Далия Трