как ты, в лагерях гнобил при товарище Сталине. Говори, из какого отдела, а не то милицию вызову.

— Да я же сам — милиция. — Дудуев снова достал служебное удостоверение.

— Можно пройти? — раздался сзади мальчишеский голос. — Меня мама ждет.

Пацан лет двенадцати в коротенькой черной курточке и кожаной бейсболке держал в руке пластиковый пакет, сквозь который просвечивались батон и буханка черного хлеба.

— Проходи, мальчик. — Бероев шагнул в сторону, надеясь, что они с майором смогут проскользнуть в дверь следом за маленьким жильцом.

Не получилось. Пропустив мальчугана, тетка выставила вперед короткопалую ладонь, которая уперлась в грудь Дудуева.

— Назад, я сказала. — Тетка вдруг резким движением, совершенно не соответствующим ее комплекции, выхватила у майора удостоверение, которое тот продолжал держать в руке, и моментально скрылась в подъезде, захлопнув за собой дверь.

— Сейчас узнаем, что вы за менты, — крикнула мегера из-за двери.

— Ну-ка, ты! — заорал майор. — Верни удостоверение. Я тебя в каталажку упрячу, дура безмозглая!

По правилам, существующим в органах с незапамятных пор, передавать кому-либо служебное удостоверение в руки категорически воспрещалось. Дудуев стоял перед стальной дверью, кусая об бессилия локти.

— Ну что за тварь! — Он растерянно посмотрел на Бероева. — Как только таких земля носит?! Сталинистка недотраханная.

— Остынь, — успокаивающе поглядел на него Бероев. — Сейчас эта лахудра отзвонится и вернет тебе «корочки».

Если бы Дудуеву удалось открыть дверь, он наверняка бросился бы следом за исчезнувшей теткой и вырвал удостоверение у нее из рук. Как назло, никто из соседей к подъезду не подходил. Майор снова закурил, делая глубокие нервные затяжки. Вскоре за дверью послышались тяжелые шаги — кто-то спускался по лестнице. Дудуев обрадовался, но когда дверь распахнулась, в проеме снова показалась сталинистка.

— Держите, товарищ Дудуев, — протянула она ему удостоверение.

Он готов был прибить эту ненормальную. Но она ведь поднимет такой хай, если он ее только пальцем тронет! Скрипнув зубами, он принял удостоверение и сунул в карман. Тетка наконец-то отошла в сторону, освобождая проход.

— Так к кому вы все-таки направляетесь, товарищ Дудуев? — поинтересовалась она. — Я интересуюсь как член домового комитета.

Он уже не слышал ее. Вернее, делал вид, что не слышит. Дудуев открыл тяжелую решетчатую дверь старинного лифта и зашел в кабинку.

— Третий этаж, — подсказал Бероев, закрывая внутренние створки дверей.

Тетка стояла внизу, наблюдая за лифтом.

Глава XI

На третьем этаже Бероев вышел из лифта и повернул налево. Обитая красно-коричневой кожей стальная дверь, ведущая в квартиру, была закрыта. Обернув ручку платком, вынутым из кармана, Бероев нажал на нее и потянул на себя. Дверь открылась. «Номер семнадцать», — отметил про себя Дудуев, двигавшийся следом за капитаном. Он закрыл за собой дверь, предварительно, как и капитан, обернув ручку носовым платком.

Бероев, несмотря на молодость, действовал профессионально. Он быстро прошел по красно-зеленой ковровой дорожке в конец длинного коридора и осмотрел ванную с туалетом. Затем вернулся и углубился в кухню. Там было чисто, словно кто-то только что все вымыл и протер до блеска.

Кухня была большой, метров семнадцать-двадцать. Третья часть ее была отгорожена стойкой бара, за которой находились плита, мойка, холодильник и разделочный стол. Набор ножей, поблескивая стальными лезвиями, стоял в черной подставке рядом с кухонным комбайном и кофемолкой. Посуда была разложена по полочкам. В навесных шкафчиках были расставлены баночки со специями, высокие тонкостенные стаканы и другая кухонная утварь.

Капитан окинул кухню быстрым, но внимательным взглядом и, резко развернувшись, столкнулся с Дудуевым.

— Не мешай. — Он отстранил его, придержав за плечи обеими руками, и пошел дальше.

Выйдя из кухни, он распахнул противоположную дверь и замер на пороге. Майор, едва не ткнувшись в его спину, тоже остановился.

— Здесь, — услышал он глуховатый голос капитана. — Вызывай экспертов.

Встав на цыпочки, Дудуев заглянул в комнату через плечо Бероева. То, что он увидел, не выглядело слишком страшно. Молодая девушка лежала на ковре цвета топленого молока посреди гостиной. Только выглядела она как-то странно. Волосы были острижены. Причем это было сделано так, как будто над ее прической трудился начинающий парикмахер, у которого от страха дрожали руки. Пучки некогда золотистых волос торчали из черепа, словно пожухлая трава на болоте. Зрачки остекленевших глаз уперлись в большую хрустальную люстру.

Капитан шагнул в гостиную, а майор остался в дверях, ощущая какой-то непонятный страх, который осел где-то в нижней части желудка. Наконец, пересилив себя, он вошел в комнату. Теперь он увидел стол, стоявший немного в стороне и невидный из коридора. Стол был покрыт бело-голубой скатертью. В его центре стояло плоское овальное блюдо. Оно было почти такого же цвета, как скатерть; может быть, немного темнее. На блюде в строгом геометрическом порядке были разложены какие-то разноцветные прямоугольные брусочки. Дудуев сперва подумал, что это леденцы размером с крабовую палочку, но, подойдя ближе, увидел, что, потревоженные его шагами, прямоугольнички слегка подрагивают. Они были словно живые, эти брусочки. Именно контраст между «живыми» параллелепипедами и мертвым телом и вызывал то жуткое чувство страха, которое спазмом сжимало желудок и парализовывало волю.

Майор отвернулся и поискал глазами телефонный аппарат. Тот стоял на дубовом журнальном столике неподалеку от дивана. Пока Дудуев вызывал «Скорую» и сообщал о трагедии в отдел, капитан успел осмотреть еще одну комнату.

— Скорее всего, здесь тоже не будет никаких отпечатков, — сказал он, видя, что Дудуев держит трубку телефона через носовой платок. — Но пока будем надеяться, — кивнул он.

— Будем, — согласился майор, поднимаясь с дивана.

Поджидая криминалистов и врачей, Дудуев и Бероев продолжили осмотр места происшествия. Стараясь ни до чего не дотрагиваться, они сантиметр за сантиметром исследовали гостиную и перешли на кухню. В этот момент в квартиру вошел кто-то одышливый и злой. То, что человек зол, как тысяча чертей, можно было понять по его торопливым тяжелым шагам и шуму, с которым он ввалился в квартиру.

Дудуев вышел в прихожую, чтобы осадить непрошеного гостя, и нос к носу столкнулся с полковником Головановым. Круглые щеки полковника пунцовели, словно две половинки граната, созревшего под горячим среднеазиатским солнцем. В короткой мощной руке он сжимал газету, которой размахивал из стороны в сторону.

— А-а-а! — завопил полковник. — Ты уже здесь?! Очень хорошо. На, полюбуйся. — Он метнул газету в лицо своему подчиненному.

— В чем дело-то, Пал Григорич? — опешил майор, но все-таки успел поймать газету на лету.

— В чем дело? Твоя журналистка уже успела пропечатать очередное преступление, а он спрашивает, в чем дело! Где это все находится? — вытирая пот со лба, спросил Голованов. — И ты здесь, Антон Константиныч? — заметил он вышедшего в коридор Бероева.

— Анатолий Константинович, — сдержанно поправил его капитан.

— Какая разница. — Полковник рубанул ладонью воздух.

— Для меня есть разница, — сухо сказал капитан.

— Ладно, пусть будет Анатолий, — согласился Голованов, немного остывая под холодным взглядом Бероева. — Показывайте.

— Сюда. — Дудуев открыл дверь в гостиную и пропустил начальника вперед, оставшись в коридоре.

Он обменялся взглядом с капитаном и показал ему газету «Столица провинции», где на первой странице была напечатана фотография стола, который в данный момент разглядывал полковник. Фотография размещалась под крупным заголовком: «Третья жертва маньяка-кулинара», под которым более мелким шрифтом было напечатано: «Скоро ли наша доблестная милиция спасет город от страшного серийного убийцы?» Не оставалось никаких сомнений, чьему перу принадлежала эта статья. Тем более что внизу имелась и фамилия автора: Н. Кулагина.

— Вот тварь! Откуда она узнала? — пробурчал Дудуев.

— Из Интернета, — просветил его Бероев. — Просто она раньше наших спецов залезла в Сеть и нашла новую фотографию нашего гребаного кулинара.

— А жертва-то уже четвертая, — задумчиво произнес Дудуев. — Она еще не знает о том, что ее сожителя тоже убил кулинар.

— Лучше бы она этого не знала, — согласился Бероев, — а то и так уже шум на всю страну подняла. Знаешь, — с несвойственной ему откровенностью добавил капитан, — это дело уже контролируется почти на самом верху.

— Ну? — не поверил майор.

Он собирался еще добавить, что нужно как-то активизироваться, чтобы разыскать наконец этого маньяка, но тут из гостиной раздался голос полковника.

— Где вы там? — гаркнул он.

— Здесь, товарищ полковник. — Майор смело вошел в гостиную, стараясь, чтобы в поле его зрения не попала голова убитой.

— Что это? — полковник ткнул сарделькообразным пальцем в блюдо, стоявшее на столе.

— Видимо, какое-то кушанье… — ответил майор, несколько замявшись. — Сейчас прибудут эксперты — разберемся.

— Разберетесь вы, — буркнул Голованов. — Зачем он ей волосы отрезал?

Он перевел свой палец на труп, лежавший на ковре. Майору волей-неволей тоже пришлось посмотреть вниз.

— Он же псих, товарищ полковник.

— Может, он сделал эту, так сказать, еду из ее волос? — встрял в разговор капитан.

— Да? — Полковник с удивлением посмотрел на него. — А что, волосы можно есть?

— Это просто какой-то сдвиг по фазе, — покачал головой капитан. — А вообще-то волосы несъедобны.

— А отчего же она умерла? — продолжал задавать вопросы полковник. — Не оттого же, что лишилась волос?

— Он ее зарезал, как и предыдущую жертву. — Капитан показал на пятно крови на ковре.

— Кто такая, как фамилия? — полковник перевел пристальный взгляд своих глаз-щелочек на майора.

— Сейчас выясним, товарищ полковник, — кивнул Дудуев, — мы только что подъехали.

— Ольга Абрамова, — снова встрял капитан. — Я пробивал по адресу. Двадцать шесть лет, заместитель директора инвестиционной компании.

В прихожей раздался звонок. Все находившиеся в квартире вздрогнули от неожиданности.

— Наверное, это криминалисты или врачи, — догадался майор, — я уже вызвал.

— Давай их сюда, — приказал полковник.

* * *

Когда Дудуев, отдав распоряжения новоприбывшим, вышел в прихожую, там никого не оказалось. Он заглянул на кухню и увидел, что полковник о чем-то беседует с капитаном.

— Иди-ка сюда, — поманил его Голованов. — Нужно остановить эту журналистку, — помотал он в воздухе газетой.

— Как, Пал Григорич? — недоуменно воззрился на него майор. — Вы же знаете: у нас свобода слова.

— Как хочешь, — отрезал полковник, под которым скрипел табурет. — Хоть на колени перед ней вставай, если не можешь найти преступника.

— Мы делаем все возможное.

— А нужно делать и невозможное тоже, — отрезал Голованов. — Если она напечатает еще хоть одну статейку об этом маньяке, я полечу со своего места к чертовой матери. И ты вместе со мной, — тяжело сопя, добавил он. — Давай действуй, здесь и без тебя народу хватает.

— Слушаюсь. — Майор вышел в прихожую.

Немного постояв, он зашел в гостиную, где действительно трудилось несколько человек, включая Ресницкого. Свесив патлы, тот склонился над столом и с интересом рассматривал цветные прямоугольнички, лежащие на блюде.

— Замечательно. — Он повернул голову и посмотрел на Дудуева. — Превосходно. Они как будто светятся изнутри. У этого парня изумительный вкус!

Хлопнув дверью, Дудуев вышел из гостиной. К счастью, в прихожей он обнаружил еще один аппарат. Он снял трубку и набрал номер редакции газеты «Столица провинции». Он еще не знал, что скажет Кулагиной, а просто хотел договориться о встрече. Но журналистки на работе не оказалось.

— У нее сегодня выходной, — сообщил ему кто-то на том конце провода, — она вчера до ночи пахала.

«Может, это к лучшему, — подумал майор, нажимая на рычаг, — поговорим в домашней обстановке».

Он набрал номер ее домашнего телефона, но в трубке звучали только длинные гудки. «Не берет трубку, — решил майор. — Придется побеспокоить ее дома».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава XII

ВАРЕНЫЕ МОЗГИ ПОД СОУСОМ. Мозги из воловьей головы очистить от пленок, мочить в холодной воде часа два-три, переменяя воду, пока мозги не очистятся совсем от крови, и затем опустить их шумовкою в три стакана кипящей воды с ложкой уксуса, с ложечкой соли, с двадцатью цельными зернами черного перца. Тотчас отставить с большого огня, не давая кипеть, продержать минут десять, вынуть на сито, осушить, остудить, разрезать вдоль по разрезу, нарезать ломтиками, посолить, посыпать перцем.

Две ложки муки поджарить слегка в ложке масла, развести тремя стаканами бульона, положить немного лимонной цедры, прокипятить, процедить, посолить, влить лимонного сока, сока лайма и каплю экстракта мантауры. Положить сваренные нарезанные мозги, всыпать зеленого укропа и петрушки, вскипятить.

* * *

«Говорили, Рис сжег своего младенца, когда на вершине холма вспыхнул куст утесника. Весело пылающий куст принимал, им казалось, бледные печальные очертания рахитичных конечностей пылающего младенца священника. Остатки пепла, не развеянные ветром, Рис запечатал в глиняном кувшине. Вместе с прахом Риса лежит прах того младенца, а рядом с ними — прах его дочери в гробу из белого дерева».

— Бр-р-р, — поежился Чинарский, лежа на диване. — Ну и чтиво! Особенно славно читать эту дурь с бодуна!

Сколько рек утекло с того вечера, когда он так душевно пил коньяк с Надькой! Повод, конечно, был грустный, но посидели они славно. И как часто бывает на русских поминках, горестное возлияние едва не окончилось пьяным панегириком нетленной жизни. Тогда же он и выпросил у нее эту странную книжку. Надька хотела отделаться второразрядным детективом, но Чинарский проявил завидное упорство начинающего интеллектуала. Он заявил, что детективов на его роду ему хватало, а вот насчет серьезного чтения он мало просвещенный человек. Надька сунула ему сборник рассказов Дилана Томаса, иронично усмехнувшись. На Чинарского благостное впечатление произвело название сборника — «Под сенью молочного леса». Что-то отдохновенное и прозрачное мерещилось ему в сочетании этих слов.

— Это драма, — снисходительно пояснила Надька.

— Нехай, — махнул рукой Чинарский. — Хочу ознакомиться с запросами современной молодежи… — Он искоса посмотрел на ухмыляющуюся Надьку.

— С чего это? — приподняла она свои круглые плечи.

Чинарский только хитро улыбнулся. У него было два мотива. Один, вполне меркантильный и простой, заключался в постепенном сближении с Надькой, в налаживании отношений с целью иметь в ее лице постоянный источник для заема наличности. Другой, более размытый и непроясненный, состоял в праздном интересе к любому сколько-нибудь замечательному явлению. Когда, увидев книгу, Чинарский спросил девушку, о чем в ней идет речь, Надька сделала раздраженное лицо, словно ее уличили в некомпетентности, а потом вдруг таинственно улыбнулась и сказала, что это сложная вещь и читать ее не каждому под силу. Исходя из такого лаконичного и яркого комментария, Чинарский сделал вывод о том, что лежавшая перед ним книга — как раз из разряда таких явлений.

А теперь он наконец начинал постигать смысл Надькиного комментария. Сначала он определил книгу как бесовскую, хотя на какое-то время она захватила его своей символической образностью и загадочностью сюжетов. Но сейчас, когда в висках гневно пульсировала кровь, когда ломило затылок, а все тело заходилось в противной дрожи, читать книгу не было никакой возможности.

А между тем столько рек утекло! Чинарский в тот вечер возвратил Надьке долг, но на следующий день снова у нее занял сотку. Именно такая сумма наличествовала нынче у него в карманах, но со всей жгучей необходимостью стоял перед ним вопрос незамедлительного снятия похмельного синдрома. Мало того, что Чинарский мучился головной болью и слабостью физической, его душа корчилась от спазмов исключительно духовного происхождения.

Отдать или не отдать — вот в чем заключалась его гамлетовская дилемма. Если отдать, то на что тогда опохмеляться? Если же не отдавать, то как он будет выглядеть в глазах Надьки и не повлияет ли такое его нахальное поведение на их отношения? В таком случае он может лишиться верного источника заема. А это недопустимо. Отдать часть долга? Как-то несерьезно. Не решив, что делать, он вдруг открыл Дилана Томаса. Как будто тот мог подсказать, как поступить. Надька предупредила его, что деньги ей понадобятся именно сегодня.

«Он провел ладонью вверх и вниз по ее руке. Только нескладное и безобразное, только бесплодное родит плоды. Кожа на руке покраснела от его прикосновений. Он дотронулся до ее груди. Дотронувшись, он узнал каждый кусочек ее плоти».

— Мерзость какая! — в пуританском порыве воскликнул Чинарский. Иногда он позволял себе быть моральным чистоплюем.

Чинарский бросил книгу на диван и поднялся. Надо идти. В прихожей, в кривоватом зеркале он обнаружил заспанное отечное лицо мужчины средних лет, несущее на себе стигматы распада. Чинарский поморщился, показал язык своему чахлому отражению и двинулся в ванную. При помощи холодной воды и полотенца он придал своей физиономии максимально свежий вид и вышел из квартиры. Пешком поднялся к Надькиной квартире и позвонил. Прошло минуты две, но никто не ответил. Между тем Чинарскому померещились какая-то возня за дверью и даже тонкий стеклянный звон.

Нет, это в ушах у него звенит. Он потряс головой, но тут же спохватился. Резкое движение доставило нестерпимую боль. Она же обещала быть! — всплыло в его утомленном сознании. Надькино отсутствие было пострашнее искушения святого Антония. Перед Чинарским зеленым змием нарисовалась в воздухе возможность промочить горло и подлечить мозги.

Усилием воли он заставил себя позвонить еще раз. С тем же успехом! Успокоенный Надькиным отсутствием, он стал изо всех сил жать на звонок. С каждым пиликаньем его смятенная душа оживала, а жизненная перспектива преображалась. И все же оставалась еще одна загвоздка. Тетя Тамара, живущая с Надькой по соседству. Он должен вызвать ее и спросить, где Надька. И если та не ответит внятно и убедительно…

Чинарский позвонил в квартиру тети Тамары. Никто не торопился открывать ему дверь. Чинарский не верил в свою удачу. Он сунул руку в карман. В ладони приятно и обнадеживающе шелестнула сотка. Больше не теряя времени и не поддаваясь на зов совести, он слетел с лестницы и выбежал из подъезда.

* * *

Александр вздрогнул. Это не входило в его планы. Его пальцы разжались помимо его воли, и склянка с драгоценной эссенцией мантауры выскользнула из них и с едким звоном разбилась о пол.

Звонок повторился. На этот раз он был еще требовательнее и нетерпеливее. Александр замер. Эта шлюха не предупреждала его, что кого-то ждет. Соседи? Знакомые? Менты?

Как бы то ни было, он должен довести дело до конца.

Александр стиснул зубы, глядя на осколки и разбрызганную жидкость. Надо же, все случилось именно тогда, когда он приступил к приготовлению пикантного соуса! Боже, сколько он отдал за эссенцию этого редкого мадагаскарского растения! А ведь его предупреждали, что мантаура несет с собой проклятие! Аборигены использовали ее для приготовления колдовских зелий. Они выкапывали из песка корень этого трехлетнего растения, срезали с него белесовато-терракотовые клубеньки, разрезали, сушили, толкли, заливали маслом из семян черного кустарника, а потом уже выпаривали экстракт. Могущество этого растения приравнивалось жителями Мадагаскара к могуществу воды. У цивилизованного европейца или американца такое сравнение не вызвало бы ничего, кроме недоумения. Мы привыкли к тому, что вода послушно течет из крана. А вот мадагаскарцы, живущие в глубине острова, добывают воду ценой грандиозных усилий. Они копают песок по полдня, чтобы собрать в небольшие емкости пол-литра грязной, теплой, кишащей бактериями влаги!

Александр кусал губы. Вот так казус! Хорошо еще, что он успел добавить мантауру в кипящий сок фейхоа. По кухне плыл разрываемый знойным дыханием мантауры огуречно-клубничный аромат фейхоа. Мадагаскарское растение великолепно сочеталось с этой азиатской ягодой. Оно словно просверливало черные спирали в его влажном зеленоватом облаке. К фейхоа Александр добавил сок одного лайма, столовую ложку виноградного уксуса, щепоть сахара, крупицу черного перца и чабреца.

На столе, на круглом блюде, обложенные веточками петрушки, слабо розовели мозги. Мантаура, постоянно всплывавшая в кисло-сладком соусе роковой черной нотой, должна была охладить фруктовую свежесть смеси, привнести в нее жаркую горечь африканской жажды. Вкус мантауры был достаточно резким, чтобы не погибнуть в яркой фруктовой гамме. В нем была и роскошная пряность, отдающая сладковатой гнилостью водорослей, и угольная пыль сгоревшего дерева, и окисленно-медный запах застоявшейся воды.

Александр боялся шевельнуться, хотя звонок давно смолк. Он стоял, пораженный утратой столь дорогой и редкой эссенции, в маслянистых каплях которой гнал свои беспокойные воды Индийский океан и трепетал раскаленный воздух далеких от побережья пустынь. Бронзовые тела стали частью скудного пейзажа, превратились в шевелящиеся стволы деревьев. Безразличие этих тел, тянущихся к мутной песчаной влаге, казалось Александру сродни тому равнодушию, с которым упавшая склянка выпустила из своих стеклянных объятий драгоценный вкус.

А как этот вкус гармонировал с нежным, сладковато-воздушным вкусом мозгов! Его насмешливая резкость гасилась жирной консистенцией мозгов и оттенялась клубнично-кислым соусом. Мозги таяли на языке прежде, чем рецепторы успевали распрощаться с жалящей искрой мантауры, и еще долго трепетали, пораженные ожогом, пока слюна размывала жаркий пепел исступленной горечи.

Александр очнулся. Сквозь зеленоватые занавески в кухню сочился солнечный свет. На негнущихся ногах Александр двинулся в прихожую. Он достал из внутреннего кармана носовой платок и с ним вернулся на кухню. Присел и стал собирать осколки и стирать с них платком буроватые капли.

* * *

Обычно она заканчивала работу в шесть, но иногда задерживалась и намного дольше. Но на сверхурочную работу рассчитывать было нельзя, поэтому Александр проник в квартиру заранее.

Он помнил, что дышалось легко и радостно. Несколько часов назад Александр отправил в Интернет очередное послание. Пришлось, конечно, повозиться, но ощущение хорошо проделанной работы только улучшало настроение. Эта акция несколько выбивалась из особого ритма, но сейчас нужно было действовать. Пока менты будут заниматься карамелизованными палочками в желе, он быстренько провернет и это дело.

Он долго стоял у торца здания, ожидая, пока во дворе не поубавится народу. Ждать пришлось долго. Наконец все же выбрал момент. Две старушки, оставшиеся на лавке, увидят его только сбоку и со спины. Александр старался идти не спеша, словно утомленный служащий, возвращавшийся домой.

Его никто не окликнул и, без труда набрав код на двери — три потертые кнопки явно выделялись из-за частого пользования ими, — он нырнул в подъезд. Та же лампочка под решетчатым плафоном. Решив заранее, что пойдет пешком, он даже не стал подходить к лифту, хотя лампочка вызова не светилась. Так будет надежнее. Не столкнешься нос к носу с кем-нибудь на этаже.

Сумку с необходимыми инструментами он нес в левой руке. Правой достал из кармана ключи. Сунул один из них в замочную скважину. Она даже не удосужилась сменить замок. Значит, ни о чем не подозревает.

Дверь открылась. Александр шагнул в прихожую и осторожно закрыл за собой дверь. Тихо щелкнул замок. Пройдя в гостиную, он поставил сумку и опустился в мягкое кожаное кресло. Теперь можно подождать. Хочется спать, но он не уснет. Он будет думать о мозгах. Мозги. Интересно, какие они у человека? Такие же, как у животных?

Вообще-то это не важно. Сегодня он чуточку изменит рецептуру. Экстракт мантауры придаст блюду неповторимый привкус!

Он потрогал склянку, которая лежала во внутреннем кармане пиджака. Драгоценная вещица! А все эти разговоры о якобы проклятии, преследующем владельца экстракта, — сущие пустяки. Домыслы суеверных язычников.

Александр достал флакон, вынул притертую стеклянную пробку и поднес ее к носу. Ноздри жадно затрепетали, уловив маслянисто-горький аромат мантауры. Он аккуратно вставил пробку на место, опустил флакон обратно в карман и с блаженной улыбкой откинулся на спинку кресла. Сунул руку в боковой карман пиджака. Тряпочка, смоченная эфиром, была на месте, тщательно завернутая в пластиковый пакет. Хорошо.

* * *

День выдался напряженный. Завтрашний выпуск «Столицы провинции» будет нарасхват. Пришлось задержаться, чтобы самой откорректировать статью и успеть вставить ее в завтрашний номер. Кажется, даже милиция ни о чем еще не знает. Ну, она им покажет!

Кулагина оторвала взгляд от экрана монитора и посмотрела в окно. Давно наступила ночь. Что ж, при ее работе часто приходится жертвовать личным временем. Зато какое удовлетворение! Третья жертва маньяка-кулинара. И она, Надежда Кулагина, первой узнала об этом. На сайте, куда она теперь заглядывала по нескольку раз на дню, было просто какое-то голубое блюдо с разноцветными прямоугольничками. Но она-то знала, что это за блюдо. Нужно, конечно, было сходить по указанному адресу и самой все рассмотреть, но тогда материал появился бы в газете только через день. Нет, у нее не было никаких сомнений, что третья жертва маньяка лежит где-то там, в квартире. Может, сходить туда сейчас? Наверняка милиция тоже пронюхала об убийстве. Завтра все выяснится.

Она нажала несколько клавиш, вышла из «Виндоуз» и отключила машину. Все, можно идти домой. Кажется, Чинарский обещал сегодня отдать долг… А она задержалась. Черт с ним, с Чинарским, никуда он не денется.

Надежда сняла свою бежевую курточку со спинки кресла, взяла со стола сумочку и направилась к двери. Все давно ушли, придется самой сдавать ключ.

Слава богу, лифт работал. Иногда, после окончания рабочего дня, его отключали. Она спустилась на первый этаж и подошла к вахтерше, которая дремала за конторкой, положив голову на стол.

— Галина Филипповна. — Надя постучала ключом по стеклу конторки.

— А? Я не сплю. — Старушка подняла голову и посмотрела на Кулагину слезящимися глазами. — Что это ты так поздно, Наденька?

— Работа, тетя Галя, — улыбнулась ей Кулагина и передала ключи, которые та повесила на гвоздик с номером комнаты. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Кулагина вышла на улицу и бодрым шагом направилась к дому. Ловить машину в этом районе было гиблым делом. Тем более после двенадцати ночи. Да и какой в этом толк — до дома она доберется пешком минут за пятнадцать.

Она свернула направо и вскоре вышла на площадь, где стоял памятник великому писателю-демократу. Вернее даже — революционеру. Писатель стоял на своем постаменте, сложив руки на груди, и задумчиво глядел куда-то вдаль, озаряемый светом ущербной луны. Здесь, где начиналась главная пешеходная улица города, было еще довольно людно. Надя свернула налево, обогнув памятник, и через десять минут уже набирала код на подъезде своего дома.

Лифт поднял ее на шестой этаж, она вышла и остановилась перед дверью, шаря рукой в сумочке. Ключи завалились куда-то. Наконец она нашла связку и сунула ключ в замочную скважину. Сейчас она примет ванну, перекусит чем-нибудь, а завтра будет спать часов до двенадцати. Какое все-таки это блаженство — иметь возможность хоть раз в неделю как следует выспаться!

Хлопнув дверью, Кулагина заперла ее на задвижку, бросила сумку на тумбочку и открыла дверь в ванную. Темно-зеленый кафель, которым были отделаны стены, приятно успокаивал глаза.

Она пустила воду, отрегулировала температуру и вышла в прихожую. Тут ее лица коснулось что-то мягкое, сдавило рот и нос. Она попыталась вывернуть голову, но чья-то рука обхватила ее руки, не давая возможности пошевелиться.

Сладковато-приторный запах проник в легкие, но она еще продолжала сопротивляться. Она даже не успела как следует испугаться. Все произошло настолько быстро, что на это не оставалось времени. К ее удивлению, силы быстро покидали ее. В голове закружилось, глаза стал заволакивать серо-зеленый туман…

Глава XIII

Привязав Кулагину к стулу, Александр включил бра и плотно задернул малиновые шторы, чтобы свет из комнаты не проник на улицу. Мало ли что. Хотя он прекрасно знал, что после того, как он убрал ее любовника, помешать ему было некому. Но… береженого бог бережет. Так говорит тетя Маша.

Пока она была без сознания, он сидел в кресле и глядел на нее. Да, это был тот самый тип. Он не ошибся. Он вообще никогда не ошибается. Приготовления он начнет позже. Нужно подождать, чтобы эфир полностью вышел из крови, а то он может испортить вкус блюда. Интересно, зависит ли вкус мозгов от уровня развития интеллекта? Александр прикусил указательный палец зубами и задумался. Он глядел на большие ресницы Кулагиной, на ее тонкие ноздри, на волосы, забранные в смешную косичку.

В четвертом часу ночи дернулась ресничка. Он понял, что девушка просыпается. Действие эфира заканчивается, значит, скоро можно будет приступать. Все это время он терпеливо просидел в кресле, глядя на Надю. Терпение, говорит тетя Маша, одно из главных качеств кулинара. Конечно, она права. Тетя Маша… Он уже давно не был у нее, нужно отнести ей денег. При ее пенсии она даже не может купить нормальные продукты…

Кулагина открыла глаза. В голове еще немного кружилось, а руки и ноги отказывались подчиняться. Может, она еще спит? Надя попыталась пошевелить пальцами — и это ей удалось. Значит, не спит. Она была в своей гостиной, где горело бра. Свет падал на стол, на котором стояла вместительная черная сумка. Только потом она перевела взгляд на кресло и заметила человека в очках. Он довольно улыбался.

Тут она все вспомнила. Вспомнила тряпку у своего рта, крепкое объятие и этот сладковато-приторный запах. Кажется, это эфир. Его вкус еще оставался где-то в глубине глотки на языковых рецепторах. А может, ей просто это показалось…

Она попыталась встать, но поняла, что ее руки и ноги крепко привязаны к стулу, на котором она сидела.

Александр понял, что она пришла в себя и видит его. Нужно с ней поговорить — так эфир быстрее выветрится.

— Привет. — Он растянул губы в улыбке.

Она молчала, и тут он вспомнил, что рот у нее залеплен медицинским пластырем.

— Ой, прости. — Он поднялся с кресла и шагнул к стулу, где сидела Надежда. — Я сниму пластырь, только ты не должна кричать, хорошо?

Кулагина кивнула. А что оставалось делать?

— Все стерильно, не беспокойся. — Он начал осторожно отдирать пластырь.

Кулагина решила, что закричит тогда, когда этот тип будет далеко. Тогда он не успеет быстро добраться до нее и снова заклеить рот.

— Кто ты такой? — первым делом спросила она, собрав все свое мужество.

Надя начала догадываться, кто этот человек в очках, и от этой страшной догадки похолодела.

— Я? — Он удивленно раскинул руки и покачал головой. — Никто. Точнее, можно сказать, что я кулинар. Можешь называть меня Александром, если тебя интересует имя.

Он положил пластырь на стол и раскрыл сумку, стоявшую здесь же. Начал не спеша выкладывать из нее какие-то вещи и раскладывать в одному ему известном порядке. Кулагина увидела несколько кухонных ножей с темно-коричневыми ручками, глубокое эмалированное блюдо, деревянные лопаточки и другие кухонные приспособления. Вот только ножовка по металлу, которую этот тип вынул из сумки и положил на стол, никак не вписывалась в этот набор.

— Что вы собираетесь делать? — с дрожью в голосе спросила Надя.

Она ощущала такую огромную слабость во всем теле, что, представься ей возможность сейчас заорать, ее крик бы не услышал даже человек, находящийся в соседней комнате. Тем более соседи, отделенные от нее толстыми кирпичными стенами.

— Я собираюсь приготовить одно блюдо. — Он бросил на нее короткий невозмутимый взгляд и продолжил раскладывать кухонные приборы. — По старинному рецепту, с добавлением некоторых современных деталей. Тебе понравится. Надеюсь…

— Не уверена, — чуть слышно пробормотала Кулагина.

Но он услышал. Бросил на нее холодный взгляд, будто окатил ушатом ледяной воды. Она снова поежилась, вспоминая, как следует вести себя с психами и насильниками. Кажется, нельзя ни в чем им противоречить. Только соглашаться.

— Не сомневаюсь, что мне понравится твое блюдо, — поправилась она.

«Только не нервничай», — попыталась себя успокоить Надя, но нервная дрожь опустилась с плеч и забилась где-то внизу живота, а потом обрушилась в ноги. Колени предательски завибрировали.

— Однажды тебе не понравился мой торт. — Александр даже не глядел на нее и говорил отрывисто, с какой-то затаенной обидой. — Помнишь?

Он ее с кем-то путает. Какой еще торт? Помнит ли она?

— Нет, то есть да. Конечно, помню. Замечательный был торт.

— Но тебе почему-то он не понравился. — Выложив вещи на стол, Александр убрал сумку на пол и сел в кресло напротив Кулагиной. — Ты высмеяла меня вместе со своими гостями. А я так старался. Вместе с тетей Машей. А вы смеялись и мазали кремом, над которым я трудился полдня, свои мерзкие рожи. Потом ты целовалась со своими дружками, а они лазили тебе под юбку своими потными ручищами…

«Это неправда! Ты меня принимаешь за кого-то другого!» — хотела закричать Надя, но опять вспомнила, что противоречить психам и насильникам нельзя. Соглашаться с его бредовыми идеями тоже было глупо, поэтому она промолчала. «Но он, кажется, не собирается меня насиловать», — мелькнула одинокая мысль. Надя тут же отогнала ее от себя, так как вспомнила, что предыдущие жертвы этого кулинара тоже не были изнасилованы. Во всяком случае, две первых, о третьей она точно не знала. Он просто убил их и приготовил из них… Дальше вообще не хотелось думать.

— Я хочу тебе доказать, — услышала она его голос, — что мое творчество не заслуживает такого отношения.

— Да, — кивнула она, — ты мне уже доказал.

— Ага, — улыбнулся он, — ты пробовала мои изысканные блюда? Грудки в апельсиновом соусе, налимью печенку и даже грибную карамель?

— Это было замечательно, — поддакнула она, внутренне съежившись от нахлынувших воспоминаний.

— Неправда. — Александр вдруг наклонился, сидя в кресле, и вперил в Надю немигающий взгляд. — Ты все врешь. Ты маленькая продажная лгунья. Шлюха… Ладно. — Он вдруг снова откинулся на спинку и улыбнулся, облизнув губы. — Я расскажу тебе, что я собираюсь приготовить сегодня. А может, ты сама догадаешься? Нет? — Он выжидательно посмотрел на Кулагину.

— Я… я попробую…

— Хорошо, попробуй, — согласился он. — У нас еще есть немного времени: нужно, чтобы эфир полностью вышел из организма.

Она не поняла, что означает последняя фраза, а просто попыталась припомнить хоть какое-то блюдо, чтобы отвлечь его. Если она потянет время, может быть, кто-нибудь позвонит в дверь или по телефону. Хотя кто может позвонить в такое время? — Она на мгновение бросила взгляд на стрелки часов, висевших на стене. Неужели скоро четыре утра? Как назло, в голову ничего не приходило.

— Ну, что же ты? — Теперь Александр выглядел доброжелательным собеседником.

— Картошка, — брякнула она самое первое, что, наконец, сумела вспомнить.

— Что картошка? — Он непонимающе блеснул стеклами очков.

— Ну, картошка, — пояснила она. — Блюдо такое.

Александр весело рассмеялся.

— Картофель, ты хотела сказать? — уточнил он.

— Да, картофель. — Она обрадовалась, что теперь может хоть в чем-то с ним согласиться, поддакнуть ему. — Конечно, картофель.

— Это не так просто, как ты думаешь, — встрепенулся он. — Картофель варят очищенным или в мундире, жарят, тушат, фаршируют, кладут в бульон. Из него приготавливают суп-пюре, салат к жаркому, соус-пюре, пудинг, котлеты, крокеты, форшмак, наконец. Пекут оладьи из сырого и вареного. Жарят в масле и во фритюре сырым и уже вареным, цельным, ломтиками и нарезанным лапшой. Какой картофель ты имеешь в виду?

— Просто вареный. — Она попыталась пожать плечами, но тут же вспомнила, что крепко-накрепко привязана к стулу.

— И это тоже не так просто, — чуть разочарованно вздохнул он. — Я же сказал, что можно варить в мундире или очищенный.

— Я имела в виду — в мундире, — слабо улыбнулась она.

— И как же ты его готовишь? — Александр со скучающим видом глядел в пустое пространство.

Кулагиной казалось диким сидеть посреди ночи с этим наверняка ненормальным человеком и отвечать на его вопросы, но другого выхода из ситуации пока она не видела. Единственное, что она могла сделать, — закричать, чтобы привлечь чье-нибудь внимание. Только вот услышат ли ее? Нужно попытаться понять, что движет этим человеком, какая невидимая пружина заставляет его творить такие ужасы. А потом попытаться воздействовать на скрытый механизм его поступков.

— Что же ты молчишь? — спросил Александр.

— Как я готовлю картофель? — переспросила она. — Бросаю его в воду и ставлю на огонь. Потом, когда сварится, сливаю воду, очищаю и ем.

— Замечательно, — кивнул Александр. — Только имеется несколько тонкостей. — Он начал перечислять, загибая пальцы на левой руке: — Во-первых, воды нужно брать столько, чтобы чуть покрыла картофель; во-вторых, ставить сперва на большой огонь, а когда закипит, варить на медленном; в-третьих, нужно дать выйти всему пару. Для этого сваренный картофель встряхивают несколько раз, каждый раз открывая крышку, пока не просохнет. Только после этого очищают от кожицы и подают с солью и хорошим сливочным маслом. Это самый простой рецепт. Впрочем, — он потянулся и потер ладони, — картофель не имеет никакого отношения к тому блюду, которое я буду сегодня готовить. Не буду тебя томить: сегодня у нас будут вареные мозги под соусом. Я изобрел замечательный соус с экстрактом мантауры. Такого блюда еще никто никогда не готовил.

Александр поднялся и подошел к столу. Надя перевела взгляд туда, где были разложены инструменты, и тут, когда она снова увидела ножовку, ее пронзила страшная догадка. Вот о каком блюде говорит этот психопат! И тут она закричала. Закричала так, как не кричала никогда в жизни. Диким, душераздирающим криком первобытного человека, напоровшегося на бивень мамонта. В этот крик она вложила весь свой страх и надежду. Ей показалось, что она слышит, как завибрировали стекла в окнах, попав в резонанс звуковой волны. Пусть кто-нибудь придет и вырвет ее из лап этого чудовища.

Развернувшись, Александр влепил ей звонкую оплеуху. Она тут же замолчала, но слезы, сдерживаемые до самого последнего момента, хлынули из глаз неудержимым потоком.

— Зря ты это сделала, шлюха. — Александр взял со стола кусок пластыря и снова залепил ей рот. — Все равно никто тебя не услышит. Теперь ты будешь молчать, шлюха. Жаль, что ты не сможешь оценить моего искусства.

Он наклонился к сумке, достал оттуда белоснежный фартук с кармашками, который повязал на себя. Затем вынул из сумки поварской колпак, тщательно его расправил и водрузил себе на голову.

— Тебе нравится? — Он улыбнулся какой-то дьявольской улыбкой.

Кулагина ничего не ответила, так как рот был снова залеплен, да и что она могла сказать, если бы ей была предоставлена возможность говорить? Она пыталась ему поддакивать, пыталась кричать. Что она может сделать еще, чтобы спасти свою жизнь? Неужели все кончится так нелепо и страшно? Она видела, как Александр долго выбирал нож из разложенных на столе. Наконец выбрал длинный. Потрогал подушечкой большого пальца лезвие.

— Придется тебя заколоть, — без какого-либо сожаления произнес он, — чтобы не мучилась. Это не больно.

Держа нож в руке, он обошел Кулагину сзади и встал у нее за спиной. Надя задергалась из последних сил, пытаясь разорвать веревку, но та только еще больше врезалась в тело.

Александр приставил острие ножа к спине там, где был прогал между стойками, на которых держалась спинка стула, и, придержав Кулагину за грудь, толкнул нож в тело. Он мог бы поклясться, что чувствует, как ее жизнь буквально вытекает у него между пальцев. В том месте, где нож проколол блузку, мгновенно образовалось карминное пятно, быстро увеличивающееся в размерах. Александр вытащил нож из раны и шагнул назад, позволяя крови спокойно вытекать на ковер.

Через несколько минут он придвинул стул спинкой к столу и, откинув голову на бездыханном теле, положил ее на столешницу. Голова с глухим стуком ударилась о стол и замерла, уставившись мертвыми глазами в потолок.

Александр продумал все заранее. Так ему будет удобно пилить.

Он положил окровавленный нож на стол и взял ножницы. Приподнимая голову, выстриг полоску волос, начиная от висков и кончая затылком. Потом обвязал голову жертвы суровой ниткой и черным фломастером наметил линию распила. Снял нитку, положил ее на место и снова взял нож. Теперь другой — покороче. Надрезал кожу на голове по намеченной фломастером линии и взял ножовку.

Лобная кость оказалась довольно толстой, и с ней пришлось повозиться. Височные были гораздо тоньше. Все же он сломал несколько ножовочных полотен, пока закончил работу.

В гостиной стоял запах паленой кости. Александр поморщился и отложил ножовку в сторону. Засунув в распил лезвие серебристого кухонного топорика, он слегка надавил на рукоятку, придерживая крышку черепа за волосы на теменной части. Раздался слабый хруст ломаемой кости. Он работал топориком, пока вся верхняя часть черепа не отсоединилась и не осталась у него в руке. Он посмотрел на открывшееся ему зрелище и надавил на мозг указательным пальцем. Довольно плотный, но в то же время податливый. Осталось вынуть его из черепной коробки и положить в воду, чтобы вышла кровь. Эта операция займет часа два.

Александр посмотрел на черепную крышку, которую все еще продолжал держать в руке. Потом прошел на кухню и бросил в мусорное ведро.

Помогая себе лопаточкой, он вызволил мозг из заточения и опустил в глубокое блюдо, которое наполнил холодной водой. За окном уже рассвело, поэтому он погасил на кухне свет и раздвинул веселые зеленые шторы. Пока отмокают мозги, можно заняться приготовлением соуса.

Он принес сумку из гостиной, достал оттуда необходимые для соуса продукты. Вымыл под проточной водой матово-зеленые плоды фейхоа, включил в розетку соковыжималку и начал по одному закладывать плоды внутрь. Из носика соковыжималки потек огуречно-зеленый сок. Александр перелил его в медный сотейник и поставил на огонь. Потом очистил лайм, также прогнал его через соковыжималку и слил сок в сотейник. Сыпанул сахару, добавил виноградного уксуса и чабреца. Когда сок закипел, Александр достал из кармана флакон с драгоценной эссенцией. Открыл пробку и пипеткой достал одну каплю. Продолжая держать флакон в руке, капнул эссенцию в сотейник.

Звонок в прихожей раздался так неожиданно, что Александр вздрогнул всем телом. Флакон с мантаурой выскользнул из руки и разлетелся вдребезги, ударившись о плиточный пол…

Глава XIV

Чинарский прослонялся до обеда. В забегаловке он взял бутылку водки, хот-дог и хотел было отправиться на травку — устроить себе, так сказать, ланч в Гайд-парке, но тут его за рукав потянул известный на всю округу вымогатель и алкоголик дядя Саня. Увидев, что Чинарский при деньгах, он решил примкнуть к нему. Чинарский сунул дяде Сане пятерку — сумму, обычно испрашиваемую тем на выпивку, — но убеленный сединами алкоголик был хитрее и несговорчивее, чем до последнего момента думал Чинарский. В итоге дядя Саня навязался Чинарскому, и тот, вместо того чтобы с комфортом посидеть на травке в одиночестве, вынужден был делить выпивку и время с этим слюнявым, вечно жалующимся прожигателем жизни. Он здорово подпортил Чинарскому настроение, рассказывая о своих бытовых проблемах, о ранней смерти жены и сына.

— Вот от этого и пью, — резюмировал он и махнул очередные сто граммов, которые Чинарский плеснул ему в пластиковый стаканчик.

Сам Чинарский хлестал из горла. Скоротав таким образом два часа, Чинарский откланялся, растроганный собственной добротой и отзывчивостью, и, пряча в кармане пятьдесят рублей, отправился подальше от дома. Он дошел до набережной, взял еще бутылку. Выбрав потаенное местечко, с которого открывался широкий вид на синеющую под солнцем реку, Чинарский впечатал задницу в зеленый коврик только что взошедшей травки.

Набережная спускалась к реке ярусами, каждый из которых представлял собой самостоятельную аллею. Чинарский, как бог, снисходительно и радостно созерцал, как внизу копошится народ. Кто-то прогуливал собак, кто-то — детей, кто-то — возлюбленных.

Чинарский вдыхал клейкий аромат распускавшейся листвы каштанов и чувствовал себя совершенно счастливым. Он сам был подобен этой листве. Наслоившись на вчерашние алкогольные ассоциации в мозгу, водка дала замечательный эффект. Это было не просто прекращение боли, не просто опьянение — это было что-то сродни тому победоносному чувству всемогущества и всепрощения, которому открыто разве лишь сердце господа.

Он заметил бомжа, роющегося в полупустом мусорном баке. Фигура последнего показалась Чинарскому каким-то анахронизмом. Ничего самодостаточного, радостного или разумного не было в этом суетливом копании. Наоборот, бомж с каким-то зверским ожесточением расшвыривал палкой пластиковые бутылки и тряпки.

«Нет, — подумал Чинарский, — достойно нести свою бедность — особое искусство, которым обладают немногие». Он сразу же причислил себя к славной когорте этих немногих и со все возрастающим удовольствием лил в глотку обжигающую жидкость.

Чинарский любил такие вот минуты утреннего откровения. Спиртное не давило на мозг, а наоборот, вливало в него кристальную ясность. Эта ясность не имела ничего общего с обыденной трезвостью делового человека. Словно от упавшего в воду камня, от нее расходились круги праздных умозаключений. И каждый такой круг замыкал сказочное чувство опьянения несовершенством мира. Это несовершенство оставляло пространство для творчества, для «я» Чинарского, которое, впрочем, ничего не хотело менять, стихийно прозревая смысл истинной активности, который таился во внимательном ничегонеделании.

Под сенью этих мыслей и каштанов просидел Чинарский до самого обеда. Хмель постепенно начал спадать; водная гладь линяла в серебряную белизну; от быстрых вспышек солнечных лучей на рябой поверхности резало глаза; тонкие покровы высоких облачков паутиной растворились в квазилетней лазури.

Чинарский встал, чувствуя во всем теле неописуемую бодрость опохмелившегося и обдумавшего основные проблемы мироздания человека. Он медленно зашагал по направлению к дому, щурясь от солнца и стараясь не осквернять выстраданного покоя души мыслями о неминуемой встрече с Надькой.

Но как только растаяла влажная, прохваченная золотыми нитями дымка реки, Чинарский почувствовал, как убывает его радостная бодрость, как тяжелеют ноги и кружится голова. Каменные джунгли сдавили его сознание, его тело, так по-язычески вольно отдававшееся весенней ласке у реки. Или это заговорило чувство вины? То обстоятельство, что Надьки не было дома, не давало ему права на выпивку. Что он мог сказать в свое оправдание? Надька, читающая непростые книжки, сможет ли она понять порыв простого человека, узревшего истину в вине? Открывшего для себя главные законы человеческого и космического бытия минуту назад, под впечатлением от выпитой водки и льющегося с небес света?

Чинарский вздохнул, автоматически выравнивая походку. На противоположной стороне улицы он заметил краем глаза двух решительно шагающих ментов. Свернув в переулок, он счастливо разминулся с ними и минут через двадцать подошел к подъезду.

Чинарский вызвал лифт. Не откладывая в долгий ящик, он решил покаяться в содеянном и, если будет возможно, призанять еще немного денег.

Он поднялся на шестой этаж. Подошел к двери. Его рука машинально вспорхнула вверх, к кнопке звонка, когда хмельной глаз приметил, что дверь не заперта. Это немного удивило Чинарского. «Значит, пришла», — решил он и деликатно постучал, хотя какая-то странная тревога закралась в его душу. Он не помнил, чтобы Надька когда-нибудь оставляла дверь открытой.

Ему никто не ответил. Это усилило его недоумение. Он приоткрыл дверь и шагнул за порог.

В квартире стоял странный сладковато-тошнотворный запах. Чинарский заглянул на кухню. Все хранило следы Надькиной хозяйственности: створки шкафчиков закрыты; поверхность стола блестела, словно лесное озеро, электроприспособления были расставлены в определенном порядке. Единственное, что ему показалось странным, — это стоявший в квартире запах. Абсолютно незнакомый. Он был не очень сильным, каким-то смолисто-угольным и гнилостным.

— Надька! — Он пожал плечами и тронул за ручку дверь, ведущую в гостиную.

Сначала он ничего не понял, подумав, что видит сон или бредит, а может, алкогольные пары играют с ним недобрую шутку. Чинарский помотал головой из стороны в сторону, стремясь отогнать от себя жуткое видение. Но оно никуда не пропадало. Наоборот, его ужасные контуры еще резче выступили на поверхности сознания Чинарского, хотя шторы в гостиной были плотно задернуты.

— Надька? — озадаченно спросил он, словно труп мог ему ответить.

Связанная по рукам и ногам, Кулагина сидела на стуле. Ее голова — вернее, то, что от нее осталось, — слегка склонилась набок, как раз в сторону двери. Ковер жадно впитывал в себя расплывшуюся огромным бордовым пятном кровь. Кое-где на ворсе уже образовалась отливающая сединой тусклая корка. Полуотрезанная косичка — окровавленно-липкая и непонятно как державшаяся на затылочной части головы — висела точно петля. Белая блузка девушки походила на взмокшую красную гвоздику. Эпицентр этого ужасающего цветения находился в области сердца.

Чинарскому на какое-то мгновение сделалось дурно. Он уже давно не имел дела с трупами — с тех самых пор, как оставил работу оперативника, — поэтому не мог спокойно созерцать такое видение. Он отвел глаза, дабы дать мозгу возможность свыкнуться с этой страшной картиной.

Потушив прилив тошноты, стараясь не ступать на ковер, он приблизился к убитой. Волна дурноты накрыла его с новой силой. Он ткнулся глазами в окно, занавешенное плотными шторами. Почувствовал в глазных яблоках странную резь. Потом снова взглянул на Надькину голову. На голову, которую словно срезало гильотиной. С девушки был снят скальп — причем вместе с верхней частью черепной коробки. В кровавом котловане, образовавшемся в том месте головы, где у людей обычно помещается мозг, маячило какое-то кровавое месиво: кусочки мозгов, полушария глазниц, тонкие кровеносные сосуды.

Чинарский отпрянул от стула, перевел дыхание. Посмотрел на сервированный стол, который своим ухоженным видом никак не гармонировал с гильотинированной хозяйкой. На круглом блюде белело то, чем Надька при жизни думала. Так назвал про себя содержимое блюда Чинарский. Черный юмор заставлял его сознание не отступать перед страшной действительностью, а делать необходимую в таких случаях работу, которая заключалась не просто в хладнокровном созерцании крови, а в анализе ситуации. Отбитый годами пьянки нюх сыщика возродился в Чинарском за несколько минут, проведенных в Надькиной гостиной.

Пересилив жалость и отвращение, он шагнул к столу. Мозги, которые явно до укладки на блюдо каким-то образом очищали от крови, утопали в зеленовато-буром соусе. В маринаде плавала зеленая кожура какого-то плода. От дьявольской подливки шел дьявольский запах, который, перекрывая запах исторгнутой из черепа плоти, словно издевался над нею.

Чинарский шмыгнул носом.

— Что за гадость! — приглушенно воскликнул он.

От этого смрада у него запершило горло, на глаза навернулись слезы. Он пошел на кухню. «Надо глотнуть воды, иначе отравишься», — решил Чинарский.

Превратившись в робота, он открыл шкафчик, достал стакан. Налил в него из крана воды. Хлебнул. Стало легче. Чинарский поставил стакан на стол, кашлянул. Хмель как рукой сняло. «Вот так встреча, Надя!» — с горечью подумал он. Чинарский снова поднес стакан ко рту. Выпил до дна и присел на корточки.

«А где же скальп? Унес с собой?» — мелькнуло в его сознании. Он отправился в туалет. Проверил все помещения. Потом вернулся на кухню. Убеждая себя, что такого не может быть, потому что не может быть никогда, он открыл шкафчик, располагавшийся под мойкой. Достал мусорное ведро. Черепная полусфера, с запекшейся на обрезанных прядях волос кровью, соседствовала с пустой коробкой из-под апельсинового сока, фольгой от «Орбит уинтафреш», гигиенической прокладкой, бутылкой из-под «Аква минерале», луковой шелухой и картофельной кожурой.

«Все-то ты думала о зимней свежести, о чистом дыхании… — качал головой опустившийся на корточки Чинарский, — а пришел какой-то хуесос и все испоганил!»

Он снова втянул ноздрями едва уловимую, но вполне тошнотворную горечь. «Что это за херня?» — раздраженно подумал он. Менее отчетливый, чем над столом в гостиной, запах горелой древесной трухи и болота поднимался от пола. Чинарский распластался на полу, сдерживая подступающую к горлу тошноту. Золотисто-коричневая плитка, уложенная на полу в кухне, была чиста, но глаз Чинарского все же различил на ней тусклые разводы. Словно кто-то пролил, а потом замывал масло.

Он заглянул под стол, потом вытянул руку. И тут же громко выматерился — ему в ладонь вгрызся осколок стекла.

Чинарский сел, держа осколок двумя пальцами. Забыв про рану, он рассматривал покрытое маслянистым бурым налетом стекло. «Не знаю, что это за дрянь, но, бесспорно, ее оставил этот выродок!» — сделал он вывод. Увидев, что кровь из раны на ладони капает ему на брюки, он быстро поднялся и, открыв кран, сунул руку под холодную воду. Вода быстро смыла кровавую струйку, но та снова неуловимой змейкой заскользила по пальцам. Чинарский чертыхнулся, положил найденную стекляшку на стол и принялся высасывать выступавшую кровь. Потом достал не первой свежести носовой платок и перетянул ладонь. Обежал взглядом открытые шкафчики и, найдя маленький пластиковый пакет, упаковал в нее свою пахучую находку.

В глубине души Чинарский уже давно все для себя решил. Он сам возьмется за расследование этого дела, поймает и задушит этого извращенца собственными руками. Сознательно же этого он еще не определил для себя и действовал автоматически, по старой, въевшейся в плоть ментовской привычке. Только немного погодя он объяснил себе, почему положил осколок в пакет и сунул в карман. Тогда же он подумал, что оставил в квартире много отпечатков, а это может сказаться на его, грубо говоря, здоровье. А посему, прихватив на кухне полотенце, тщательно вытер все предметы, до которых дотрагивался. Он мог, конечно, уничтожить и следы преступника, но другого выхода у него не было. Этот придурок-майор повесит на него всех собак, если найдет его отпечатки в Надькиной квартире. И не отбрешешься, мол, заходил к ней накануне.

Чинарский вернулся в гостиную и принялся за осмотр трупа. Он заметил узкий короткий разрез сзади на спине и, слегка расширив его пальцами, понял, что это след от ножа. Следы крови, которых было над разрезом меньше, а внизу больше, только подтверждали эту гипотезу. Он немного успокоился, поняв, что преступник сначала зарезал Надьку, а уж потом начал заниматься ее мозгами. Хотя это было, конечно, слабым утешением.

«Когда же этот гад убил ее?» Чинарский ощупал труп в разных местах, начиная со ступней и заканчивая… головой, вернее, шеей. Судя по трупному окоченению, которое уже началось, но еще не до конца сковало члены, умерла Надька часов десять назад, не больше. Но ведь после этого нужно было еще вскрыть череп, приготовить эту гадость, стоящую на столе.

— Господи, — прошептал Чинарский. — Когда я утром звонил ей в дверь, этот ублюдок наверняка был еще здесь!

От невыносимой тоски и раскаяния у Чинарского пересохло во рту.

— Я же слышал какой-то шум, а свалил все на то, что у меня звенит в ушах! Урод, — выругал себя Чинарский.

Он выпрямился и, сглотнув липкую слюну, открыл дверку бара. Желтоватая этикетка трехзвездочного дагестанского коньяка в плоской двухсотпятидесятиграммовой бутылке освежила его воображение. Чинарский схватил бутылку, сорвал винтовую пробку и с жадностью припал к источнику. Выпив примерно половину, он завинтил пробку и сунул бутылку в карман, подумав, что Надьке коньяк уже не понадобится. Это была довольно скверная мысль, но она, а также выпитый коньяк подтолкнули его к дальнейшим действиям.

Он тщательно — сантиметр за сантиметром — исследовал все уголки на кухне, в ванной, туалете, гостиной и спальне. Кроме испачканного кровью ковра, в гостиной, где стоял стул с привязанным трупом, все выглядело так, как будто в квартире провели генеральную уборку. Никаких следов, ничего необычного, если не считать необычным гильотинированную хозяйку квартиры.

Кстати, как этот тип это сделал? Чинарский вернулся в гостиную и внимательно осмотрел оставшуюся часть черепа. Срез был довольно ровный, но при всем этом и шероховатый. В некоторых местах кость не была прорезана до конца, поэтому тонкие ее краешки надломились и царапали палец.

В этот момент послышался тонкий скрип двери, раздались чьи-то шаги в прихожей. Чинарский резко отпрянул от трупа. Но прятаться было негде. Вошедший надсадно засопел, и Чинарский, не оборачиваясь, узнал Дудуева.

Глава XV

— Привет, — кисло улыбнулся Чинарский, глядя на оторопевшего от неожиданности Дудуева.

Тот с отвисшей челюстью таращился на препарированный труп и зловещую сервировку.

— Ты какого… — только и смог промямлить майор.

— Я тоже не ожидал, — с непростительной беспечностью сказал Чинарский.

— Это что такое? — разинул рот Дудуев.

— Очередная жертва маньяка, неужели трудно догадаться? — дерзко произнес Чинарский.

Фигура Дудуева была тут явно лишней. Так решил он, Чинарский. И не потому, что не допускал возможности появления здесь Дудуева. Конечно, рано или поздно тот бы нарисовался в компании оперов и экспертов. Но сейчас, когда Чинарский толком осознал случившееся, Дудуев был просто неуместен. Не вязалась его тупая рожа с размахом произошедшей трагедии. А еще этот его идиотски требовательный тон! Словно Дудуев злился на то, что не сразу въезжал в суть проблемы, словно все должны сами идти к нему на поклон и смиренно объяснять, что произошло и как вообще так вышло, что его никто не уведомил заранее о предстоящем событии.

Продолжая смотреть на Чинарского скептически удивленным взглядом, Дудуев приблизился к трупу. У Чинарского мелькнула мысль, что майор опасается смотреть на залитое кровью тело.

— А как ты тут появился?

— Я живу поблизости, осмелюсь заметить, — с притворным смирением в голосе ответил Чинарский.

Чтобы не обнаруживать перед Чинарским собственной растерянности, Дудуев все же посмотрел на труп, сделав при этом непроницаемое лицо. Но что-то не сработало. Едва успев зажать рот ладонью, он ринулся в туалет. И там разразился самой заурядной рвотой. Если бы не трагическая обстановка, Чинарский весело подшутил бы над «впечатлительным» майором, не отказав себе в удовольствии продемонстрировать собственное превосходство. Слушая раскаты рвоты, Чинарский лихорадочно соображал, как ему выкрутиться. Не придумав ничего более оригинального, чем просто покинуть квартиру Кулагиной, он прошел в прихожую. Но майор, услышав его шаги, пулей выскочил из туалета и загородил ему проход.

— Ты куда? — обтираясь платком, прорычал он.

Дудуев дико злился. Во-первых, снова произошло убийство; во-вторых, в квартире оказался Чинарский; а в-третьих, последний стал свидетелем его слабости.

— А чего мне тут делать? — пожал плечами Чинарский.

— Ты под дурака не коси, — грубо осадил его Дудуев. — Как ты проник в квартиру?

— Так же, как и ты, — усмехнулся Чинарский.

— Что ты тут делал? — не отставал, тесня Чинарского в гостиную, Дудуев.

— У тебя селедка на подбородке, — пошутил Чинарский.

Дудуев машинально и как-то испуганно потер платком подбородок.

— Что за бредятина! — воскликнул он. — Отвечай по существу: чем ты тут занимался?

— А ты как думаешь? — Чинарский плюхнулся в кресло, поняв, что долгих и нудных объяснений не избежать.

Дудуев снял трубку с телефона. Вызвал экспертов, доложил Голованову, в общем — все как положено. Сделал то, что хотел сделать после обследования трупа Чинарский, но не успел. Дудуев говорил отрывисто, что было доказательством его взволнованности и недовольства.

— Ну, рассказывай, — вперил он в Чинарского твердый и острый, как бивень, взгляд.

Майор сел на стул и приготовился слушать.

— Я с утра хотел зайти — должен был Надьке сотку, — снисходительно пробубнил Чинарский. — Она не открыла. Пошел похмелился. Потом снова решил зайти. Вижу, дверь открыта. Ну я — чирк — и тут! А здесь такое дело… — вздохнул он. Я, чисто как профессионал, посмотрел, прикинул…

— Как профессионал? — обретя хладнокровие, зловеще процедил Дудуев. — Оно и понятно. Ты, Чинарский, пьешь беспробудно, а потому сам не осознаешь, что делаешь. Вспомни, как ты оказался здесь. Тебе открыла Кулагина, ты прошел, хотел… Чего ты хотел?

— Долг вернуть хотел утром, а потом, когда деньги истратил, хотел поговорить об отсрочке, — спокойно признался Чинарский.

— Тебе было нечем отдавать, и ты…

— На что ты намекаешь? — резко спросил Чинарский.

— Слишком уж много совпадений, ты не находишь? И слишком большой интерес вызывают у тебя все эти убийства, — ехидно ухмыльнулся Дудуев.

— Надька моя соседка… была, — с упрямым видом сказал Чинарский. — Я и зашел к ней по-соседски.

— Она тебе открыла, и ты зашел, — хитро сощурил глаза Дудуев.

— Никто мне не открывал, дверь была не заперта, — с каменным выражением лица произнес Чинарский.

— Ты же говоришь, что был пьян, — с брезгливым пренебрежением глядел на Чинарского Дудуев. — От тебя, кстати, несет, как… — Он замялся, подыскивая красочное сравнение, но, не найдя такового, замолчал.

— Ну, был слегка под мухой… — усмехнулся Чинарский, — выпил водочки…

— А ведь тебе не хуже, чем мне, известно, что основная часть бытовых убийств происходит на почве алкоголизма, — выдавил из себя Дудуев.

— Не был бы ты при исполнении, я бы тебе шею намылил, — просипел взбешенный таким наглым намеком Чинарский.

— А это уже угроза. — Казалось, теперь Дудуев ловит кайф, унижая бывшего сослуживца и совсем забыв о трупе.

— Ты бы лучше делом занялся, — хмыкнул Чинарский. — Кроме всего прочего, убийство произошло не на бытовой почве. Детали и все обстоятельства указывают на то, что действовал маньяк.

— Расчленение тела не всегда показатель действий маньяка. Сколько случаев, когда обыкновенные алкоголики, стремясь избежать ответственности и стараясь спрятать труп, разрубали тела на куски, закапывали в землю… Очень удобно ссылаться на маньяка. Так ведь можно и убийство на бытовой почве загримировать под зверство выродка… — Дудуев наслаждался собственным красноречием.

Он тяжело поднялся и медленно обошел стол, словно показывая, что чувства его приведены в норму.

— Я ведь и обидеться могу, — прошипел Чинарский. — Хотя чего на тебя обижаться, — махнув рукой, добавил он.

— Сейчас приедут эксперты, снимут отпечатки пальцев… — нервно зевнул Дудуев.

— Ты думаешь, что он оставил отпечатки? — насмешливо взглянул на него Чинарский.

— Кто это он? — с фальшивым недоумением поднял плечи Дудуев. — Конечно, процент, что где-то остались отпечатки, невелик. У тебя было достаточно времени, чтобы позаботиться об их исчезновении.

— Ты что, всерьез меня подозреваешь? Или просто выдрючиваешься?

— Выбирай выражения, — косо взглянул на Чинарского Дудуев. — Где ты был сегодня с утра до обеда?

— У реки отдыхал, — небрежно процедил Чинарский.

— И кто это может подтвердить? — Брови Дудуева игриво взлетели.

— Ни одна душа, — усмехнулся Чинарский. — А для чего подтверждать-то?

— Не прикидывайся шлангом, — неожиданно гаркнул Дудуев. — Я прихожу к Кулагиной по делу, а застаю ее… в разделанном виде и тебя рядом с телом. Когда убили Березкина, ты ведь тоже оказался поблизости…

— Ладно. — Чинарский сделал выразительный жест. — Давай я тебе еще раз все популярно объясню, если ты такой…

Он не удержался и хихикнул. Дудуев метнул в него уничтожающий взгляд.

— До полудня я сидел с дядей Саней. Рекомендую тебе хорошенько его расспросить, — продолжал Чинарский издевательским тоном.

— Еще один алкаш? Ваша порода — из самых продажных. Вы, алкаши, за стакан водки подтвердите все, что угодно, — со злобным недоверием проговорил Дудуев.

Он снова сел на стул и закурил.

— Ну и вонища, — задергал он ноздрями.

— Дядя Саня — гражданин Российской Федерации, между прочим, — с комедийным пафосом произнес Чинарский.

— А ночью, где ты был ночью?

— Спал в своей квартире.

— И этого тоже никто не может подтвердить, — иронично качнул головой Дудуев.

— Никто. Но если ты внимательно обследуешь труп, то поймешь, что ночью Кулагина была еще жива. Тебе об этом доложат эксперты. Я не сомневаюсь в их профессионализме. Смерть наступила между пятью и шестью часами утра, — поморщился Чинарский.

— И что это меняет? — скептически выпятил нижнюю губу Дудуев.

— Знаешь, мне надоело тут сидеть, — вздохнул Чинарский.

— Тебе придется остаться. — Дудуев снова встал. — Если не хочешь осложнений. В общем-то, у тебя и так их полно.

Он отправился на кухню, потом заглянул в спальню.

— Сначала Березкин, потом Кулагина. Почему-то когда случаются убийства, ты тут как тут. В тот день, когда был зарезан Березкин, ты утром навещал его у Кулагиной. А теперь вот я прихожу к ней, обнаруживаю здесь ее изуродованное тело и опять же — тебя. — Дудуев с враждебной пристальностью смотрел на Чинарского.

— Во-первых, не в тот день, а накануне, — пояснил Чинарский. — А во-вторых, я Надьку вот с такого возраста знаю. — Чинарский протянул руку над полом на уровне колен. — С отцом ее дружил. Какого хрена ты ко мне цепляешься?!

Пылая негодованием, Чинарский поднялся. Но Дудуев сделал рукой резкий усмиряющий жест.

— Оставайся на месте — ты и так тут уже, наверное, все следы затоптал и залапал.

— Странный упрек следователя убийце, ты не находишь? — язвительно усмехнулся Чинарский. — Ты же сам не веришь в то, что я мог грохнуть Надьку, а потом вырезать ее мозги. На кой черт мне это? Я ее уважал, а вот вам она мешала… — Он прищурил правый глаз, склонив голову набок.

Дудуев сделал озабоченно-невнемлющий вид. Он поискал глазами, куда бы стряхнуть пепел. Не рискнув взять пепельницу, на которой, по его мнению, могли остаться отпечатки, он достал из кармана куртки полупустой коробок спичек.

— Ты говори, да не заговаривайся, — зло прорычал он. — Ты всегда был наглым беспринципным типом.

— Можно подумать, ты отличаешься безукоризненной нравственностью, — хмыкнул Чинарский.

— Заткнись!

— Я вот думаю, для чего ему понадобилось убивать Надьку? Эти психи — маньяки, они же как дети: любят, чтобы об их подвигах знало максимальное количество народа. А Надька трубила об этих зверствах направо-налево. Невыгодно вроде бы было ему ее убивать. Но, с другой стороны, зная, что вы изо всех сил тужитесь, чтобы замолчать его дикие выходки, он мог выбрать Надьку, надеясь, что убийства известной журналистки, а главное — подробностей этого зверства вы замолчать не сможете. Это единственное объяснение, которое я могу дать его выбору.

— Ты мне зубы не заговаривай и не строй из себя сыщика, — пренебрежительно скривился Дудуев. — Ты уже давно свой талант и свои знания пропил. А что у тебя с рукой? — Он вдруг обратил внимание на перевязанную платком ладонь Чинарского.

— Так, поранился, — спрятал он руку в карман пальто и наткнулся там на бутылку.

Достав ее, он отвинтил пробку и сделал приличный глоток.

— Будешь? — протянул он бутылку майору. — Неплохой коньяк.

Тот зло зыркнул на него и ничего не ответил. Немного помолчав, как бы собираясь с мыслями, Дудуев затушил окурок и задал новый вопрос:

— Если ты, как говоришь, не убивал Кулагину, почему же не позвонил в милицию, когда обнаружил ее труп? — Дудуев сощурился, как будто в глаза ему светило солнце.

— Да я собирался. — Чинарский сделал еще глоток коньяка. — А тут ты приперся. Я просто не успел.

— Кончай придуриваться, — заорал вдруг майор. — Говори: ты убил ее?

Он вскочил со своего места, подлетел к Чинарскому, схватил его за грудки и принялся трясти, как спелую грушу.

— Говори, гад, ты ее убил?

Чинарский с отсутствующим видом ждал, когда у майора пройдет приступ бешенства. Но тот вошел в раж. Он таращил на Чинарского налитые кровью глаза и продолжал свою пляску святого Витта. Наконец Чинарскому это надоело. Он не без труда опустил бутылку, которая все еще была у него в руках, в карман пальто и коротким точным ударом всадил кулак в живот Дудуеву. Рука вошла в мягкое майорское брюхо почти по локоть. Чинарский мог бы поклясться, что зацепил майора за позвоночный столб. Глаза Дудуева еще больше вылезли из орбит и забегали по лицу. Руки мгновенно разжались и отпустили лацканы пальто. Майор согнулся пополам, ему стало не хватать воздуха. Он делал глотательные движения, надеясь, что это ему поможет. Плешивая голова майора оказалась прямо перед животом Чинарского. Не долго думая, бывший опер положил на темечко Дудуеву ладонь и слегка толкнул вперед. Майор плюхнулся на пятую точку и остался сидеть, держась руками за живот и покачиваясь из стороны в сторону.

Чинарский вынул коньяк и проглотил остатки. Это привело его в чувство.

— Если ты, ментовская морда, еще раз дотронешься до меня, — внятно произнес он, чтобы до майора лучше дошел смысл сказанного, — я за себя не отвечаю. Вместо того чтобы искать преступника, ты, как последний пидор, хватаешься за соломинку. Скольких еще человек должен он укокошить, чтобы ты начал шевелиться?! Тебе мало четверых? Березкина я тоже считаю его рук делом, хотя вы все это тщательно замалчиваете. Он убил его просто потому, что тот постоянно крутился рядом с Надькой. Если бы вы подсуетились, она осталась бы в живых. Так тебе мало четырех трупов?

— Пять, — буркнул майор, обретя возможность говорить. — Вчера он убил еще одну девицу. Я только что оттуда.

— Замечательно! — иронично воскликнул Чинарский. — А ты пытаешься найти козла отпущения. Неужели ты своей узколобой башкой не понимаешь, что я никого не убивал? Ну зачем мне это нужно, сам подумай?

— А зачем это вообще кому-то нужно? — гнул свою линию майор.

— Он ненормальный. Пережил в детстве какую-то травму, как это бывает почти со всеми, — пытался втолковать ему Чинарский. — Только кто-то изживает свои комплексы или приспосабливается к ним и сосуществует вместе с ними, а у кого-то слетает планка. Тогда из обычного ребенка, которого, грубо говоря, недолюбили или оттрахали в детстве, вырастает монструозное чудище, которое готовит на обед человеческую грудь, печень или… — он посмотрел на стол, — …или мозги. Что он сделал еще? — Чинарский отвернулся от стола и снова поглядел на майора.

Тот поднялся с пола и сел в соседнее кресло.

— Не знаю, — покачал он головой, стараясь не глядеть Чинарскому в глаза. — Девицу он просто заколол, как и всех остальных, кроме первой, которую засек до смерти розгами. На столе стоит тарелка с какими-то цветными карамельками… Непонятно, из чего это. Там сейчас криминалисты работают. Так как ты здесь оказался? — Он вдруг снова сел на своего конька.

— Ну и дурак ты, Дуда. — Чинарский со вздохом опустился в кресло.

— Знаешь. — Майор попытался сделать умное лицо. — Когда тебя выперли из органов за то, что ты грохнул по пьянке человека, у тебя ведь тоже могла крыша поехать…

— Он выскочил под пулю, когда я уже нажал на курок, — зло ответил Чинарский, — и ты это прекрасно знаешь.

— Но ты был пьян, Чинарский.

— Не больше, чем обычно, — пожал тот плечами. Его начинало раздражать глупое упрямство майора.

— Все равно я должен тебя задержать, — бубнил Дудуев.

— Это будет твоей очередной ошибкой.

— Посмотрим.

— Какого черта, майор?! — в гостиную протиснул свои громадные телеса полковник Голованов, за которым словно тень скользнул Бероев. — О господи! — Полковник увидел привязанный к стулу труп со вскрытой черепной коробкой.

Желудок сжала предательская спазма, но тут полковник заметил Чинарского. Голованов его терпеть не мог еще в ту пору, когда Чинарский работал в органах.

— Это еще кто? — Он вперил в него немигающий взгляд, делая вид, что не узнает.

— Чинарский Сергей Иванович. В квартиру зашел случайно… — начал пояснять Чинарский, но Дудуев его перебил:

— Гражданин Чинарский задержан мной на месте преступления. — Он поднялся с кресла. — Присаживайтесь, товарищ полковник.

— Как вы проникли в квартиру? — выступил вперед Бероев.

— Дверь была не заперта.

— Минуточку. — Капитан повел тонкими ноздрями. — Вы, кажется…

— Выпил немного, — пожал плечами Чинарский.

— Так, так, так, — застрекотал капитан. — Интересно. Очень интересно. Личный досмотр произвел? — повернулся он к Дудуеву.

— Не успел еще, — растерянно пробормотал майор.

— Ну-ка, посмотрим. — Бероев подошел к Чинарскому вплотную. — Повернитесь ко мне спиной, руки к стене, в стороны.

Чинарский повиновался со спокойной душой, зная, что в карманах у него ничего существенного нет, но тут же замер, вспомнив про пахучий осколок стекла.

— Там у меня… — Он хотел было достать из кармана пакет, но капитан ударил его по руке.

— Стоять, гражданин Чинарский. — Бероев толкнул его в спину и принялся профессионально обшаривать карманы.

Он ощупал также запястья и лодыжки Чинарского — места, где можно было закрепить нож или небольшой пистолет. Все, что он находил, складывал на журнальный столик. Чинарский даже не думал, что в его карманах может оказаться столько предметов: пустая бутылка из-под коньяка, полупустая пачка сигарет «Петр I», засаленный коробок спичек, паспорт, связка ключей с брелоком в виде небольшого консервного ножа, горстка серебристых монеток, смятая десятирублевка, маленькая записная книжка в красной обложке, огрызок карандаша, несколько использованных билетов на троллейбус и еще какая-то мелочь.

— Повернись. — Бероев почему-то перешел на «ты».

Чинарский опустил руки и повернулся к нему лицом.

— Что это? — Капитан держал двумя пальцами пакет, в который Чинарский завернул осколок.

Если он признается, где он это нашел, его могут привлечь за сокрытие вещественных доказательств. Если не признается, то окажется, что он действительно скрыл от следствия улики. Хотя в глубине души он совершенно не был уверен, что этот осколок поможет кому-то в розыске убийцы. Собственно, он и ему-то был не нужен. Взял его скорее по давней привычке и не представлял, как можно использовать. Сохранившийся на осколке запах еще не выветрился и из квартиры. Если они обратят на него внимание, а они должны были это сделать, то и осколок им будет не нужен.

— Это пакет, товарищ… не знаю вашего звания, — покачал головой Чинарский.

— Капитан, — буркнул Бероев.

Он развернул пакет и сунул туда нос.

— Что за гадость?! — поморщился он.

Бероев бросил пакет на стол и поднял записную книжку, куда Чинарский заносил номера забегов, фамилии наездников, клички и возраст лошадей и их лучшие показатели. Капитан стал внимательно просматривать записную книжку. И тут Чинарский понял, что тот даже не заметил прозрачный кусочек стекла в прозрачном пакете.

— Что это за херня? — Бероев показал на значки, понятные одному Чинарскому.

— Это Парадокс, — пояснил Чинарский.

— Не умничай, — обдал его холодом Бероев.

— Парадокс — гнедой жеребец, русская рысистая порода, четырехлетка, — подробнее объяснил Чинарский. — Отец — Диктор, мать — Попрыгунья, лучшее время — две минуты одиннадцать и девять десятых секунды. Не лучшая лошадка, но иногда бывает в хорошей форме. Особенно если наездник не подкачает.

— Так ты на бегах играешь? — Капитан поднял на него глаза.

— Бывает, — улыбнулся Чинарский.

— Значит, деньги тебе частенько нужны, а? Ты ведь не работаешь, насколько я понимаю.

— Постоянной работы не имею, — согласился Чинарский, — но воровать или грабить не приучен.

— Он со мной в одном отделе работал, — встрял Дудуев. — Его выперли из органов за неумышленное убийство.

— Ого! — возбудился Бероев.

— Чего «ого»? — передразнил его Чинарский. — Дуда, чего ты лепишь? Ты же знаешь, сука, что все не так было.

— А он с характером, твой приятель. — Бероев насмешливо взглянул на майора. — Давай-ка прихватим его с собой.

Глава XVI

«Александр больнице очень серьезно срочно приезжайте Мария Митрофановна».

Александр написал канадский адрес своих родственников и отдал бланк телеграммы оператору. Женщина с легким удивлением взглянула на Александра и стала считать слова. Оплатив отправку телеграммы, Александр поспешил к тете Маше.

Та встретила его, как всегда, радушно и гостеприимно. Пригласила пообедать. На этот раз Александр не стал отказываться. Он достал из пакета бутылку «Каберне» и поставил на стол.

— Ой, зачем! — встрепенулась тетя Маша.

— К обеду, — улыбнулся Александр.

— Да у меня не бог весть что, — виновато проговорила тетя Маша.

— Перестань скромничать. — Александр ободряюще похлопал тетю Машу по руке. — Я уже догадался, чем ты меня будешь потчевать: суп с клецками, мозги, запеченные в сухарях, с отварным картофелем.

— Молодец! — улыбнулась тетя Маша.

От Александра, едва он увидел тетю Машу, не скрылась тень беспокойства, пробегавшая по ее лицу.

— Ты чем-то расстроена? — спросил он.

— Да начитаешься всего! — вздохнула тетя Маша.

Она поднялась, опираясь обеими ладонями на сиденье стула, и засеменила в гостиную. Вернулась с газетой.

— Ужас! — Она с испугом взглянула на Александра.

— Что это? — невозмутимо осведомился он.

— Ой, подожди, картофель снимать пора. — Тетя Маша подошла к плите и сняла с огня никелированную кастрюлю.

Слила кипящую воду в раковину. Поставила кастрюлю на специальную деревянную подставку. Потом выложила картофель на суповую тарелку, обложив петрушкой. Александр все это время пялился в статью.

«Редакция газеты выражает глубокие соболезнования родственникам погибшей Кулагиной Надежды, ставшей пятой жертвой маньяка-кулинара. Кулагина принимала горячее участие в расследовании серии убийств, потрясших наш город. Она старалась оперативно и подробно информировать общественность о происходящих ужасах. Понимая, что сама по себе информация не дает гарантий безопасности, Кулагина, и в этом редакция была с ней солидарна, считала, что любые сведения о чинящемся в городе насилии могут все же заставить граждан быть более осмотрительными и осторожными. Надежда честно и ответственно выполняла свой журналистский долг вплоть до того момента, когда убийца хладнокровно лишил ее жизни, подвергнув ее тело зверским манипуляциям. Он вскрыл череп и, вынув мозг, представил его в качестве кулинарного блюда, зловещим образом сервировав находившийся в гостиной стол. Редакция, и без того озабоченная ведущимся расследованием, обязуется впредь способствовать доведению его до конца. Преступник должен быть пойман и наказан. Нет слов, чтобы в полной мере выразить всю нашу скорбь. Нет слов, чтобы выразить возмущение творящимся в городе беспределом и вялыми действиями правоохранительных органов. Надежда остро и талантливо ставила в своих статьях волнующие всех вопросы. Она не боялась кому-то не угодить. Кулагина сражалась за правду, за право каждого человека на свободу информации…»

Тетя Маша закончила жарить мозги, а Александр продолжал читать.

«Кулагина отличалась хорошим чутьем на подобные вещи. Она первая узнала, что маньяк-кулинар помещает на интернетовском сайте картинки и рецепты своей дьявольской кухни. Она пыталась расшевелить милицию, чтобы та наконец вплотную занялась маньяком. Органы же, работая по старинке, стремились умолчать о подлинном размахе деятельности преступника. Кулагина не сомневалась, что мы имеем дело с психически больным человеком, ибо разум человеческий не может до конца осознать чинимого маньяком зверства. Напомним: у первой жертвы убийца отрезал грудь и залил ее апельсиновым желе, вторую насмерть засек розгами, а потом вырезал у нее печень, третью заколол, срезал у нее ногти и волосы и приготовил из них карамель, четвертого, а это был жених Кулагиной Надежды, Эдуард Березкин, проткнул ножом. Пятой жертвой, как мы уже сказали, стала сама Кулагина».

Александр чуть растянул углы губ. Он поймал на себе тревожный взгляд тети Маши.

— Чего только не случается, — сказала она. — Это ж надо!

— Мало ли маньяков, — усмехнулся Александр. — Я вообще не советовал бы тебе читать подобную чепуху.

Он пробежал глазами еще несколько абзацев статьи. Внизу прилагался перечень профессиональных достижений Кулагиной. Александр отложил «Столицу провинции» и принялся откупоривать бутылку.

— Это не чепуха, Саша, — с робким протестом высказалась тетя Маша. — Это жизнь, страшная жизнь. Как детей-то отпускать на улицу, если такое творится!

Тетя Маша подала салат из огурцов со сметаной. Но вначале они выпили вина.

— У меня к тебе маленькая просьба, — начал интересующий его разговор Александр. — Я, собственно, затем и пришел, ты уж прости.

— Что такое?

— Ты пей вино, — улыбнулся Александр. — Не бойся, всего двенадцать градусов.

Тетя Маша сделала несколько глотков и поставила фужер на стол.

— Я много думал все эти годы… — вздохнул Александр, — и решил… помириться с матерью и сестрой. В общем-то, с мамой я не ссорился, хотя она поддерживала Катьку. Ну так вот: я взял на себя смелость… — Он запнулся, еще раз вздохнул и выжидательно посмотрел на тетю Машу.

— Это хорошо, — не ожидала та. — Я даже подумать не могла! Это хорошо… — Ее глаза увлажнились.

— Но я прибег к одной хитрости. Она может показаться тебе нечистоплотной, даже бессовестной. Прости уж меня, — с трудом продолжал Александр.

— Да что такое, говори! — Тетя Маша не скрывала своей радости, и эта радость усиливала ее нетерпение.

— Ну, я послал маме и Катьке телеграмму.

— Прекрасно! Но еще, Саша, нужно было бы написать письмо. Я понимаю, — возбужденно затараторила она, — решение так внезапно тебя посетило, что ты не мог ждать и помчался, наверное, на почту. Хотя ты мне говорил, — вспомнила она, — что можно переписываться по компьютеру. Это в сто раз быстрее… ты сам говорил.

— Я не захотел делать это по электронной почте. Сейчас объясню почему, — гася раздражение, сказал Александр.

Тетя Маша чуть сникла. В ее глазах мелькнуло беспокойство.

— Я послал телеграмму от твоего имени, тетя Маша. — Александр потупил глаза. — Я просто подумал, что, принимая в расчет наши сложные отношения и возможное недоверие, которое ко мне испытывает Катька, письмо или телеграмма, посланные от моего имени, не оказали бы нужного действия. Я хочу не просто переписываться с мамой и сестрой, я хочу их видеть. Понимаешь?

— Но как же, Саша? — оторопела от неожиданности тетя Маша.

— Я хотел бы с ними встретиться. Я, понимаешь ли, поехать не могу. А вот если бы они приехали… — с затаенной дрожью в сердце проговорил Александр.

Он уповал на старческое пристрастие тети Маши к разного рода сериалам и слезливым мелодрамам. Трогательные концовки, где блудные сыны возвращаются к отцам, матери находят потерянных в глубокой молодости детей, а дети вдруг обнаруживают друг в друге брата или сестру, были слабостью тети Маши. Такие хеппи-энды казались ей разумным финалом любой жизненной драмы.

Тетя Маша убрала тарелки из-под салата и подала суп. От него исходил пряный аромат специй. Александр взял ложку.

— Я дал телеграмму, — он зачерпнул ложкой супу и посмотрел на сосредоточенно внимавшую ему тетю Машу, — от твоего имени. Написал: ты, мол, опасаешься за мое здоровье и просишь их приехать.

Тетя Маша молчала.

— Саша, но я же тебя учила: врать нехорошо! — с досадой воскликнула она после минутной паузы.

— Если бы я известил тебя заранее и выслушал твою оценку, то оказался бы в безвыходном положении, — недовольно пробурчал Александр.

— Ну разве нет никакого другого выхода? — простодушно спросила тетя Маша.

— Нет, — отрезал Александр и стал быстро есть остывающий суп.

Они ели, не разговаривая, каждый думая о своем. Александр еле сдерживал раздражение. Упорство тети Маши казалось ему фальшивой маской старой девы, заботящейся исключительно о своей репутации.

— Не скрою, — доев суп, сказал Александр, — я ожидал от тебя большего понимания.

— Но ведь это неправда. — Лицо тети Маши исказила гримаса боли.

На миг Александру стало ее жаль. Но вскоре жалость уступила место отвращению. Он не мог смотреть на ее напряженное унылое лицо, не мог больше есть. Тетя Маша, словно почувствовав кипящее в Александре раздражение, встала, чтобы подать второе. Она собрала тарелки из-под супа, сложила их в раковину и принялась накладывать на плоские тарелки жареные мозги. Перемена блюд дала Александру повод заговорить об ином.

— Прекрасно, — чуть склонился он над тарелкой, где, подернутые золотистой корочкой сухарей, серовато-молочной горкой благоухали воловьи мозги. — Сколь изысканно и неприхотливо это блюдо! Я имею в виду его универсальную структуру, разноплановость. Хочешь потребляй их с белым или красным соусом, хочешь — с соусом из раков, хочешь — с соусом из сморчков! Ну ты же помнишь, какие соусы можно подать к мозгам… Кисло-сладкий, из щавеля, из шпината, из шампиньонов, с изюмом, с трюфелями… А я придумал совершенно экзотический соус! — хвастливо добавил он.

— Правда? — глуповато улыбнулась тетя Маша.

Она была подавлена враньем Александра и задала этот вопрос не из радостной любознательности, а по инерции. На самом деле ее волновала совсем другая проблема.

— Я не устаю совершенствовать свое искусство, — принужденно улыбнулся Александр. — Лайм, фейхоа, немного сахара, винного уксуса, чабреца и мант…

Он неожиданно умолк. Воспоминание о разбитой склянке с драгоценной мадагаскарской эссенцией заставило его сердце сжаться от боли.

— Это, конечно, замечательно, — через силу улыбнулась тетя Маша, — но что я скажу твоим родственникам, если они все-таки приедут?

— Ты веришь в их приезд? — со скрытым беспокойством спросил Александр.

— Не знаю, — смущенно пожала плечами тетя Маша. — Я бы на месте твоей мамы все бросила и приехала.

— Пойми, я не мог обойтись без этой телеграммы, — убежденно продолжал Александр. — Если бы я просто написал, что многое обдумал и срочно хочу их видеть, думаешь, это бы сработало? Заставило бы их бросить все дела и приехать ко мне?

Александр пытался демонстрировать искренность и то эмоциональное напряжение, которое возникает у людей, когда решается важнейший вопрос их жизни. Его глаза лихорадочно горели, руки комкали салфетку, нога выстукивала нервный ритм.

Тетя Маша попалась на эту удочку. Лицо ее заметно смягчилось, взгляд выражал живое сочувствие. Но слова по-прежнему давались ей с трудом, и она предпочитала растворять свои надежды и опасения в молчании.

— А о том, как ты будешь выглядеть, не беспокойся. Скажем, что я уже выписался из больницы, что известие об их возвращении мигом поставило меня на ноги. Разве чудес не бывает? — Александр со смесью упрека и побуждающего доверия посмотрел на тетю Машу. — Я был в безвыходном положении, еще раз повторяю. Они не знают, ценой каких моральных усилий и размышлений далось мне это решение, какую важность имеет для меня их приезд. Если бы я просто от своего имени пригласил их приехать, они бы вообразили, что меня посетила очередная блажь — ни мама, ни Катька не принимали всерьез моих увлечений и моих планов, — и не сдвинулись бы с места. Да у меня и сейчас нет уверенности, что они захотят хотя бы на время распрощаться со своей комфортной жизнью и сесть в самолет.

— Ну, я так не думаю, — качнула головой тетя Маша.

— Значит, ты веришь в то, что они приедут?

— Сашенька, мне трудно сказать что-либо определенное на сей счет. Меня смущает обман… — Тетя Маша бросила на Александра взгляд, полный смутной вины и укоризны.

Александр взялся за вилку.

— У-у-у! — восхищенно протянул он, разжевав кусочек мозгов. — Чудно! Ты бесподобно готовишь мозги… Да не думай ты об этом…

Он поднял на тетю Машу излучающий нежность взор. Та сидела, по-прежнему сомневающаяся и сконфуженная, словно это она солгала матери и сестре Александра.

— Это ложь во спасение, — прожевав еще один кусок, с веселой самонадеянностью произнес Александр. — Никто и не вспомнит о моей болезни, едва я скажу, что пошел на поправку. Конечно, вначале они будут интересоваться, что со мной, как я… Но у меня заготовлен на этот вопрос обстоятельный убедительный ответ…

Эти слова вместо того, чтобы вселить в тетю Машу уверенность и избавить ее от сомнений, усилили ее тревогу. Она бросала на Александра короткие беспокойные взгляды — не осуждающие, не упрекающие, а взволнованные, полные недоумения и заботы. Так обычно взрослые смотрят на больных или доставивших разочарование детей.

Кислый вид тети Маши снова вызвал в Александре гневный протест. Если бы не деликатность ситуации и чувства, которые он к ней питал, он бы, пожалуй, разразился язвительной инвективой против ханжества и лицемерия. «Господи, — думал он, — как же грубо сколочены люди той формации. Никакой пластики, никакого артистизма, одни примитивные, затверженные в детстве понятия!»

— Тебе грустно? — перехватил Александр печально-разочарованный взгляд тети Маши.

Произнес он эту фразу не с участием, а со звучным упреком, словно заподозрил ее в каком-то неблаговидном поступке. Эта настойчивость тона заставила ее вздрогнуть. Тетя Маша машинально взяла вилку и принялась ковырять ею в тарелке.

— Вот уж не думал, что ты будешь так упорствовать, — раздраженно сказал Александр. — Ты огорчаешь меня…

— Ладно. — Тетя Маша попробовала улыбнуться. — Забудем это недоразумение. Будем надеяться, что все образуется…

Александр похлопал тетю Машу по тыльной стороне ладони.

— Ну, мне пора в контору… Перерыв заканчивается… — Он вытер губы салфеткой и поднялся.

— Так скоро? — Тетя Маша тоже встала. — А десерт?

— Десерт я предпочитаю готовить сам. — Глаза Александра плотоядно блеснули. — Забегу дня через три, — обнадеживающе улыбнулся он и, пройдя в прихожую, достал из кармана тонкий конверт с деньгами.

Он бросил его на покрытое узорной салфеткой трюмо. Александр обулся, пригладил чуть топорщившуюся над залысиной прядь и, чмокнув растерянную тетю Машу в щеку, вышел на лестничную площадку.

Глава XVII

Изолятор временного содержания при городском отделе внутренних дел, именуемый в народе обезьянником, ничем не отличался от сотен других российских обезьянников. Три стены, выкрашенных грязно-голубой масляной краской, решетка, сваренная из арматурного прута, и такая же решетчатая дверь, запираемая на навесной замок, маленькое матовое окошечко в верхнем правом углу, закрытое решеткой.

Сперва Чинарский несколько удивился, когда его доставили сюда, а не в камеру следственного изолятора. Но спустя пару часов рассудил, что это к лучшему. Значит, подумал он, Дудуев и этот капитан не слишком-то верят в его виновность и запрятали его в обезьянник, чтобы не расписываться в собственном бессилии.

В дальнейшем его мысль полностью подтвердилась. Правда, за почти двое суток его аж два раза вызывали для дачи показаний. Какая активность! Первый раз с ним говорил капитан. Буравя Чинарского холодным взглядом серых глаз, Бероев задавал одни и те же вопросы и пытался поймать его на несостыковках. Старый трюк. Продержав его в кабинете два с лишним часа, Бероев вызвал дежурного и отправил Чинарского назад в изолятор.

Дудуев вызвал его еще спустя сутки. Он глухо сопел и старался не смотреть Чинарскому в глаза. Расспрашивать ни о чем не стал — видимо, понял, что его подозрения в отношении Чинарского показались бы беспомощными даже школьнику.

Чинарский на него зла не держал, только жалел о времени, которое мог бы потратить на поиски Надькиного убийцы. Правда, даже сидя в обезьяннике, он не терял времени зря. Он размышлял. Ему в голову пришла простая до гениальности мысль: маньяка-кулинара нужно долбить его же оружием. Чинарский пока не знал, кто будет следующей жертвой извращенца и будет ли следующая жертва, его это сейчас не слишком-то занимало. У него была ниточка, следуя за которой он размотает весь клубок до конца.

— Мы осмотрели твою хату, — словно сквозь вату донесся до него сиплый голос Дудуева. — Ничего не нашли…

— Без ордера? — Чинарскому с трудом удалось поймать его взгляд.

— Ну, ты сам понимаешь… — Майор дернул из пачки «Мальборо» сигарету и сунул в угол рта. — Кури. — Он протянул пачку Чинарскому. — Ты ж два дня без сигарет.

— Опомнился, — хмыкнул Чинарский, но сигарету взял. — Я бы не очень удивился, если бы вы отыскали в моей берлоге еще один труп.

— Кончай, Чинарский, — отвернулся Дудуев. — И без твоих колкостей тошно.

— Тошно ему. — Чинарский взял со стола коробок спичек и прикурил, жадно глотая горьковато-ароматный дым. — Что-то ты стал слишком чувствительным, а? Может, тебе работу сменить?

— Я же ничего больше не умею, Серж, — застонал майор.

— Иди цветами торговать или колготками, от них тебя тошнить не будет. И вообще, чего ты здесь передо мной хнычешь? Это я должен ныть, что засадили-запечужили меня в каталажку ни за что ни про что. — Он стряхнул пепел с сигареты прямо на пол, рядом со столом. — Тьфу, блин, смотреть на тебя противно: сопли пускаешь, словно баба!

— Ладно, хватит. — Дудуев захлопнул лежавшую перед ним папку. — Иди, забирай свои вещи и катись отсюда. Ты свободен.

Дудуев поднялся, взял папку и направился к двери.

— Нет, погоди уж. — Чинарский вскочил, схватил его за рукав и усадил обратно. — Раз уж ты хочешь искупить свою вину, я с тебя кое-что потребую.

Опер опустился на ободранный стул, с тоскливым интересом глядя на своего бывшего сослуживца.

— Чего ты от меня хочешь?

— Ты мне расскажешь все, что знаешь об этом деле, — заявил Чинарский.

— Ты с ума сошел, — замотал головой майор. — Ты же знаешь: тайна следствия, все такое… Да если кто узнает, меня за это в два счета выкинут из отдела с волчьим билетом.

— А кто узнает? — Чинарский хитро сощурил глаза. — Я никому не скажу, прослушки здесь у вас нет…

— Не могу, — отрезал Дудуев, но Чинарский понял, что тот начинает сдавать позиции.

— Тогда я вот что сделаю. — Он начал рассуждать вслух, решив додавить майора. — Я накатаю заяву в прокуратуру, что меня незаконно, безо всяких на то оснований, продержали сорок восемь часов в обезьяннике, копии направлю в службу собственных расследований, в приемную губернатора и в газету. Во всем обвиню тебя. Я такой шум подниму — мало не покажется! Можешь мне поверить, я это сделаю. Думаешь, после этого ты долго продержишься на своем месте? Если даже тебя не выкинут, Голованов тебе спокойно жить не даст.

— Ну и гад же ты, Чинарский.

— Ага, — довольно улыбнулся тот, — с волками жить… Ладно, давай выкладывай все, что знаешь. Да, еще пошли кого-нибудь за пивом и гамбургерами: жрать хочу как слон. У вас здесь о постояльцах не заботятся.

Он поудобнее устроился на стуле, приготовившись слушать. Дудуев надавил потайную кнопку, закрепленную на нижней стороне столешницы, и, вызвав конвоира — молодого рыжего сержанта, сунул ему деньги.

— Сгоняй за гамбургерами, Передряев. Только быстро, — приказал он. — И прихвати пару бутылок пива.

— «Балтику»-«девятку», — уточнил Чинарский. — И похолоднее.

Сержант замер у порога в растерянности. Какой-то задержанный заказывает пиво словно в ресторане. Он посмотрел на Дудуева.

— Ну, чего замер, как рыба снулая, — рявкнул на него майор. — Понял, что принести?

— Так точно, товарищ майор, — отчеканил тот, — гамбургеры и «Балтику»-«девятку».

— Выполняй, Передряев.

— Слушаюсь, товарищ майор. — Сержант как ошпаренный выскочил за дверь.

Пока он бегал за пивом и гамбургерами, Дудуев успел рассказать Чинарскому все, что ему было известно об убийствах трех девушек и Березкина. К концу рассказа в комнату вошел сержант. Выгрузив покупки на стол, он пошерудил рукой в кармане и выгреб сдачу.

— Можешь идти, — отпустил его Дудуев.

Чинарский тут же откупорил бутылку о край стола и с жадностью припал к горлышку. Он булькал до тех пор, пока бутылка не оказалась совершенно пустой. Тогда он поставил ее на пол и открыл другую. Сделав пару спокойных глотков, развернул шуршащую бумагу и вытащил гамбургер.

— Угощайся, — пододвинул он оставшийся гамбургер майору, с удовольствием откусывая и с аппетитом пережевывая громадные куски.

— Спасибо, Серж. — Дудуев пододвинул к себе булочку с котлетой.

Чинарский доел гамбургер и запил его пивом.

— А какие-то общие детали есть? — поднял он на майора довольный сытый взгляд.

— Есть, — кивнул Дудуев, — все девушки более или менее блондинки.

— Что значит «более или менее»? — уточнил Чинарский.

— Были и крашеные, и естественные. Все примерно одного роста, не худые и не толстые. Пухленькие, можно сказать.

— Ага, — обрадовался Чинарский, — предпочитает один тип.

— Вот именно. Все были убиты в своих квартирах. У всех, кроме Кулагиной, в крови обнаружены следы клофелина.

— Понятно, — кивнул Чинарский, — он заводил с ними знакомство и напрашивался в гости. Там они выпивали, и он добавлял им в алкоголь клофелин. Ждал, пока они отключатся, а потом уже делал с ними все, что хотел.

— Странно, но он никого не изнасиловал, — пожал плечами майор.

— Ему это не нужно, — покачал головой Чинарский, — у него совершенно другой бзик.

— Может, он импотент? — предположил майор.

— Возможно, но я так не думаю. Если бы он был импотентом, наверняка проявлял бы интерес к половым органам. А этого ведь нет?

— Нет, — согласился Дудуев.

— О’кей, — выдохнул Чинарский. — Что еще? Все убитые жили в Центральном районе, как я понимаю.

— Кроме Березкина.

— Он — исключение. Его он убрал потому, что тот мешал ему заняться Кулагиной. Кстати, она тоже несколько выпадает из общей картины.

— Чем же? — не понял майор.

— У нее был постоянный партнер, Вова, вот чем. Все остальные принимали его заигрывания и приглашали к себе. Надька же, пока она жила с этим Эдиком, наверняка бы его к себе не пригласила, уж я-то ее знаю. Она была прямая, как взлетно-посадочная полоса, вся в папашку.

— И шумная, как реактивный двигатель, — добавил майор. — Знаешь, если бы не ее характер, я бы за ней приударил.

Чинарский поднял голову и с удивлением посмотрел на Дудуева. Тот смущенно потупил взгляд и замолчал.

— Так вот, — продолжил свои умозаключения Чинарский, — он убил Надьку, чтобы обратить на себя внимание. Этим придуркам всегда хочется, чтобы о них говорили. Они от этого получают ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Что-то не вижу я здесь логики, — возразил Дудуев. — Как раз Кулагина и трубила об этом на всех углах. Несостыковочка получается. Наоборот, он должен был ее холить и лелеять. Она такой шум подняла, что весь город на ушах стоит. Бабы боятся на улицу выходить. Так что твоя теория, Серж, несостоятельна.

— Дурак ты, Дуда, — беззлобно ругнулся Чинарский, теребя заросший многодневной щетиной подбородок. — Трубить-то она трубила, да кто на это обращал внимание? Поэтому ему нужно было, чтобы очередная жертва была известной в городе личностью. Чтобы об этом написали не в одной, а во всех газетах, чтобы говорили по радио, показывали по телевизору… Надька для этого подходила самым лучшим образом: известная журналистка, пишущая как раз на криминальные темы, дочь военного журналиста, погибшего в горячей точке… А то, что она оказалась его типом, то есть похожей на остальных убитых женщин, то, по-моему, это чистая случайность.

Чинарский взял из пачки сигарету и закурил, откинувшись на спинку стула. Выпуская вверх дым кольцами, он думал, что, может быть, даже и неплохо получилось, что Дудуев посадил его в клетку… Просто так он ни за что бы не выложил всех фактов. Да он и разговаривать бы с ним на эту тему не стал.

— Последний вопрос. — Чинарский выпрямился и посмотрел на Дудуева. — Что вы собираетесь делать?

— Думали пустить «подсадную утку», — неуверенно ответил майор. — Примерный район его действий мы знаем. Одна наша сотрудница недавно дала согласие.

— Не советую, — покачал головой Чинарский. — Он подсыплет ей клофелина и сделает то же, что и с другими. А его-то вы хоть сколько-нибудь знаете? Неужели никто из соседей ничего не видел? Нужно было старушек у подъездов опросить. Вы ведь знаете примерное время, когда он приходил в гости к своим жертвам.

— Он как будто в шапке-невидимке ходит, — с сожалением произнес Дудуев. — Или каждый раз меняет внешность. Показания свидетелей, если их можно назвать свидетелями, очень противоречивы. Кому-то показалось, что видели мужчину среднего роста в очках, кто-то говорит, что видели высокого мужика в дорогом пальто, но без очков. Одна бабка даже сказала, что видела лысого незнакомца…

— Понятно, — кивнул Чинарский. — Что ж, мне, пожалуй, пора.

Он поднялся, расправляя затекшие члены.

— Только смотри, Чинарский. — Майор тоже встал из-за стола. — Чтобы никому ни слова.

— За кого ты меня держишь, Дуда? — улыбнулся Чинарский. — Кстати. — Он дружеским жестом опустил ладонь майору на плечо. — Раз уж так получилось, одолжи сотку. Скоро верну.

* * *

— Прекрасный денек, — улыбнулся Александр сидящей за столиком собеседнице.

— Я так тебе благодарна, что вытащил меня на это мероприятие! — воскликнула она.

С волосами, выкрашенными «под красное дерево», бледнокожая, с пунцовыми губами, в обтягивающих, расклешенных от колена брючках, в глубоко расстегнутой блузке цвета утренней зари, в солнцезащитных очках «Алберто Феретти» с пятнистыми, а-ля леопард, широкими дужками, Нелька Карпатова выглядела удачливой эмансипированной женщиной.

Александр очистил очередного рака и протянул ей. На зеленом пластиковом столике остывало в высоких стаканах кеговое пиво. Они сидели посреди газона — неизвестно кому пришла в голову идея разместить столы прямо на траве.

В глухой громкоговоритель, расплющивающий слова о жаркий полуденный воздух, объявляли результаты третьего заезда. В нем участвовали рысаки-трехлетки. На этот раз победила Латифундия — гнедая ретивая лошадка, жокей которой был в зеленом камзоле и белом шлеме.

— Я так и думал, — самодовольно улыбался Александр.

— А почему же ты на нее не поставил? — удивленно приподняла брови Нелли.

— Я хожу на ипподром не для того, чтобы выигрывать деньги, а из эстетической потребности, — гордо и загадочно ответил Александр.

— В этом что-то есть, — слегка пожала плечами Нелли и вытерла пальцы белой салфеткой.

На трибуне и возле нее толпился народ. Узнанные только завзятыми игроками и привыкшими к подачкам ментами букмекеры, подобно крейсерам, рассекали шумное людское море. Александр видел их хищные глаза и подрагивающие руки. Видел и, морщась, отворачивался.

— Нет ничего прекраснее лошади, — растянул он рот в сладострастной улыбке, — и хорошей кухни.

Нелли хотела было открыть рот, но Александр опередил ее.

— Мне нравится, когда лошадь полна хладнокровия, послушания, когда она чуткая, идет четко, жестко, без всякой суеты и галопа. Одно загляденье! После ипподрома мне не хочется смотреть на людей. — Александр состроил разочарованную мину.

— Значит, ты мизантроп, — хихикнула Нелли и глотнула пива.

— Отнюдь, — таинственно усмехнулся Александр. — Но я часто в этой связи вспоминаю одно высказывание Игги Попа.

— Прости, а кто это?

— Легендарный поп-певец, — снисходительно ответил Александр. — У него есть одна песня, в которой речь идет о человеке, чья машина попала в аварию. Так вот, он в машине в полубессознательном состоянии, а кругом толпятся полицейские, зеваки…

— И что? — вскинула голову Нелли.

— Я часто кажусь себе попавшим в аварию человеком, это дает мне возможность посмотреть на мир со стороны, вылезти из шкуры обывателя, коим я являюсь. Так вот и лошади… Интересно, какими мы им представляемся? — Александр зевнул. — Но я не об этом хотел сказать в связи с Игги Попом. Я читал интервью с ним, в котором он рассказывает о своих детских впечатлениях. Он часами наблюдал за своим котом, целый день валявшимся на ковре. Кот принимал грациозные позы, сворачивался клубком, вытягивал лапы, на миг вставал, выгибая спину, чтобы снова растянуться. Кошачье изящество навсегда пленило Игги Попа, и когда его спрашивали, как ему удается так сексуально двигаться на сцене, он отвечал, что подражает своему коту. Забавно, правда? Игги Поп смотрел на кота, а я смотрю на лошадей.

— Никогда не думала, что ты такой интересный человек! — восхищенно сказала Нелли.

— В то время я был самым обыкновенным мальчишкой, разве лишь имел хобби… — Александр помрачнел. — Да и потом, что бы это изменило, если бы мы…

Он замолк.

— А сколько еще будет сегодня заездов? — сменила тему Нелли.

— Два и одна скачка, — снова зевнул Александр. — Однако припекает…

Он расстегнул короткую синюю куртку. Нелли заерзала на стуле.

— А как там Катька? — спросила она. — Сто лет от нее писем не получала.

— Нормально, — неохотно ответил Александр. — Передает тебе привет. Может быть, скоро приедет.

— Это было бы здорово! — восторженно отреагировала Нелли.

— Никак не может найти себе кавалера, — притворно улыбнулся Александр. — Ну ты же знаешь, она всегда много о себе воображала!

— Это не от этого часто зависит, — погрустнела Нелли.

— А от чего?

— От везения или отсутствия такового, — рассмеялась, отгоняя печальные мысли, Нелли. — Я вот, например, как развелась, так и все… села… Были, конечно, эпизодические романы, встречи… Но так вот, чтобы серьезно… — Она вздохнула.

В этот момент объявили старт. Это была скачка, в которой принимали участие лошади верховых пород. Диктор старался говорить отчетливо и даже медленно, однако огромное пространство ипподрома растворяло слова, точно уксус соду. Воздух пузырился и шипел, но Александр, знавший многих лошадей на ипподроме, все же расслышал клички участников скачки: Бэсси, рыжая английская кобыла, Гладиолус, гнедой английский жеребец, Норис, золотисто-бурый английский жеребец, и Глагол, гордый гнедой кавказец. Александр мысленно поставил на него. Он знал в работе мать этого жеребца — Гирлянду. Отец, Лангет, тоже был хорош в свое время. Но не только родословная вселяла надежду в Александра, он видел Глагола в нескольких скачках, и, хотя последний не всегда приходил первым, Александр решил, что в нем заложен большой потенциал.

— Победит Глагол, — сказал он.

— Чудное имя, — откликнулась Нелли.

— Прекрасное имя! — воскликнул Александр. — Гордое и озорное!

— И все же странно, почему ты не делаешь ставок, — пожала плечами Нелли.

— Посмотри на этих людишек, — презрительно кивнул Александр в сторону суетящихся букмекеров. — Они напоминают мне валютчиков в Центральном универмаге. Основа эстетического наслаждения — в незаинтересованности, это и есть принцип искусства. Не ремесла, — язвительно подчеркнул он. — Лошадь бежит и не думает о призе. А вот эти грязные стяжатели, эксплуатирующие прекрасных животных, привыкли зарабатывать таким вот мерзким способом. Им плевать на лошадей, на их грацию, даже на их особенный темперамент. Главное для этих скотов — азарт; главное — кто придет первым. Это язвы на теле искусства и спорта…

Александр вдруг умолк. Ему стало скучно. Нелли смутилась, услышав такую пафосную речь.

— Не знаю, может, я просто устал от грязи… да и нервы у меня слишком чутко воспринимают окружающее. Я ведь два дня как из больницы… — Александр скользнул взглядом по лицу собеседницы.

— Что такое? — насторожилась она.

Александр мысленно поморщился, заподозрив в этой встревоженности дань вежливому участию здорового человека больному.

— Обострение панкреатита, — небрежно произнес Александр. — Ты не представляешь, каким уродливым и беспомощным становится человек. Он опухает, его охватывает чудовищная слабость и… отвращение к жизни…

— Но сейчас все позади? — Нелли было тяжело и неудобно разговаривать на подобные темы.

Александр заметил это и упрекнул свою знакомую в легкомыслии. Впрочем, упрекнул молча.

— Выкарабкался, — нехотя процедил Александр.

Неловкость Нелли пробудила в нем досаду и даже злость. Он старался не смотреть на нее, повернувшись всем корпусом к арене. Отделенные выкрашенными в синий цвет металлическими перилами, в прогале между кроной каштана и правым углом низкой трибунной крыши пронеслись скакуны. Жокеи, выпятив задницы, тесно жались к их шеям, изогнутым, словно носы римских галер. В бешеном ритме мелькали ноги лошадей, и казалось, еще мгновение — и животные взмоют в небо. По трибуне прошел взволнованный рокот. Слышны были отдельные выкрики, подбадривающие отстающих и приветствующие идущую первой Норис.

— Норис слишком нервная, — отметил Александр. — То, что она впереди, — не показатель. Глагол идет третьим. Но подожди, на финишной прямой он выложится. Ах какие у них запястья, сколько изящества! — пробормотал он, любуясь скакунами.

— А Катька знает, что ты болел? — продолжала житейскую тему Нелли.

«Все события, в том числе и болезнь, ей надо обставить на бытовой лад, обнести забором семейных интересов, — раздраженно подумал Александр. — Не то, как человек переживает свою болезнь, сваливающееся на него одиночество и страх смерти, беспокоит подобных существ, а то, как на его недуг отреагировал тот или иной родственник или знакомый». Эта мысль при всей своей горечи была так сладка и отрадна для исстрадавшегося сердца Александра, что он почти уверовал в свою мнимую болезнь, дававшую ему повод прийти к такому неутешительному, но по-своему приятному умозаключению. Словно он нашел оправдание своему недовольству!

— Я известил ее и маму, поддавшись слабости. — Александр наслаждался уничижительно-горделивой горечью своего одиночества. — Поэтому у меня и есть надежда, что они приедут.

— Ты обязательно должен был известить их, — в духе добрых героинь американских мелодрам высказалась Нелли. — А как ты сейчас себя чувствуешь? — с комичным сочувствием равнодушного человека спросила она.

— Удовлетворительно, — невозмутимо ответил Александр. — Я даже думаю устроить вечеринку в честь моего выздоровления.

Он повеселел и обратил на Нелли игривый взгляд.

— Ты, кстати, уже приглашена. Возможно, Катька тоже будет там. Если приедет, — со значением пояснил он. — Я рассчитываю пригласить, кроме того, некоторых из своих нынешних приятелей и сослуживцев. Холостых. Разве это не шанс для тебя?

Александр лукаво улыбнулся. Нелли разыграла легкое смущение.

— Ты уверен, что я понравлюсь кому-нибудь? — с оттенком кокетства рассмеялась она.

— Я и сам был бы не против за тобой приударить, но знаю, увы, что не в твоем вкусе, — вздохнул Александр и тоже рассмеялся.

Однако смех его быстро погас, и лицо приняло озабоченное выражение.

— Это не ответ, — проговорила Нелли.

— Мне кажется, что ты можешь не понравиться только дураку или извращенцу, — не терпящим возражения тоном произнес Александр. — Хотя должен признать, что светлые волосы тебе больше шли.

— А мне, наоборот, кажется, что этот цвет, — Нелли выдернула пальцами упавший за ворот блузки темный, с фиолетово-красным отливом локон, — делает более выразительным взгляд.

Она сняла очки. Ее густо накрашенные глаза полыхнули изумрудным пламенем.

— Ты была более трогательной, что ли, — снисходительно заметил Александр.

— Зато так я более секси, — рассмеялась Нелли.

— Ну так я могу рассчитывать на твое присутствие на этой вечеринке?

— Можешь, — застенчиво, вразрез с провокационным блеском глаз, пробормотала Нелли.

— Я еще подумал, — нерешительно произнес он. — Может, лучше было устроить встречу на нейтральной территории?

— А если у меня? — предложила Нелли.

— Это было бы замечательно, — улыбнулся он.

«В скачке для верховых пород на дистанции тысяча шестьсот метров победил гнедой жеребец дагестанской породы Глагол, девяносто восьмого года рождения. Мастер-наездник Срутнев. Поприветствуем победителя!» — раздался голос диктора.

Трибуна взорвалась аплодисментами и радостными криками. Игроки заметались вокруг букмекеров.

— Что я говорил! — Александр поднял стакан с пивом и осушил его до дна, словно пил в честь победителя.

Глава XVIII

Дудуев проводил Чинарского до дежурного. Тот достал откуда-то из-под стола грубо сколоченный деревянный ящик и выгреб вещички Чинарского.

— Чинарский Сергей Иваныч? — пробаритонил он.

— Он самый, — кивнул Чинарский и разложил по карманам записную книжку, карандаш, паспорт, ключи и все остальное, в том числе пакетик с осколком. Дежурный пренебрежительно проводил взглядом пакет. Мол, все на месте?

— О’кей, — не стал возмущаться Чинарский, рассовывая вещички по карманам.

Дудуев ушел, не дожидаясь окончания процедуры.

— Ну и черт с тобой, — пробормотал Чинарский.

— Чего? — не понял дежурный, подняв свой бульбообразный нос.

— Все в порядке, — кивнул Чинарский.

Выйдя на улицу, он распахнул пальто навстречу свежему теплому ветру и зашагал в сторону дома.

* * *

Опьяненный свободой, Чинарский зашел на минуту в бар «Седьмая верста». Прекрасное настроение срочно требовало подкрепления. Правда, была одна червоточина в охватившем Чинарского упоении — жестокое убийство Надьки Кулагиной и необходимость в этом срочно разобраться. Радостный порыв духа перерос вскоре в благородное стремление заплатить свой долг. Мероприятие обогатилось пафосом благородного служения и воздаяния. Покойникам деньги не нужны, справедливо рассудил Чинарский, а вот если он, вечный Надькин должник, раскроет преступление, жертвой которого она стала, то не просто выполнит долговое обязательство, но завершит начатую ею работу.

Он забежал домой, помылся, побрился, переоделся и снова спустился на улицу. Окрыленный готовностью раскрыть убийство и восстановить справедливость, он махнул пятьдесят «Столичной», закусил твердой, как рог носорога, конфеткой и отправился к Надьке на работу.

Его встретила обремененная траурными думами секретарша главного редактора. Учинила настоящий допрос.

— Какое вы имеете отношение к гибели Кулагиной? — спросила она, когда Чинарский обратился к ней с просьбой показать ее файлы.

— Косвенное, но я имею непосредственное отношение к ней самой, — стараясь соблюдать приличия, ответил Чинарский.

Секретарша заморгала, задумалась, потом настороженно взглянула на визитера и со скептическим видом кивнула. Кивок ничуть не ободрил Чинарского. Он знал эту породу дамочек. Между сорока и пятьюдесятью, с жестким, временами пугливым взглядом неудовлетворенных моралисток.

— Вы ее родственник? — недоверчиво спросила секретарша, сверля Чинарского недружелюбным взглядом.

— Друг ее отца, — твердо произнес Чинарский.

Дамочка критически оглядела визитера.

— И что вам угодно?

— Поговорить с коллегами Кулагиной, — не терял оптимизма Чинарский.

— О чем? — тупо уставилась на него секретарша своими круглыми бесцветными глазами.

— О Кулагиной, — вздохнул Чинарский.

Секретарша все время как-то подозрительно наклонялась в его сторону, налегая тощей грудью на стол. А Чинарский незаметно отступал. «Никак водку чует, бестия! У этих чистюль все так стерильно, что от их внимания не ускользнет ни одна бацилла!» — иронично подумал он и снова немного отстранился, потому что дамочка вышла из-за стола и решительно к нему приблизилась.

— Ну, это надо посмотреть, кто свободен… Здесь, видите ли, работают, — излишне резко сказала она.

Словно делая одолжение, секретарша связалась с замом главного редактора. Что-то неразборчиво прокурлыкала в трубку и отрицательно покачала головой: мол, никто вас, дорогой товарищ, принять не может.

— Дамочка, — проворковал Чинарский, — дайте мне с кем-нибудь поговорить, там я сам разберусь, что к чему. Люди, я думаю, у вас что-то соображают.

— Хотите сказать, что я ничего не понимаю? — взвилась секретарша.

— Да ничего я не хочу сказать, — начал выходить из себя Чинарский. — Дай мне поговорить с твоим начальством, вот и все.

— Не могу, — отрезала она, — все заняты.

— Когда освободятся?

— Не скоро, — язвительно ответила дамочка.

Чинарский не стерпел такого с собой обращения. Он глубоко вздохнул и выпалил:

— Ты, кошелка драная, где твое начальство, сука?

Секретарша зашлась в судорожном вдохе. Пока она хватала ртом воздух, Чинарский ринулся в первый попавшийся кабинет.

— Назад! — вдруг обрела дар речи секретарша и, выскочив из-за стола, преградила ему путь. — Не пущу.

— Уйди с глаз моих, дура, — честно сказал Чинарский то, что чувствовал.

— Что вы себе позволяете! — заголосила секретарша.

— Уйди лучше, а то хуже будет. — Чинарский попытался отстранить ее, но та уперлась, как якорь старого корабля, вросший в ил сто лет тому назад.

Чинарский был морально не готов к рукоприкладству, тем более в отношении женщины. Она хоть и ярилась как мегера, но выглядела такой беззащитной и убогой, что легче было в нее плюнуть. Что Чинарский и сделал.

— Сука, — буркнул он, харкнув в сторону дебелой тетки.

— Что вы себе позволяете?! — заверещала она, когда он уже развернулся и пошел к выходу.

— Пошла в задницу, — ругнулся он.

Она чуть не присела, обомлев от такой наглости. Несколько секунд секретарша молча стояла, пока Чинарский не скрылся за дверью, а потом вернулась на свое место, заняв его с горделивым видом.

* * *

На первом этаже Чинарский нашел буфет. Взглянув на цены, он понял, что в состоянии принять еще несколько граммов, не сильно напрягая свой бюджет. Тем более что водку наливали не в разовые пластиковые стаканчики, а в стеклянные. В принципе он бы мог выпить и из пластикового, но какое-то эстетическое чувство, глубоко запрятанное в его душе, во всем, в том числе и в питии, искало заповедный эталон. Водка в стеклянных стаканах была вкуснее и крепче. Так ему казалось.

Он заказал себе сто, когда в буфет вошел высокий бородатый мужчина в джинсовом костюме. Чинарский мгновенно понял, что этот мужик ему поможет, так как тот всем своим видом говорил, что ему нужно срочно похмелиться.

— Эй, — без лишних экивоков поманил его Чинарский, — иди сюда.

— Чего? — сперва оторопел тот, но вскоре понял, что его не отошьют.

— Примем по соточке, — предложил Чинарский, доставая смятую пятидесятирублевку.

— Почему нет? — Мужик в джинсе сразу понял, в чем дело.

Он хапнул у Чинарского полтинник и заказал себе выпивки.

— Такие дела, — произнес он, усаживаясь перед Чинарским. — Антонов, Александр, — протянул он руку.

Чинарский руку пожал.

— Серж Чинарский.

— Ты откуда? Что-то я тебя здесь раньше не видел, — спросил Антонов.

— Знаешь Кулагину? — вскинул на него взгляд Чинарский.

— Надьку? — Мужик поднял голову. — Так она же…

— Знаю, — кивнул Чинарский. — Я жил с ней… по соседству. Какой-то гад ее разделал, как креветку, а я решил, что должен найти этого ублюдка. Как считаешь?

— Правильное решение. — Антонов поднял стакан. — А какие проблемы?

— Надька залазила в Интернет, — сказал Чинарский. — Я в этом абсолютно не смыслю. А там этот придурок размещал картинки. Ты как с Интернетом?

— Хочешь посмотреть? — Антонов склонил голову набок. — Нет проблем. Я вообще-то художник. Так, рисую между делом. Карикатуры там, всякое…

— Замечательно, — приободрил его Чинарский. — Давай посмотрим, что там Надька надыбала.

— Нет проблем. — Антонов поднял стакан. — А за что пить будем?

— Давай Надьку помянем, — просто сказал Чинарский.

Они подняли стаканы и выпили не чокаясь.

— У меня деньги кончились, — вздохнул Чинарский.

— Деньги — не проблема, — пожал плечами Антонов. — Но сначала — дело. Пошли.

Они поднялись на несколько этажей, и Антонов завел Чинарского в какую-то комнату. Там сидели несколько человек за компьютерами. Одна машина была свободна. Ни слова не говоря, Антонов присел к компьютеру. Быстро пробежал пальцами по клавиатуре.

— Смотри. — Антонов показал Чинарскому файлы, на которых были изображены жертвы маньяка.

Грудки… Печень… Цветные палочки… Мозги… Все с рецептами.

— Это все? — спросил Чинарский.

— Больше ничего нет, кажется. — Антонов еще несколько раз нажал на клавиши.

— А как бы нам эти рецептики переписать? — задумчиво произнес Чинарский.

— Это можно.

Антонов выделил нужные места и отправил в печать. Через минуту где-то на другом столе заработал принтер, выдавая распечатанные рецепты. Получился всего-то навсего неполный печатный лист. Антонов сходил за распечаткой и протянул ее Чинарскому.

— Думаешь, это поможет?

— А черт его знает, — пожал плечами Чинарский. — Но надо же с чего-то начинать. Ладно, пошли. — Он поднялся со стула.

— Пошли, — согласился Антонов.

Напротив здания, в котором располагалась редакция «Столицы провинции», был разбит небольшой парк — «Елочки». Туда и направился Чинарский.

* * *

У входа в парк Антонов встретил какого-то друга. Тот торговал картинами, написанными масляными красками. Картины были так себе, но, видно, дела у его приятеля шли не самым плохим образом.

— Ваня, привет, — махнул ему рукой Антонов и отвел в сторонку.

О чем-то с ним пошептавшись, он вскоре вернулся с довольной миной.

— Я же говорил: деньги — не проблема, — похлопал он себя по карману. — Чего возьмем?

— Я пока — пас, — замотал головой Чинарский. — Нужно с этим разобраться. — Он вытащил из кармана листок с рецептами и направился к ближайшей скамейке.

И без того длинное лицо Антонова вытянулось еще больше.

— Давай хоть по пиву возьмем, — предложил он, — в глотке пересохло.

На пиво Чинарский согласился, решив, что оно не повредит мыслительному процессу. Пока довольный Антонов бегал за пивом, он устроился на скамейке и стал внимательно вчитываться в текст. Он прочитал его вдоль и поперек, сверху вниз и справа налево, но не обнаружил ничего необычного. Чего-то такого, от чего можно было бы оттолкнуться.

Антонов вернулся с двумя банками «Балтики-3», и Чинарский пожалел, что не заказал свою любимую «девятку». «Черт с ним, — подумал он, открывая банку, — мозги светлее будут». Сделав несколько больших глотков, Чинарский поставил банку на асфальт прямо перед собой и достал сигареты. Закурив, он все вглядывался в рецепты, думая, за что здесь можно зацепиться. «Может, и нет в них ничего такого, — рассуждал Чинарский, мусоля бумажку в руках. — Может, этот тип вывешивал рецепты в Интернете только для того, чтобы заявить о себе?»

— Слышь, Саня. — Он вдруг повернулся к Антонову, который с блаженным видом допивал свое пиво. — Знаешь, что такое куркума?

— Кажется, это приправа такая, — предположил он.

— Точно?

— Ну, не знаю, — пожал он плечами, — не уверен.

Чинарский вытащил блокнот и что-то быстро стал в нем писать огрызком карандаша.

— Пошли, — сказал он, пряча блокнот в карман.

Антонов, ничего не спрашивая, с готовностью подхватился с места.

— Пиво не забудь, сыщик, — показал он на банку, оставшуюся стоять у скамейки.

Пройдя несколько кварталов по центральному проспекту, приятели вышли к городскому крытому рынку. Рядом с его зданием, еще дореволюционной постройки, раскинулся рынок открытый. Здесь было все или почти все, о чем мог мечтать среднестатистический житель провинции на постсоветском пространстве.

Сотни лотков и разноцветных палаток приткнулись вплотную друг к другу, поражая изобилием товаров. Здесь были и «фирменные» итальянские шмотки, сшитые в турецком кооперативе, и «испанская» кожаная обувь из той же страны, и «настоящие французские» духи, изготовленные и разлитые во флаконы в Польше, уж не говоря о китайских, корейских и тайваньских кроссовках, солнцезащитных очках, пользующихся ввиду потепления ажиотажным спросом, и прочая ерунда.

Пройдя мимо рядов с промтоварами, Чинарский свернул туда, где торговали продуктами. Он проходил мимо разноцветных банок консервированного горошка и кукурузы, тушенки и кильки в томате, бутылок с оливковым маслом и маслом из сои. Антонов едва за ним поспевал, проталкиваясь сквозь толпу народа, закупавшего продукты на майские праздники.

— Куда мы идем-то? — Он тронул Чинарского за плечо.

Тот резко обернулся и посмотрел на художника так, как будто только что его увидел. Он на самом деле забыл о своем новом знакомце, весь погрузившись в свое расследование.

— Сейчас, Саня, — кивнул ему Чинарский, останавливаясь у прилавка со специями.

Молодой кавказец угодливо поднял на него глаза.

— Наборчик для шашлыка? — поинтересовался он, показывая на небольшие пластиковые ванночки с разложенными в них пряностями.

— Не совсем, — покачал головой Чинарский. — Куркума есть?

— Куркума? Конешна, дарагой. — Торговец схватил небольшой кулек, свернутый из газетной бумаги, миниатюрную ложку и потянулся к ванночке с ярко-охристым порошком.

— Это куркума? — Чинарский остановил его, подозрительно глядя на ванночку.

— Куркума, шафран, какая разница? — Тот зачерпнул ложкой порошок. — Сколько надо?

— То есть как это — «какая разница»? — строго посмотрел на него Чинарский. — Куркума или шафран?

— Это одно и то же, земляк, — пожал плечами кавказец. — Будешь брать?

— Мне нужна куркума, — стоял на своем Чинарский.

— Это куркума, — кивнул кавказец.

— Ты сказал, что это шафран, — подозрительно глядел на него Чинарский.

— Куркума — это наше название. Правильно — шафран. Порошок из корня шафрана. Есть еще другой шафран. Вот. — Он показал на ванночку, в которой были насыпаны маленькие красно-бело-оранжевые иголочки. — Это цветы шафрана.

— Значит, куркума или шафран — вот это? — Чинарский взял щепоть охристого порошка и, понюхав, осторожно положил на язык.

— Это, это, — подтвердил продавец, — брать будешь?

— Погоди, — остановил его Чинарский, доставая записную книжку. — Еще мне нужен мускатный орех.

— Вот молотый, вот ядра, — показал кавказец на две стоявшие рядом ванночки.

Он уже начал уставать от этого дотошного гражданина, который, похоже, ничего покупать не собирался.

Зацепив немного порошка табачного цвета, Чинарский проделал с ним такую же процедуру, какую только что провел с куркумой. Он втянул ноздрями тонкий пряный запах, чем-то напоминавший запах семян укропа, и снова поглядел на продавца.

— А лайм у тебя есть?

— Чего? — не понял кавказец.

— Лайм, дурья твоя башка. — Чинарский тоже начинал терять терпение.

— Это не у меня. — Он махнул куда-то в сторону. — Там.

У прилавка начал скапливаться народ, и кавказец переключился на следующего покупателя, но Чинарский от него не отставал.

— Что такое лайм? — Он схватил продавца за руку, не давая тому обслуживать клиентов.

— А-а, — вырвал тот руку, — лимон такой зеленый.

— А мантаура? — Чинарский снова перехватил его руку.

— Отстань, да. — Кавказец снова вырвался. — Не мешай работать. Не знаю никакой мандуры.

— Ман-та-у-ра, — по слогам повторил Чинарский название, которое выписал из последнего рецепта.

— Не знаю такого.

— Ну ты и тупой. — Чинарский сплюнул на землю и пошел в ту сторону, где торговали цитрусовыми. Разыскивать лайм.

Антонов, прихватив еще одну банку пива, пока Чинарский стоял у прилавка со специями, двигался следом.

Лайм нашелся довольно быстро. Он действительно был похож на лимон, только размером был немного меньше, с гладкой травянисто-зеленой кожицей. Слегка надавив на него и поднеся к носу, Чинарский понял, что это не то, что он ищет. Он положил плод лайма на поднос.

— А мантауры у тебя нет? — поинтересовался он у продавца.

Переспросив название, тот отрицательно покачал головой.

— Тупица, — буркнул Чинарский себе под нос и пошел дальше.

До конца дня, пока торговцы не начали складывать свои товары, Чинарский несколько раз обошел рынок, задавая один и тот же вопрос и корейцам, торговавшим острыми закусками, и торговцам зеленью, приехавшим из Средней Азии, и продавцам экзотических фруктов вроде гуавы и манго. Он пробовал все, что можно было попробовать на язык, и вынюхивал буквальным образом то, что можно было нюхать. Никто о мантауре даже не слышал. Чинарский достал свой пакетик с осколком стекла и давал его нюхать всем торгашам, кто мог хоть что-то знать о приправах и пряностях. Он уже не сомневался, что мантаура — это и есть тот самый запах, который сохранился на осколке стекла. Запах был таким сильным и стойким, что за несколько дней, пока лежал у дежурного, а затем в кармане у Чинарского, не стал менее явственным. От осколка по-прежнему несло тиной, какими-то водорослями и затхлостью. В то же время в нем сквозили свежесть моря и зной пустыни.

Следовавший за Чинарским, как нитка за иголкой, Антонов несколько раз предлагал ему пива, но тот только отрицательно качал головой.

— Куда теперь? — спросил Сашка, лакавший пиво банку за банкой.

— В ресторан, — твердо ответил Чинарский.

— На какие шиши, Серж? — Антонов тоскливо вывернул карманы, достав оттуда несколько мятых десяток и полсотни. — На эти деньги нам могут предложить разве что объедки с барского стола.

— Я не хочу есть, — покачал головой Чинарский.

— Тогда почему ресторан? — Антонов непонимающе уставился на Чинарского.

— Должен же хоть кто-то знать, что такое мантаура.

Глава XIX

В городе было несколько ресторанов с национальной кухней. В ближайшем из них — «Мандарине» — готовили китайские блюда. Туда и направился Чинарский. Ресторан располагался в полуподвале почти в самом центре города. Нужно было только свернуть с проспекта на небольшую тихую улочку.

Над лестницей, спускавшейся в помещение ресторана, был сооружен ярко разрисованный навес в виде китайской пагоды с приподнятыми углами. Несколько иномарок пристроились рядом, поджидая своих хозяев.

Чинарский собирался уже спуститься в ресторан, но тут возникло неожиданное препятствие в виде сотрудника службы безопасности. Он был одет в костюм то ли китайского мандарина, то ли кули — Чинарский не слишком-то разбирался в национальных костюмах (можно сказать, не разбирался совсем). Зато под костюмом охранника Чинарский смог точно определить военную выправку.

— Куда? — не слишком любезно поинтересовался охранник, смерив Чинарского с ног до головы пренебрежительным взглядом.

Видимо, в таких одеждах в этот ресторан еще никто не входил.

— На пять секунд, земляк, — пояснил Чинарский. — Мне нужно с шеф-поваром перекинуться парой слов.

— Ты что, с катушек съехал? — неласково спросил охранник. — Сюда с деньгами ходят, а у тебя, как я гляжу, только дырки в карманах.

Он оскалил зубы и зашелся беззвучным смехом. Чинарскому стало обидно. Не потому, что этот холеный охранник отнес его к людям второго сорта. На это он уже давно не обижался. Но нельзя же всех мерить одной меркой. Да, одет не слишком изысканно, мягко говоря, но почему не пропустить в ресторан по делу? Он же объяснил!

Чинарский полуобернулся к Антонову, как бы ища поддержки, но тот только пожал плечами: мол, разбирайся сам.

— Я не собираюсь ничего заказывать, друг, — снова посмотрел Чинарский на охранника. — Мне нужно на секунду — к повару.

Он просительно наклонил голову, стараясь смягчить охранника, и дружески тронул его за локоть. Тот вдруг взъярился от такого панибратского отношения. Он схватил Чинарского за запястье и попытался вывернуть руку. Но Чинарский опередил его. Высвободив руку контрдвижением, он вцепился охраннику в предплечье и, потянув на себя, резко остановил его ударом ладони в нос. Естественно, тот от Чинарского такого отпора не ожидал.

— Ой, бля, ты мне нос сломал, — завопил он, хватаясь за лицо.

— Я тебя просил по-человечески, — отстранил его Чинарский и двинулся к лестнице. — А нос я тебе не сломал, — добавил он, проходя мимо.

Оставив Антонова на улице, Чинарский начал спускаться по лестнице. Он был уже почти на полпути к входной двери, когда услышал сзади громкий топот. Пришедший в себя охранник несся на него сверху, заслонив все пространство лестничного марша.

— Серж, сзади! — закричал сверху Антонов, но Чинарский и сам почувствовал приближение опасности.

Остановить этого катящегося сверху монстра в китайском наряде было просто нереально. Амбал набрал скорость, и, будь Чинарский хоть вдвое тяжелее его, он все равно не смог бы остановить этот снаряд, грозивший рухнуть вниз и подмять под себя непрошеного посетителя. Но Чинарский и не собирался его останавливать. Отходить на узкой лестнице было некуда, поэтому он встретил летящего на него охранника на бедро и, слегка пригнувшись, помог ему перелететь через себя. Поймав его за плечо, Чинарский склонил голову и проводил охранника одним плавным движением. Тот успел один раз перевернуться в воздухе и грохнуться на пятую точку прямо перед главным входом. Завершив свой несанкционированный полет, он заскулил, словно побитая собака, и отполз в сторону.

— Какой ты неуемный, — проходя мимо, пожурил его Чинарский. — Тебя же по-хорошему просили.

Он открыл дверь, разукрашенную замысловатым китайским орнаментом, и шагнул внутрь. Здесь его встретил еще один «китаец». То ли метрдотель, то ли еще один представитель службы безопасности. Во всяком случае, одеждой они походили один на другого, а приглушенный свет зала не давал возможности разглядеть подробности. Он тоже внимательно оглядел Чинарского, видимо удивляясь, как он смог пройти строгий фейс-контроль на входе.

— Там твой приятель оступился, — показал на дверь Чинарский и зашагал по проходу в глубь помещения.

Легкие фонарики, свисающие с низкого сводчатого потолка, покачивались в такт его быстрым шагам. Посетителей было немного. Они, занятые тем, что ковырялись палочками в больших плоских тарелках и маленьких пиалах, не обратили на него никакого внимания.

Метрдотель, вняв замечанию Чинарского, выбежал наружу. Увидев своего товарища за дверью, стоящего на карачках и пытающегося подняться на ноги, он кинулся ему на помощь. Чинарский к этому времени уже входил на кухню. Он пропустил официанта с подносом, на котором дымилась какая-то пища, и шмыгнул за занавеску, отделявшую кухню от зала.

На большой плите, расположенной в центре кухни, стояли кастрюли, сотейники и казаны всех размеров — начиная с огромного, литров на пятьдесят, и кончая совсем маленьким, трехлитровым. Несколько работников кухни, все в белых фартуках, сновали от плиты к столам, расставленным почти по всему периметру. На столах лежали пучки зелени, горки овощей и фруктов; в мисках дымились лапша и какие-то черно-коричневые штуки, очень напоминающие внешним видом грибы.

Один из поваров орудовал огромным серебристым ножом, похожим на шашку кавалериста. Чинарский подошел к нему и остановился за спиной. Он хотел было тронуть того за плечо, чтобы привлечь внимание, но решил подождать, пока «кавалерист» закончит со своей шашкой. Видимо почувствовав, что рядом с ним кто-то стоит, повар обернулся, но ножом орудовать не перестал. Чинарский увидел совершенно славянскую физиономию. Это был молодой парень с длинным лицом, большими светло-голубыми глазами и тонкими губами. Он кромсал морковь такими тонкими дольками, что Чинарский забеспокоился, как бы тот не оттяпал себе палец.

— Кто у вас шеф-повар? — быстро спросил Чинарский.

— Там. — Парень кивнул куда-то в сторону, противоположную входу.

Чинарский пошел в указанном направлении. Там стоял крупный брюнет, перебиравший бобы в большом латунном дуршлаге. Когда Чинарский остановился рядом с ним, он обернулся и поглядел на него раскосыми глазами.

Чинарский как-то не ожидал столкнуться с настоящим китайцем, хотя и находился на кухне китайского ресторана. «Вот черт, — подумал он, — а говорит ли он по-русски?»

Китаец вопросительно глядел на него, продолжая ковыряться в своем дуршлаге. «Они хоть на минуту останавливаются?» — мелькнуло в мозгу у Чинарского. Он вспомнил статью из какой-то центральной газеты, где говорилось о том, как русский фермер нанимал китайцев для работы на поле. Те успевали вручную обрабатывать втрое большие площади, чем наши крестьяне. Причем работали с ранней весны до поздней осени с пяти утра до десяти вечера.

— Мне нужно узнать, что такое мантаура. — Чинарский тщательно выговаривал слова и говорил громче обычного, как будто китаец должен был так лучше его понять.

— Мантаура? — повторил китаец на хорошем русском.

— Ага, мантаура, — радуясь, что его поняли, закивал Чинарский.

Он выудил из кармана пакетик с осколком, развернул его и сунул китайцу под нос. Шеф-повар с интересом принюхался, щуря глаза-щелочки. Похоже, запах его так сильно заинтересовал, что он отставил наконец свой дуршлаг в сторону и осторожно взял пакетик в руки, предварительно взглядом спросив у Чинарского разрешения.

— Бери, бери. — Чинарский застыл, ожидая его вердикта.

Шеф раздувал ноздри, подносил осколок к самому носу, отодвигал на расстояние вытянутой руки и со свистом выталкивал из себя воздух. Наконец, протянув пакет с осколком Чинарскому, отрицательно покачал головой.

— В Китае такого растения нет, — подбирая слова, сказал он. — Запах очень редкий.

— Это я и сам знаю, — расстроился Чинарский.

— Может быть, из Африки или с Мадагаскара, — добавил китаец и, отвернувшись, снова взял свой латунный дуршлаг.

— Вот работнички, — восхищенно покачал головой Чинарский, — ни секунды простоя.

Убрав пакетик в карман штанов, он направился к выходу. Но только отодвинул занавеску, как нос к носу столкнулся с милицейским старшиной. Тот был настроен довольно решительно. Сжимая в руке рукоятку ПР-73, в просторечье именуемой резиновой дубинкой (вес семьсот граммов), он взглянул на Чинарского и обернулся назад.

— Он это, он, — закивал охранник, придерживая нос платком. — Много себе позволяет. Незаконно проник в заведение.

Второй, которого Чинарский принял за метрдотеля, стоял рядом и поддакивал. Рядом с ним громоздился сержант.

— Нарушаем? — строго спросил старшина. — Ну-ка проедемте, гражданин.

— Пошли. — Чинарский пожал плечами. — Только я ничего не нарушал.

Чинарский был серьезен и спокоен, зная, как следует себя вести в подобных случаях. На ментов положительно действует слегка отрешенный вид клиента и небольшое удивление. Здесь главное — не переборщить. Слегка направляя Чинарского толчками в спину, сержант завел его в какую-то подсобку, расположенную в самом начале зала. Там все и устроились. Старшина сел за стол, сержант опустился на свободный стул, а охранники остались стоять. Естественно, стоял и Чинарский.

— Итак. — Старшина все еще сохранял серьезный вид. — Документы есть?

— У меня? — Чинарский расширил глаза. — Есть.

Он достал из кармана паспорт, который всегда носил с собой, и положил его перед старшиной.

— А в чем, собственно, дело, могу я узнать? — полюбопытствовал он.

— Сейчас узнаешь, — встрял в разговор сержант, — стой спокойно.

— Ты мне нос сломал, сука, и с лестницы спустил, — подскочил к Чинарскому охранник.

— Спокойно, — отстранился от него Чинарский. — Зачем же вы так? Сами с лестницы свалились, а хотите на меня все повесить. А я-то вашему приятелю еще сказал, чтобы он вам помог. Ай-яй-яй, нехорошо.

Старшина удивленно взглянул на охранника.

— Да врет он все, — заорал охранник, — это он меня…

— Товарищ старшина, — терпеливо произнес Чинарский, — ну сами посудите: зачем мне нужно было его спускать с лестницы, как он выражается, да еще нос разбивать? Да и не смог бы я этого сделать. Вы на него посмотрите и на меня. Да он бы меня в бараний рог скрутил!

Действительно, Чинарский выглядел не лучшим образом — и в смысле одежды, и в смысле физическом.

— Ну-ка дыхни, — поманил старшина Чинарского.

Банка пива, которую Чинарский выпил еще в «Елочках», давно уже выветрилась, поэтому он дыхнул на мента по полной программе.

— Свидетели есть? — Теперь старшина глядел на охранника.

— Вот он видел, — показал тот на своего приятеля.

— Он не видел, товарищ старшина, — покачал головой Чинарский. — Когда я вошел, он стоял в зале, это все могут подтвердить.

— Видел или нет? — Старшина посмотрел на второго охранника.

Тот собирался сказать, что видел, но что конкретно «видел», не знал. Не успел договориться с товарищем. Поэтому он открыл рот и замер, как снулая рыба.

— Алло. — Старшина все это время набирал номер на телефонном аппарате, стоявшем на столе.

Наконец ему ответили, и он, назвав пароль, продиктовал в трубку данные паспорта Чинарского.

— Так видел или нет? — Старшина снова посмотрел на второго охранника.

— Видел, — выдавил тот из себя.

— Что? — Старшина уже понял, что дело здесь тухлое, и теперь пытался спустить его на тормозах.

— Видел… как Витька вставал… нос у него был разбит. Не сам же он себе его разбил…

— Как гражданин Чинарский Сергей Иванович бил твоего Витьку, ты видел? — настаивал старшина.

— Нет, этого не видел, — покачал головой охранник, — но ведь нос…

— Я же вам говорю, товарищ старшина: он оступился и упал с лестницы, — снова встрял Чинарский, уловив подходящий момент. — Пока катился вниз, и нос себе расквасил, — ухмыльнувшись про себя, добавил он.

— Заявление писать будете? — Старшина перевел взгляд на Витьку. — Только предупреждаю: без свидетелей, а как я понимаю, никто ваши слова подтвердить не может, это гиблое дело. Получается, что вы сами упали и разбили себе нос.

— Скотина! — заорал Витька и кинулся на Чинарского.

Сержант вскочил и преградил ему дорогу.

— Вот видите, товарищ старшина, — показал на взбесившегося охранника Чинарский. — Так недолго и шею сломать, не то что нос.

— Вас никто не спрашивает, гражданин Чинарский, — осадил его старшина. — А ты, друг, если не хочешь в отделение за хулиганство, лучше стой спокойно. Да, слушаю, — сказал он в трубку, которую прижимал к уху. — Хорошо, спасибо.

Он положил руку на паспорт Чинарского и придвинул его к краю стола:

— Можете быть свободны.

Глава XX

Чинарский не заставил себя ждать, быстро схватил паспорт и, махнув на прощанье Виктору, вышел из ресторана.

У входа в «Мандарин» притулился милицейский «УАЗ», за рулем которого дремал водитель, а вот Антонова нигде не было видно.

Начало смеркаться. Осмотревшись по сторонам, Чинарский решил, что его новый приятель «сделал ноги», когда подкатила милиция. Вздохнув, он снова направился в сторону проспекта. Из-за угла дома ему навстречу вырулил Антонов.

— Я уж думал — тебя заластали, — с неподдельной тревогой сказал он.

— Поэтому и смылся, — с иронией заметил Чинарский.

— Ладно, Серж, без обиды. — Антонов хлопнул его ладонью по плечу. — Чем бы я тебе помог?

— Ничем. — Чинарский двинулся дальше.

— Вот именно — ничем, — подтвердил Антонов, шаркая следом. — Куда теперь? — догнал он Чинарского.

— Сейчас узнаешь.

Они прошли «Елочками», оставив в стороне редакцию «Столицы провинции», и спустились к набережной. Здесь находился еще один ресторан с национальной кухней. Вернее, даже не ресторан, а кафе «Японский стиль». Его наружное оформление выглядело победнее «Мандарина». На фасаде, над совершенно плоским и невыразительным входом подсвечивалась стилизованная под японские иероглифы вывеска.

На этот раз обошлось без эксцессов. Чинарский несколько раз бывал здесь, когда случались деньги в кармане, и на его непрезентабельное одеяние никто не обратил внимания. Обслуга и охрана к нему уже привыкли.

Все в этом кафе было каким-то игрушечным или ненастоящим. Хоть пол и был застелен приобретенными в центральном магазине «Ковры» циновками, но столики были обыкновенными — деревянными на тонких хромированных ножках; саке шла из Кореи; происхождение суши установить было сложно; официантки в национальных японских кимоно были явно обрусевшими кореянками. Чинарский не удивился бы, если бы узнал, что шеф-повар не имеет никакого отношения к Стране восходящего солнца.

Оставив Антонова у суши-бара, Чинарский двинулся в глубь помещения. Он самостоятельно нашел кухню, и его никто даже не попытался остановить. На кухне Чинарский был впервые, но быстро сориентировался. Она почти ничем не отличалась от кухни «Мандарина».

Когда он поинтересовался, где найти шеф-повара, ему показали на тетку, носившую явно шестьдесят четвертый размер одежды, на слоновьих ногах. У нее была короткая стрижка, совершенно не вязавшаяся с большим толстощеким лицом, и широкие черные брови.

Флегматично улыбнувшись Чинарскому, она долго вынюхивала пакет с осколком в ответ на его вопрос. Чинарский понял, что ни черта она не знает про мантауру.

* * *

На стенах мексиканского ресторана с незатейливым названием «Текила» были развешаны грубые цветастые пончо и широкополые мексиканские (а какие же еще?) шляпы. С поваром тут тоже удалось поговорить без особых проблем. Но он вообще оказался русским.

— Нет, не знаю, — покачал он головой, когда Чинарский спросил про мантауру.

Чинарский даже не потрудился достать пакет с запахом.

Он вышел на свежий воздух, возбужденный острыми парами мексиканской кухни.

— Пошли ко мне, — предложил Чинарский Антонову, вспомнив, что, кроме гамбургера, купленного на деньги майора, он сегодня еще ничего не ел и почти ничего не пил.

Антонов не отказался.

Взяли в мини-маркете бутылку водки, в качестве закуски прихватили пару банок пива, кусок колбасы и полбуханки ржаного хлеба.

Добавив на пиво, которым заливался целый день, Антонов быстро захмелел. Разоткровенничавшись за столом, он признался Чинарскому, что питал к Надьке симпатию, если не сказать больше, но она взаимностью не отвечала.

Антонов страдал, но сделать ничего не мог. Потом у Надьки появился Березкин… Сашка стал еще больше страдать, много пил, но этим только усугублял свое безрадостное положение.

— Я поэтому и таскаюсь за тобой, — чуть не плача произнес он. — Хочу увидеть, как ты найдешь этого гада, который ей… который ее… Ты меня понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Чинарский, опрокидывая очередной стакан водки и запивая его пивом.

К колбасе и хлебу он почему-то почти не притрагивался. На них налегал страдалец Антонов.

В конце концов вечер плавно перетек в ночь. Сашка, размазывая по щекам слезы и сопли, полез к Чинарскому с поцелуями.

— Давай спать. — Чинарский расцепил руки, сомкнутые на его шее, и повел Антонова в спальню.

— Найди его, Серж, — бормотал Антонов, с которого Чинарский стаскивал кроссовки.

— Найду. — Он толкнул Сашку на свое ложе и прикрыл пледом.

Сам вернулся на кухню. Допив водку в одиночестве, Чинарский умылся, разделся и тоже повалился на кровать.

* * *

Александр давно не готовил тортов. И теперь ему было интересно попрактиковать в этой области. Тем более что и случай блеснуть своим искусством должен был скоро представиться.

Приготовление тортов было для него процессом одновременно радостным и болезненным. Он перепробовал за свою жизнь множество тортов, кексов, печенья, пирожных, кремов, муссов, мороженого, желе и конфитюров. И, как в случае с закусками или горячими блюдами из мяса и рыбы, хотел и здесь достигнуть совершенства, исповедуя те же принципы простоты и изящества.

Он экспериментировал с кремами, стараясь придумать новые сочетания продуктов. Крем из каштанов, ванильный крем, шоколадный, кофейный, сливочный, кефирный, слоеный, крем-брюле — все это казалось обыденным, традиционным. Если он и брал какие-то устоявшиеся компоненты известных рецептов — молоко, сахар, сливки, яйца, сливочное масло, желатин, какао, орехи, лимонную кислоту, шоколад, фрукты, — то пытался расширить спектр кремов, добавляя специи, травы, экзотические фрукты, вина, коньяки.

Более всего его интересовали гармонии фруктов и трав. Изготавливая отдельный крем, он старался максимально точно подобрать состав коржей для торта. Так, чтобы между кремом и коржами установилась определенная гармония. Крем должен был или усиливать вкусовые качества коржа, дополняя их родственными компонентами, или контрастировать с ним. И тогда корж, приготовленный с добавлением какао, обретал особенное звучание, когда его сладкий вкус оттенял лимонный или вишневый крем. В настоящее время он отдавал предпочтение легким кремам на фруктовой и овощной основе.

Вот и теперь в раковине размораживалась клюква, а на столе стоял фужер с «Шардоне». Сам Александр, в белом фартуке и взбитом чепце, растирал яичные желтки в кастрюле, установленной на горячей водяной бане. Он добавил в кастрюлю сахару и принялся тонкой струйкой вливать вино. Потом он положит в смесь измельченную клюкву, цедру лимона, а под конец вольет желатин.

Пока остывало содержимое кастрюли, Александр приступил к приготовлению другого крема. Он очистил лимон, апельсин, два мандарина и лайм от кожуры, потом от цедры. На огонь поставил кастрюлю, куда влил жидкого меда, добавил сахара, затем положил очищенные цитрусовые. Припорошил тимьяном. Довел до кипения. Добавил полстакана горячего молока и столовую ложку лимонной кислоты.

К вечеру он имел возможность продегустировать приготовленные крема. Первым он остался вполне доволен. Крем получился легким, кисловатым, воздушным и великолепно подходил к сдобным коржам. Клюква охлаждающе свежила жирную молочно-яичную консистенцию. Лимонная цедра придавала тонкий пикантный вкус.

Крем из цитрусовых его разочаровал. Живого вкуса не получилось. Тимьян отяжелял крем своим терпким дыханием.

Александр вывалил содержимое кастрюли в унитаз и стал экспериментировать дальше. Он очистил от кожуры новую порцию цитрусовых и, пропустив их через соковыжималку, разлил сок по нескольким рюмкам. Потом принялся сыпать в рюмки специи — мускатный орех, розмарин, кориандр, шафран, гвоздику, майоран, лепестки розы. Каждую рюмку он затем долго нюхал, пытаясь уловить тонкие вибрации вкусовых гармоний. Не придя ни к какому заключению, он снял и швырнул фартук на стол. На его лбу выступила испарина. Не хватало какой-то важной ноты. Ни одна рюмка его не удовлетворяла.

Он вспомнил о грейпфруте. Оделся, спустился в супермаркет. Грейпфрутов там не оказалось, и он отправился в другой магазин. Там их тоже не было. Разозлившись, Александр пнул носком туфли пустую банку из-под пива. Он чувствовал себя в плену злого рока. Словно кто-то издевался над ним. Демон прошлого? Плевать на торт, он может сосредоточить свои усилия на какой-нибудь экзотической закуске.

Нет, упрямо думал Александр, вышагивая по проспекту, запруженному не догадывающимися о его мучениях людьми. Если он отступит, не состоится красота, не состоится изысканное вкусовое ощущение. Он воскрешал в своей памяти запахи специй, пытаясь найти сочетания между ними и фруктами. То есть мысленно делал то, чем занимались его язык и нос полчаса назад, когда он склонялся над рюмками.

А ведь он намеренно не использовал имбирь. Александр столько экспериментировал с этой специей, ее вкус казался настолько подходящим ко вкусу цитрусовых, что он отверг эту специю, ибо не искал легких путей. Его привлекали задачи посложнее. Имбирь усиливал вкус цитрусовых, привносил в их кислоту каплю пикантной горечи. Он идеально будет сочетаться с медом, уравновешивая его клейкую сладость… Ничего, вздохнул Александр, завтра он купит грейпфрут, добавит в крем имбиря…

* * *

«Все, хватит! — решил утром Чинарский. — Если так пойдет дальше, то ни о каком расследовании не может идти речи».

Антонов храпел рядом на постели.

— Вставай, — толкнул его Чинарский.

Тот с трудом продрал глаза и с недоумением воззрился на Чинарского.

— Чего?

— Подъем, — сухо сказал Чинарский.

— Не ожидал такого приема. — Антонов поднялся и сел на постели.

— Это не от меня зависит. — Чинарский покачал головой. — Нужно дело делать.

Загашник был пуст. А на дворе — воскресенье. Если раздобыть две-три сотки, можно было бы двинуть на ипподром.

Антонов копался в карманах. Обнаружив там немного денег, он просиял.

— На пару банок хватит, — растянул он рот в ухмылке. — Блин. — Он взглянул на часы. — Мне ж в редакцию!

— Пивом голову не обманешь, — резюмировал Чинарский.

Антонов засуетился.

— Надо двигать на ипподром, — зевнул Чинарский, — только нужны деньги. У меня есть одна идейка…

Антонов пожал плечами.

— Пошли. — Чинарский зашел на минуту в ванную.

Когда он вышел в прихожую, Антонов приглаживал перед зеркалом свои пегие волосы.

— Черт, денег как раз в обрез — на пиво. А хотелось бы еще жвачки жевнуть. Если в редакции учуют…

— Да уж. — Чинарский вспомнил холодную леди-секретаршу. — Ты как насчет трех сотен?

— Пас, — невесело усмехнулся Антонов.

— Ну ладно, пошли.

Они вышли из подъезда и наткнулись на бухого дядю Саню. Чинарскому казалось, что тот вообще не заходит домой, а круглосуточно дежурит у забегаловки в поисках средств и компании. Чинарский резко пресек далекоидущие жалобы последнего, сославшись на отсутствие финансов и времени.

— Заеб он меня, — ругнулся Чинарский.

Они без происшествий дошли до Центрального рынка. Чинарский нашел Вальку. Та уже стояла за прилавком. Густо наложенный грим не мог скрыть большого синяка под ее правым глазом. Увидев Чинарского, она сделала недовольное лицо.

— Привет, — улыбнулся он. — Что это с тобой, упала?

— Хва прикалываться, — грубо отозвалась она, — это я из-за тебя пострадала.

— Хахаль приложился?

Заметив, что Чинарский не один, Валька выразила еще большее недовольство. Поджала губы и принялась перекладывать мороженые «ножки Буша».

— Это мой дружан, свой парень, — представил Чинарский Антонова. — Я вот чего… Рублей двести-триста до вечера не одолжишь?

— Откуда! — Валька сделала такую гримасу, словно Чинарский клещами тащил из ее утробы плод.

— Значит, нет? — недоверчиво сощурился Чинарский.

— День только начался, — вздохнула Валька, — а своих денег у меня нет. Да если б и были, не дала бы, — сухо подытожила она.

— Вот ты как, — почесал в затылке Чинарский. — Не понял, чем это я заслужил такое обращение.

— Ничем. Я порядочная женщина…

— В этом я ни минуты не сомневался, — с ехидцей отозвался Чинарский. — Пошли, Саш, — кивнул он Антонову.

Он резко развернулся и двинулся на выход. Антонов — за ним.

— Это катастрофа, — бубнил по дороге Чинарский.

— Ты куда?

— А хрен его знает. Без денег очень трудно сориентироваться.

— Тебе зачем деньги? — с интересом посмотрел на Чинарского Антонов.

— Сегодня — бега, — с тоской ответил Чинарский. — Деньги нужны на ставку.

— А ты умеешь?

— Нюх у меня есть, — гордо сказал Чинарский. — А в этом деле — это самое главное. Так что если найдешь деньги, получишь к обеду все назад да еще с процентами.

Антонов задумался.

— Можно попробовать, — после долгих размышлений ответил он. — Айда со мной в редакцию.

— Пятьдесят на пятьдесят, — растолковывал Чинарский, — все по-честному.

— Никогда не ошибался?

— Ошибался, но большей частью — выигрывал. — В голосе Чинарского чувствовался оптимизм. — Тем и живу!

Он остался дожидаться Антонова на улице. Пока тот утрясал финансовый вопрос, размышлял о том, что может дать ему название специи, которую в случае с Кулагиной употребил маньяк. Ему не удалось ничего узнать об этом растении, кроме того, что оно очень ценное и родина его — далекая Африка или Мадагаскар. Потратив день на поиски и расспросы, он пришел к тому, с чего начал. А именно — к полной неясности. Если поначалу его грела кое-какая надежда, если он рассматривал специю как зацепку, которая могла его куда-то вывести, то теперь краски сгустились. Осколок мертвым грузом покоился в кармане, а он, Чинарский, стоял на залитом светом тротуаре, и все дороги были перед ним открыты.

Он достал последнюю сигарету из пачки, скомкал хрустящий пакетик и выбросил в урну. Конечно, он мог бы все бросить и вернуться к своему полному непредсказуемости и алкоголя существованию, но было что-то, не дававшее ему покоя. Он не спрашивал себя, как поступил бы, если бы не был должен Кулагиной сотку. Его мозг работал лихорадочно и вхолостую. Нужна была точка отсчета, а таковой у него не было.

Порывистый ветер полоснул его по плохо выбритой щеке. День выдался солнечный, но ветреный.

Чинарский поежился и стал медленно раздражаться. Антонов все не появлялся, и вынужденное безделье тяготило его. То ли дело, когда на душе легкость, в кармане — деньги или бутылка шнапса! Но стоять вот так, с больной головой, сухой глоткой и неразберихой в мозгу — это не могло не злить Чинарского.

Наконец появился Антонов. По его улыбающейся физиономии Чинарский понял, что тому удалось раздобыть денег.

— Двести, — сказал он. — Я иду с тобой.

— Не доверяешь?

— Взял отгул.

— Лояльная у вас организация, — усмехнулся Чинарский.

— Главный в командировке, — пожал плечами Антонов.

— А вы и пользуетесь…

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава XXI

КРЕМ ИЗ ЦИТРУСОВЫХ. Один лимон, один лайм, три средних мандарина, один грейпфрут, один апельсин. Полстакана молока, две столовые ложки липового меда, полстакана сахара, имбирь.

Вылить в сотейник мед и молоко, добавить сахар. Поставить на маленький огонь. Помешивать в течение десяти минут. Влить сок с кусочками очищенных от цедры фруктов. Когда слегка загустеет, добавить имбирь и остатки свежевыжатого сока. Кипятить пять минут. Охладить.

КЛЮКВЕННЫЙ КРЕМ. Три яйца, полкило клюквы, стакан белого вина, полстакана сахара, желатин, цедра одного лимона.

Растереть желтки в сотейнике на водяной бане. Пропустить через мясорубку клюкву, развести в воде желатин. Положить в сотейник с желтками клюкву, тонкой струйкой влить вино. Перед готовностью добавить распущенный в воде желатин и лимонную цедру. Охладить.

КРЕМ ИЗ ПОРТУЛАКА И ФИСТАШЕК. Полстакана сливок, триста грамм портулака, два огурца, полстакана сахара, две столовые ложки липового меда, измельченные фисташки, корица, двести грамм сливочного масла.

Влить в сотейник и поставить на огонь сливки, мед, свежевыжатый сок из огурца и портулака, добавить сахар, фисташки и корицу. Вскипятить. За пять минут до готовности влить свежевыжатый сок из портулака. Охладить. Перемешать с размягченным сливочным маслом. Охладить.

* * *

На ипподроме была открыта сельскохозяйственная выставка. Пахло навозом. Мощный владимирский тяжеловоз соседствовал с тонконогим орловским рысаком.

Из интереса Чинарский взглянул на табличку с показателями. Двадцать девять! — покачал он головой. Двадцать девять сантиметров, когда у породистых беговых лошадей обхват ноги был не больше двадцати двух сантиметров. Тяжеловозу что-то не нравилось, он рвал уздечку, едва не выламывая из земли бревенчатую коновязь.

Рядом располагались загоны с овцами и козами. Горбоносые, цыгайской породы овцы неторопливо перебирали ногами рядом со ставропольцами. Куттиневские овцематки лениво давали вымя молодым кудрявым ягнятам. По соседству с ними, с кольцом в носу, томился племенной бык симментальской породы. Он переступал задними ногами, перекатывая свои семенные яйца.

Следующий загон занимали двугорбые верблюды, лениво жующие жвачку, а рядом топтались ослы и пони.

В деревянных клетках, прижатые сверху толстыми прутьями, еле двигались пестрые павлины. Их длинные хвосты не могли развернуться, чтобы показаться во всей своей красе.

Цесаркам в клетках было свободнее. Черно-белые и рыжие, они ходили внутри деревянных ящиков, сверкая фиолетово-оранжевыми крапинками.

Индюки трясли красно-розовыми соплями, не обращая ни на кого внимания.

Гуси, вытянув крепкие шеи, горделиво поводили головами.

Антонов ни на шаг не отставал от Чинарского, уверенно шедшего вдоль клеток с птицей и загонов.

В конце загонов была разбита круглая казахская юрта с деревянной дверью, возле которой сгрудились бесформенные ботинки. Заглянув внутрь, Чинарский понял, что люди время зря не теряют… На пестром ковре стояли блюда с закусками и бутылки водки.

— Зайдем? — кивнул он Антонову.

— Можно попробовать, — неуверенно пожал плечами Антонов и почесал седую бороду. — Давай сперва по пиву. — Он показал на зеленую палатку, возле которой толстощекая баба в белом халате торговала раками в пластиковых ведерках.

Пиво оказалось на редкость дешевым. Вдвое дешевле, чем бутылочное на оптовом рынке в центре города. У Антонова как раз набралось мелочи на два стакана. На раков пришлось только посмотреть.

— Погоди. — Чинарский с удовольствием отпил почти полстакана. — Сейчас бега начнутся.

Чинарский купил программку, допил пиво и бросил пластиковый стаканчик на траву. Тут же к нему подлетел букмекер — коренастый плешивый мужичонка лет сорока в синей потертой бейсболке.

— Привет, Родригес, — спокойно поздоровался с ним Чинарский. — Обожди, дай взглянуть.

Чинарский открыл программку.

— Согласен на треть. Скажу, кто более-менее…

— Хватит балаболить, — процедил Чинарский, — не первый год замужем.

— Серьезно настроился? — нервно хихикнул Родригес.

— Та-ак. — Чинарский изучал программу бегов. — Один к пяти. Давай на этого рысака. — Он ткнул пальцем в страницу.

— Ты чего? — поднял тот голову. — У него же связки потянуты. Поэтому и ставки такие.

Чинарский об этом знал. Но это было в конце прошлого сезона. А побывав на ипподроме задолго до открытия, он видел, что жеребца хорошо подлечили за зиму. Поэтому решил рискнуть.

— Я сказал — на Альта, — твердо произнес он.

Родригес понимающе кивнул, но, увидев сотку, разочарованно выпятил нижнюю губу.

— Я-то думал, ты по-крупному сегодня…

— Подожди, еще разойдусь, — ухмыльнулся Чинарский.

— Вообще-то этот гнедой — не ахти… Давай треть — подскажу, кто будет в финале…

— Я ставлю на Альта — и точка, — с решительным видом заявил Чинарский.

Родригес еще раз судорожно хохотнул, то ли прикрывая таким образом свое замешательство, то ли выражая пренебрежение, и затерялся в толпе.

— Если б все двести поставить, можно было бы срубить шестьсот чистоганом. Я недавно пришел с пятихаткой. Походил, поглядел и все деньги на одну кобылку поставил. Не проиграл! Потом оставил заначку и ставку сделал поменьше — для подстраховки. Снова выиграл. Больше трех штук заработал. Но удача — скверная баба: может отвернуться, одного опыта и глаза мало.

Между тем объявили начало заезда. Чинарский прорвался к самым перилам.

— А! — неожиданно громко заорал он. — Как идет!

Антонов с любопытством смотрел на стартовавших лошадей.

— Когда эти твари стартуют, — возбужденно говорил Чинарский, — я аж подпрыгиваю. Сам бы побежал, да здоровье не позволяет, — рассмеялся он. — Давай, давай, гаденыш! — заорал он так, что Антонов невольно отшатнулся.

Первым в заезде шла коляска, запряженная Реалом. Он сразу вырвался вперед и, казалось, не оставил никому никаких надежд. Чинарский хотел было поставить сначала на этого гнедого скакуна, но в последний момент передумал. Хотя не отрицал, что выиграть может он. Альт же первую четверть круга шел на одной из последних позиций. Потом стал потихоньку прибавлять. В конце второй четверти он был уже в середине. На последней четверти круга именно между этими лошадьми — Альтом и Реалом — разыгралась настоящая битва за доли секунды. И все-таки Чинарский не ошибся — победил Альт, опередив Реала на полкорпуса. На последней четверти он развил такую бешеную скорость, словно за ним гналась стая голодных волков.

Чинарский взвизгнул и, едва не отдавив Антонову ноги, вырвался из толпы. Он нашел Родригеса и вскоре вернулся, сияющий и довольный.

— Так, это твое. — Он отдал Антонову двести рублей. — Большое мерси. Я тебе еще за вчерашний день должен, но это позже. А вот это, — он зажал в кулаке четыре сотни, — я поставлю на… — он развернул программку, — …Аракса. Рискну — забодай меня комар. Из этих денег сотня — твоя. В качестве презента.

— Может, по пиву? — с тупой покорностью в мутных глазах спросил Антонов.

— Погодь, дай оттянуться. — Чинарский подманил к себе Родригеса.

Приняв деньги, тот согласно закивал.

— Я на его мамашу когда-то ставил, занятная была кобылка! — рассмеялся вернувшийся Чинарский. — Альвинкой звали. Ну, если этот пизденыш мамку опозорит, я ему рога пообломаю!

Чинарский загоготал еще громче. Все эти выкрики и эмоциональные всплески были частью оперетты, которую он затевал на свою потребу. Он прекрасно знал качества любой лошади и если ставил на Альта или Аракса, то был на много процентов уверен, что те будут лидерами. Конечно, не обходилось дело и без неприятных сюрпризов, но Чинарский отдавал себе отчет в том, что мероприятие, как его ни прогнозируй, как ни изучай лошадей и жокеев, несет отметину риска.

— Смотри, смотри, — толкнул он локтем Антонова, не игрока по натуре. — Ну разве не красавец!

Все лошади были как на подбор. Аккуратно подстриженные гривы развевались на ветру, упругие крупы сверкали, отливая охрой, золотом и обсидианом. Холки круто круглились, ноги отбивали грациозно-жесткий ритм. Расстояние сглаживало рельефно выступающие мышцы лошадей, перекатывающиеся под гладкой, натянутой, словно перчатка, кожей. Чинарский не мог выразить словами то магическое плотское и одновременно возвышенное чувство, которое вызывали в нем эти горделиво-прекрасные животные. Стальная упругость мышц и мягкость прикрывающей их кожи отяжеляли его язык и сердце восхищенным молчанием.

Антонов, созерцая гарцующих лошадей, не мог ни одной из них отдать предпочтения. И только опытный глаз Чинарского был способен определить, кто больше достоин восхищения.

Дали старт. Лошади, не теряя грации, понеслись по ипподрому.

Чинарский заурчал, завизжал, заматерился. Так продолжалось до тех пор, пока Аракс первым не пришел к финишу. Чинарскому хватило двух кругов, чтобы пережить целую бурю эмоций и поправить материальное положение. Радостное подначивание уступало место гневной отповеди, та — ехидному зубоскальству, а завершение заезда ознаменовалось вакханалией восторженной брани.

Антонов с легким недоумением поглядывал на приятеля. Его озадаченный вид сменился на благостно-счастливый, лишь когда Чинарский решил сделать небольшой перерыв, с тем чтобы промочить горло. Чинарский предвосхищал удовольствие, которое получит от раков. Один из пластиковых столиков как раз освободился. Взяв по кружке и прихватив ведерко раков в рассоле, они устроились за ним. Находящийся по-прежнему под обаянием победной мощи Аракса Чинарский не заметил, усевшись за стол, что на спинке стула висит бежевый плащ. Вскоре вернулся и хозяин, ходивший за добавкой.

Сделав несколько больших глотков пива, Чинарский сунул в рот сигарету и, неловко взяв спички, выронил коробок. Наклонившись, он так резко повернулся на сиденье, что его лицо уперлось в спинку стула. В нос ему пахнула знакомая болотная затхлость.

— К сожалению, вы заняли мое место, — услышал он над головой интеллигентный тенорок.

Нет, он ничего не услышал. Он унюхал. Такой до боли знакомый запах. Но, может, он ошибся? Может, у него уже пошли валеты? Не сам ли он пропах этой болотной заразой?

Он зажал в руке коробок, продолжая втягивать в себя воздух, перемешанный с запахом жарящегося шашлыка, пива, навоза и свежепримятой травы.

В сотне метров отсюда за трибуной хриплый голос из динамика объявлял результаты только что закончившегося забега, шумели посетители выставки, суетились букмекеры, принимая ставки на очередной забег… Десятки, сотни звуков и запахов перемешались в один клубок. И все же он не мог ошибиться. Выпрямляясь, он еще раз приблизил нос к плащу, висевшему на спинке стула.

— Вы что, не видели, что плащ висит на спинке? — снова возник в ушах тот же голос.

— Плащ? — переспросил Чинарский, поднимая взгляд на этого зануду.

— Плащ, мой плащ. — Очкарик поставил кружку с пивом на стол, ожидая, когда же Чинарский освободит его место.

— Я тебя где-то видел, — внимательно посмотрел на него Чинарский, продолжая сидеть. — Только вот где?

— Навряд ли мы где-нибудь встречались, — передернулся очкарик, приглаживая редкие волосы.

— Как же, как же! — воскликнул Чинарский. — У меня профессиональная память на лица. Я видел тебя в каком-то баре около месяца назад. Не помню его названия…

— Может, вы все-таки освободите мое место? — настойчиво произнес парень. — У меня там плащ висит, я его специально оставил.

— Так это твой? — Чинарский взял плащ со спинки, развернувшись на четверть оборота.

Теперь он смотрел прямо на парня. Ничего особенного. Таких десятки и сотни. Не толстый и не худой, в костюмчике и при «гавриле». (Когда-то Чинарский тоже носил галстук.) На ногах дорогие туфли.

— Да, это мой плащ, — раздувал очкарик ноздри.

— Ты, конечно, извини, но тебе не кажется, что от него несет каким-то дерьмом? — Чинарский поднес плащ к лицу и втянул ноздрями воздух. Теперь он точно знал, что не ошибся.

— Здесь пахнет лошадьми и другими животными. — Парень выхватил плащ и надел его.

— Да ты садись, здесь есть места… Тем более что ты первым занял столик, — снисходительно разрешил Чинарский.

— Покорно благодарю. — Очкарик взял поставленную было на стол кружку пива и хотел уже переместиться за другой столик, но Чинарский поймал его руку.

— Да ладно тебе, садись, — усмехнулся он.

Парень вырвал руку, чуть не расплескав пиво, и уселся за соседний столик, составив компанию немолодой паре, жадно уплетавшей чебуреки.

— Что ты к нему привязался? — удивленно спросил Чинарского Антонов. — Не видишь: он не хочет с нами сидеть!

— А мне он понравился, — растянул губы в довольной ухмылке Чинарский, который не мог поверить в свою удачу. Конечно, имей он возможность, еще бы раз принюхался. Да-а, был бы он таким же франтом, как этот очкарик, тогда бы у него был повод завести с ним более плотное знакомство.

Чинарский щурился на солнце и косился на парня. Тот пил пиво без всякого удовольствия. Оставив в кружке больше половины, он поднялся и пошел к выходу.

«Видно, я испортил ему настроение, — мелькнуло в мозгу Чинарского. — Что ж, будем портить и дальше». Он встал, залез в карман, протянул Антонову двести рублей. Тот с недоумением пялился на него.

— Бери, развлекайся. У меня же, друг, срочное дело! — торжественно объявил он. — Навещу тебя в ближайшие дни в редакции, идет?

— Ты куда? — Антонов повернулся и увидел медленно удалявшегося очкарика. — За этим пидором?

— Он мне приглянулся, — осклабился Чинарский. — Потом объясню.

Если бы он сказал ему, что учуял запах мантауры — той самой, которую маньяк добавил в желе, когда ворожил в квартире Кулагиной, Антонов не сдержался бы — Чинарский был в этом уверен. Антонов бы все испортил!

— Ну а… — раскрыл рот художник.

— Не боись, встретимся. — Взметая клубы пыли, Чинарский зашагал по грунтовой дорожке.

* * *

Он обгонял зазевавшихся на выставочных животных людей. Едва не налетел на цыганского барона Романа, который, гордо выставив обтянутое черной шелковой рубашкой пузо, опекаемый ментами и соплеменниками, дефилировал мимо загонов, направляясь к коновязи, где томились орловские рысаки. Толстенный золотой браслет гремел на толстенной руке барона, придавая цыганской романтике статус жизни, основанной на вполне меркантильных вещах.

— Наше вам с кисточкой, — с ироничным самоуничижением раскланялся с Романом Чинарский.

Тот лишь криво улыбнулся и кичливо приподнял подбородок. До такой мелкой сошки, как Чинарский, барону не было дела.

Чинарский не возражал. Его радовало равнодушие богатых и влиятельных людей к своей скромной особе.

Соблюдая дистанцию, он покинул вслед за парнем ипподром.

Очкарик перешел на другую сторону дороги и тормознул белую «девятку». Та мигом остановилась — «голосующий» внушал почтение.

Чинарский кинулся на противоположную сторону улицы, рискуя погибнуть под колесами машин. Перебежав, он выхватил из кармана сотку и стал размахивать ею в воздухе. Его вид мог отпугнуть любого водилу, и он не придумал ничего лучше, как размахивать вещественным доказательством своей платежеспособности. И все же машины не спешили останавливаться. Белая «девятка» угрожающе быстро таяла вдали, а Чинарский все еще стоял на обочине, подпрыгивая и матерясь. Наконец, едва не толкнув его, с ним рядом затормозил оранжевый «Москвич». За рулем сидел благообразный сосредоточенный пенсионер.

— Слышь, — нагнулся к окошку Чинарский, — подвези, а?

— Куда? — вытянул шею мужик.

— Вон за той белой «девяткой», — через силу улыбнулся Чинарский. — Понимаешь, я такие бабки на ипподроме выиграл, а этот козел — ткнул он пальцем в сторону исчезающей «девятки» — меня кинул.

— Садись. — Пенсионер открыл дверцу, и Чинарский прыгнул на сиденье.

— Полтинника хватит?

— У тебя же сотка в руках, — усмехнулся внимательный пенсионер. — Я и остановился поэтому…

— Хва, дядя, не наглей, — скривился Чинарский. — Полтинника тебе как раз хватит. А не то я пошел…

Чинарский повернулся было к двери.

— Ладно, — кивнул пенсионер и дал газу.

«Девятку» удалось догнать на втором светофоре.

Чинарский развеселился. Он даже сгоряча решил отблагодарить нежадного пенсионера соткой.

— Ну и времена нынче, — качал головой пенсионер, — только успевай поворачиваться.

— Это вы, папаша, верно говорите, — кивал довольный Чинарский. — У меня, можно сказать, такая удача, а какой-то лох кинуть меня решил. И мне теперь приходится за ним гоняться! Ну, я эту гниду на чистую воду выведу!

Он едва не начал насвистывать, но вовремя спохватился. Не очень-то он был похож на озабоченного разборкой с кидалой парня.

«Девятка» направлялась в центр. «Как раз по пути», — думал Чинарский. Он не осмеливался верить в свою удачу. Целый день мотался по барам-ресторанам, а тут такое везение! Впрочем, удача идет к тому, кто ее ищет.

Чинарский напряг память и вспомнил этого молодчика, сидящего в ресторане «Золотая рыбка». Ага, очкарик еще распространялся на тему закуски к водке. Тогда Чинарский подумал, что перед ним гурман, а оказалось… Что же это, выходит, он Надьку разделал? И всех остальных девиц? Вот этот интеллигентик с залысинами, в очках и бежевом плаще?!

Чинарский не замечал, что кивает, качает головой и шевелит губами. А что тут удивительного? Обычно маньяки такие и бывают: с приятными лицами, добрыми глазами, хорошие отцы и мужья. Нет, попадаются и другие, — вздыхал Чинарский, — со стальным взглядом, с лицом, носящим следы порока и психических отклонений…

Название специи, как поплавок, всплыло на поверхности его сознания. Эту мерзкую специю, — решил он, — может использовать только какой-нибудь извращенный кулинар. Простому любителю поесть никогда не придет в голову класть в блюдо такую дрянь. Чинарский, однако, немного засомневался, есть ли у него — человека в принципе равнодушного к кухонной экзотике и кулинарным выкрутасам — право судить о качествах заморских специй. Может, он чего-то не понимает? Да какая разница! Главное заключается в том, что мантаура — специя редкая, редчайшая даже. Конечно, запах не может служить доказательством, запах — это вообще такое дело…

И все же… Запах дал ему руководство к действию, но сам по себе он — только ускользающий след в воздухе. То обстоятельство, что от очкарика пахнуло мантаурой, заслуживает внимательного рассмотрения и анализа. Если даже жрать эту мантауру, то пахнуть будет скорее изо рта, — думал Чинарский, — а не от одежды. Значит, он носил ее в кармане. Сколько еще найдется в городе людей, от которых пахнет мантаурой?

Водитель «Москвича» однообразно жаловался на жизнь, а Чинарский сгорал от нетерпения, желая поскорее выскочить из машины. Наконец «девятка» затормозила перед серой «сталинкой».

— Тормозни-ка здесь, — скомандовал Чинарский водителю.

Он не торопился выходить из машины, наблюдая, как парень в бежевом плаще переходит улицу и входит во двор. Чинарский протянул пенсионеру сотню. Тот стал рыться в карманах.

— Сдачу, что ли, ищешь? — усмехнулся Чинарский. — Оставь себе, ты меня здорово выручил.

Пенсионер с недоумением взглянул на Чинарского. Он все же успел сунуть ему двадцатку. Чинарский скомкал деньги и вышел из машины.

Он бегом пересек дорогу и заглянул за угол дома. Очкарик как раз набирал код на дверном замке. С грохотом захлопнувшаяся за ним дверь не оставляла Чинарскому никакой возможности узнать, в какую квартиру он направляется.

Чинарский закурил, обдумывая ситуацию. Соваться во двор было небезопасно. Этот франт мог его увидеть через окно и узнать. Входить в подъезд тоже не было никакого резона. Ему уже не удастся нагнать парня.

Чинарский решил обойти двор с другой стороны и затаиться как можно дальше от подъезда, куда вошел очкарик. Он прошелся мимо примыкавшего к «сталинке» шестиэтажного дома, обогнул его и, не входя во двор, замер у стены. Зазеленевшие кроны тополей скрывали часть двора, детскую площадку и дальнюю, упиравшуюся в забор институтского общежития стену «сталинки», позволяя тем не менее видеть подъезд, за которым наблюдал Чинарский, и лавочку перед ним.

Прошло около часа, прежде чем скучающий Чинарский увидел выходящего из дома парня в бежевом плаще. Чинарский пробежал вдоль стены шестиэтажки в обратном направлении и на всякий случай спрятался за киоском возле угловой булочной.

Очкарик не показался.

Тогда Чинарский решил, что тот направился в другую сторону, и поспешил к «сталинке».

Метрах в пятидесяти он увидел спину очкарика. Тот шел быстро, не оглядываясь.

Чинарский, не форсируя событий, двинулся следом. Парень дошел до следующей улицы и тормознул машину. Чинарский выскочил на дорогу, отчаянно «голосуя». Он успел запомнить номер «шестерки», куда сел очкарик, но поймать еще одну машину ему так и не удалось. Когда горчичного цвета «шестерка» исчезла из вида, Чинарский все еще стоял, вытянув руку, у бордюра.

Через несколько секунд, так и не сумев дождаться никакой тачки, он понял, что окончательно потерял своего клиента. Внутри стало скверно, будто он проглотил скорпиона, а тот царапал стенки желудка кривым ядовитым хвостом. Нужно было срочно искать противоядие.

Чинарский поднялся по ступеням в булочную, где купил пару бутылок своей любимой «девятки», и вернулся во двор дома, из которого вышел очкарик. Там он сел на старую деревянную скамейку под высоким раскидистым тополем, росшим прямо напротив нужного подъезда, откупорил одну бутылку и двумя глотками ополовинил ее. Ему немного полегчало. Сделав еще пару маленьких глотков, он поставил бутылку на сиденье и достал сигареты. Нужно было подумать, что предпринимать дальше.

Можно было попробовать найти водителя горчичной «шестерки» и выяснить, куда он отвез своего клиента, но для этого пришлось бы воспользоваться прежними знакомствами в ментовке, а там не все к нему относились, мягко говоря, доброжелательно. И потом, даже если он найдет водилу, а тот захочет сообщить ему, где он высадил своего пассажира, то не факт, что это поможет в розыске. Очкарик мог отправиться куда-нибудь в магазин, в кино или еще черт знает куда. Проще было бы дождаться каких-нибудь соседей здесь, расспросить их и выяснить, не живет ли объект его поиска прямо здесь. А потому Чинарский остался спокойно сидеть в тени тополя, потягивая пивко.

Ждать он умел. За годы работы в милиции он многому научился, в том числе и ожиданию. А уж если в кармане шуршали несколько купюр и пачка сигарет, а рядом было любимое пиво, то этот процесс и ожиданием назвать было нельзя. Так, времяпрепровождением.

Но на этот раз и ждать долго не пришлось. Только он успел выкурить сигарету и покончить с первой бутылкой пива, как дверь подъезда распахнулась и на крыльце появился худой длинный мужик в майке, тренировочных штанах, рваных тапочках на босу ногу и зажатой в зубах сигаретой без фильтра. Чинарскому даже вставать не пришлось, мужик сам подсел к нему на скамейку. От него несло перегаром.

Чинарский протянул ему спички.

— У меня зажигалка, — сказал мужик и трясущейся рукой выудил ее из заднего кармана штанов.

— Может, пивка? — предложил Чинарский.

Он откупорил бутылку и протянул мужику. Вскинув на Чинарского удивленный и благодарный взгляд, тот взял пиво и припал к горлышку. После такой любезности можно было не сомневаться, что мужик выложит Чинарскому все, что знает о жителях подъезда. А также о жильцах домов близлежащих.

Ополовинив бутылку, мужик вопросительно посмотрел на своего нежданного благодетеля.

— Пей, сегодня я выиграл в лотерею, — усмехнулся Чинарский.

После того как бутылка опустела, они познакомились. Мужика звали Мишей. Чтобы еще больше развязать ему язык, да и самому промочить горло, Чинарский предложил взять еще и вытащил деньги. Миша, схватив полтинник, с готовностью согласился сгонять в магазин. Решив, что в тапочках и в майке он далеко не убежит, Чинарский согласился. Вскоре Миша вернулся, не заставив его даже начать волноваться. Не дожидаясь, пока тот окончательно опьянеет, Чинарский завел разговор о своем клиенте. Он подробно обрисовал его Мише и спросил, в какой квартире тот живет.

— Он вообще здесь не живет. — Миша покачал головой.

— Откуда ты знаешь? — В желудке Чинарского снова заскрябал скорпион.

— А я здесь всех знаю, — ответил Миша. — Слесарничаю помаленьку. Да и вообще, на все руки от скуки, — оскалил он редкие желтые зубы.

Чинарский уже пожалел, что так расщедрился, но Миша после некоторого молчания снова заговорил:

— Жить-то он здесь не живет, — протянул он, — это правда, а вот ходить сюда ходит.

— И часто он сюда ходит? — Чинарский глотнул пива и закурил, предложив сигарету Мише.

— Не, не часто, — прикурив от своей зажигалки, покачал тот головой. — То есть когда как. Бывает, раза два в неделю захаживает, а то — раз в месяц.

— Знаешь, к кому он ходит?

— А как же не знать, — с горделивым пренебрежением процедил Миша. — На третий этаж, к Марье Митрофановне, в сорок четвертую квартиру.

— В сорок четвертую… — задумчиво протянул Чинарский, медленно кивая.

— В сорок четвертую, — еще раз повторил Миша.

— Он что же, Марье Митрофановне сын, что ли?

— Не, не сын. — Миша не забывал прикладываться к бутылке. — Какой-то дальний родственник. Своих-то детей у Митрофановны нет. Я ей как-то сифон менял, она и рассказала.

— А зовут-то этого родственника как?

— Сашенькой его все время называет. Александр, значит.

— Еще что-нибудь об этом Александре знаешь?

— Чего еще-то? — Миша уже прилично захмелел.

— Где живет, работает?

— Не, не знаю. Но одевается всегда прилично. Пальто не пальто, штаны не штаны!

— Мишка! — раздался вдруг надрывный женский голос откуда-то сверху. — Твою мать, долго ты будешь прохлаждаться?!

Чинарский поднял голову и в окне четвертого этажа увидел пухлую раскрасневшуюся рожу.

— Моя орет, — с блаженной улыбкой заметил Мишка. — Заждалась. Сейчас! — заорал он ей в ответ.

Мишка со вздохом поднялся, но Чинарский его задержал.

— Так кем, говоришь, он ей приходится?

— Да не знаю я, — пожал тот костлявыми плечами. — Хотя погоди, — наморщил он лоб. — Кажется, она у его папаши домработницей служила. Во как.

— Точно?

— Мишка, нехристь, долго тебя ждать, кот помойный? — снова раздалось с четвертого этажа. — Мне что, спуститься?

— Ну, я пошел. — Мишка быстро допил пиво и улыбнулся глуповатой улыбкой.

— А как к вам в подъезд попасть? — напоследок поинтересовался Чинарский.

— Сто пятьдесят семь, — открывая дверь, ответил Мишка.

Глава XXII

Сперва Чинарский решил, что не стоит терять времени. Нужно сейчас же зайти в сорок четвертую квартиру и познакомиться с Марией Митрофановной. Но потом рассудил несколько иначе. Как его воспримет пожилая женщина? С недельной щетиной, в мятых штанах, в несвежей рубашке… А если еще учует запах… Нет, идти к ней за расспросами прямо сейчас было нельзя. В то же время он был здесь, рядом с домом, с квартирой, куда приходит этот тип. Что-то нужно было делать. И Чинарский решился. Он щелчком отбросил окурок, поднялся со скамейки и направился к подъезду.

— Сто пятьдесят семь, — вслух повторил он, набирая код. Потянув кольцо кодового замка вниз, отодвинул засов, открыл стальную дверь, выкрашенную синей масляной краской, и вошел внутрь.

В подъезде было прохладно. Пахло тушеной капустой, жареной картошкой, котлетами и замоченным бельем. Чинарский даже не поморщился. Это были знакомые запахи, которыми пахло и в его подъезде.

Поднявшись по пологой лестнице на третий этаж, он остановился возле сорок четвертой квартиры и надавил на кнопку звонка. Пока стоял, рассмотрел старинную деревянную дверь с резными импостами, выкрашенную в фисташковый цвет. Очень необычная краска для входных дверей, отметил он.

Еще не зная, о чем будет говорить, он услышал далекие шаркающие шаги, по которым определил, что дама была не самой хрупкой комплекции. Лучше было бы, если бы вообще не пришлось открывать рот. Ему просто надо было взглянуть на эту тетку, чтобы потом он мог… Что будет потом, он еще не решил.

Дверь открылась, и в нос ему ударил запах… Нет, не ударил. Чинарского просто окутало теплое облако запахов, знакомых с детства. Запах ванильного печенья, которое пекла его бабушка, терпкая аура вишневой наливки, приготовляемой ею же, аромат свежесваренного кофе… Не растворимого суррогата, а самого настоящего — из только что перемолотых зерен, сваренного в джезве на медленном огне, с высокой коричнево-золотистой пенкой, с дымком, поднимавшимся от маленькой чашечки. Чинарский давно уже отвык от таких изысков, приучив свой организм довольствоваться простейшими блюдами и сухомяткой, только иногда позволяя себе дорогие, в основном алкогольные напитки. Но память берегла эти пахучие отблески.

Чинарский быстро взъерошил ладонью и без того лохматые пряди волос и наклонил голову вперед.

— Вам кого? — удивленно спросила женщина, открывшая дверь.

Он быстро срисовал грузную фигуру кухарки.

— Мишка дома? — спросил Чинарский пьяным голосом.

— Мишка живет этажом выше, — пояснила Мария Митрофановна, окинув Чинарского укоризненным взглядом.

— Понятно, — кивнул он и, развернувшись, отправился на четвертый этаж.

Как только дверь сорок четвертой квартиры захлопнулась, Чинарский остановился и двинулся в обратном направлении.

* * *

Выйдя из подъезда, Чинарский отправился домой. Сейчас он не думал о том, является ли Александр маньяком, убившим пятерых человек, или нет. Он просто отрабатывал вырисовывающуюся версию. Отрабатывал четко и пунктуально, как несколько лет назад, когда работал в убойном отделе.

Раз уж так получилось, что очкарика он упустил, надо действовать по-другому. У него было по крайней мере две идеи, как можно того отыскать. Во-первых, у него имелся номер автомобиля, на котором Александр уехал. Идея не отличалась особым блеском, но попытаться все же можно было. А потому Чинарский первым делом собирался сделать из дома пару звонков.

Вторая идея выглядела более привлекательной, но требовала и больше времени на свое осуществление. И еще нужно было привести себя в божеский вид. Для этого Чинарский купил по пути разовый станок для бритья, так как его прежний, которым он брился уже пару месяцев, затупился до такой степени, что оставлял на щеках царапины.

К удивлению Чинарского, на лавочке возле подъезда в окружении соседок сидел Антонов. «Еще один Александр», — подумал он, подходя ближе.

Антонов был сильно подшофе и о чем-то весело болтал со старушками.

— Да я работаю, — убеждал он их, — я художник.

— Да разве художники такими бывают? — качала головой Зинаида Прокофьевна, самая болтливая из соседок-пенсионерок во всем доме. — Ты погляди на себя: борода какая-то пегая, волосы не причесаны, куртка вся в пятнах, штанины обмахрились. У тебя хоть жена-то есть?

— Живу с одной. — Антонов сделал неопределенный жест.

— Что же она за тобой не следит-то?

— Да лучше бы не следила, — громко заявил Антонов. — Раз мне штаны постирала, причем все сразу. Мне похмелиться нужно, а выйти не в чем. Не в трусах же идти! — хохотал он. — Меня же первый патруль скрутит. Так в мокрых и пошел. Хорошо, что тепло было, ха-ха.

Честно говоря, Антонов был сейчас совсем некстати. Но Чинарский не забыл, что тот выручил его деньгами. Выручил, практически его не зная.

Заметив Чинарского, Антонов вскочил со скамейки.

— Ну, наконец-то! — вскричал он. — Догнал своего педика?

— Заткнись, дурила, — скривился Чинарский, косясь на старушек, — они же потом разнесут по всему городу.

— Где тебя черти носили? — Антонов не обращал внимания на его замечание.

— Чего приперся? — осадил его Чинарский.

— То есть как? — опешил Антонов. — Одна голова — хорошо, а две — лучше. Мы же маньяка ищем…

— Ладно, пошли. — Чинарский двинулся к подъезду, но вдруг остановился. — На вот, купи чего-нибудь, — вынул он из кармана деньги. — У меня в холодильнике — шаром покати.

— Сделаем, — услужливо кивнул Антонов. — Только ты, Серж, не пропадай, — добавил он уже через плечо.

— Не пропаду, — буркнул Чинарский.

* * *

Не разуваясь, Чинарский вошел в ванную и пустил воду. Вернувшись в прихожую, достал телефонный аппарат, который почему-то стоял под полочкой для обуви, и набрал один знакомый номер.

— Майора Дудуева, — сказал он, когда на том конце сняли трубку.

— Кто это? — Дудуев был у аппарата.

— Чинарский.

— А, это ты, — устало произнес майор. — Не ожидал, честно говоря.

— Да я и сам не ожидал, — сказал Чинарский, — не поможешь найти одну машинешку? «Шестерка» горчичного цвета, — продиктовал он номер машины.

— Зачем это тебе? — поинтересовался Дудуев.

— Потом объясню, — ушел от ответа Чинарский. — Так сделаешь или нет?

— Перезвони минут через десять. — Дудуев бросил трубку.

Чинарский снял с себя всю одежду и кинул на стул. Потом закурил, достал из карманов станок для бритья, записную книжку и карандаш, перенес телефонный аппарат в ванную, установил его на стиральной машине и шагнул в теплую воду. Записную книжку, карандаш и станок бросил рядом с телефонным аппаратом. Докурив сигарету, кинул окурок в раковину, снял трубку и, не вылезая из ванны, набрал номер Дудуева. Тот сообщил ему координаты владельца «шестерки» и снова поинтересовался, для чего это ему нужно.

— Эта сволочь отбила у меня девушку, — соврал Чинарский. — Хочу найти его и застрелить как собаку. Ты же знаешь, мне к этому не привыкать.

— Не пизди, Чинарский, я не верю ни единому твоему слову, — пробурчал обиженно Дудуев.

— И правильно делаешь, — усмехнулся Чинарский. — Может быть, я тебе скоро перезвоню.

Теперь настала его очередь бросить трубку, что он с удовольствием и сделал. Снова снял ее, закурил новую сигарету и, продолжая нежиться в ванне, набрал номер справочной.

— Карташов Виталий Борисович, — сказал он в трубку, добавив год рождения и адрес.

Примерно через минуту у него уже был номер телефона владельца «шестерки». Чинарский набрал номер Карташова. Вероятность того, что он нарвется на хозяина, была невероятно мала, но он решил попробовать.

Трубку сняла какая-то девчонка.

— Виталия Борисовича, — официальным тоном произнес Чинарский.

— Папа, тебя, — услышал он удаляющийся детский голос.

— Да? — Видимо, Карташов звонка не ожидал.

— Гражданин Карташов? — металлическим голосом спросил Чинарский. — С вами говорит старший оперуполномоченный по расследованию городской гибэдэдэ майор Чикин. — Чинарский говорил первое, что ему приходило в голову.

— Да? — озадаченно промямлил Карташов. В трубке повисла напряженная тишина.

— Не волнуйтесь, гражданин Карташов. — Чинарский добавил стали в голос. — Если память у вас хорошая, все будет в порядке.

— Не понимаю…

— Сейчас поймете. Сегодня, в тринадцать десять, вы подвозили пассажира от улицы Складской. Он был в светлом плаще и в очках. Не отпирайтесь, нам все известно.

— Это было немного раньше, — поправил его Карташов.

— Это не имеет значения, гражданин Карташов, не перебивайте меня.

— Хорошо…

— Нам нужно знать, где вы его высадили. Вопрос понятен?

— Да, да, конечно. Он вышел на углу Коммунистической и Советской, — торопливо сказал Карташов.

Сплошной совок, подумал Чинарский, а вслух сказал:

— Вы видели, в какой дом он вошел?

— К сожалению, я сразу же уехал, — простонал Карташов.

В этот момент позвонили в дверь.

— Не заперто, — прикрывая трубку ладонью, крикнул Чинарский.

— Не понял. — Карташов, кажется, что-то все-таки услышал.

— Благодарю за службу, — брякнул Чинарский в трубку и шмякнул ее на рычаг.

* * *

Обед не занял много времени — к глубочайшему сожалению праздного Антонова, который надеялся на пространную застольную беседу. Чинарский знал, что тот обычно извлекает из своего душевного реквизита: жалобы на неразделенную любовь, сожаления, сопли-слезы. Определив порядок надлежащих дел, Чинарский был собран и даже резок. Он позволил Антонову следовать за ним, но с единственным условием — чтобы тот «не мешался под ногами». Другим требованием Чинарского было абсолютное молчание последнего, то есть отсутствие стремления что-либо выспрашивать и прояснять. В общем, Чинарский требовал в каком-то смысле от своего «компаньона» того, чего желал всесильный Яхве от Авраама. Нерассуждающего подчинения.

Чинарский ограничился единственной фразой, сказав, что он непосредственно занимается расследованием убийства Кулагиной. Антонов пьяно кивнул и поспешил присоединиться к своему деловому приятелю.

Чинарский надел на себя все самое чистое и передовое из одежды, что имел в своем распоряжении. Антонов с веселым недоумением отслеживал эти «жениховские» сборы. Чинарскому мало было приличного пиджака и свежей рубашки, он вытащил из объемистой тумбочки видавший виды немодный галстук и принялся его завязывать. У него плохо это получалось, и Антонов предложил помощь. Чинарский обрадованно согласился, и вскоре его шею украсила сине-коричневая «удавка». Посмотревшись в зеркало, Чинарский скривил физиономию.

— Отвык я от этого маскарада, — небрежно бросил он и отправился на «задание».

Они пешком дошли до дома Марии Митрофановны.

— И чего мы здесь забыли? — икнул Антонов.

Чинарский обдал его уничтожающе-холодным взглядом: мол, я же предупреждал! Антонов, разыгрывая клоунаду, закрыл себе рот ладонью и уничижительно втянул голову в плечи.

Чинарский хотел встретиться с Марией Митрофановной как бы между прочим. А посему и подстерегал ее у дома.

После двух часов круговой ходьбы Антонов жалобно и устало заблеял. Чинарский милостиво отпустил его, пообещав позвонить в редакцию и сообщить о своих успехах. На том они и разошлись. Только перед уходом Антонов выцыганил у Чинарского двадцатник. Тот с удовольствием сунул ему деньги и, проводив приятеля взглядом до поворота, облегченно вздохнул и продолжил свое унылое занятие.

Он прождал весь вечер, но Мария Митрофановна так и не появилась. У него уже возникло искушение подняться к ней, но усилием воли он его поборол и решил прийти завтра.

Закуривая двадцатую сигарету, он отправился к пересечению Коммунистической и Советской, планируя помотаться в тех широтах в надежде на случайную встречу с Александром. Посидев на парапете, на скамейке, на ящике возле пивной палатки, он выпил три бутылки «Балтики», но так и не встретил парня в бежевом плаще.

Начало смеркаться. Чинарский подежурил еще полчаса и зашагал к дому. Настроение у него, несмотря на неудачу, было ровное. Лишь одна вещь тяготила его. Он гадал: сколько времени будет сохранять свежий благообразный вид его нынешняя одежда, ведь он может в одно из таких дежурств не сдержаться и пуститься во все тяжкие. А там уж куда кривая выведет!

Перекусив, Чинарский вытянулся на диване и открыл Дилана Томаса. Но читать не смог, мешали воспоминания о Надьке. Он видел ее улыбающееся лицо, кокетливый взгляд, вздернутый нос, слышал ее бойкий голос. Понемногу мысли стали путаться, лицо Надьки — расплываться, смех — затихать. Чинарского засасывало болото сна. Его сознание стало добычей причудливых образов, в хороводе которых мелькали Антонов, парень в плаще, водитель «Москвича», Мария Митрофановна. Валька, судорожно хохоча, скакала на Араксе, утомленный Дудуев качался на двугорбом верблюде, а сам он, Чинарский, волшебно завладев мощным телом Альта, мчался, подобно кентавру, сквозь клубящуюся мглу, преследуемый пропахшими мантаурой аборигенами Мадагаскара.

Глава XXIII

На Стивенс-роуд — таков неписаный закон здешней жизни — селится приличная публика. Среди живущих на этой широкой, ухоженной улице с небольшими уютными палисадниками, почтовыми ящиками возле коттеджей и цветочными горшками у дверей есть немало выходцев из России и Украины. Большинство эмигрантов уже вполне ассимилировались, разговаривают на квебекском французском или английском, не забывая своего родного языка и уснащая порой речь удивительными билинговыми конструкциями.

В одном из таких коттеджей — с парадной лестницей, тарелкой спутниковой антенны на крыше, с верандой — жили мать и дочь. Валерия Константиновна работала в местном банке, Екатерина заканчивала колледж. Ей было двадцать четыре года. На следующий год она планировала поступить в Монреальский университет, на факультет театральных искусств. Ее привлекала карьера театрального критика и рецензента.

Валерия Константиновна поначалу шокировала общественность своей приверженностью идеалам свободной любви. Она отвергла всех до одного засидевшихся женихов пригородной зоны и, пренебрегая расхожей моралью, сожительствовала с молодыми людьми из Торонто и Монреаля. Через год с небольшим интерес жителей со Стивенс-роуд к Валерии Константиновне поутих, местные женихи успокоились и даже избегали колкую на язык «beautiful russian».

Утренняя почта не приносила ничего, кроме рекламных проспектов, газет и журналов. В эпоху компьютеров и мобильных телефонов письма выглядят смешным анахронизмом. Телеграмма похожа на факс, только идет дольше и приносит ее почтальон. Под роспись, как и заказное письмо.

Катя расписалась в регистрационном журнале и вернула ручку почтальону. Тот оседлал свой спортивный велосипед и поехал дальше.

Поначалу Катя не могла понять, что написано на узком клочке бумаги, так как не удосужилась снять наушники. В ушах протяжно стонал Оззи Осборн. Только увидев российский адрес, она сообразила, от кого телеграмма. Мать была уже на работе, да и Кате нужно было срочно ехать в колледж, а потому, прочитав телеграмму, девушка сунула ее в карман джинсового комбинезона и принялась складывать учебники в свой рюкзак. Ни занятия, ни общение с подругами, ни настойчивые ухаживания Марка Осфилда, ни привычное равнодушие Жана Солерна, причинявшее Кате боль, не могли рассеять охватившее ее недоумение. Она ждала сообщения о ком угодно, только не о своем брате.

Имя Марии Митрофановны, казалось, вынырнуло из мира детских сказок. Катя поймала себя на мысли, что перестала думать об этой немного неуклюжей сердобольной женщине как о живой и имевшей к ней, Кате, какое-то отношение. О брате своем она тоже почти забыла. И вот вдруг приходит телеграмма, где сообщается, что он серьезно болен.

Она не стала звонить Марии Митрофановне, решив посоветоваться с матерью. Тем более что телефонный номер бывшей домработницы был в записной книжке Валерии Константиновны.

Катя возвращалась из колледжа на стареньком «Додже» и все думала о брате. Как прореагирует мама? Она так поглощена своей личной жизнью! Но все же Александр — ее сын…

Въехав в гараж и увидев принадлежащий матери «Крайслер», она удивилась. Обычно Валерия Константиновна возвращалась домой позднее.

В холле звучала музыка — венгерские вариации Брамса. Валерия Константиновна крутилась перед зеркалом в вишневом костюме. Юбка туго обтягивала ее круглые бедра, вырез жакета в форме сердца глубоко открывал грудь.

— Как тебе? — обернулась она к дочери. — Что это ты такая пасмурная?

— Ты уходишь?

— Да, у меня деловое свидание в Торонто. — Валерия Константиновна снова повернулась к зеркалу.

Она трогала руками плоское золотое колье, отсвечивающее солнечными змейками на ее рельефных ключицах.

— Не видела у тебя этого костюма, — сказала Катя.

— Подарок, из Монреаля, — похвалилась мать.

— Я получила телеграмму от Марии Митрофановны. — Катя смотрела на мать укоризненным взглядом. — Саша серьезно болен.

«Саша» она выговорила с трудом. В горле у нее защипало.

— Болен? — Мать замерла от неожиданности.

Было непонятно: то ли ее так огорчила болезнь сына, то ли она вспоминает, кто такой вообще этот Саша.

— Мария Митрофановна просит нас приехать. — Катя выложила телеграмму на овальный стол из орехового дерева.

— Приехать? — Валерия Константиновна непонимающе уставилась на дочь.

— Он серьезно болен, — со значением проговорила Катя.

— Но чем? — хлопала глазами Валерия Константиновна.

— Она не написала. Если тебе не трудно, прочти сама. — С этими словами Катя плюхнулась на заваленный подушками диван.

Валерия Константиновна взяла телеграмму.

— Но я не пойму… — бросила она листок обратно на стол, — как это могло произойти?

— Я тоже, — вздохнула Катя. — Ну, так что мы будем делать?

— Я не могу вот так все бросить! — спохватилась Валерия Константиновна. — У меня работа…

— А у меня колледж, — насупилась Катя. — Но есть все же вещи, которые поважнее работы и учебы.

— И что ты предлагаешь? Собрать вещи и лететь?

— Не знаю. Но если так обстоят дела… — Катя задумалась. — Думаю, два-три дня нашего отсутствия не будут иметь катастрофических последствий.

— А что я скажу руководству банка? Ты же знаешь, как трудно найти работу в этой дыре! — воскликнула Валерия Константиновна.

— Но может ведь быть уважительная причина! Объяснишь все как есть, — упорствовала Катя.

— Я тебя не узнаю, — усмехнулась Валерия Константиновна. — Еще недавно ты ничего о брате и слышать не желала!

— При чем здесь наши отношения? Он же болен!

— Хорошо, я поговорю с мистером Ренингтоном, но ничего не обещаю. Я тыщу раз говорила, что надо переезжать в Торонто.

— Может, позвонишь Марии Митрофановне и выяснишь? — Катя со враждебной пристальностью смотрела на мать.

— Это идея, но я понятия не имею, где моя старая записная книжка. Искать мне ее некогда. — Валерия Константиновна озабоченно взглянула на свои изящные часики «Шопард». — Может, сама поищешь и, если найдешь, позвонишь?

Катя кивнула с недовольным видом.

Не прошло и десяти минут, как Валерия Константиновна испарилась. Катя услышала приглушенный рокот мотора. Потом все смолкло. Девушка почувствовала себя страшно одинокой. Мать никогда не уделяла ей достаточно внимания, а здесь, в Канаде, вообще перестала обращать на дочь внимание. Что уж говорить об Александре, которого Валерия Константиновна не видела восемь лет. Даже деньги на обучение в колледже Кате пришлось зарабатывать самой. Она потеряла три года, работая в супермаркете и кафе. А Валерия Константиновна, живя бок о бок с дочерью, делала вид, что финансовые затруднения последней ее не интересуют.

Катя зевнула и поднялась в спальню матери. Валерия Константиновна не смущалась, когда дочь находила адресованные ей мужчинами любовные послания и нескромные фото. Ящики стола не запирались. Если у Валерии Константиновны и была какая-то положительная черта, кроме живого ума, то это раскованность. Хотя это ее качество было порождено, без сомнения, ленью. Ей быстро бы наскучило, начни она скрывать от дочери следы своей интенсивной личной жизни. Кроме того, Валерия Константиновна была из тех матерей, которые и в зрелом возрасте способны расценивать себя в качестве соперницы своим дочерям. Такие мамаши зачастую уводят женихов у собственных чад и делают это исключительно для того, чтобы продемонстрировать свою бодрость и сексапильность. При этом они лицемерно ссылаются на то, что молодые люди недостойны внимания их малюток.

Катя перебутырила весь стол. Потом перешла к секретеру. Она потратила целый вечер, роясь в материнских вещах. Ей попался небольшой альбом с семейными фото. Она обратила внимание, что лицо Александра почти на всех карточках было хмурым и даже злым. Иногда, впрочем, застенчивым. Она также наткнулась на поздравительную открытку с пожелтевшими углами. Они, Катя и Саша, поздравляли родителей с Новым годом. Катя вспомнила, как они воевали за право написать текст. Она улыбнулась, качнув головой, и отложила это молчаливое свидетельство былой семейной жизни. На душе стало тоскливо.

Старую записную книжку матери Катя нашла в ящике трюмо. Та валялась в углу, погребенная под плоскими коробками непригодившихся румян и выпотрошенных теней для век. Катя отыскала номер Марии Митрофановны. Сидя на обтянутом розовым шелком пуфике, она дотянулась до телефона и поставила себе его на колени.

В Канаде была полночь, в России — утро.

* * *

— Докладывай. — Полковник откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок, положив их на свое пузо.

— Работаем, Пал Григорич. — Дудуев выпрямился на стуле, сознавая, что сказать ему почти нечего.

— Мне насрать на то, что ты работаешь! — рявкнул полковник, расцепляя руки и наклоняясь вперед. — Москва требует результатов, а не работы. Ты знаешь, что весь город стоит на ушах, особенно после того, как этот псих сделал журналистке трепанацию черепа. Благодаря тебе мы выглядим как сопливые дети. Меня уже все достали. И пресса, и телевидение, и Москва. Что я им должен сказать?

— Вы же знаете, Пал Григорич, с маньяками оперативные наработки редко помогают, — пробормотал в свое оправдание Дудуев.

Но его слова только еще больше разозлили начальника.

— Насрать мне на твои оперативные наработки! — заорал полковник, тряся толстыми щеками. — Что мне прикажешь делать — сказать, что у нас ничего не получается? Маньяк свободно расхаживает по улицам, а у нас нет даже его описания.

— Показания очень противоречивые, товарищ полковник, — поморщился Дудуев. — По ним даже фоторобот не сделаешь. Контора, и та руками разводит. Бероев пытается подключить специалистов-компьютерщиков, чтобы выйти на маньяка через Интернет. Но это почти безнадежно.

Услышав, что у федералов тоже ничего не выходит, полковник несколько смягчился.

— Что с Сергеевой? — Он достал сигареты и закурил.

Старший лейтенант Тамара Сергеева дала согласие поработать подставной уткой. Она по всем параметрам подходила на роль жертвы: блондинка, пухленькая, среднего роста.

— Третий день крутится в центре, товарищ полковник, под присмотром трех оперативников. Заходит в кафе, магазины, на базар. Мы ей прикид достойный организовали, выглядит на все сто. Пришлось, правда, кое-какие вещички из вещдоков позаимствовать.

— Совсем охренели! — снова взорвался полковник. — Да меня за вашу самодеятельность в два счета со службы выпрут!

— Никто не узнает, Пал Григорич, — слабо улыбнулся Дудуев. — А как же по-другому? Не пойдет же она «на дело» в драных колготках! А поймаем маньяка, сразу все вернем обратно.

— А если он ей одежду поуродует? С кого спросят?

— Не поуродует, Пал Григорич, — убежденно произнес майор, — мы же за ней наблюдаем.

— Блядство какое-то, — буркнул начальник, — одевать ментов в вещдоки!

— Согласен, Пал Григорич, — поддакнул Дудуев.

— Ну а что еще?

— Усиленные наряды патрулируют центральную часть города.

— И что нам это даст? — задал резонный вопрос полковник. — Думаешь, маньяк будет бросаться на ваши наряды?

— А что еще делать-то?

— Ты, старший оперуполномоченный убойного отдела, спрашиваешь это у меня? — Полковник сдвинул кустистые брови. — Работать надо!

— Мы работаем, Пал Григорич.

— Значит, так, — подытожил полковник. — Даю тебе еще трое суток. Чтобы у меня были результаты, понял? Результаты, о которых можно доложить наверх. — Он сжал кулак и ткнул оттопыренным большим пальцем в потолок. — Чего молчишь?

— Так точно, товарищ полковник, понял.

* * *

Мария Митрофановна вздрогнула, услышав звонок. Она долго не могла вчера уснуть, задремала только под утро. Повернувшись на бок, она дотянулась до стоявшего на прикроватной тумбочке телефона и взяла трубку. В ней звучал отчетливый девичий голос, говоривший с легким акцентом:

— Доброе утро, это Катя.

— Да-а, — протянула Мария Митрофановна.

— Мария Митрофановна?

— Да, — односложно ответила Мария Митрофановна.

— Что с Сашей? — с тревожной ноткой спросила девушка.

— Катя-а-а! — смущенно и обрадованно воскликнула узнавшая девушку Мария Митрофановна. — Сколько лет!

— Как ваше здоровье?

— Ничего. — Мария Митрофановна вспомнила о так называемом договоре с Александром и еще больше смутилась.

— А что с Сашей? Мы получили вашу телеграмму…

— У него… — Мария Митрофановна мучительно вспоминала, о каком заболевании говорил ей Александр. — …Что-то с поджелудочной железой.

— Это серьезно?

— Говорят, да, — растерянно ответила Мария Митрофановна.

— А в какой он больнице? — допытывалась Катя.

Марию Митрофановну сковал страх разоблачения. Ведь Катя могла позвонить в больницу, и тогда… У нее на лбу выступил холодный пот, отнялись руки и ноги.

— Э-э-э, — тянула она время, — он не встает, — продолжала она мучительно лгать, — лежит… в реанимации…

— Что-о-о?! — испугалась Катя.

— Обострение, — сконфуженно пояснила Мария Митрофановна, мысленно крестясь и прося господа помиловать ее. — Вы приедете?

— Я — да, а мама — не знаю, — чистосердечно ответила Катя. — Ее могут не отпустить на работе.

— Ясно, — кивнула с обмирающим сердцем Мария Митрофановна.

— Но я смогу приехать только послезавтра… — вздохнула Катя. — Мне нужно отпроситься из колледжа.

— Ага, — едва не теряя сознание от стыда, промямлила Мария Митрофановна. — А как твои успехи? — выдавила она все же из себя.

— О’кей, учусь в колледже.

— Ну так… если он очнется, мне ему сказать, что ты приезжаешь?

— Да, — решительно сказала Катя. — До скорого!

Мария Митрофановна повесила трубку и медленно села на постели. Груз лжи давил на нее с удвоенной силой. Она не то чтобы проклинала Александра, но страшно ругала его про себя. Встряхивая неприбранной головой, она целых полчаса просидела на кровати, будучи не в состоянии сдвинуться с места. С Александра она перекинулась на себя, клеймя свою чрезмерную доброту. Мария Митрофановна не могла себе простить, что так легко поддалась на его уговоры. Конечно, думала она, Александр хочет помириться с сестрой, увидеть мать, но можно ведь было найти какой-нибудь другой способ!

Она позвонила Александру на работу и сообщила новость. В это утро все вываливалось у нее из рук. Омлет подгорел, чай пролился, а выходя из дому, она только в последний момент вспомнила, что не выключила газ.

Глава XXIV

Только еще начало рассветать, когда Чинарский вышел из дома. Он знал, что женщины, подобные Марии Митрофановне, порой выходят за продуктами раньше, чем взойдет солнце. Поэтому заставил себя подняться ни свет ни заря, одеться и выйти на улицу. Слава богу, не нужно было ехать на общественном транспорте, чего Чинарский не любил больше всего на свете. Он не торопясь добрел до дома Марии Митрофановны и устроился на той же самой лавке, на которой сидел прошлый раз. Когда общался с Мишкой.

Круглое ярко-лимонное солнце задевало верхушки деревьев, и его прямые лучи падали на середину двора. Булочная уже работала, и Чинарский прихватил бутылку «Балтики» и пачку «Орбита». Не спеша потягивая пиво, он курил сигарету за сигаретой, ожидая, пока появится Мария Митрофановна. Как он будет действовать, когда увидит ее, он еще не знал.

Чинарский сидел, закинув ногу на ногу, дымил сигаретой и думал о своем клиенте. Так он его называл по старой привычке. Нет, клиентом была не Мария Митрофановна, а, естественно, Александр. Очкарик. Были еще Александр Антонов и дядя Саня, с которым он уже успел сегодня пообщаться. Тот стоял возле своего подъезда и чего-то ждал. Понятно чего. Увидев Чинарского, он двинулся ему навстречу с блаженной улыбкой. Чинарский знал, что она скрывает негасимую жажду денег на опохмелку.

— Иваныч, привет, — раскинул руки дядя Саня.

— Привет, привет, — торопливо ответил Чинарский, показывая, что ему некогда.

— Как всегда, все нормально? — спросил дядя Саня.

— Отлично, Санек, — опустил его руки Чинарский. — У меня дела.

— У меня тоже, — не обиделся дядя Саня. Он пристроился сбоку. — Понимаешь, вчера нарисовал картину (дядя Саня был непризнанным мастером кисти, карандаша и фломастера), так не взяли. Нужно две сотни, чтобы ее в паспарту заделать. Без рамки никак не пойдет.

— Я тебе говорил: переходи на краски, Саня, — назидательно сказал Чинарский. — Ты меня не слушаешь.

— Это слишком дорого, — возразил Саня, едва поспевая за быстро идущим Чинарским. — Фломастеры — это самое то. Ярко получается. Представляешь, нарисовал голую девицу, совсем голую, а в руках — по пистолету. Настоящие «кольты». А не берут, сволочи, рамку им подавай. Говорят, без рамки виду нет. Может, подсобишь? Я тебе завтра отдам.

— Не получится, Санек, — покачал головой Чинарский, прикинув в уме наличность.

— Дай хоть пятерку, — продолжал канючить дядя Саня.

— Держи. — Порывшись в кармане, Чинарский выудил монетку.

Теперь, сидя на скамейке и потягивая пиво, он подумал, что, может, нужно было дать ему денег. Решив, что тот все равно бы их пропил, Чинарский немного успокоился.

* * *

Наконец он увидел Марию Митрофановну. Она казалась огорченной и рассеянной. Не взглянув на него, женщина засеменила со свертком мусора к бакам.

Чинарский быстро допил пиво, сунул в рот две подушечки жвачки и двинулся за ней. В глубине своей крамольной души он был уверен, что пожилые женщины типа Марии Митрофановны не имеют никаких особых проблем. Внешний облик бывшей домработницы говорил, что она живет в относительном достатке. Для пенсионерки была одета с претензией: светло-серый плащ был ладно скроен, на ногах — изящные туфли на невысоком каблуке, вокруг шеи развевался голубой шелковый платок. В руке Мария Митрофановна, кроме кулька с мусором и пакета, несла симпатичную сумочку из черной кожи. Ее пышные волосы с обильной проседью были уложены в красивую сентиментальную прическу, какую часто сооружали на своих головах учительницы советской поры.

Грустный вид Марии Митрофановны не то чтобы озадачил Чинарского, но слегка удивил. Он подождал ее у булочной, куда она зашла, выбросив мусор. Выйдя, Мария Митрофановна не обратила на Чинарского никакого внимания и двинулась дальше по улице. Она шла, меланхолично склонив голову набок. Чинарский застопорил шаг, решив, что слишком уж разогнался. Он проводил ее до продуктового магазина. Постоял, выкурил сигарету и вошел.

Мария Митрофановна отоваривалась в рыбном отделе. Чинарский заглянул через ее плечо. На снабженной холодильной установкой витрине лежали огромные сазаны, широкие плоские лещи, пухловато-аккуратные карпы и всякая красноплавниковая мелочь. Мария Митрофановна покупала карпов.

Чинарский на миг придвинулся к другой витрине — с колбасами и сырами. Краем глаза он следил за Марией Митрофановной.

Та уложила в пакет рыбу и перешла в молочный отдел. Купив кефир, ряженку и пяток плавленых сырков, Мария Митрофановна собралась на выход. Чинарский с тоской посмотрел на стойку бара в углу магазина, но взял себя в руки — запах спиртного мог насторожить экс-домработницу.

Рядом с магазином располагалась палатка, где торговали овощами и фруктами. Мария Митрофановна достала из черной сумочки еще один пакет и протянула его продавщице — полной краснолицей женщине с маслянистыми волосами.

— Кило огурцов и кило картошки, — сказала она.

Чинарский притормозил у выхода, увидев, что Мария Митрофановна остановилась у палатки. Когда она покончила с покупками, он покинул магазин и пошел следом за ней. Женщина перешла на противоположную сторону улицы и замерла у газетного киоска. Чинарский опередил ее, сунув в окошечко киоскера мелочь и деловито сказав:

— «Известия».

Он сбоку пристально взглянул на копошащуюся в сумке домработницу и разразился радостным возгласом:

— Мария Митрофановна, какая встреча!

Женщина вздрогнула и подняла на Чинарского глаза. В них застыло недоумение.

— Вы меня не помните? — пошел в наступление Чинарский, принимая из рук киоскерши газету и лихорадочно свертывая ее. — Я Сашин приятель, Сергей.

Женщина еще больше удивилась. Ее подведенные черным карандашом брови полезли вверх.

— Как он поживает? Давненько мы с ним не виделись! — не давал женщине опомниться Чинарский. — Я ему икру привозил из Астрахани… Он вам не рассказывал? Ну что, вспомнили? Однажды я вас с ним видел, он мне ваше имя и назвал.

Мария Митрофановна задумалась. Она даже не могла припомнить случая, когда Саша последний раз выходил с ней на улицу. Но настойчивость этого приятного, хоть и немного странно одетого мужчины сбивала ее с толку.

— Вы — друг Саши? — растерянно спросила Мария Митрофановна.

Она дала киоскеру пятерку.

— Телепрограмму.

Взяв газету и сдачу, Мария Митрофановна хотела поднять стоявший у киоска пакет с огурцами и картошкой, но проворный Чинарский уже схватил его.

— Давайте я вам помогу, что же это вы так нагрузились!

В едином порыве он отнял у экс-домработницы и другой пакет — с рыбой и ряженкой.

— Постойте, — забеспокоилась Мария Митрофановна. — Куда вы?

— Вы же домой? — Чинарский являл образец доброты и простодушия.

— Да, но…

— Я вам помогу, мне все равно в ту сторону, — махнул Чинарский головой и пошел к дому Марии Митрофановны. — А Сашка, он ведь так классно готовит, — бросил он через плечо. — По-прежнему увлекается? — продолжал Чинарский непринужденную беседу.

— Увлекается. — Мария Митрофановна еле поспевала за энергичным Чинарским. — Подождите…

Чинарский остановился. Мария Митрофановна — тоже. Она вглядывалась в него, немного хмуря лоб.

— Ваше лицо мне кажется знакомым, — наконец проговорила она.

— А я вам что говорил! — хохотнул Чинарский.

— Когда же это было? — Мария Митрофановна все еще изучала улыбающуюся физиономию Чинарского.

«Тетушка цепляется к датам — это тревожный знак», — мелькнуло в голове у бывшего опера.

— Какая разница! Я и сам сейчас уже не вспомню, когда мы с Сашкой виделись!

Внимание Марии Митрофановны все больше приобретало скептический оттенок. Чинарский не на шутку забеспокоился. «Видно, решает, могу ли я быть приятелем ее Саши», — подумал Чинарский, костюм которого был хоть и приличным, но безнадежно устаревшим.

— Что-то я вас не припоминаю. — Женщина стояла как вкопанная. — Саша мне про вас не рассказывал.

— Да, — усмехнулся Чинарский, — он такой скрытный.

Чтобы как-то разрядить обстановку, он двинулся вперед. Марии Митрофановне ничего не оставалось, как пойти следом. Она семенила, едва поспевая за Чинарским, пытаясь припомнить этого мужчину. Что-то в нем было ей знакомо, но она даже представить себе не могла, что небритый мужик, спрашивавший вчера Мишку, и нынешний Чинарский — одно и то же лицо. Постепенно она стала успокаиваться.

Чинарский же сбавил ход.

— Сашка мне много о вас рассказывал, — широко улыбнувшись, сказал он. — Как вы вкусно готовите. Ванильное печенье. — Он вспомнил запахи, которые учуял вчера в ее квартире. — Жареная рыба, кофе.

— Кофе я теперь редко себе позволяю, — смутилась Мария Митрофановна. — Возраст.

— Да что вы! — Чинарский даже остановился, наигранно вскрикнув. — Вы так молодо выглядите. Я бы за вами приударил, будь я помоложе.

Он пошел дальше, подумав, не сказал ли чего лишнего. Но Мария Митрофановна только улыбнулась в ответ на его лесть.

— Как Саша, чем занимается? — Чинарский решил, что можно перевести разговор в интересующее его русло.

— Работает, — вздохнула Мария Митрофановна.

— Живет там же, на Советской-Коммунистической? — Чинарский пошел ва-банк.

— На Коммунистической, — задумчиво кивнула Мария Митрофановна.

— Все собираюсь к нему забежать, — улыбнулся Чинарский. — Спросить, не нужно ли икры. А номер квартиры забыл. Он же на третьем этаже живет?

— Да-а, — машинально подтвердила Мария Митрофановна.

В том, что Чинарский с первой же попытки угадал этаж, не было ничего удивительного. Это был даже не экспромт с его стороны, а результат работы ума. Прикинув, что у отца мальчика была домработница, Чинарский понял, что жили они небедно. Скорее всего, отец был какой-то шишкой. А значит, при получении квартиры мог выбирать этаж. Третий этаж — «еврейский», как его называли в советское время — доставался обычно людям, добившимся в жизни каких-то успехов. Так что про этаж он ляпнул не «от балды».

— Квартирку напомните, — как бы между прочим произнес Чинарский.

Но на этот раз вышла заминка. Тетка почему-то заупрямилась. Она остановилась посреди улицы и подозрительно посмотрела на Чинарского.

— Разве Саша вам не говорил? — склонив голову, спросила она.

— Говорил, конечно, — чертыхнулся про себя Чинарский. — Я даже был у него однажды.

— Он никого к себе не приглашает, — вперила в него внимательный взгляд женщина.

— Я знаю, — соврал Чинарский, — я забегал к нему на одну минуту.

Он подхватил сумки и вошел во двор, опередив Марию Митрофановну.

«Сталинистка хренова, — про себя выругал Чинарский тетку. — Подозрительная, как сто оперов».

Дойдя до подъезда, он остановился, делая вид, что не знает кода. Мария Митрофановна торопливо шла следом. Чинарский по ее виду почувствовал, что она в чем-то его подозревает. Поняв, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, он поставил сумки на землю.

— Ну, мне пора, — растянул он губы в улыбке. — Всего хорошего. Пойду его поищу.

— Саше не до вас сейчас, он ждет сестру — она скоро должна приехать.

— А она как поживает? — глуповато улыбнулся Чинарский. — Саша почему-то избегал говорить про нее, но пару раз все же обмолвился. Что-то у них не ладилось, видно… — наугад сказал он.

— Просто девочка живет далеко отсюда…

Чинарский умолк, боясь сболтнуть лишнего.

— А теперь, значит, приезжает… — понимающе кивнул он.

— Да. А я вас уже видела, — сказала вдруг Мария Митрофановна.

— Правильно, — с фальшивым простодушием улыбнулся Чинарский, — я же говорил.

— Вы сидели сегодня вот здесь. — Сурово глядя на него, тетка ткнула пальцем в сторону лавки.

Чинарский снова мысленно ругнулся, но теперь уже в свой адрес. Эта домработница оказалась не такой простой, как он себе представлял. Но сейчас это уже не имело никакого значения. Он и так узнал кое-что. Немного, конечно, но достаточно для того, чтобы продолжить расследование.

— Это мое любимое место отдыха, — ляпнул Чинарский. — Привет Александру.

Он резко развернулся и вышел со двора.

* * *

Александр сполоснул под краном портулак. Он любил это растение. Более всего Александра восхищали его сочные, округлые, упругие листочки. Портулак был прекрасным компонентом для овощного салата. Но сейчас это растение интересовало Александра в плане изготовления крема. В дело шли только листья. Стебель — тускло-свекольного цвета — был несколько грубоват.

Для начала Александр очистил от кожуры и семечек два средних огурца, пропустил их через соковыжималку. В стоящий на огне сотейник влил полстакана сливок и две чайные ложки жидкого белого меда. Следом — огуречный сок. Добавил сахара, на кончике ножа — корицы. Когда смесь закипела, он убавил огонь и занялся портулаком. Александр три раза пропустил его листики через мясорубку. Потом добавил в кипящую смесь. Затем настала очередь фисташек. Он измельчил их в миксере и ссыпал на тарелку. Дав покипеть содержимому сотейника пять минут, выключил огонь и, достав венчик, принялся взбивать чуть растопленное сливочное масло. Остудив смесь, он всыпал туда измельченные фисташки, а потом выложил в сотейник сливочное масло. Принялся тщательно смешивать. Когда смесь приняла гомогенный вид — стала малахитово-сливочной и достаточно густой, — он приготовил из портулака треть стакана свежего сока. И влил в сотейник. Снова перемешал, взбил и поставил в холодильник.

Этот рецепт родился в голове Александра так, как у поэтов рождаются стихи, а у художников — цветовое решение какой-нибудь композиции. Александру явилось откровение. Оно осенило его зелеными веточками портулака, раскинуло над ним полог фисташковой пыли. Рецепт крема был разработан им, когда он лежал на диване, то есть умозрительным, а не экспериментальным методом. Вчера он приготовил крем в минимальном количестве — только для того, чтобы убедиться, что снизошедшая на него благодать имеет вполне отчетливое вкусовое качество. Хотя, смешивая в воображении разные элементы крема, он взвешивал на весах своего чувствительного языка и неба граммы и миллиграммы возможной гармонии. Александр мысленно брал огурец, сливки, мед, фисташки, портулак, воскрешал их чистый вкус, затем приступал к определению вкуса, рождаемого смесью одного продукта с другим, пока не соединил и не испробовал окончательно установившуюся гамму.

Прозрачная свежесть огурца уравновешивала пряную восковую клейкость меда, окисляла матовую белизну сливок, которым мед, в свою очередь, придавал карамельно-игривый привкус детства. Корица своей коньячной терпкостью и густотой могла бы сдвинуть это шаткое равновесие в сторону большей сладости. Если корица и придает сладкому кофе тонкую кислинку, то только потому, думал Александр, что кофе сам по себе горький. Его горечь уравновешивается сахаром. И не просто уравновешивается, но приобретает переливчатый, неоднозначный вкус. В случае же с кисло-сладким огурцом, медом и сливками корица, взятая чуть в большем объеме, чем нужно, могла бы привести к утрате одного из лучей, образующих гармонию спектра. Поэтому Александр добавил корицы на острие ножа.

Потом Александр мысленно пожевал портулак. Слабо-кислый вкус его был столь же деликатным, как и восходящая к освежающей нейтральности аура огурца. Они могли не просто идеально дополнить друг друга, но и посоревноваться. Смешиваясь, огурец и портулак не уничтожали друг друга, перетекая в некое травянисто-кислое единство, а дивно мелькали, то заслоняемые, то приоткрываемые друг другом. И тогда молочная кислинка портулака по-новому озвучивала бледно-зеленый вкус огурца, выводя на первый план его скрытую сладкую сердцевину.

Язык и небо Александра были полем, на котором складывались калейдоскопические узоры вкусовых сочетаний. Они с восторгом приветствовали податливо-жирное, скользкое тепло растаявшего масла. На гребне нежного вкуса то и дело возникали прохладные искорки. И пока масло принимало в свое мягкое чрево зеленые брызги огурца и портулака, эти искорки, противящиеся всепоглощающей медовой ванили, очерченные слабым контуром фисташек, зажигали на кончике языка тонкие свечи свернутой в клейкий кокон листвы. Звенели бубенчики корицы, и ананасово-зеленые волны масла, меда, огурца и портулака осыпались окисленной медной стружкой. Язык преследовал растворяемую в слюне гармонию, в которой все ярче сияла сливочная основа. И чтобы напомнить заключительным штрихом о присутствии портулака, Александр решил влить в сотейник немного сока. Пресыщенное вибрацией прежнего вкуса, небо получало короткий капризный шлепок свежего портулака.

Александр зажмурился от наслаждения. Этот крем великолепно подойдет к сдобным коржам, куда он добавит фисташек.

Он так увлекся этим кремом, что, покупая портулак, забыл о том, что необходимо также купить и грейпфрут. Крем из цитрусовых пока ему не удавался, и Александр, погруженный в процесс извлечения из масла, фисташек, портулака и огурца идеального вкуса, пренебрег всем остальным.

Только теперь, когда зеленое чудо остывало в холодильнике, он вспомнил о грейпфруте и имбире. Надеясь, что пролитый луч откровения тронет отблеском и неудавшийся рецепт, он оделся и вышел на улицу.

Глава XXV

Разговор с Марией Митрофановной во многом разочаровал Чинарского. Он вернулся домой, чтобы снять непривычный для него прикид и облачиться в свое замызганное, но удобное тряпье. Ему ничего не оставалось, как скитаться по Коммунистической. Рано или поздно, рассуждал он, этот франт должен будет появиться. Это в воскресный день люди обычно не ходят на работу. Они могут пойти в кино, в театр, в парк, да просто выйти погулять. А что уж говорить об извращенце, который только и делает, что высматривает новую жертву, если, конечно, в это время не снимает скальп с уже найденной! Сегодня же был обычный будний день, поэтому он должен был рано или поздно выйти из дома.

Чинарский купил, как обычно, пиво и, хлебая его, вышел на Советскую. Купил в киоске газету. Потом дошел до пересечения Советской с Коммунистической и облюбовал уже знакомое ему местечко рядом с продуктовой палаткой. Устроившись на лавочке, закурил, развернул газету. В ней о маньяке ничего не сообщалось. Чинарский облегченно вздохнул. «Может, этот молодчик затих навсегда?» — с иронией подумал он.

Наступило время анализа. Что он имел? Запах мантауры, которой пропах этот пидор, улицу Коммунистическую, на которой он живет, и экс-домохозяйку, толком ничего не рассказавшую о своем ненаглядном мальчике. Чинарский качнул сокрушенно головой и закурил вторую сигарету. Нет, он слишком многого хочет! Разве мало — иметь такие данные о молодчике, который терроризирует весь город? Рано или поздно Саша пройдется по Коммунистической, а он, Чинарский, его увидит. Вот только доказательств вины этого франта у него не было. Запах есть запах, его к делу не пришьешь. Сколько еще времени придется выслеживать кулинара!

Чинарский поднес горлышко бутылки ко рту, хлебнул пива и чуть не поперхнулся. На противоположной стороне улицы он узрел очкарика. Тот только что вышел из двора — чуть ли не напротив палатки, у которой сидел Чинарский.

На Александре была синяя короткая куртка и джинсы. Он шел быстро и сосредоточенно.

Чинарский встал и двинулся следом, не меняя тротуара. Так будет надежнее. Он даже не успел избавиться от бутылки. Но там еще оставалось пиво, поэтому он решил, что так будет даже лучше.

Чинарский шел, и сердце радостно трепетало у него в груди. Больше он не упустит этого извращенца!

Пройдя два квартала, Александр перешел через дорогу и вошел в помещение Центрального рынка. Чинарскому ничего не оставалось, как бегом преодолеть отделяющее его от торгового павильона расстояние.

Проникнув в гулкий полумрак помещения и заметив у фонтана Александра, он успокоился. Слава богу, народу на рынке было предостаточно! Чинарский ловко скользил меж суетящихся в агонии шопинга граждан. Он рулил и рулил, пока не увидел, что Александр остановился у прилавка с фруктами.

Чинарский затормозил, делая вид, что интересуется печеньем и конфетами. Когда же чрезмерно активная продавщица предложила ему помощь в выборе сладостей, он перешел к прилавку с куриной продукцией и стал лениво осматривать яичные ячейки.

Александр выбрал несколько апельсинов, потом взял в руку и как-то игриво взвесил в ладони грейпфрут. Смуглая девушка-продавец расписывала ему достоинства лежавших на ее прилавке фруктов, а он загадочно медлил. Наконец, отобрав три ровных, без единого изъяна грейпфрута, положил на чашу весов.

Чинарский тихо насвистывал, наблюдая за кулинаром.

Торговка опустила фрукты в пакет и передала его Александру. Тот быстро расплатился и пошел дальше. Чинарский как раз вовремя оторвался от яичных ячеек, потому что обслужившая ветхую бабулю продавщица заинтересовалась его скромной персоной. На ее вопрос он только разочарованно махнул рукой и поспешил вслед за Александром.

Тот миновал прилавки с корейскими закусками и салатами и остановился в отделе специй.

Чинарскому тоже пришлось остановиться, увеличив дистанцию, так как народу резко поубавилось. Он не видел, что покупал Александр. Как только тот отошел от прилавка и повернул к выходу, Чинарский подлетел к могучей кореянке.

— Извините, а что сейчас купил у вас парень в синей куртке?

Продавщица — сухая, как степная трава, брюнетка — с недоумением взглянула на слегка взволнованного (из-за того, что он и сам сознавал, насколько нелепо звучит его вопрос) Чинарского.

— Быстро скажи мне, что он купил? — Чинарский выхватил из кармана десятку и положил на ванночки со специями.

— Имбирь, — хлопая глазами, ответила продавщица.

— Где твой имбирь?

— Вот. — Девица ткнула пальцем в одну из ванночек.

Он сунул в ванночку руку и двумя пальцами схватил щепоть порошка светло-табачного цвета.

— Молодец, хорошая девочка, — кивнул Чинарский, глядя не на нее, а на очкарика, который уже выходил с рынка.

Девица по-детски зарделась, но про десятку не забыла, схватила ее и сунула в передник.

Чинарскому было уже не до нее. Стараясь не столкнуться с посетителями, он на повышенной передаче преодолел расстояние до выхода и выскочил наружу.

Синяя куртка Александра маячила шагах в пятидесяти впереди. Чинарский облегченно перевел дыхание и пошел следом. По всему выходило, что очкарик возвращается домой. Перейдя дорогу, тот не спеша двинулся в обратном направлении.

Чинарский был так увлечен преследованием, что даже забыл о бутылке, которую держал в руках. Он залпом допил содержимое, бросил тару на газон и двинулся за Александром.

Тот шел медленно и, казалось, по дороге рассуждал сам с собой. Он не оборачивался и не глядел по сторонам, так что следить за ним было даже скучновато. Идя за ним, Чинарский думал: не ошибся ли он? Неужели этот невзрачный человечек и есть тот самый маньяк, из-за которого трясет весь город? Невероятно. Он совсем не был похож на убийцу. Такой опрятный, ходит в магазин, покупает фрукты и специи. Что он там купил? Имбирь, кажется. Он вспомнил, что до сих пор сжимает пальцами порошок, который взял у брюнетки. На ходу понюхал, лизнул языком. Сперва ничего не почувствовал, а потом язык начало жечь. Чинарский сплюнул коричневатую слюну на асфальт. Какая гадость! Что-то среднее между перцем и… он никак не мог подобрать сравнение. А, черт с ним! Ну и что? Сотни людей покупают то же самое. Не зря же эта девица целыми днями торгует своими специями.

Так, не придя ни к какому заключению, Чинарский остановился на углу дома.

Очкарик набрал код и вошел в подъезд.

— Черт бы побрал это повальное увлечение кодовыми замками, — вслух сказал Чинарский, — они думают, это спасет их от грабителей.

Естественно, он имел в виду жильцов, устанавливающих замки на дверях своих подъездов.

«А запах у имбиря какой-то сладковатый», — решил Чинарский, входя во двор. Отбросив ненужные сомнения, он направился к своему наблюдательному пункту. Лавочка, к его сожалению, была занята. На ней сидели две пожилые гражданки и один пожилой гражданин. На гражданине была видавшая виды кепка и серая куртка. Одной рукой он опирался на палочку. Вторая, как приметил Чинарский, у него не работала. «Паралитик», — тут же поставил ему диагноз Чинарский, так как в его дворе жил такой же гражданин, у которого работала только одна сторона тела.

Он подошел почти вплотную и остановился.

— Здрасте. — Чинарский улыбнулся. — Ничего погодка, а?

— Слава богу, — ответила одна из старушек.

На ней был малиновый берет и серое, в черную крапинку пальто. Другая только смерила Чинарского любопытным взглядом. Чтобы сразу предупредить возможные вопросы, он сказал:

— Вот, ищу приятеля. — Чинарский улыбнулся и полез за сигаретами.

— Какого приятеля? — подозрительно посмотрев на него, спросила вторая старушка, на голове которой был клетчатый платок.

— Сашку. — Прежде чем прикурить, Чинарский предложил сигарету паралитику. — Он вон в том подъезде живет. На третьем этаже. Только вот забыл, в какой квартире.

Паралитик зажал палку коленями и взял сигарету здоровой рукой.

— Коршунова, что ли? — прикурив от предложенной Чинарским спички, спросил паралитик.

— Да не помню я его фамилию, — небрежно произнес Чинарский, затягиваясь сигаретой.

— Коршунов, — с трудом выговаривая слова, кивнул паралитик. — Пятая квартира.

— А код? — тут же спросил Чинарский. — Код я тоже забыл.

— Шестьсот двадцать пять, — произнес старик.

— Шестьсот двадцать пять? — уточнил Чинарский. — Ну, спасибочки. Как же я сразу не вспомнил!

Он направился к подъезду, сопровождаемый взглядами пенсионерок и инвалида. Войдя в подъезд, захлопнул за собой дверь и не спеша огляделся. Торопиться ему было некуда. Он нашел то, что искал, а что делать дальше, пока не знал.

На каждой площадке было по две квартиры, располагавшиеся по обе стороны от лестницы. Под потолком болталась лампочка без плафона, которая не горела, так как было еще светло.

Чинарский вдохнул сырой воздух, поднимавшийся из подвала, и взобрался на третий этаж. Стальная дверь с латунной цифрой «пять» отгораживала его от квартиры, в которой жил его клиент. Оставалось только нажать на кнопку звонка.

Переложив сигарету в левую руку, Чинарский собирался позвонить, но вдруг передумал. Что он может сказать? Или спросить? Это ты убил пять человек? Глупо. Он только спугнет преступника, если это действительно он. А если нет? По большому счету Чинарский не сомневался, что в квартире скрывается маньяк. Он знал по опыту, что таких совпадений не бывает. Запах — совершенно уникальный, неповторимый запах мантауры, который он ни с чем не мог спутать, — был неоспоримым доказательством. Но доказательством таким же летучим, как и сам аромат. Чинарский был абсолютно уверен, что в Надькиной квартире, когда он там был последний раз, и от плаща этого типа, которого он встретил на ипподроме, пахло одинаково. Но все-таки, все-таки… Оставалось какое-то чувство неуверенности. Мало ли что!

Мысли путались, не поддаваясь систематизации. «Допустим, что он мне откроет, хотя тоже не факт, — попытался Чинарский привести в порядок мысли. — Что я ему скажу? Допустим, если он откроет, я сумею пробраться в квартиру. Что потом? Попытаться найти орудие убийства?» Но Чинарский даже не знал точно, как оно выглядит. По описанию Дудуева, это длинный кухонный нож. Мало ли у кого может быть такой! Фотографии, которые он помещал в Интернете, могут у него и не сохраниться. Что еще? Мантаура? Но это же не доказательство в чистом виде! К тому же у кулинара может и не быть другого флакона. В общем, та еще ситуация. Кажется, вот он, преступник, — только открой дверь и бери его голыми руками. Ан нет — нужны неопровержимые доказательства. Был еще один вариант: ворваться внутрь и силой вытрясти из него признание. Уж он, Чинарский, постарался бы! Но ведь этот слизняк на суде может от всего отпереться.

Суд? Чинарский поймал себя на том, что подумал о суде. Нет, если кулинар признается, он его придушит как собаку. Пожалуй, даже сравнение с собакой было нетактичным по отношению к благородному животному. Сколько все-таки падали на земле! Чинарский вспомнил вчерашние новости, которые слушал по радио. Двенадцатилетний пацан, которого усыновили люди, уже имеющие двадцатилетнюю дочь, обиделся, что приемные родители заставляли его учить уроки, убирать за собой постель, приходить вовремя домой. Узнав, что новая семья собирается покупать дом за сто тысяч рублей, «заказал» родителей, змееныш! Сам открыл дверь пришедшим «киллерам». Те убили всех. Только вот денег не нашли, деньги были в банке. Как можно жить с такими людьми на одной планете?!

Чинарский бросил окурок и посмотрел на дверь. Был у него на примете один знакомый — старый домушник Валера, которого он однажды пожалел и не стал заводить на него дело. Тот был ему благодарен по гроб жизни. Нужно только найти его. Он бы мог открыть эту дверь в два счета. Да и до двух, наверное, считать не придется. Чинарский решил найти его сегодня же. А сам он завтра с утра опять займет свой наблюдательный пост. Будет сидеть здесь сколько потребуется. Пока очкарик не выдаст себя. Должен же этот маньяк приготовить новое блюдо! Кстати, кажется, к нему приезжает сестра. Не связан ли ее приезд с очередными задумками братца-кулинара? Как сказала домработница, сестрица далеко живет…

С этими мыслями Чинарский спустился вниз, открыл дверь и вышел во двор. Троица сидела на прежнем месте. Одна из старушек — та, что была в клетчатом платке, — сделала движение ему навстречу, словно пыталась встать. Но Чинарский проигнорировал ее. Он закурил и отправился искать Валерку по прозвищу Валет.

Глава XXVI

Валет жил в старом центре. Был он небольшого росточка, но не худой — с брюшком, выросшим от неумеренного потребления пива. Водку Валерка не пил уже давно, после того, как вышел из ЛТП, когда они еще существовали. В общем, лет десять. Потребность организма в алкоголе компенсировал пивом. Бутылок десять в день.

Чинарский нашел его в старом одноэтажном домике лежащим на пружинном диване и читающим книгу в мягкой обложке.

Валерка лежал в трусах и грязной майке, из-под которой торчало пузо. Рядом, на столе из свежеструганых досок, стояла пепельница, вырезанная из пивной банки, полная окурков. Валерка держал в руке чинарик, который жег ему пальцы.

— Блядь такая. — Валерка швырнул чинарик в пепельницу, но промахнулся. — Привет. Пива нет?

— Будет тебе и пиво, и какава с чаем. — Чинарский опустился на деревянный табурет, стоявший перед столом.

— Когда? — Валерка брал быка за рога.

— Скоро, — подмигнул Чинарский. — Нужно одну хату прошмонать.

— Камни, зелень, желтизна? — встрепенулся Валерка.

Он положил книжку на стол и сел на диване.

— Не знаю, — покачал головой Чинарский. — Может, и то, и другое, и третье, только брать ничего не нужно. Просто посмотреть.

— Какой кайф? — Валерка сморщил свое мелкое невзрачное лицо.

— Откроешь — получишь бабки, — строго сказал Чинарский. — Больше от тебя ничего не требуется.

— Неинтересно. — Валет взял со стола сигарету и неторопливо закурил. — Будешь? — протянул он пачку Чинарскому.

— У меня свои. Ну, так как?

— Что за дверь? — перешел к делу Валет.

— Сталь, сейфовый замок на четыре стороны, третий этаж. Больше ничего не знаю.

— Пятьсот, — сказал Валерка. — Но деньги вперед.

— Шесть банок пива, после работы, — выдавил Чинарский. — И придется подождать. Пока клиент не отчалит. Я буду прикрывать.

— По рукам, — быстро согласился Валерка. — Пошли?

— Пошли.

Он потянулся, встал с дивана и начал одеваться. Перед уходом причесал редкие светлые волосы, глядя в большое мутное зеркало без рамы.

— Инструменты не забудь, — напомнил ему Чинарский.

— Не дрейфь, Иваныч, все учтено, как в море ураганом, — усмехнулся Валерка.

Он вытащил из-под шкафа плоский брезентовый мешок, развернул его и проверил свои приспособления. Все было на месте. Сложив мешок пополам, как инструментальный набор для автомобиля, он сунул его в карман пиджака и посмотрел на Чинарского.

— Может, по пиву?

— Перебьешься. — Чинарский знал, что Валет слаб на спиртное.

— Понял, — согласился Валет.

Они вышли из Валеркиной хаты.

Все же Чинарский взял пару банок пива. Себе — как обычно — «девятку»; Валерке — послабее — «тройку». Иначе не сможет работать.

Валет тут же ее откупорил и приложился к банке.

— Холодненькое, — радостно сообщил он Чинарскому.

— Другого не держим, — сухо ответил тот.

Пока добирались до дома Александра, пиво выпили.

— Еще бы баночку, — жалобно заныл Валет.

— После работы, — осадил его Чинарский.

Лавка во дворе была занята. Теми же самыми пенсионерами. Словно они и не встают с нее никогда. Но Чинарский и не собирался останавливаться. Он двинулся в глубь двора, где грязно желтела песочница, и устроился на низком деревянном парапете. Валет примостился рядом.

— Не садись, — сказал ему Чинарский и показал на подъезд. — Код — шестьсот двадцать пять, квартира — пять. Позвонишь несколько раз. Если не откроет, дашь мне знак из подъездного окна. Откроет, скажешь: ошибся номером. Понял?

— Ты меня понял на понял не бери. Понял? — отшил его Валет. — Не маленький.

Проверив инструмент в кармане, он пошел к подъезду. Минут через пять он вернулся и сел рядом с Чинарским.

— Дома, паскуда. В колпаке и фартуке, словно шеф-повар, — презрительно пробормотал он.

Достав сигарету, задымил. Чинарский тоже закурил, приготовившись к долгому ожиданию.

Александр вышел только под вечер. Чинарский радостно улыбнулся: мог и вообще не выйти. У него тут же родился новый план.

— Иди, Валет, — толкнул он Валерку. — Отопрешь дверь, и все, меня можешь не ждать. Я за этим типом присмотрю, а потом вернусь.

— Что за дела, Иваныч? Обещал прикрыть, — возмутился Валет.

— И так справишься, — отмахнулся от него Чинарский. — Дверь на замке, никто не появится. Только в квартиру не заходи, — еще раз предупредил он Валерку.

— Сволочь ты, Чинарский, — сморщился Валет. — Дай хоть на бутылку.

— На, — сунул ему двадцатник Чинарский и отправился следом за Александром. — Рассчитаемся вечером. Жди.

Насчет Валета он был спокоен. Обычно тот делал так, как ему говорили. Когда говорили…

* * *

Валет торопиться не стал. Он дождался, пока Чинарский скроется из поля зрения, и, выждав еще десять минут, отправился в пятую квартиру. Остановился на площадке. Кругом было тихо. Тогда он внимательно осмотрел дверь, прикинул, какие там замки, и только после этого достал инструменты. Работал он не торопясь, но в то же время быстро.

Раскрыл мешок. Засовы нужно было открыть в самую последнюю очередь, сперва следовало заняться фиксаторами. Это заняло у Валета около полутора минут. Жесткая отмычка, которой он отодвигал задвижки, вошла в паз, словно горячий нож в масло. Он услышал, вернее, даже почувствовал, как падает маятниковый рычажок, и только после этого слегка подергал основание отмычки. Маятниковый конец попал в прорезь щеколды.

— Хорошо, — вздохнул Валет, напрягая кисть.

Пальцы, находящиеся снаружи, словно ощущали паз задвижки, в которую попал рычажок. Валет прижал свободной ладонью дверь к косяку, чтобы ослабить сопротивление язычка, и повернул отмычку. Щелчка он даже не почувствовал, а скорее понял, что щеколда ушла до упора. Все восемь засовов одновременно. Глупые люди — думают, что можно сделать секретные замки!

Он удовлетворенно вздохнул, облизнул горячим языком пересохшие губы и, не вынимая отмычки из замка, потянул дверь на себя. Он был уверен, что она откроется. И она подалась.

Валет вытащил жесткую отмычку и спрятал ее в мешок. Туда же, куда две минуты назад положил другую отмычку — для отпирания фиксатора. Путь был свободен. И Валет не смог удержаться. Конечно, он помнил все наставления Чинарского, что ему следует всего лишь отпереть дверь, но Валет не смог устоять перед соблазном.

Он потянул дверь на себя и быстро скользнул в прихожую. Дверь запер на внутреннюю щеколду. Такую снаружи не откроешь. Зачем он это сделал? Он и сам не знал.

Валет прошелся по комнатам, сперва никуда не заглядывая, только отмечая опытным взглядом домушника, где что может быть спрятано.

Здесь можно было поживиться. Одна только антикварная мебель чего стоила! А картины! Это можно спихнуть за бешеные бабки! Чинарский, сволочь, захотел сам воспользоваться всем этим добром. Шесть банок пива! Да здесь на год безбедной жизни.

Валет перевел дыхание. Он выдвинул ящик комода и сунул руку на дно, под стопку глаженого постельного белья. Так и есть — деньги. Доллары. Зеленые бумажки приятно шелестели в руках. Сколько? Почти три тысячи. Сука, хотел сам прикарманить. Валет подержал деньги в руках и сунул их на место. Потом вынул снова и, отделив несколько сотенных бумажек, сунул в карман. Перебьется…

* * *

Александр шел куда-то недалеко, Чинарский это понял сразу. Тот не стал останавливать машину, а бодрым шагом отправился вдоль улицы к реке. Самое противное было то, что они уже встречались. Коршунов сразу бы узнал его, если бы заметил. Чинарский же прилагал все усилия, чтобы остаться незамеченным. Он прижимался к стенам домов, скрывался за деревьями, за телеграфными столбами, даже за урнами. Ему было все равно, что о нем подумают прохожие. Насрать он на них хотел. Только бы этот придурок его не заметил!

Александр шел как-то нервно, словно подозревал, что за ним ведется наблюдение. Он несколько раз останавливался и поглядывал назад, но Чинарский вовремя успевал спрятаться. Слава богу, весь путь Александра уложился в шесть кварталов.

Перед тем как войти в серую пятиэтажку, Коршунов еще раз оглянулся. Чинарский выждал момент и быстро приблизился к подъезду, где скрылся его клиент. Дверь была обычная — безо всякого замка. Она даже болталась на одной петле. В очередной раз поблагодарив удачу, Чинарский нырнул следом за Александром.

Он услышал далекие переливы звонка и бесшумно поднялся на пару этажей.

— Нелли, привет, — услышал он сверху голос Александра.

— Как я рада, — ответил мелодичный женский голос.

— У меня есть одна идея: может, встретимся через пару дней у тебя? Скоро приезжает Катерина. Помнишь, я тебе говорил…

— Заходи, нечего стоять на площадке как бедный родственник.

Дверь гулко захлопнулась, и голоса пропали. Чинарский бегом взобрался на последний этаж и по очереди приложил ухо к каждой из четырех дверей. За одной из них он услышал неразборчивые голоса. Стальная дверь так плотно прилегала к косяку, что почти совсем не пропускала звуков.

— Так-так, — пробормотал он, подняв глаза на номер квартиры. — Пятьдесят восемь.

Несколько минут он еще стоял под дверью, прислушиваясь к голосам, но так больше ничего и не смог разобрать.

— Сволочи, — буркнул он и начал спускаться вниз.

Во всяком случае, было ясно, что у него есть определенное количество времени, чтобы осмотреть квартиру Александра, если, конечно, Валет сделал все как нужно.

Он почти бегом преодолел расстояние до дома Коршунова и, набрав код, вошел в подъезд. Поднялся на третий этаж и остановился перед знакомой стальной дверью. На всякий случай надавил на кнопку звонка. Потом еще раз. Сунул руку в карман и нашел носовой платок. Обернул им ручку двери и потянул на себя. Дверь открылась. Значит, Валет сдержал слово.

Действовал Чинарский быстро, можно даже сказать, очень быстро. Сперва он хотел подождать и проникнуть в ту квартиру, куда вошел Александр. У него возникло сомнение: что, если эта самая Нелли — очередная жертва маньяка? Но, поразмыслив немного, Чинарский решил, что это не так. Не стал бы он говорить ей о приезде своей сестры, чтобы в этот же день расправиться с ней.

Поэтому Чинарский бегло осмотрел квартиру Коршунова. Здесь было чего осматривать. Чего он искал? Во-первых, фотографии. Те, которые маньяк размещал на сайте в Интернете. Фотографий он не нашел, но зато обнаружил «Полароид», при помощи которого их можно было делать. Такой же квадратный формат. В кассете оставалась только пара незасвеченных фотопластинок. Чинарский их засветил, конечно, когда рассматривал, но это не сильно его озаботило.

Были на кухне и ножи, парочка из которых вполне могли послужить орудиями убийства. Только доказать это можно было лишь при помощи экспертов-криминалистов. Он даже не мог взять нож, чтобы передать его в лабораторию, так как проник в квартиру без санкции на обыск. Без этого все собранные улики даже и уликами не являлись. Чинарский хорошо знал законы. Впрочем, законы его сейчас интересовали меньше всего.

Сотни маленьких емкостей с крышками, в которых Чинарский обнаружил разнообразные специи, только утвердили его во мнении, что он на верном пути. Однако все это тоже не являлось доказательством. Даже если у этого типа не будет алиби на момент убийств всех пяти жертв, все равно его нельзя будет привлечь к ответственности. Да и вообще, может, это не он!

Чинарский распахнул дверцу навесного шкафчика. Он наткнулся на изрядное количество фото. Взял одно, потом другое. Сердце его забилось, словно он ожидал увидеть размещенные преступником изображения в Интернете. Но ничего особенного на фото не было — только разные блюда. Чинарский в течение пяти минут пялился на фото, перебирая их и складывая обратно.

Чинарский заинтересовался стоявшими тут же на полках специями. Он стал вертеть цилиндрические пузырьки, ища ту самую мантауру, которая и привела его сюда. Не найдя таковой, но обнаружив множество диковинных названий, он пожал плечами и захлопнул шкафчик.

Чинарский стоял посреди кухни и чесал затылок. Нет, это он. Здесь не может быть никаких сомнений. Нужно только подобраться к нему вплотную. Взять его тепленьким, на месте преступления. Только как это сделать?

Чинарский прошел по мягкому ковру и осторожно вышел на лестничную площадку. Выдвинул язычок замка и захлопнул за собой дверь. Может, этот придурок и заметит, что щеколды отодвинуты, но ведь в квартире ничего не пропало. Подумает, что забыл запереть дверь.

Спустившись вниз, Чинарский вышел на солнечный двор. Дул сильный ветер, но это было даже кстати: хотелось немного освежиться. Кроме ветра можно было освежиться и еще кое-чем. Поэтому Чинарский взял бутылку «Балтики». Никогда не помешает. А то, что в пиве много спирта, так это только на руку! То есть на мозги. Короче, когда он пришел к Валету, то был уже порядком навеселе.

* * *

Валет лежал на своем пружинном диване в майке, трусах и носках с дырками на пятках. Старый облупленный магнитофон играл какую-то итальянскую мелодию. Хоть Чинарский выпил, он сразу же почуял неладное. На захламленном столе, стоявшем рядом с диваном, имело место целое пиршество: дорогая водка, нарезанный толстыми кусками осетровый балык, стеклянная банка красной икры, тонкая палка сырокопченой колбасы, банка мидий в пряном соусе, консервированные кальмары, буханка черного хлеба, помидоры, огурцы, зелень… Дополняли картину несколько серебристых банок джин-тоника «Гордонз».

«Неплохо», — мелькнуло в голове Чинарского. У него не оставалось сомнений в происхождении всей этой снеди.

— А, Серж, — пьяно улыбнулся Валет, — присоединяйся.

— Ты что же, сука, делаешь?! — Чинарский наклонился над Валетом и схватил его за майку на груди.

Приподняв своего приятеля так, что тот сел на диване, он отвесил ему звонкую оплеуху. Валет плюхнулся на диван.

— Ты чего, Чинарский?! — Он засучил ногами и сел поудобнее. — Рехнулся?

— Я те, блядь, дам «рехнулся»! — заорал Чинарский и залепил ему в зубы кулаком. — Тебе сказали — ничего не трогать! Откуда все это?

Он оставил Валерку и принялся обследовать его штаны, висевшие на спинке дивана. Выгреб несколько сотенных стодолларовых купюр и пачку смятых рублей.

— Это что такое?! — Чинарский бросил штаны на пол и, шагнув к Валету, влепил ему еще раз по зубам.

У Валета из угла губ потекла тонкая струйка крови. Он растер ее по лицу ладонью, остатки крови сглотнул.

— Какого черта, Чинарский? — глухо проворчал он.

— Я же тебе сказал: ничего не трогать. — Чинарский, выплеснув эмоции, опустился на табурет перед столом.

— Да кто ты такой, чтобы мне указывать?! — заорал вдруг Валет. — Чмо поганое. Я дело сделал — гони бабки. С тебя пятихатка.

— Не выводи меня, Валет. — Чинарский взял бутылку и налил себе водки в мутный залапанный стакан. Ему просто необходимо было привести себя в норму.

Он выпил залпом водку, взял алюминиевую ложку и зачерпнул красной икры.

— Ты ведь взял это в той хате? — проглатывая икру, спросил Чинарский.

— А где же еще?! — с вызовом наклонился вперед Валерка. — Грех было не поживиться. Я только жалею, что не все взял.

— Ты забыл, что я для тебя сделал?

— Сделал, сделал, — покачал головой Валерка, — все я помню. Только ты теперь никто, Чинарский. Такой же, как и я. Так что не надо мне указывать. Да еще руки распускать…

Если бы Чинарский не так устал, он, наверное, убил бы эту паскуду, которая решила покачать права. Вместо этого он скрипнул зубами. Ему почему-то вдруг расхотелось марать о Валета руки.

Он налил себе еще водки. Ведь Валет, в сущности, был прав — он такой же. Без работы, без семьи, даже женщины постоянной нет. Валька, конечно, не в счет. Эта торговка окорочками, строящая из себя примерную даму…

Водка как-то уж очень хорошо пошла по жилам, навевая трезвые мысли. Может, зря он его ударил? Этого опустившегося домушника?

Чинарский отломил кусок ржаного хлеба и положил на него жирный балык. На языке возникло давно забытое ощущение чего-то приятного, похожего на грудь молодой женщины.

— Ладно, черт с тобой, — пережевывая балык, сказал Чинарский. — Но ты мне все испоганил.

— Извини, Чинарский, — разбитыми губами прошамкал Валет, — не сдержался.

— Понимаю.

— Половина твоя, — добавил Валерка. — Я же не чмо какое.

— Хватит двух сотен. — Чинарский взял две зеленые бумажки и сунул себе в карман. — Думаешь, приятно вас устраивать к «хозяину»? — спросил он. — Просто это такие правила игры. Ты убегаешь, я тебя ловлю. Мне везло… до определенного момента.

— Ты был классным опером, Чинарский. — Валет опустил ноги под стол и налил себе. — Я тебе благодарен. Если бы ты меня тогда не отпустил — до сих пор парился бы на нарах… Правильно ты сказал: я убегаю, ты ловишь. Тогда ты меня поймал. Сейчас дал наколку. Так разве мы не одного поля ягода? Мы не такие, как все, Серж. Наверное, ты смотришь сейчас на меня и думаешь: вот, понесло доходягу. А я не хочу вечно плясать под их дудку, понимаешь? Поэтому никогда не буду ишачить как папа Карло. Лучше сопьюсь в этой дыре, как последняя сволочь. Давай выпьем, Серж. — Он вдруг встрепенулся, сгоняя с себя тоску, навеянную своими же мыслями.

Чинарский отказываться не стал. В принципе Валет был не так уж далек от истины. Если кто понимает.

— Ты же употреблял только пиво, Валет? — Чинарский поднял наполненный стакан.

— Было дело, — усмехнулся тот, — но все в жизни меняется. Мы не должны быть рабами привычки.

— Да ты философ, — усмехнулся Чинарский, чокаясь с ним.

Глава XXVII

Александр был доволен своим общением с Нелли. Домой он возвращался в приподнятом настроении. Все складывалось так, как он хотел. Поднявшись, он сунул ключ в замочную скважину. К его удивлению, второй поворот ключу не давался. Он толкнул дверь и шагнул в полумрак прихожей. «Странно, — подумал он, — что я должным образом не запер дверь».

Александр снял куртку и прошел в гостиную. Включив торшер, он уселся в кресло. Его мысли нервически дергались. Нахмуренный, сосредоточенный, Александр сидел в кресле и пялился в черный экран телевизора. Потом вдруг резко встал и прошел в спальню. Зажег верхний свет и застыл, обозревая комнату. Все было на своем месте: абстракционистское полотно, где в разломы жемчужных кулис вторгалось тревожно-красное зарево; копии со знаменитых аппликаций Матисса, под стеклом, в золотистых рамках; книги на полке в изголовье кровати стиля ампир, за которую он вывалил бешеные деньги; ковер, положенный на белый ковролин. Александр всматривался дольше всего именно в ковер, словно тот хранил следы незнакомого посетителя.

Он обернулся вокруг своей оси, как будто это движение могло расколдовать враждебное пространство. Да, спальня превратилась в таковое! Александр подлетел к старинному комоду и выдвинул ящик с такой силой, что ударил палец. Он вытащил пачку долларов и стал их лихорадочно пересчитывать. Сердце его стучало в груди, как колокол. С каждым ударом оно пульсирующим комком сползало вниз, пока не забилось в самом животе.

Так и есть! Худшие подозрения Александра подтвердились. Кто-то обворовал его! Кто-то проник в его квартиру с целью ограбления. Кто-то рылся в его вещах, нашел деньги и присвоил. Александр присел на кресло. «Почему вор не взял все деньги? — Этот вопрос повис в уме роем мошкары. — Оставил, движимый благородством? Что-то здесь не сходится…»

Александр проинспектировал всю квартиру. Он проверил ящики стола, книжные полки, платяной шкаф, тумбочку под зеркалом в прихожей, ванную, туалет. Никаких следов пребывания незваного гостя он не обнаружил. Но это не принесло ему успокоения. Наоборот, его мысль, как загнанная, крутилась вокруг странного поступка вора. Почему тот не забрал все деньги и не тронул многие ценные вещи? Относительно последних была возможность допустить, что у него не было опыта по их реализации. А вот деньги…

В любом случае этот воришка проник в его квартиру, дождавшись, пока он, Александр, выйдет из дома. Значит, этот наглец следил за ним, вычислял его, делал выводы…

Какая-то тайная струна в сердце Александра лопнула с противным дребезжащим звуком. Может, вор в курсе его дел? Что, если тот только и ждет случая, чтобы еще больше навредить ему? Инстинкт самосохранения заиграл в крови с такой силой, с какой у иных буянит адреналин. Чувство опасности на какое-то время парализовало Александра.

Александр перевел дыхание, попытался успокоиться. Возможно, он имеет дело просто с неким странным субъектом, который удовлетворяется определенной суммой, надеясь своим мнимым благородством склонить хозяев не заявлять в милицию. А если это не так?

От прекрасного настроения Александра не осталось и следа. Мерзкая реальность, поджидавшая его в собственной квартире, всосала ее, как воронка. На стенках воронки осадком застыло не находящее выхода беспокойство. Александр силился сохранить остатки хладнокровия и сделать жизненно важные заключения. Итак, перво-наперво — поменять замки… Но если преступник справился с имевшимся замком, где гарантия, что он спасует перед новым? Надо установить сигнализацию, если понадобится — камеру! А у Александра не было ни времени, ни желания этим заниматься. Завтра приезжает сестра, у него запланирована оригинальная вечеринка, а тут такое событие. Как это некстати!

Александр вздохнул. Он намеревался сегодняшний вечер посвятить приготовлению цитрусового крема, но, обнаружив следы чужого присутствия, расхотел этим заниматься. И все же необходимо было взять себя в руки.

По опыту он знал, что забыть о неприятностях сможет только на кухне. Усилием воли он поднялся с кресла и открыл шкаф. Снял джинсы, натянул широкие вельветовые штаны, фланелевую рубашку и пошел в ванную. Тщательно вымыл руки. На кухне его ждал новый сюрприз. Ограничившись беглым, нервическим осмотром помещений, он заметил, что находящиеся в навесном шкафчике фото блюд разложены не в том порядке, которого он придерживался.

Беспокойство, потерявшее было свою мучительную остроту, вспыхнуло с новой силой. Зачем вору понадобилось копаться в его фото? Может, просто заглянул в шкафчик в надежде на заначку и машинально стал их перебирать? Непохоже.

Александр поморщился. Эта история все больше его тревожила.

Он открыл шкаф целиком и сделал ревизию стоявшим на полках специям и эссенциям. И здесь кто-то лазил. Александр был мелочен и придирчив, будь то приготовление блюда или условия хранения разных разностей. Он любил порядок.

Мысль, что какой-то грязный пришлый наглец рылся в святая святых его жизни, оскорбляла и бесила его. И что самое неприятное — проникший в квартиру субъект все меньше напоминал классический образ домушника, который уж если и внедряется в чье-то жилище, то уносит все ценное — подчистую. Незнакомец был чрезмерно любопытен, он не ограничился найденной валютой, а просмотрел кулинарные фото и емкости со специями.

Александр закусил нижнюю губу. Он заставил себя открыть мощный «Стинол», достал два грейпфрута, лайм, лимон, апельсин, три мандарина. С тяжелым сердцем сунул фрукты под холодную воду. Потом настал черед соковыжималки. Александр поставил на огонь сотейник и вылил туда сок, полстакана жидкого меда, столько же молока, добавил сахар и крупицу имбиря.

Да, кухня давала отдохновение, успокаивала расшалившиеся нервы, расправляла морщины на лице. Но приниматься готовить в таком подавленном настроении все же не следовало. Радужно-желтый аромат цитрусовых не мог усмирить тревогу. Душа Александра, частицу которой он вкладывал в приготавливаемое блюдо, молчала, замкнувшись в скорлупе раздражения и страха.

И все-таки крем у него получился. Вот уж неожиданность! Чтобы придать вкусу живость, перед самой готовностью он влил в сотейник полстакана свежего сока. Но в течение трех часов, пока крем остывал в холодильнике, Александр предавался мрачным мыслям. Он с нетерпением ожидал, когда застынет крем, словно его идеальный вкус мог спасти Александра от тревоги. Его ожидание было щедро вознаграждено, и он, несмотря ни на что, порадовался изобретенной формуле.

Как только беспокойство, вызванное появлением вора, улеглось, на смену ему пришло новое волнение. То самое, патоку которого он вкусил, возвращаясь домой. Приезд сестры виделся ему в радостном ореоле, он почти забыл, что солгал, когда посылал телеграмму. Вначале, узнав, что мать не сможет освободиться, он испытал жгучее разочарование, но вскоре утешился, полностью переключив мысль на сестру. Но сейчас, после того как он убедился в посещении его обители незваным гостем, возвращение сестры замаячило совсем в ином свете. Александр опасался, что она не поверит в его скорое выздоровление, что начнет упрекать его во лжи, в эгоизме и, вместо того чтобы довериться счастью духовного воссоединения с братом, начнет подозревать его в моральной нечистоплотности, вспылит и поселится в гостинице или у друзей. Он боялся, что план его рухнет, план, который он вынашивал на протяжении длительного времени. И этот страх отравил ему самый момент дегустации крема.

Тем не менее рецепторы праздновали победу над эмоциями. Подобно Микеланджело, меланхолия и холеризм которого не мешали ему творить, Александр не упустил сути. Констатация того, что крем удался, шла параллельно досаде, вызванной невеселыми мыслями о предстоящей встрече с сестрой. Александр раздражался, думая, какое бы наслаждение он получил от крема, если бы не это тревожное ожидание завтрашнего дня. Настолько тревожное, что ему пришлось принять снотворное, чтобы уснуть.

* * *

Света Трофимова преподавала английский в вузе. Она работала в должности лаборанта, закончила аспирантуру и с отчаянным рвением писала кандидатскую диссертацию.

Света старательно избегала в своей внешности малейшего намека на сине-чулковое уныние. И все же от ее непродуманных туалетов веяло какой-то старческой ностальгией. Избегая строгих костюмов, она выряжалась в турецкое шмотье, украшая свою тощую грудь блестками, рюшами, кружевами, оборками. Но и эти дурашливые тряпки не могли сгладить жесткой остроты ее некрасивых черт. Сколько бы Света ни красилась, ни меняла нарядов, ни заводила разовых любовников, ее учительская сущность лезла наружу. Более всего от этого страдала ее завышенная самооценка. Ибо она хотела прослыть в вузовских кругах не только самой умной, но и самой сексапильной.

Света подрабатывала частными уроками. Платили ей достаточно, чтобы она могла экспериментировать со своей внешностью. Другое дело, что эксперименты заводили ее в тупик. Но она не сдавалась и с горделивым терпением Сизифа принималась за старое. Последнее время она увлеклась разнообразными короткими курточками с глуповатыми иностранными надписями и штанишками в обтяжку. Не слезая при этом со шпилек. Она вертела своей плоской задницей, делала шаловливые гримаски, рассуждала с непринужденным, зачастую ироничным видом о высоких материях, строила глазки тонконогим мальчикам, но ее личная жизнь по-прежнему стопорилась, а репутация капризной красотки все никак не завоевывалась.

Звонок Нелли, сообщившей ей о приезде Коршуновой Катьки и о вечеринке, которую намерен организовать брат последней и куда она, Света, приглашалась, отозвался в ее неудовлетворенной душе мучительной антиномией. С одной стороны, она хотела блеснуть умом и изысканным шармом вольнодумной кокотки, коей в светлые минуты жизни продолжала себя (наперекор общественному мнению) считать, с другой — она страшно завидовала Катьке, ее заграничной жизни, боялась, как бы та не затмила ее своим успехом. Конечно, Света никогда бы не призналась, что завидует, но в глубине души ее грызла досада. Единственное ее оружие заключалось в умственном превосходстве. Она имела возможность продемонстрировать его на вечеринке, куда Коршунов Сашка собирался пригласить своих холостых приятелей. И если среди дружков Коршунова найдется хотя бы один дельный, умный и чувствительный мужчина, он оценит ее, склонится перед воплощенной в ней калокагатией, этим греческим чудом, и, возможно, кинет к ее ногам деньги и славу. Она знала, что Коршунов — человек преуспевающий, удачливый, а это значит, что и коллеги его — народ небедный, развитой и продвинутый.

Нет, она не могла отказаться от этого приглашения! Она должна рискнуть, разбить окружающую ее стеклянную стену, выплеснуть накопившиеся эмоции, удовлетворить претензии и ожидания. А потому завтра после занятий она отправится в парикмахерскую, посетит косметический салон, заглянет в универмаг, где купит красивое платье.

Света долго не могла заснуть. Предстоящая вечеринка сильно возбудила ее, дала повод ее тщеславию потешить себя радужными грезами. Устав валяться без сна, она выпила снотворного и спустя полчаса уснула.

* * *

Проснулся Александр, несмотря на нервную усталость (а может, из-за нее), рано. Перегруженное ретивыми мыслями сознание не желало долго отдыхать, оно хотело все и вся контролировать.

Он повалялся в постели, зевнул, напялил длинный шелковый халат и прошел в ванную. На него из зеркала глядел утомленный невыспавшийся человек. Александр включил воду и встал под душ. Проточная вода не давала расслабления, и он решил принять ванну. Лишь тогда, когда Коршунов вытянулся в огромном фаянсовом корыте, он испытал что-то похожее на медленное оттаивание мышц и нервов.

После ванны Александр выпил кофе и почувствовал себя еще лучше. «Какая глупость, — думал он, — моя вчерашняя паника». Если за ним кто-то и вправду следит, он разоблачит нахала. Если же речь идет о нерадивом воре, то и беспокоиться нечего. Он сменит замки, установит сигнализацию, если надо, вооружится камерой. Чего это он так раскис?

Александр взглянул на часы. До прибытия самолета оставалось больше часа. Сполоснув чашку, он подошел к окну и выглянул во двор. Никого, кроме страдающих бессонницей пенсионеров. Коршунов зевнул, вытянул руки вверх, потом разбросал их веслами по сторонам и улыбнулся. Это была просто усталость, убеждал он себя, ничего больше. День пройдет замечательно, вон и небо сияет ранней голубизной. Сдерживая радостное нетерпение, он стал одеваться.

Спустившись во двор, Александр неторопливо огляделся. Не обнаружив ничего примечательного, вышел на улицу. Пройдя квартал, поймал машину. Сев на заднее сиденье, оглянулся — никого. Он облегченно вздохнул и стал рассеянно наблюдать за утренними пейзажами, проносящимися за окнами машины. Сосущий холод тревоги, размывающий границы желудка и сердца, превращающий их в бесформенное месиво страха, уступил место теплому довольству.

Расплатившись с водителем, он вышел из машины.

В ушах бился рокот взлетающих и приземляющихся самолетов. Небо над аэровокзалом было еще чище, еще лазурней, чем в городе.

Александр следил за укрупнявшейся точкой самолета. Вскоре в небе обрисовался его белый корпус — самолет шел на посадку.

Александр вошел в здание аэровокзала, но прежде чем углубиться в зал ожидания, на минуту застыл перед стеклянными дверьми, наблюдая за подъезжающими микроавтобусами и машинами.

В помещении было просторно, заспанные пассажиры и встречающие распространяли волны дремотной пустоты. Александр готов был уже улыбнуться своим мыслям, когда из затормозивших красных «Жигулей» седьмой модели на тротуар шагнули два субъекта. Те самые, которых он видел на ипподроме!

Желудок содрогнулся от рези. Александр отклеился от дверей и спрятался в нише за кассой. Он видел, как новоприбывшие, один из которых нетвердо держался на ногах, вошли в зал и стали озираться по сторонам. Потом тот, что был пониже ростом, отправился в зал ожидания. Вскоре он появился; на его лице отразилось разочарование. Его приятель — высокий балбес с пегими волосами — подошел к нему. Они обменялись короткими репликами и направились в его сторону.

Александр быстро прошел в коридор, ведущий к туалету. Он затаился в кабинке. Спустил воду, услышав приближавшиеся шаги, но выходить не спешил.

Потом все же вышел. Невысокий широкоплечий забулдыга в раздрызганном пальто стоял у зеркала.

Александр спокойно сунул руки под кран и слабо улыбнулся своему отражению, ловя краем глаза выражение лица алкаша. Тот не торопился покидать туалет, вытянув руки под электросушилкой. Так они и стояли, скользя друг по другу стыдливо-заинтересованными взглядами.

Наконец Александр вышел из туалета и двинулся к выходу. Настроение его резко ухудшилось. Этот мерзкий тип действовал ему на нервы. Александр покинул аэровокзал и, подойдя к припаркованной «десятке», назвал водителю адрес. Тот кивнул, и Александр сел, как обычно, на заднее сиденье. Нет, этот алкаш не испортит ему праздника, зло подумал он.

Машина тронулась. Александр косился влево. Из дверей аэровокзала, как он и ожидал, вышли все те же субъекты. Они явно замешкались. Затем мужик в пальто сказал что-то своему пеговолосому напарнику. Тот кивнул и сел в старенький «жигуль».

По мере того как машина делала вираж за виражом, съезжая с горы, в уме у Александра рождался некий хитроумный план.

Почему тот, в пальто, остался на аэровокзале? Может, полагал, что Александр, сделав обманный маневр, вернется туда? Что ж, он будет разочарован. Катька вполне может добраться сама. Нечего тревожить ее раньше времени своим чудесным исцелением. Александр холодно улыбнулся.

На набережной было солнечно и пустынно. Гуляющая публика подтянется сюда позже.

Александр вышел из машины и неторопливым шагом направился в самый конец набережной. Там располагалось небольшое кафе, где летом играли джаз. Но перед тем, как заказать выпивку и закуску, он набрал на таксофоне номер тети Маши.

— Как дела? — спросил он в трубку, следя за вихляющейся походкой приближающегося к кафе дылды в джинсовой куртке.

— Ты встречаешь Катю? — услышал Александр полный затаенного беспокойства голос тети Маши.

— Нет, обстоятельства изменились. Я приеду чуть позже. Катька наверняка двинет к тебе. Пусть не волнуется. У меня срочное дело.

— Да, совсем забыла, — продолжала опечаленная тетя Маша. — Недавно встретила твоего друга Сергея.

— У меня нет друга с таким именем, — насторожился Александр.

— Он как-то странно выглядит — очевидно, пьет. Все спрашивал о тебе, сказал, что привозил тебе икру.

— Это какое-то недоразумение. — Лицо Александра на глазах бледнело, его худшие опасения подтверждались.

— Я тоже так подумала, но этот тип такой настырный!

— Хорошо. Спасибо, что сказала. Если он появится, гони его в шею.

— Но откуда он тебя знает? — тревожилась тетя Маша.

— Я сам бы хотел знать.

— Может, ты чего-то забыл?

— Не знаю. Скажи Катьке, что я скоро буду. — Александр повесил трубку.

Высокий мужик в джинсовой куртке прятался за зацветшими параллелепипедами кустарника. Он смотрел на реку с отсутствующим видом, но Александр знал, что этот молодчик выполняет задание своего кореша.

Александр повесил трубку и приблизился к стойке. За ней стояла накрашенная девица со взбитыми волосами. Другая, очевидно ее подруга, лениво потягивала пиво, сидя за круглым пластиковым столиком. Александр заказал себе сто граммов коньяка и лимон. Он расположился за крайним левым столиком и стал смотреть на реку, мелькавшую в просветах между высоким кустарником и кронами каштанов, растущих на нижних ярусах набережной.

Типу в джинсовке надоело стоять без дела. Он проник под навес кафе и заказал себе пиво. Сел как можно дальше от Александра.

Прошло немногим больше четверти часа. Александр, лукаво улыбаясь, поманил Антонова. Тот вначале сделал вид, что не понимает, но потом, решив, что глупо прикидываться, подсел к Александру. Антонов был подшофе, и это добавило ему храбрости.

— Все время натыкаюсь на вас, — продолжал улыбаться Александр, — пора и знакомство завязать.

Антонов немного растерялся.

— Покрепче ничего не хотите?

Антонов задумался на секунду, а потом кивнул.

— Можно, — лениво процедил он.

Александр сделал знак стоявшей за стойкой девице.

— Нельзя ли нам триста граммов «Армянского»?

— Давно не потреблял такой роскоши… — расцвел Антонов, хотя в его серых глазах все еще сверкали льдинки настороженности.

Девица принесла графинчик. Ее подруга удивленно косилась на мужчин — такими разными они были.

— Давайте поговорим начистоту, — неожиданно предложил Коршунов. — Зачем вы следите за мной? Не отпирайтесь, — усмехнулся он в ответ на протестующий жест Антонова.

— Ну-у, — промычал тот, — мой друг считает, что это может вывести нас на убийцу одной журналистки.

— Каким образом? — вскинул брови Александр.

— Он думает, что вы…

— И что же, я похож на убийцу?.. — рассмеялся Александр.

— Не знаю, — икнул Антонов. — Но если, мать твою, это ты… — Он грозно свел брови на переносице и сжал кулаки.

— Что же ты тогда ко мне подсел? — провоцирующе усмехнулся Александр.

Он вслед за Антоновым перешел на «ты», решив, что деликатничать не стоит.

— Да больно все просто получается, — поделился своими сомнениями Антонов.

Между тем Александр разлил из тонкостенного графинчика коньяк по рюмкам. Антонову он налил больше. Тот не выказал ни капли стеснения или неудовольствия. Он махнул залпом свою дозу и взял кружок лимона. Понюхал и положил на язык. Чуть поморщился и расплылся в блаженной улыбке. Александр лишь пригубил свою рюмку.

— Хотя мой друг — не дурак, как-никак бывший сыщик! — гордо произнес Антонов.

— Сыщик? — оживился Александр. — Что-то непохоже, — поддел он простодушного Антонова.

— Серж знал Надькиного отца. — Антонов недвусмысленно, отсеяв скромность и бдительность, смотрел на заветный графинчик, где янтарно поблескивал коньяк. — А потому это дело его лично касается.

Антонов вдруг отвел глаза от графинчика и пронзил своего собеседника мутным, чуть косящим взглядом. Он хотел смутить того пристальным недоверием, тонкими ледяными сверлами торчащим из его зрачков, но Коршунов лишь улыбнулся этой жалкой попытке.

— Думаешь, я просто так с тобой тут сижу. — Антонов не оставлял попыток подействовать на психику собеседника, хотя складывалось впечатление, что он изо всех сил старается рассеять спесивую уверенность последнего в том, что иждивенческое желание попить коньяку на халяву играет первостепенную роль в его, Антонова, сговорчивости. — Я и Сержу так сказал: нужно поговорить с парнем — и, если он виновен, это выплывет наружу, хочет он того или нет. Ничего такого я пока не обнаружил… — с видом заправского психолога добавил он.

— Занятный ты тип, — передернул плечами Александр. — Серж — это сыщик?

— Ага, Чинарский, — мотнул головой Антонов.

Александр воспользовался паузой и снова наполнил рюмку Антонова.

— Ну, давай. — Тот без разговоров взял рюмку и просалютовал ею в воздухе. — За справедливость!

Коршунов чуть склонил голову набок. И на этот раз он сделал крохотный глоток. Взгляд Антонова еще больше замутился, а сердце подобрело. Отблеск трезвой мысли почти угас во влажном тумане всепрощения. Он широко и глупо улыбался, глядя на Александра благодарным, симпатизирующим взором.

— Жрать охота, — извиняющимся тоном произнес он, похлопав себя по пустому животу.

— Ну так возьми себе чего-нибудь. — Александр кинул на стол пятидесятирублевую купюру.

На мгновение Антонов замешкался. Потом, разыгрывая дружескую фамильярность, махнул рукой и сгреб деньги. Он встал и шаткой походкой направился к стойке. Продавщица с ироничным пренебрежением смотрела на пьяного дылду и с недоумением — на солидного господина, запросто беседующего с ним.

— Мясной салат и булочку, — пробурчал Антонов, решив зажать сдачу.

Девица кивнула, два волоска на ее залаченной голове жалко трепыхнулись. С каменным лицом полезла она в витрину за салатом. Вернувшегося за стол Антонова совсем не удивила налитая доверху рюмка. Пластиковый стул противно пискнул под ним.

— Ну, так на чем мы остановились? — с фальшивым энтузиазмом воскликнул он, чтобы не дать Александру вспомнить о сдаче, которая вся до одной копеечки скользнула в карман его джинсовой куртки.

— На Чинарском, — невозмутимо ответил Александр.

— Да, серьезный мужик, — помрачнел Антонов.

Его рука между тем спонтанно потянулась к рюмке.

— Может, выпьем за его здоровье? — с томной улыбкой предложил Коршунов.

— Отчего же не выпить! — качнулся Антонов. — Чтоб ему всегда сопутствовала удача!

Они подняли рюмки.

На этот раз Александр выпил весь коньяк.

Антонов уже не чувствовал существенного отличия между коньяком и другим напитком, например водкой. Он был на той стадии, когда вкусовые предпочтения не играют роли, когда значение имеют лишь градусы. Он даже не стал потреблять лимон, все его внимание сосредоточилось на салате. Но, пару раз ковырнув его, потерял интерес и к нему. Зрачки его закатились, точно два сумасшедших светила. Он накренился, подобно уступающей шторму яхте, и без движения повис на стуле. Александр быстро поднялся. На стене соседнего дома он увидел красный козырек таксофона.

— Я вызову такси для моего друга, — сказал он девице за стойкой. — Какой у вас номер?

Он кивнул на стоящий в углу стойки черный аппарат. Девица промямлила номер, но не предложила воспользоваться телефоном.

Александр двинулся к таксофону.

Девица проводила его скептическим взглядом. Для нее не была неожиданностью отключка Антонова. И не потому, что она видела, как Александр подсыпал ему клофелину в рюмку, когда тот ходил за салатом. Она действительно не заметила, как Александр достал из кармана маленький пузырек, отвинтил на нем пробку и замутил золотистую смолу, мерцающую в рюмке. Девица дала четкую оценку состоянию Антонова, и выпадение его за рамки грубой реальности ничуть ее не удивило. Даже не возмутило. Она надеялась на порядочность странного мужчины в дорогих очках. Он непременно освободит кафе от этого алкаша.

Александр вызвал такси и вернулся к своему мнимому приятелю. Попивающая пиво подружка продавщицы косилась на погруженного в дрему Антонова. Александр сел, налил себе полрюмки и медленно выпил. Он старался держаться как можно естественнее.

Вскоре прибыла желтая машина.

Александр поднялся и, подхватив Антонова, поволок его к ней. Шофер такси — лысый, вислоухий толстяк — с опаской разглядывал своих пассажиров.

— Он мне ничего не облюет? — отбросив колебания, брезгливо спросил он.

— Не думаю, — равнодушно откликнулся Александр. — Он не из породы тошнотиков. Знает меру.

Таксист усмешкой ответил на это ироничное замечание. Он даже помог втиснуть дылду Антонова на заднее сиденье.

— Куда ехать?

— В Новопрудное, — процедил Александр и сунул таксисту сотку.

Тот с энтузиазмом спрятал деньги в карман болоньевой куртки и нажал на газ. Он был не из болтливых. Александру повезло, ибо менее всего ему хотелось сейчас выслушивать сагу о тяжелой жизни водил.

По мере приближения к дачному поселку его напряжение спадало. Этому способствовали и живописные окрестности, и сознание того, что эксперимент удался. Залегшая меж его каштановых бровей складка потихоньку разглаживалась, на душе воцарялся покой. Он чувствовал себя победителем, но громкому ликованию неофита предпочел хладнокровное спокойствие опытного игрока.

Загроможденный промышленными предприятиями пригород сменился широкой равниной. С правой стороны, убегая за горизонт, маячил лес. Еще дальше тянулась река — извилистая синяя лента, отсвечивающая на солнце искристым перламутром. Александр довольно щурился, не обращая внимания на ухабы. Навстречу попадались редкие машины. Они спешили в город. Александр же был околдован открывшейся картиной мирного весеннего благоденствия.

Они пересекли реку по слегка изогнутому мосту и свернули направо — туда, где теснился к горизонту лес. Вскоре показались первые домики. Это были одноэтажные, куцые строения бедняцких семей. Далее, все шире, вразброс, уходили в лесистое пространство более солидные строения — двухэтажные коттеджи. Вместо грядок на участках зеленела газонная трава, раскачивались клены.

Александр попросил свернуть, на этот раз — налево. Дорога сузилась, а качество покрытия ухудшилось. Здесь находился иной сектор застройки. Царила полная эклектика — мелкие дачки соседствовали с более презентабельными коттеджами, но участки вокруг тех и других не баловали глаз ухоженным газоном или роскошью дикой природы. По ним монотонно ползли грядки, делая их похожими на унылые полотна абстракционистов.

Заметив невдалеке знакомую крышу, Александр попросил остановить.

— Свежий воздух пойдет ему на пользу, — улыбнулся он шоферу.

Тот кивнул. Он был доволен, что вот-вот отделается от сомнительного дуэта. Высадив пассажиров, он развернулся на неудобной узкой дороге и поехал в обратную сторону. Александр же поволок Антонова к даче.

Слева стоял оранжевый «Москвич». За забором копались пенсионеры, с которыми тетя Маша всегда подолгу раскланивалась. Услышав шум мотора, парочка старых тружеников выглянула из-за калитки.

— Здравствуй, Саша, — поприветствовала его седая вислозадая соседка. — Что-то Марью Митрофановну давно не видно.

— Она скоро должна приехать, — выдавил из себя Александр, изнемогая под тяжестью Антонова.

Клавдия Петровна, не скрывая недоумения, пялилась на «приятелей».

— Да-а, — встрял ее одышливый муженек, — пить в такую погоду…

Он красноречиво покачал головой.

— У него особенность такая: чуть выпьет — сразу плохо, — оправдывался Александр, мысленно проклиная дотошную чету. — Пару часов отдохнет и поправится.

Он дотащил наконец Антонова до знакомого забора.

Одноэтажная дачка была компактной и уютной: с невысоким крыльцом, лавочками и столиком во дворе.

Александр распахнул калитку. Положив Антонова на лавку, подошел к двери. Пошарил рукой под навесом. На перекладине обнаружил ключ. Улыбнулся. Открыв дверь, он ощутил чуть кисловатый прохладный запах нежилого помещения. Съемщики приезжали только в конце мая или в начале июня. Перед их посещением Александр привозил Марью Митрофановну. Грядок он не вскапывал, просто обрезал деревья. Несколько яблонь и вишен. Марья Митрофановна сажала только цветы — никаких помидоров или петрушки. Правда, на участке остались кусты малины, которые все еще плодоносили.

На низкой деревянной полке стояли калоши и резиновые сапоги, в углу — лопата и веник с совком.

Александр открыл следующую дверь, отделяющую облицованные белой кафельной плиткой «сени» от коридора, ведущего в комнаты. Идеальный, с оттенком стародевичества порядок. За узорной решеткой открывалась просторная кухня, где не так много лет назад Марья Митрофановна варила варенье. Теперь она делала это дома.

Глава XXVIII

Как после посиделок с Валетом он добрался до дома, Чинарский помнил смутно. Кажется, взял такси, хотя проехать нужно было всего несколько кварталов. Но когда у него были деньги, Чинарский не скупился.

Он торопливо поднялся и нашел брюки. Деньги оказались на месте. Замечательно. Это вселило в Чинарского оптимизм. Хотя голова и ныла от вчерашней попойки, но не слишком сильно. Все-таки качественная водка не так затуманивает мозги.

Солнце еще не встало, но за окном уже было светло. Взглянув на часы, Чинарский увидел, что нет еще и шести. Как ни странно, спать не хотелось. «Ничего, — сказал себе Чинарский, — пойду, заодно и подлечусь».

Зайдя в ванную, он сполоснул лицо под холодной водой и провел ладонью по подбородку, заросшему многодневной щетиной. Бриться не хотелось. У Чинарского была на лице очень нежная кожа, несмотря на жесткий характер бывшего опера, поэтому каждое бритье он воспринимал как насилие над личностью. После этого долго приходилось заклеивать порезы кусочками газеты или туалетной бумаги, чтобы унять кровь.

«И так сойдет», — решил он, выдавливая на зубную щетку пасту. После того как почистил зубы, Чинарский даже почувствовал некоторую свежесть.

По-быстрому сварил кофе и выпил его, заедая сигаретой. Затем оделся и вышел на улицу.

«Черт его знает, когда он выберется из дома, — думал Чинарский о Коршунове, — сейчас нельзя упускать ни минуты».

— Какие люди! — услышал он за спиной знакомый голос.

Вот уж кого он не ожидал увидеть. Это был, конечно, Антонов. Зря он пошел этим путем, вдоль «Елочек», хотя кто бы мог предположить, что в такое время…

— Привет, — вяло махнул он рукой.

— Серж. — Антонов подбежал к нему и обнял за плечи. — Тебя мне сам бог послал.

— Это еще почему? — слабо изумился Чинарский.

Не составляло тайны то, что художник выбрался на поиски спиртного.

— Понимаешь, — Антонов пристроился в ногу с Чинарским, — как-то я вчера не рассчитал. — Он склонился к уху Чинарского, и тот поморщился от пахнувшего на него перегара.

— Вижу, что не рассчитал, — кивнул Чинарский, освобождаясь от объятий Антонова. — Держи. — Он достал из кармана полтинник и протянул приятелю.

— Нет, Серж, — покачал головой художник, — так ты от меня не отделаешься.

Между тем полтинник исчез в кармане его джинсовки.

— У меня дела, — осадил его Чинарский, чувствуя, что ему тоже не мешает немного подлечиться. Хоть водка была и качественной, но ее количество давало о себе знать. Чинарский по опыту знал, что ему сейчас нужно выпить граммов сто пятьдесят-двести. Не больше. — Где взять? — добавил он после некоторого молчания.

— Нет проблем, — ответил повеселевший приятель.

— Только не спирт, — остановился Чинарский.

— Здесь есть один круглосуточный ресторан, — вяло заметил Антонов, — только там цены…

— Не-ет. — Чинарский вытащил еще стольник.

— Вас, богатых, не поймешь, — восхитился Антонов. — Погоди немного.

И сотка тоже исчезла в его кармане.

Чинарский даже не успел заметить, как тот растворился. Он остался стоять у кованой ограды «Елочек» с сигаретой во рту.

Антонов вернулся минут через восемь. В руках он держал бутылку водки «Смирнофф» и пару пластиковых стаканчиков.

— В парк, — с ходу предложил он.

— Нет. — Чинарский пошел вдоль ограды. — Сейчас придем.

Они добрались до дома Коршунова. Пройдя мимо лавочки, Чинарский пристроился на песочнице, которую не так-то просто было заметить из злополучного подъезда и из окна.

— Здесь неплохо. — Антонов свернул пробку и разлил водку по стаканам.

Поставив их на деревянное ограждение песочницы, он достал из кармана сверток в пластиковом пакете. Развернув его, извлек оттуда пару бутербродов с красной рыбой.

— Держи, — протянул он один Чинарскому.

— Не хочу, — покачал тот головой.

— Сильно, — уважительно качнул головой Антонов, поднимая свой стакан. — Ну, поехали.

Они выпили. Чинарский медленно выдохнул. Почти сразу же наступило то блаженное состояние, которое понимают только алкоголики. Спирт, содержащийся в напитке, начал расширять кровеносные сосуды, освобождая окованную похмельным железом голову. Водка действовала как взрыв, повлекший за собой рождение Вселенной. Стало радостно и вольготно на душе. Антонов уже не казался таким идиотом. Двери подъездов открывались, выпуская полусонных людей, спешащих на работу. Они шли, не подозревая, что рядом кто-то испытывает настоящее наслаждение. Они просто не могли себе этого представить!

Чинарский, при всей своей расслабленности, не забывал, зачем он сюда пришел. Он внимательно следил за подъездом, хотя и не думал, что Коршунов может появиться оттуда в такое время.

Антонов налил еще. Снова выпили. Чинарский понял, что больше сегодня пить не будет. Во всяком случае, в ближайшее время.

Антонов начал жевать второй бутерброд, когда из подъезда появился Коршунов.

— Я пошел. — Чинарский поднялся и, дав ему время дойти до угла дома, направился следом.

— Погоди. — Антонов, держа в руках бутылку и стаканы, вскочил с песочницы. — Ты куда? Так это же тот педик! — почти заорал он.

— Заткнись, — сделал шаг назад Чинарский, — и не делай резких движений. — Он уже пожалел, что взял с собой художника. — Оставайся здесь.

— Я пойду с тобой, — заявил Антонов.

— Ладно, только тихо. — Чинарский быстро пересек двор и вышел на улицу.

Коршунов останавливал машину.

— Спрячься. — Чинарский прижал Антонова к стене дома.

— Это тот самый маньяк? — шепотом произнес Антонов.

— Тот самый, — тихо ответил Чинарский.

Он увидел, как Коршунов садится в остановившуюся белую «Волгу». Выждав, пока она отъехала от тротуара, он выбежал к дороге. К счастью, перед ним тут же затормозила красная «семерка». Чинарский прыгнул на переднее сиденье.

— За той «Волгой», — сказал он.

Чтобы не нервировать водителя, он достал из кармана сторублевку и бросил ее на приборный щиток. Антонов тем временем торопливо забирался на заднее сиденье. Пока садился, пролил на себя водку из незакрытой бутылки.

— А-а, сволочь, — ругнулся он, захлопывая за собой дверку.

«Семерка» сорвалась с места. Водитель — усталого вида усатый субъект лет тридцати пяти — недовольно оглянулся назад.

— Ничего, он в порядке, — спокойно посмотрел на него Чинарский. — Главное — «Волгу» не упусти.

— Постараюсь, — недовольно буркнул водитель.

Он все же упустил ее. Проскочив на желтый сигнал светофора, «Волга» стала быстро растворяться в голубой дымке, а водила «семерки» надавил на тормоза.

— Ну что же ты? — Чинарский ударил ладонью по приборной панели.

— На красный не поеду, — заявил усатый.

Только через полминуты, когда загорелся зеленый, он двинулся с места. Впрочем, Чинарский не терял надежды. Дорога, по которой они ехали, вела в аэропорт. По ней также можно было проехать в два новых микрорайона, но он решил, что их клиент движется именно на аэровокзал. В такую рань обычно по гостям не ездят. Поэтому он велел водителю ехать прямо.

Уже через две-три минуты «семерка» выехала на площадку перед аэровокзалом. Белая «Волга» только-только выруливала со стоянки. Чинарский поздравил себя с тем, что не ошибся. Если этот мудак не вышел раньше, то он будет здесь. Наверное, встречает сестру.

Чинарский выбрался из машины. Подождал, пока на тротуар ступит Антонов. Того слегка покачивало. Бутылки в руках не было. Заглянув в салон, Чинарский увидел, что она валяется на заднем сиденье. Пустая.

— Ты же сказал, что не будешь. — Антонов пожал плечами. — Урод, — выругался Чинарский. — Ладно, пошли.

Он быстро пересек площадку, отделявшую их от входа в аэровокзал, и шагнул внутрь. Глазами обежал помещение. Народу было немного, но среди них не было видно того, кто был ему нужен. Оставив Антонова у входа, Чинарский быстро прошел через зал ожидания и вернулся к приятелю.

— Погоди-ка. — Его взгляд вдруг скользнул по знакомой фигуре, удалявшейся к туалетам.

Он снова оставил Антонова и двинулся в том же направлении. Кажется, ему снова повезло. Войдя в комнатку с раковинами и электрическими сушилками, он на минуту остановился. Никого. Прямо перед ним была дверь, которая вела к кабинкам. Одна из кабинок оказалась запертой.

Усмехнувшись, Чинарский вернулся к умывальникам и принялся терпеливо ждать. Услышав звук отодвигающейся задвижки, открыл воду и сделал вид, что моет руки.

Коршунов казался совершенно спокойным. Он тоже подошел к раковине, вымыл руки и включил сушилку.

Чинарский наблюдал за ним в зеркало. Наверняка тот его узнал, но тщательно скрывал это. «Вот ты и попался», — удовлетворенно хмыкнул Чинарский. Теперь у него не оставалось ни малейшего сомнения, что именно этот тип и убил Надьку. И задумал что-то еще.

Тот вдруг быстро развернулся и пошел к выходу. Не закрыв воду, Чинарский двинулся следом, вытирая руки о пальто.

Коршунов прошел мимо прислонившегося к колонне Антонова и вышел на улицу. Сел в машину.

— Пошли скорее, чудо. — Чинарский дернул Антонова за рукав. Достав пятидесятирублевку, он сунул ее Антонову в карман куртки. — Посмотришь, куда он поедет, и позвонишь мне, — сказал он, усаживая его в следующую машину. — Я буду дома через час.

— А ты?.. — Антонов непонимающе захлопал глазами.

— Попробую выяснить, кого он собирался встретить. — Он захлопнул дверь «жигуленка». — За той «десяткой», — показал он водителю на задок машины, в которой уехал Коршунов. — Деньги у моего товарища.

— О’кей, — миролюбиво согласился водитель, трогая с места.

* * *

Справившись по электронному табло, что ближайший рейс «Як-40» из Москвы прибывает через пятнадцать минут, Чинарский вышел из аэровокзала в сторону летного поля. В сотне метров отсюда поблескивали стеклами так называемые накопители.

Чинарский закурил и принялся обдумывать складывающуюся ситуацию.

Не зря ли он отправил за этим педрилой Антонова, тем более в таком состоянии? Решил, что правильно сделал. Конечно, Антонов не сможет оставаться незамеченным, наблюдая за ним, но это было только на руку. Нужно заставить Коршунова нервничать и делать ошибки. Тогда его легче будет накрыть. Тут он вспомнил о судьбе Березкина и подумал, не подвергает ли он риску Антонова? Нет, сам себя успокоил он, на виду у всех тот ничего не посмеет сделать. Эти маньяки такие трусливые! А Антонов не такой дурак, чтобы самому лезть на рожон. Здесь он чуточку ошибся. Может, Антонов бы и не стал ничего предпринимать самостоятельно, не будь он в таком состоянии. Как говорится, пьяному море по колено. Все-таки водка — это зло. Хотя и добро тоже, но в определенных количествах. Только вот кто может определить это количество?

Объявили прибытие рейса из Москвы. Определенно, Коршунов ждал именно этот рейс, так как следующий прибывал только через сорок пять минут.

Из аэровокзала потянулись немногочисленные встречающие. Как и кого он будет искать? Погоди-ка, воспрянул он духом, все, кажется, сходится на приезде его сестры. Об этом говорили и гребаная домомучительница, и Коршунов, когда приперся к Нелли в пятьдесят восьмую квартиру. А если это сестра, то и…

Он быстро развернулся и почти бегом направился в аэровокзал. Через несколько минут, когда прибывшие из Москвы пассажиры начали по одному и небольшими группами появляться в дверях накопителей, голос по радио объявил: «Гражданка Коршунова, прибывшая рейсом из Москвы, вас ожидают у справочного бюро аэровокзала. Гражданка Коршунова…»

* * *

У справочной стоял какой-то тип лет сорока пяти, заросший седой многодневной щетиной. В потертом пальто и раздолбанных башмаках.

Она поставила дорогую сумку из мягкой коричневой кожи на пол и посмотрела по сторонам. Кроме этого чудика, который к тому же, кажется, нетрезв, больше никого не было.

Расстегнула длиннополое кожаное пальто и сунула концы пояса в карманы. «Здесь теплее, чем в Канаде. Интересно, кто меня встречает? Возможно, тетя Маша. Только где она? И зачем давать объявление по радио? Она что, забыла, как я выгляжу?» Катерина повернулась лицом к залу, нетерпеливо подергивая лацкан пальто.

— Гражданка Коршунова? — услышала она сзади прокуренный мужской голос.

Она обернулась. Этот тип точно нетрезв.

— Что вам от меня нужно? — Она свысока посмотрела на него.

— Поговорить. — Он взял ее под локоть и повлек к выходу, не забыв прихватить сумку.

— Кто вы такой? — вырвала она руку и потянулась за сумкой. — Отдайте.

— Пожалуйста. — Чинарский протянул ей сумку, когда уже вышел на улицу. — Здесь нам будет удобнее.

— Итак, кто вы и что вам от меня нужно? — повторила она вопрос. — Я вас не знаю.

— Зато я знаком с вашим братом.

— У моего брата не может быть таких знакомых, — смерила она его презрительным взглядом.

— Мы знакомы… как бы это сказать?.. Заочно. Сергей Иванович Чинарский, — представился он, закуривая. — Не хотите сигарету?

— У меня нет времени выслушивать ваши глупости. — Она подхватила сумку и собралась уйти.

— Погодите, Катя. — Он снова схватил ее за локоть, на этот раз гораздо крепче.

— Оставьте меня в покое. — Она попыталась вырваться. — Не то я вызову полицию.

— Милицию, — поправил ее Чинарский, но руку отпустил. — Я хотел вас предупредить: будьте осторожны с братом. Вы ведь приехали к нему?

— Какое вам до этого дело? — Сумку она поставила. — Что значит «будьте осторожны»? Я вас не понимаю.

— Он опасный человек, маньяк. На его совести жизни, по крайней мере, пяти человек. Вы можете стать его шестой жертвой.

— Кажется, вы перебрали с утра, — брезгливо поморщилась она.

— Это неважно, — отмахнулся он, стараясь говорить как можно убедительней. — У меня нет доказательств. Пока нет. Но это сути дела не меняет. Прошу вас поверить мне. И лучше не ходите к брату вообще.

— Что за чушь? Он болен, почему я не могу навестить его?

— Он здоровее нас с вами, вместе взятых, — покачал головой Чинарский.

— Вы все врете.

— Зачем мне это нужно? И как я узнал о вашем существовании?

— Это меня не касается, — фыркнула она, — вы похожи на психа, притом еще и алкоголика. У вас разыгралась фантазия. Ха-ха, Саша — маньяк! Не смешите меня. Скорее на маньяка похожи вы.

Этот тип вывел ее из себя. Несет какую-то чушь про Сашку, сам небрит, одет в какое-то старье, навеселе. Нет, он явно спятил. Крейзи. Местный сумасшедший. Только как он узнал ее фамилию? Это не ее дело. Может, просто назвал любую пришедшую в его больную голову.

— Я абсолютно здоровый человек, — сказал Чинарский, — за исключением некоторых мелочей вроде подсевшей печени, отравленных никотином легких и несварения желудка, но это так, мелочи, которые никак не влияют на работу головного мозга. Уверяю вас, мадам, ваш брат, мягко говоря, не в себе. Он не понимает, что делает. Надеюсь, не понимает. Его нужно лечить, понимаете? Он убийца. Страшный убийца. По нему этого не скажешь, но это так. Лучше бы вам к нему не ходить, добром это не кончится. Он убил подругу моего хорошего приятеля — мою соседку — и еще несколько человек. Он делает из них какие-то блюда. Он свихнулся на кулинарии. Вы должны что-то об этом знать. Скажите хотя бы, откуда это у него?

Чинарский говорил торопливо, боясь, что она перебьет его и не станет слушать. Но она, кажется, заинтересовалась.

— Не знаю, что на него повлияло, но он свихнулся. У него съехала планка. Он готовит блюда, используя для этого людей, их внутренности, мозги и все такое. Мне даже неприятно об этом говорить. Неужели вы мне не верите?

— Почему я должна вам верить?

— Потому что я говорю правду.

— Откуда мне это знать?

— Подумайте сами.

— Даже не собираюсь. Вы мне надоели.

— Тогда пеняйте на себя, — обозленно ответил Чинарский. — Валите к своему братику, пусть он из вас сделает отбивную…

— Вы мне надоели. — Она взяла сумку и пошла к стоянке.

Чинарский было двинулся за ней, но она осадила его:

— Не смейте меня преследовать — или я позову полицию. То есть милицию…

— Наше вам с кисточкой. — Чинарский плюнул на асфальт.

Вот и делай людям добро… Он вытащил сигарету и затянулся, совершенно не чувствуя вкуса табака. Пока он стоял, Катерина села в такси и укатила в неизвестном направлении. «Черт с тобой», — еще раз сплюнул Чинарский и отправился домой. Перед тем как уехать, он зашел в обменник и поменял одну из взятых у Валета долларовых банкнот на рубли. Теперь он был богат. Две с лишним тысячи приятно согревали карман. Чинарскому даже показалось, что он чувствует их запах. А еще говорят, что деньги не пахнут. Пахнут, и еще как! Они пахнут мясом, хлебом и водкой, а еще разными деликатесами и свободой.

Ощупывая задний карман штанов, где лежали его деньги, он сел в стоявшую на стоянке машину и назвал свой адрес — Антонов должен был скоро позвонить.

Глава XXIX

Чинарский остановил машину, немного не доезжая до дома. Нужно было купить кое-какие продукты. Взял колбасы, сыра и пару банок консервов. Немного подумав, спросил еще селедку и пельмени. Давно не ел чего-то горячего — одни холодные закуски. Прикупил также банку майонеза, кетчуп и упаковку свежих помидоров. Пока он будет ждать, можно нормально перекусить.

Подсознание говорило ему, что купил он не все. Он на секунду выпрямился и оглядел битком набитые полки. Конечно, он забыл пиво! Никогда не помешает.

— Две «Балтики», — показал он на полку, — «девятки».

— Сразу надо говорить, — попеняла ему плоская, как доска, продавщица, вытаскивая из холодильника пиво.

— Тебя что, доча, недотрахали сегодня? — мягко возразил ей Чинарский. — Я тебе выручку делаю, а ты огрызаешься…

— Что ты себе позволяешь? — начала было возмущаться она, но Чинарский зыркнул на нее, как заклинатель на очковую кобру.

— Заткнись, лахудра, — шепотом произнес он, — у меня сегодня нет настроения.

Она сразу затихла, молча выставив на прилавок две бутылки.

— Так-то лучше, — устало произнес он, забирая пиво. — И пакетик, чтобы все это сложить.

— Пять рублей, — ехидно сказала доска.

— Хоть десять.

Из магазина он вышел в приподнятом настроении. Пока добирался до квартиры, с удовольствием выкурил сигарету. Дома зажег плиту и поставил кастрюлю с водой — для пельменей. Пока нагревалась вода, открыл бутылку пива и сделал несколько глотков. Золотистая жидкость холодным потоком пробежала по жилам.

Он отставил бутылку и принялся резать сыр и колбасу, открывать майонез и кетчуп, крошить помидоры. Зелени, к сожалению, не было, но Чинарский решил, что будет и так неплохо.

Он только собирался запустить пельмени в закипевшую воду, как где-то вдалеке раздался телефонный звонок.

Чинарский ринулся в прихожую, но телефона там не оказалось. Нашел он его на стиральной машине в ванной.

— Антонов? — Он торопливо поднял трубку.

— Не совсем, — ответил знакомый, но совершенно не антоновский голос.

Сперва Чинарский подумал, что художник набрался до положения риз и поэтому бурчит в трубку что-то несвязное, но голос был четким и спокойным.

— Кто это? Мне должны позвонить.

— Он не позвонит.

— Коршунов? — прохрипел Чинарский, потому что у него вдруг пересохло в горле.

— Верно, — усмехнулся голос в трубке. — Хочешь увидеть своего приятеля живым?

— Что ты с ним сделал, сволочь?

— Пока ничего. Но если ты не приедешь через час по указанному мной адресу, я буду от него отрезать по кусочку каждую минуту. Очень острым ножом. Ты этого хочешь?

— Нет, — выдавил из себя Чинарский.

— Тогда ты бросишь все и приедешь в Новопрудное. От остановки направо. Дом с красной металлической крышей. Никого не спрашивай. Дверь будет открыта. Если приведешь ментов, твой приятель взлетит на воздух.

— Погоди… — вставил Чинарский, но трубка уже издавала короткие гудки. — Вот паскуда! — выругался он.

Часы показывали начало одиннадцатого. Нужно было торопиться.

На секунду мелькнула мысль о Дудуеве, но Чинарский тут же отмел ее: псих действительно мог выполнить свое обещание, если бы заметил каких-то подозрительных людей. Поэтому Чинарский решил ехать один.

Он выключил газ, оделся и пошел к выходу, но вдруг, как бы вспомнив о чем-то, задержался. Вернулся в комнату и достал из-под груды наложенного в тумбочке белья выкидной нож с наборной рукояткой. Этот нож подарил ему один из зэков, вышедших с зоны. Чинарский надавил на незаметную кнопку, и, вытолкнутое сильной пружиной, выскочило тонкое острое лезвие. Оно даже было красиво по-своему. Такое изящное и серебристое.

Он убрал лезвие в рукоятку и бросил нож в карман пальто.

— Новопрудное, — сказал он, усаживаясь на заднем сиденье такси.

Водитель заломил несусветную цену, но Чинарский торговаться не стал, не было времени.

— О’кей, — согласился он, откинувшись на спинку.

* * *

От Катерины не укрылась растерянность тети Маши. Та встретила ее с радостным выражением лица, но в глубине глаз и в движениях сквозило беспокойство. Тетя Маша напоминала разбалансированный механизм. Она не знала, куда деть руки, и этот ее обескураженный вид стал еще более заметен, когда Катерина спросила об Александре. Тетя Маша опустила глаза, потом подняла их и неловко улыбнулась.

— Он скоро приедет, — выдавила из себя Мария Митрофановна.

Здесь уже опешила Катерина. Ее синие глаза округлились.

— Так он не в больнице?

— Был, — кивнула, как марионетка, Мария Митрофановна, — но выписался. Вчера… — смущенно добавила она.

— Он выздоровел?

Нет, Катя не чувствовала себя обманутой, она радовалась за брата. Но ситуация все же таила в себе некую двусмысленность.

— Ему стало лучше, все нормализовалось. — Тетя Маша чувствовала себя загнанной в угол.

— Если б я знала, я бы поехала к нам домой! — воскликнула Катя.

— Саша звонил только что… Попросил, чтобы ты его подождала здесь. Он скоро приедет, — застенчиво улыбалась Мария Митрофановна. — А пока я тебя покормлю. Я приготовила отбивные под сыром.

— Нет, спасибо, я не голодна. — Катя сняла кожанку и прошла в заставленную старинной мебелью гостиную. — Здесь мало что изменилось, — обозрела она комнату. — Чудесно… Такой ретро-стиль…

Мария Митрофановна заторможенно кивала.

— И все-таки ты, наверное, голодна!

— Да нет. — Катя плюхнулась в кресло и вытянула ноги. — Устала немного.

— Ну, расскажи, как вы там живете? — Мария Митрофановна села на диван, но тело ее было по-прежнему скованным.

— Ничего особенного, — усмехнулась Катя.

— А что же ты волосы остригла? У тебя же были такие замечательные волосы! — вздохнула тетя Маша.

— Некогда, да и лень ухаживать, — приподняла плечи Катя. — Я много занимаюсь, а потом еще парти (вечеринки), поездки в город… Мама хочет переехать в Торонто. Там можно найти более престижную и высокооплачиваемую работу.

— А выглядишь ты замечательно! — улыбнулась тетя Маша. — Даже чуть поправилась.

— На три кило! — игриво поморщилась Катя. — О чем страшно жалею.

— Нет, тебе идет, — мягко возразила Мария Митрофановна. — Чего ж доской ходить!

— Худоба молодит, — не согласилась Катя. — Кстати, мне в аэропорту попался один такой плюгавенький мужичок… Говорил, что мне надо опасаться брата. В общем, нес всякий бред…

Она пристально посмотрела на тетю Машу.

— Не знаю, — пожала та плечами. — Саша должен был ехать тебя встречать, но у него появилось какое-то важное дело. Так, по крайней мере, он сказал.

— Ему нужно сохранять покой. Я проконсультировалась со знакомой — она врач. Панкреатит — это очень серьезно! — сдвинула брови Катя.

— Да, — машинально кивнула Мария Митрофановна.

— Чем занимается Александр?

— Изобретает. — Глаза Марии Митрофановны залучились боязливой нежностью.

— Не бросил кулинарию? — как-то удивленно спросила Катя.

— Нет, наоборот, делает успехи. — Тетя Маша приободрилась.

— И все-таки странный мне попался тип… Алкоголик чистой воды!

— Я смотрю, ты хорошо говоришь по-русски, — расплылась в улыбке тетя Маша.

— Стараюсь не забывать. Мама говорит намного хуже. Она хочет натурализоваться по полной программе, — с оттенком скептического пренебрежения проговорила Катя.

— Натурализоваться? — переспросила тетя Маша.

— Ну, стать канадкой на все сто, — язвительно усмехнулась Катя. — Вот она обрадуется, что Сашке полегчало и ей не придется ехать в Россию!

— Не надо так о маме, — укоризненно взглянула на Катю Мария Митрофановна. — И все-таки давай я тебя покормлю.

— У меня диета, — рассмеялась Катя. — Странно, разве может больной панкреатитом после обострения так быстро встать на ноги?

— Россия — страна чудес, — уклончиво ответила тетя Маша.

— Да, но что касается человеческого организма… Правда, чудо! — Катя откинулась на спинку кресла и заложила ногу на ногу.

— Хочешь, прими ванну, я дам полотенце…

— Да, было бы неплохо. Самое интересное, что у меня ключа от квартиры нет. А Сашка, вы говорите, по делам ушел?

Мария Митрофановна кивнула.

Катя принесла из прихожей сумку.

— Ой, совсем из головы вылетело. — Она расстегнула сумку и запустила туда руку. — Это вам.

Она достала обвязанную синей атласной ленточкой картонную коробку. Мария Митрофановна развязала ленту и вынула симпатичную керамическую вазочку. Ее бежевые бока украшала терракотовая вязь.

— Прелесть какая! — благодарно улыбнулась Мария Митрофановна.

Кроме вазы, Катя подарила тете Маше увлажняющий крем для лица «Лаборатуар Виши». Та была сражена подобной щедростью. В итоге она уговорила Катю разделить трапезу.

Перед тем как сесть за стол, Катя приняла ванну. Ее усталость испарилась, настроение улучшилось.

* * *

Дом с красной крышей Чинарский нашел довольно быстро. До назначенного часа еще оставалось время, поэтому он решил все тщательно обследовать.

Обойдя участок с обратной стороны, он перебрался через ветхий забор и подкрался к дому. Никаких признаков жизни внутри не заметил. Только на соседнем участке копошились двое пенсионеров. Дом был расположен на косогоре, поэтому заглянуть в окна можно было только с одной стороны, так как другие окна находились слишком высоко.

Прикладывая руки к стеклу, Чинарский попытался осмотреть интерьер, но так ничего и не увидел, кроме широкой тахты и полированного стола.

Решив положиться на удачу, он осторожно вошел внутрь. Дверь предательски скрипнула.

Справа находилось что-то вроде кухни, отгороженной от основного помещения железной решеткой.

Он открыл следующую дверь и медленно двинулся по широкому коридору. Дверь справа была приоткрыта. Он заглянул за нее. Полупустая комната с синим диваном и журнальным столиком. Может, он не туда попал или этот мудак так над ним пошутил? А может, ему просто нужно было выиграть время и он отправил Чинарского подальше из города?

Уже смелее он двинулся дальше. Оставалась еще одна комната, в окна которой он не смог заглянуть. Открыв дверь, Чинарский увидел Антонова. Тот сидел привязанный к стулу, с залепленным ртом и страдальческим выражением лица. Рядом с ним стоял стол, на котором бледным светом мерцала зажженная свеча и возвышалась небольшая пластиковая канистра с прозрачной жидкостью. Только сейчас Чинарский почувствовал запах бензина. Им была залита вся комната, в том числе и стол с горевшей свечой. Любое неосторожное движение могло опрокинуть свечу, и тогда все мгновенно вспыхнуло бы, как пороховая бочка. Антонов бешено вращал глазами, стараясь показать ими на свечу.

— Вижу, — кивнул Чинарский и шагнул вперед. — Сейчас я тебя развяжу.

Он совсем забыл о грозящей ему опасности. А зря. Опасность в лице Коршунова ждала его за дверью. И на него, а не на свечу показывал Антонов. Чинарский подошел к столу и задул свечу. И тут же получил тяжелый удар по затылку. Из глаз брызнул сноп искр, грозя запалить разлитый по полу бензин; в голове помутилось, и Чинарский, обхватив стол руками, сполз вниз.

Очнувшись, он почувствовал, как кто-то связывает ему руки, завернутые назад. Он попытался освободиться, но сделать это ему не удалось. Его тело, как и у Антонова, было прикручено к стулу толстым синтетическим шнуром.

С трудом приоткрыв глаза, он встретился взглядом со своим приятелем. Тот сидел напротив него, с тоской моргая глазами. Рядом валялось толстое полено, которым, очевидно, Чинарского грохнули по затылку.

— Ну, вот и все, — услышал Чинарский удовлетворенный голос Коршунова. — Отдохните здесь до вечера.

Он обошел стул, на котором сидел Чинарский, и еще раз проверил качество шнура, потянув за него в нескольких местах.

«Ты, придурок, — собирался сказать Чинарский, увидев Коршунова, — ну-ка быстро развяжи нас». Но рот оказался заклеен какой-то гадостью. Поэтому он смог только помычать, как недоеная корова.

Коршунов улыбнулся. На линзах его очков блеснул солнечный зайчик. В его улыбке не было ничего человеческого. Он смотрел на двух привязанных к стульям людей, как на манекены, выставленные в витрине бутика. Явно любовался проделанной работой.

«Как же я мог так лопухнуться?» — подумал Чинарский, дернувшись на стуле.

— Скоро я вернусь. — Коршунов снова растянул губы в улыбке. — Вам придется подождать до вечера. Вы первыми увидите фотографии моего десерта. Сможете его по достоинству оценить. Это будет замечательный торт. Из трех коржей, с фисташковой посыпкой и цитрусово-портулаковым кремом. Жаль, — бесцветным голосом добавил он, погасив улыбку, — потом придется вас убить. Это совсем не больно. Я закопаю вас здесь неподалеку. Ночью, чтобы никто не видел.

Отвернувшись, словно Антонова и Чинарского больше не существовало, он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

* * *

«Ну что, мудак, вляпался?» — Чинарский вперил в Антонова выразительный взгляд.

Художник сидел, обмотанный веревками, как гусеница в коконе. Он даже не мог пожать как следует плечами.

«Ну и сдохнешь здесь, в Новопрудном, как последнее дерьмо», — зыркнул Чинарский глазами.

Ему вдруг надоело ругаться, тем более что никто его не слышал. Нужно было подумать, как отсюда выбраться. А сделать это нужно было как можно скорее. Кулинар собирается готовить новое блюдо. Понятно из чего, вернее, из кого. Если они успеют, то могут ему помешать.

Наклонив голову к груди, Чинарский напряг запястья, крепко стянутые за спинкой стула, но шнур не поддавался.

Антонов с интересом и надеждой в глазах наблюдал за ним.

«Чего глядишь, тоже попробуй», — промычал Чинарский через пластырь, но Антонов только наморщил лоб. Он ничегошеньки не понял.

«Мудак ты, мудак», — промычал Чинарский, делая глубокий вдох-выдох. Как он был зол на него! И на себя тоже. Не хрена было посылать алкаша следить за маньяком. «Сам виноват», — начал корить себя Чинарский.

Прошло около часа. Предприняв еще несколько бесплодных попыток освободиться, Чинарский решил действовать не руками и ногами, которые были крепко примотаны к стулу, а головой. Не в буквальном смысле, естественно. Хотя почему бы и не в буквальном?

Восстановив дыхание, он принялся обследовать взглядом комнату. Собственно, особенно обследовать было нечего. Напротив двери — окно, перед которым стоял тяжелый старинный стол, полено на полу, от удара которым сильно ломило в затылке, зеркало по левую руку — вот, пожалуй, и все. Да еще два придурка, примотанных к стульям.

Он посмотрел на художника. У того было лицо приговоренного к смерти. В общем-то, так оно и есть. Чинарский не сомневался, что кулинар выполнит свое обещание, когда вернется. Но перед этим он убьет еще кого-нибудь. «Господи, он сказал „три коржа“, — вспомнил Чинарский, — три!» Посмотрев в окно, он увидел, что солнце перевалило за полдень.

Окно. Если добраться до него, можно попробовать разбить его головой. Возможно, услышат соседи.

Он попробовал подскочить на стуле, чтобы сдвинуть его с места. Стал помогать себе ступнями ног, упиравшимися в пол. Ему удалось сдвинуться на пару сантиметров. Это его окрылило. Если дальше так пойдет, часа через два он допрыгает до стола. Как зайчик. Прыг-скок, прыг-скок. Только бы не свалиться вместе со стулом: подняться не будет никакой возможности.

Глава XXX

Она хотела крикнуть, ибо страх душил ее, но голос застревал в какой-то клейкой вате.

Нелли подняла голову. Из тумана проступило светлое пятно.

Она шире открыла глаза, преодолевая сновиденческую тяжесть век. Пятно приобрело очертания лица Александра. Он стоял перед ней в белом фартуке, в белом чепце и по-идиотски улыбался, склонив голову набок, заглядывая ей в лицо.

Потекшая тушь обожгла слизистую глаза, вызвала слезоотделение. В руке у Александра появился тампон. Когда он провел им по лицу Нелли, смывая макияж и слезы, она дернулась, но тут же осела. Ее связанные за спинкой стула руки налились свинцом. С заклеенным ртом, парализованная ужасом, непониманием, отчаянием, сидела она перед ним в декольтированном серебристом платье. Ее била нервная дрожь, а он был спокоен и терпелив.

— Это только начало, Нелли, — медоточивым голосом произнес Александр. — Ты даже не догадываешься, что за сюрприз я вам приготовил!

— У-у-о, — слышалось из-под пластыря.

— Лучше помолчи, ты не даешь мне сосредоточиться. Скоро придут гости, а я еще должен приготовить крем.

Он оставил девушку в спальне и вернулся на кухню. В сотейнике закипала смесь из сливок, меда, огурца и портулака. Цитрусовый крем остывал в холодильнике, клюквенный — тоже.

Он едва не проморгал момент готовности, потому что раздался веселый дверной звонок.

Александр на всякий случай снял сотейник с огня, схватил тампон и метнулся к пузырьку с эфиром. Намочив тампон, вальсирующим шагом отправился в прихожую. Он мурлыкал себе под нос, демонстрируя прекрасное расположение духа. Щелкнул замком, пряча за спиной тампон.

— О-о-о! — воскликнул он, впуская в прихожую облаченную в голубоватый плащ даму, обдавшую его французскими духами.

— Приятно видеть тебя такого, — иронично усмехнулась Света, имея в виду его кухонное облачение.

Духи помешали ей почувствовать запах эфира. Она уже сняла свой немного нелепый плащ, когда находящийся сзади нее Александр закрыл ей пол-лица тампоном. Мастерски проделав захват, он крепко зажал ей рукой горло.

Света пару раз трепыхнулась и замерла, повиснув в руках Александра матерчатой куклой.

Он дотащил ее, сразу потяжелевшую и словно одряхлевшую, до гостиной и, тщательно связав ей руки, прикрутил к спинке стула. Потом транспортировал стул вместе с жертвой поближе к Нелли. Та полными ужаса глазами уставилась на связанную Свету.

— А что я тебе говорил, — не скрывая восторга, улыбнулся Александр. — Все еще только начинается. Моя сестренка, как всегда, задерживается… Я всегда терпеть не мог ее манерничания. Сроду она разыгрывала из себя статс-даму. Полагала, что так круче. Она ведь у нас иностранка!

Он выпятил губы, а потом с сатанинским размахом рассмеялся. Принеся пластырь, он заклеил рот Трофимовой.

— Как вырядилась! — смеялся он, кивая на нее. — Наверное, считает, что черное — гвоздь сезона. В этом она ошибается. Светка никогда не отличалась вкусом. В детстве все девочки более-менее одеваются одинаково… Но я встречал ее уже в зрелую пору, когда хоть какие-то эстетические представления должны вроде сформироваться. Вечно она была жалкой, смешной девицей с длинным лицом и дряблыми щеками. Да-да, есть люди, которые стареют уже в детстве, и с этим ничего не поделаешь!

Он вздохнул с притворным сожалением.

— Она совсем невкусна, ты не находишь? Кожа и кости. И еще это убогое платье! Где она его купила? — Александр снова разразился глумливым хохотом. — Какой модельер посоветовал ей его напялить? Кружева, ха-ха, ты только посмотри! Они открывают все провислости ее кожи! Нет, если ты уж преподавалка, то одевайся соответственно, нечего народ смешить! Это будет самый неаппетитный корж! Но ей подойдет клюквенный крем. Что такое клюква в твоем представлении? — взглянул он на Нелли. — В моем — это темно-красная ягода посреди хилого леса. Это всегда осень, что-то увядающее, парализованное ожиданием скорой смерти. Ах нет, я недооценил интуицию этой «клюквы», — с фальшивым восхищением показал он глазами на Трофимову. — Она оделась так, словно чувствовала важность и окраску момента. Из нее бы получился замечательный корж к «Наполеону», к mille feuilles, как говорят французы.

Александр приподнял голову Трофимовой за подбородок.

— И красок не пожалела. Надеялась реанимировать свою увядшую морду! Ну ничего, я сбрызну ее ликером, она придет в чувство, чуть размякнет, и тогда я покрою ее всю — впалую грудь, тощий живот, плоскую рожу — клюквенным кремом. Она у меня зацветет. Несмотря на макияж, ей не хватает красок! — Его глаза пылали садистским азартом. — Это похлеще боди-арта. Это особое искусство! А пока мне надо заняться кремом. Для сестренки я приготовил особый крем. — Он хитро улыбался. — И она, — кивнул он на Трофимову, — и ты хотите непременно попробовать его. Я вас понимаю, вы горите нетерпением! Но вам назначена иная почетная участь. Вы не сможете попробовать крем из портулака, даже моя обожаемая сестра не сможет этого сделать. Она лишь способна будет уловить тонкий освежающий аромат этого замечательного изделия на своей коже. Но найдутся гурманы — они оценят, они поймут, они склонят головы!

С этими словами Александр артистично развернулся на пятках и пошел прочь.

* * *

Чинарский добрался до стола гораздо быстрее: не прошло и полутора часов. Но вот дальше было не так просто. Продолжая скакать, нужно было сдвинуть с места стол, а он уже выдохся. Да еще этот всепроникающий запах бензина! Кажется, он влез не только в легкие, а достал до самой печенки. Плюс затылок, от напряжения заломивший еще больше.

Он вспомнил о ноже, лежавшем в кармане пальто. Сам он, конечно, его не достанет, но вот если бы придвинуться к Антонову… Кисти рук у него были свободны. Только вот как этому мудаку все объяснить?

Чинарский принялся мычать, одновременно показывая головой на карман. «Нож, — вопил он, — нож, дурень!»

Антонов только расширял глаза и почему-то кивал. Может, понял? А если нет? Чинарский в очередной раз попытался освободить рот от пластыря. Тот сидел, словно на суперцементе.

Тут Чинарский заметил, что плечо Антонова, который был выше его, находится почти на одном уровне с его головой. Можно содрать пластырь об его джинсовку. Прыг-скок, прыг-скок. Минут через двадцать Чинарский прижался щекой к плечу художника. У того из глаз потекли слезы. Он подумал, что Чинарский приполз к нему проститься перед смертью. Он тоже наклонял голову, мешая Чинарскому снимать пластырь.

— Мудила! — заорал Чинарский, которому наконец удалось отодрать краешек пластыря. — Кретин! Ты что, помирать собрался?

— Му-му, — ответил художник.

— Слушай сюда, му-му. — Чинарский объяснил, что он собирается сделать. — Понял меня?

— Му-му.

— Отлично.

Вскоре длинная рука Антонова шарила в кармане Чинарского, который тяжело дышал после очередных скачков. Чинарский чувствовал, как у художника дрожат руки, и он молил только о том, чтобы тот не выронил нож.

Антонов нож схватил и начал вытаскивать руку из кармана.

— Не торопись, — поучал его Чинарский, — отдохни немного. Там сбоку есть кнопочка, которая выбрасывает лезвие. Только держи крепче — пружина сильная, может выбить из рук.

— Му-му, — ответил Антонов.

— Ну, давай, му-му, с богом.

Щелкнула пружина, лезвие выскочило из рукоятки.

— Хорошо. Теперь держи нож острием вниз, я сам к нему подберусь.

Прыг-скок, прыг-скок. Чинарский нащупал лезвие и подвел под него веревку, которая стягивала запястья. Освободить их оказалось не так-то трудно. Плечи и предплечья тоже были привязаны к стулу. Впрочем, веревка уже дала слабину. Чинарский пошевелил руками, чувствуя все большую свободу.

— Давай сюда. — Он осторожно взял нож из рук Антонова и принялся перепиливать шнур у себя за спиной.

Надо отдать должное кулинару — он все делал основательно. Так что, прежде чем Чинарский полностью освободился, прошло еще минут двадцать. Он сорвал болтавшийся на щеке пластырь и принялся растирать затекшие члены.

Он почти забыл о художнике.

— Му-му, — напомнил тот ему о себе.

— А-а, му-му, — усмехнулся Чинарский и полоснул ножом по веревке в нескольких местах.

Пластырь Антонов отодрал самостоятельно.

* * *

Александр поставил сотейник на огонь и, дав покипеть смеси из меда, сливок, огурца и портулака, выключил огонь. В это мгновение задребезжал звонок.

Александр вздрогнул. В груди у него сладостно заныло. Отметая эмоции, он достал новый тампон и наполнил его ватные внутренности эфиром. Потом поспешил к двери. Ну конечно, это была Катька!

— Все уже в сборе! — расплылся он в улыбке.

— Чем это пахнет? — Катя перешагнула порог.

— Какая на тебе роскошная кожанка! Вот что значит заграничная жизнь. Трофимова обзавидуется.

Катя смотрела на брата с недоумением.

— Они в спальне, мы приготовили тебе сюрприз…

— Нам надо поговорить… Как ты себя чувствуешь?

Александр позвонил около двух в квартиру тети Маши и переговорил с сестрой по телефону. Когда же она явилась к нему, он спешил за покупками, ссылаясь на вечеринку. Необходимо было купить массу полезных вещей. Времени было в обрез. Александр вылетел из квартиры, как пробка из бутылки, оставив сестру наедине со своими мыслями относительно этой до конца не проясненной ситуации. Он лишь бросил на бегу, что обещал помочь Нелли с приготовлением праздничных блюд. Катя пожала плечами и пообещала прийти к шести.

— Ты как будто на вечер скаутов собралась. — Александр критически обозрел ее простые брюки и рубашку. — Дамы пришли принаряженные.

Катя пожала плечами. Она вошла в гостиную, когда почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. У ее рта выросло белое облако, распространявшее одуряющий запах. Ноги подкосились, тело сковала необычная слабость. Как хорошо, что чьи-то руки подхватили ее, иначе она бы упала. Залитая вечерним светом комната растаяла перед ее взором, и тягучая розовая тьма облила ее веки пахучим туманом.

Очнулась Катя привязанной к стулу. Перед ней суетился Александр. Слова не шли из горла. На губах был пластырь.

— Вот и чудно! — воскликнул он. — Ты всегда была слишком шустрой. Я за тобой не поспевал. Но теперь я заказываю музыку!

Катя изумленно уставилась на моргающую глазами Нелли и пробуждающуюся Свету.

— Я переборщил с эфиром, — показал Александр глазами на последнюю, — такое случается. Знаешь, я очень расстроился, что не приехала наша любимая мамочка. Но, думаю, смогу навестить ее в Канаде. А-а, вот и наша преподавалка!

Он бесцеремонно похлопал Трофимову по щекам. Потом убийственно-презрительным жестом обхватил ее шею и потряс. Пластырь заглушил и размазал продолжительный стон. Лицо Трофимовой исказила гримаса боли.

— Как ты, душа моя? Все нормально? О-о! Я дам тебе урок послушания! Довольно ты поиздевалась над своими бедными студентами! Да-да, дамы, обстановка тяжелая: женихов не ждите. Стоило ли так разряжаться? — усмехнулся он, глядя на Свету, потом перевел томный взор на Нелли. — Взгляните на мою сестру: натурально западная девушка-скаут. У нее нет времени на всякие там рюши и гипюр. Все предельно просто. А ты поправилась, сестренка! Как это кстати! Два замечательно мягких гибких коржа будет у нас. Вот только с тобой, Света, небольшая проблема. Но мы ее решим, полив тебя восхитительным клубничным ликером. Ты, наверное, дорогая Нелли, решила, что я стану с вами пить этот дамский напиточек после того, как мы сожрем гуся, салаты, сыр, торт, фрукты… Как ты заблуждалась! Ты совсем не поумнела за столько-то лет! Осталась красивой глупой сучкой, ждущей, когда ей всадят до самого горла.

Катя округлила глаза. В ее мозгу, где все еще витали пары эфира, мелькнул мужичок в потрепанном пальто, которого она встретила в аэропорту. И все же она не могла поверить! Это просто сон, дурной сон, кошмар, явившийся со дна морского, напичканный жестокими чудищами и диковинными мастодонтами.

Она приковала взгляд к бледному лицу Нелли. Та краем глаза косилась на нее, не в состоянии повернуть голову.

— Нет, вы только подумайте, какой великолепный замысел посетил меня! Я лелеял его все эти годы. Ты, Нелли, трахалась бог знает с кем; ты, моя дорогая сестренка, изводила меня презрением и бегала с мальчишками; ты, Света, отравляла себе кровь учебой. Вам и в голову не могло прийти, что я приготовлю вам такой сюрприз! Это будет молчаливое, неподвижное дефиле прекрасных запахов и восхитительного вкуса. — Александр сладострастно прикрыл веки, запрокинув голову, а потом снова вперил взгляд в своих жертв. — Как вы меня недооценивали, как презирали! Вспомните ту треклятую вечеринку, когда вы бросались комками моего прекрасного торта, нагло хохоча. Маленький мальчик в очках приготовил для вас торт, он любил черствую злоязычную девочку, девочку, не знавшую пощады, желавшую только издеваться, зубоскалить и насмехаться над простодушным мальчиком, не чаявшим в ней души.

Он подошел к Нелли и взялся за ее стул. Потащил его в центр гостиной. То же самое проделал он и со стульями ее несчастных соседок.

— Здесь нам будет удобнее. Ну что ты так на меня смотришь? — обратился он к сестре. — Не ожидала? Я вижу, что не ожидала.

Он глухо засмеялся, дергаясь всем телом.

— Клюнула на панкреатит? Какой же ты стала отзывчивой! Мы друг другу сделали сюрприз. Если бы ты была такой отзывчивой и в детстве! — Он шумно вздохнул. — Тогда бы не сидела здесь! Но, с другой стороны, ты не смогла бы заострить моего искусства. А это было бы ох как печально! Кстати, что тебе наговорила тетя Маша? Она не любит врать, едва не провалила все мероприятие. Но я ее обнадежил, ободрил, она знает, как важно соблюдать меру в кулинарном деле, как важно не болтать лишнего! Здесь можешь понять меня ты, драгоценная Света. В тиши библиотек ты дышала ядовитыми парами знаний. Они тебе больше не пригодятся. Подумай, сколько упущенных возможностей, сколько напрасно растраченного времени! — Он присвистнул. — И все только для того, чтобы стать однажды жестким, неудобоваримым коржом. Но стоп! Мы все исправим. Под моими руками ты обретешь другую плоть, я сделаю из тебя красавицу. Ну, вспомни, какой ты была уродкой! Так и вижу твои кривые зубы, красные воспаленные десны, твои веснушки и острый длинный нос! Клубничный ликер пойдет тебе на пользу. Он смягчит твои стародевические пролежни, придаст твоему костлявому телу благоухающую полноту. Потом осыплю тебя фисташками, фисташковой пылью. Это интереснее любой пудры! Для тебя у меня приготовлен клюквенный крем. Он удалит с твоего лица пергаментную бледность, он сделает тебя неузнаваемой. А для тебя, моя сестренка, я сделал крем из цитрусовых. Лимон, лайм, мандарин, апельсин, грейпфрут — что за чудо! Молоко, мед, имбирь! Никакие духи не сравнятся с этим ароматом. Свежесть, бодрость, молодость, красота! Я смажу тебя перед этим апельсиновым желе, ты будешь в восторге! Вы не покинете этот мир в неведении. Я рассказываю вам, чем вы станете, как вы преобразитесь. Ну а для тебя, Нелли, для нежной твоей шкурки я изобрел крем из огурца и портулака.

Минуту он блаженно улыбался, потом его лицо исказила мгновенная судорога. Он скривился, как будто готов был заплакать. Топнул ногой, согнулся пополам, резко выпрямился и заорал, брызгая слюной:

— Пробовать будут другие! Вы недостойны! У вас вообще не будет лиц — вы захлебнетесь в креме. Крем залепит ваши щели, промежности, подмышки, ваши кривящиеся бесстыжие рты, ваши глаза — злые глаза маленьких фурий!

Он надрывно засмеялся — так, как это делают трагические персонажи опер Верди. Девушки замерли в страхе.

— Вот и настал мой час! — Александр, согнувшись, прыгал теперь, как ярмарочный шут. — Наста-ал!

Он был похож на пританцовывающего сумасшедшего, на черта из сказки. Взгляды девушек метались в поисках лиц друг друга. Жертвы отказывались верить в происходящее. Ужас плескался где-то в кишечнике. Они были захвачены этим грандиозным спектаклем, на какое-то время даже забыв, что являются подручным материалом. Страх, парализовавший волю, сделал из них статуй. Статуи спали и видели страшные сны. Чтобы не чувствовать себя жертвами, они превратились в покорных зрительниц. Они отдались фатуму. Они были готовы к закланию. В глубине их душ медленно прорастала жалость к этому психотику, прыгавшему перед ними, как сатир перед нимфами.

— Чего вылупилась?! — Александр взвизгнул так, что у девушек заложило уши.

Осатанело выпучив глаза, он побежал на кухню, схватил нож. Запыхавшийся, потный, с красным лицом, прибежал он обратно. Замер на минуту. Потом его рот задергался в издевательской усмешке. Глаза метали пучки ненависти. Он размахивал ножом как саблей.

— Ах ты, сука! — С этим возгласом он устремился к Нелли и пронзил ее длинным ножом. Она запрокинула голову, дернулась, замерла с остекленевшими глазами. Пластырь поглотил стон.

Лица других жертв исказил дикий страх. Из их глоток рвались истошные крики, но все тот же пластырь комкал их.

Александр смотрел, как из раны вытекает кровь. С каждой красной каплей приходило к нему глубокое сатанинское спокойствие инквизитора. Кровь Нелли питала его нежные чувства, она заменяла ему откровения подруги, ласку матери, любовь сестры.

И тут грянул дверной звонок. Его хриплый прерывистый голос резанул по насыщавшейся благодатью душе Александра, как лезвие.

Александр подпрыгнул и ринулся в прихожую.

— Больше никого не ждем, — пробормотал он, оборвал провод и засмеялся глухим рыкающим смехом испившего чашу чужого унижения злодея.

Александр вернулся в гостиную. В руках у него по-прежнему был нож, с которого каплями стекала кровь. Его глаза излучали теперь не злобу, не умиротворение, а дикий азарт охотника, почуявшего первую кровь.

* * *

Пока ловили машину и добирались до города, Антонов рассказал Чинарскому, что с ним произошло. Вернее, все то, что с ним произошло до того момента, когда он отключился.

— Что же ты, чудила, — качал головой Чинарский, — сам полез на рожон?

— Он первый пригласил меня за столик, — пожал плечами Антонов.

— А ты губенки и раскатал.

— Думал, сумею его расколоть, — честно признался Антонов. — Куда мы едем? — спросил он, чтобы сменить тему разговора, который был ему неприятен.

— Ты же слышал, — повернулся к нему Чинарский. — Кулинар собирается приготовить десерт. Попробуем ему помешать.

— Может, ментов?.. — осторожно заметил художник.

— Успеем.

В это время машина въехала во двор дома Коршунова. Чинарский сунул водиле деньги, бросил Антонову, чтобы оставался в салоне, и кинулся на третий этаж. Когда после нескольких длинных звонков ему никто не ответил, он принялся долбать в стальную дверь ногами. Он прижимался к двери ухом, стараясь уловить хоть какой-то шум в квартире, но там словно все вымерло. Принялся снова стучать в дверь ногами.

— Ну, чего хулиганим? — Соседняя дверь отворилась на длину цепочки. За ней показалось сморщенное старушечье личико.

— Мне нужен Александр.

— Нечего барабанить, нету его. Как с утра ушел, так и не появлялся.

Чинарский скатился вниз и плюхнулся на переднее сиденье. Назвал адрес Марии Митрофановны. «Где же он?» — свербило в уме.

Домомучительница, к счастью, оказалась дома.

— Кто-о? — протянула она из-за двери.

Почему-то тетка решила соблюдать осторожность.

— Сергей Иваныч, — как можно деликатнее произнес Чинарский.

Оказывается, у нее тоже была цепочка. Она открыла дверь и одним глазом посмотрела на Чинарского.

— Мне нужен Александр. Где он?

— Не могу вам сказать, — сухо произнесла мегера. — Саша вас не знает.

Она попыталась захлопнуть дверь, но Чинарский уже поставил в щель свой старый башмак. Он сунул между дверью и косяком руку и схватил домомучительницу за грудки. Подтащив ее к двери, почти прижал свои губы к ее уху, пахнущему ванилью. Он был далек от мысли, что мегера в курсе делишек Александра, но объясняться с ней не было времени. Да и желания тоже.

— Если ты, овца драная, — обдавая ее горячим дыханием, тихо произнес он, — сейчас же не скажешь, где твой Сашенька, я тебе твою тупую башку размозжу о косяк. Где он? — гаркнул на весь подъезд Чинарский.

— Он… он на вечеринке… у Нелли.

— Это там? — продиктовав ей Неллин адрес, спросил Чинарский.

— Та-ам, — проблеяла овца.

— Если врешь — убью! — шепнул ей Чинарский, разжимая руку.

Перескакивая через несколько ступеней, он сбежал вниз и назвал водителю новый адрес.

— Только быстро, шеф, — поторопил он, вынимая деньги из кармана. — Штрафы — мои.

— Ну как, Серж? — хлопнул его по плечу Антонов.

— Я его нашел. — Чинарский достал из кармана записную книжку, карандаш и что-то быстро написал. — Вот. — Он вырвал листок и протянул его Антонову. — Позвонишь по этому телефону, спросишь Дудуева. Скажешь, что от меня, и продиктуешь адрес, который внизу. Скажи: кулинар готовит очередное блюдо. Понял?

— Понял, — хлопая ресницами, ответил Антонов.

Машина еще не совсем остановилась возле Неллиного дома, а Чинарский уже распахнул дверцу и почти выкатился наружу. Он едва не снес болтавшуюся подъездную дверь и взбежал на пятый этаж. Остановившись у стальной двери с числом «пятьдесят восемь», перевел дыхание и вытер крупные капли пота, выступившие на лбу. Наклонился и приложил ухо к замочной скважине. Чинарский скорее почувствовал, чем услышал какое-то движение внутри квартиры. Выпрямился и надавил на кнопку звонка. Еще и еще. Открывать никто не спешил, хотя Чинарский был более чем уверен, что Коршунов там. Он принялся снова звонить, но звонок, вдруг хрипнув последний раз, замолчал, словно ему перерезали глотку.

— Открывай, сука, кулинар гребаный. — Чинарский принялся барабанить в дверь. — Я знаю, что ты там.

Дверь с прокладкой из пористой резины поглощала удары, словно всасывала их в себя. Чинарский понял, что ломиться бесполезно. Он прикинул, сколько понадобится времени, чтобы срезать такую дверь автогеном или «болгаркой». Да еще нужно будет утрясти все юридические вопросы. А Коршунов тем временем спокойно завершит свое дело.

Оставив непробиваемую дверь, Чинарский метнулся наверх. Люк, ведущий на крышу, был заперт только на ржавую щеколду. Добравшись до него по металлической лестнице, Чинарский, сбивая кожу на ладонях, открыл его. Спиной поднял крышку. Сверху на него посыпался голубиный помет, перья и еще какой-то мусор. Отплевываясь, Чинарский выбрался на крышу. Сориентировавшись, прикинул, где должны находиться окна пятьдесят восьмой квартиры. Его мозг работал, как хорошо отлаженный механизм. Сейчас он думал только о том, как попасть в квартиру. Что будет потом, его интересовало постольку-поскольку…

Толстый телевизионный кабель, который кто-то из жильцов поставил самостоятельно, проходил прямо по крыше, под ногами Чинарского. Он отрезал его и прикинул на глаз. Должно хватить. Нашел какой-то металлический выступ неподалеку от парапета и один конец кабеля привязал к нему. Попробовал, как он держится, и, убедившись, что тот не развяжется, второй конец опустил вниз, вдоль стены дома. Осталось только спуститься до уровня окна. Удобнее было бы через балкон, подумал Чинарский, посмотрев немного правее, но в том месте не оказалось никакой штуковины, чтобы закрепить кабель.

Потерев ладони друг о друга, он перелез через парапет и, ухватившись за импровизированный канат, начал спускаться.

Через минуту он был уже на уровне окна пятого этажа. Рискуя каждую секунду соскользнуть вниз, он сгруппировался у стены, рядом с окном. Держась за кабель как за «тарзанку», он что было сил оттолкнулся от стены и словно гигантская летучая мышь вломился в квартиру через разбитое ногами окно. Прокатившись через всю комнату, он врезался в противоположную от окна стену. Быстро поднялся, обшаривая гостиную взглядом.

Он успел к самому торжественному моменту. Хотя его и не ждали. Но Чинарскому было на это наплевать. Он увидел, что Александр, в белоснежном фартуке и таком же колпаке, держа в руках кухонный нож с длинным тонким лезвием, стоит позади одной из трех дамочек, собираясь проделать в ней отверстие. Дамочки, как и сам Чинарский некоторое время назад, были все привязаны к стульям. У всех были залеплены рты. В глазах застыл трепещущий страх. Впрочем, страх был не у всех. Одна уже ничего не боялась, так как была мертва.

Бросив своих дамочек, Александр кинулся на незваного гостя. Как назло, в руках у Чинарского ничего не оказалось, а Коршунов размахивал своим ножом словно саблей, грозя отсечь Чинарскому лишние части тела.

Попадать в такую мясорубку Чинарскому не хотелось. Сунув руку в карман за ножом, он медленно попятился в прихожую. В тот самый момент, когда Чинарский нащупал одной рукой дверь, а другой — нож в кармане, Александр сделал опасный выпад. Направив острие своего грозного оружия Чинарскому в живот, он, как заправский фехтовальщик, прыгнул вперед.

Чинарский шагнул назад в открытую дверь, но нож все-таки зацепил его. Он почувствовал острую боль в бедре и тепло от потекшей крови. Нож прошел сквозь пальто и зацепил Чинарского на излете. Если бы не толстый драп, ему пришлось бы несладко.

Держась одной рукой за бок, он продолжал отступать, а Александр, тяжело дыша и размахивая своей «саблей», подходил все ближе.

Наконец Чинарскому удалось вытащить свой нож. Только что он мог сделать таким коротким лезвием? Как назло, под руку не попадалось никаких вещей, которыми можно было бы защититься или метнуть в нападающего.

Чинарский продолжал отступать. Несколько раз он подставил под удары Коршунова лезвие своего ножичка и от их соприкосновения вылетали снопы искр.

— Постой, приятель, — криво улыбнулся Чинарский. — Давай поговорим.

Коршунов говорить, как видно, не хотел.

Спина уперлась в холодную сталь входной двери, в которую кто-то стучал с той стороны.

Александр сделал еще один фехтовальный выпад, целя Чинарскому в грудь. Тот успел отклониться в сторону, пропустив смертельно опасное лезвие под мышкой. Чинарский понял, что если сейчас что-нибудь не предпримет, то уже не сделает ничего и никогда. Он шагнул вперед, схватил Коршунова за кисть, сжимавшую нож, и принялся ее выкручивать. Тот, заорав, упал на пол, но нож не выпустил. Тогда Чинарский запрыгнул на него верхом и всадил свой нож в руку Коршунову, пригвоздив ее к деревянному полу. Тонкое лезвие прошло между костями лучезапястного сустава.

Чинарский сместился в сторону, придавив своим задом другую руку Александра, и схватил его двумя руками за горло.

Коршунов дергался, как препарированная лягушка, хрипел и пускал изо рта пузыри, но Чинарский не отпускал его. Он сжимал пальцы на его шее до тех пор, пока тот не перестал извиваться. Тогда Чинарский ослабил хватку и судорожно вздохнул. Коршунов был еще жив, но сопротивления оказывать уже не мог.

В дверь барабанили прикладами. Чинарский привстал на трясущихся от слабости ногах и отодвинул щеколду. В прихожую влетел Дудуев, за ним — Бероев. Следом омоновцы в касках и бронежилетах. Подоспели почти вовремя. Позади них с камерами в руках толпились тележурналисты.

— Ты в порядке? — Дудуев, видя, что Чинарский едва держится на ногах, подхватил его за талию.

— А-ай, сука! — завопил Чинарский, потому что Дудуев зацепил его за рану.

— Ты ранен?

— Ерунда.

— Тебе нужно в больницу.

— Там должна быть какая-то выпивка, — кивнул Чинарский в сторону гостиной.

Content

Александр Варго
Кулинар

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава IX

Глава X

Глава XI

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX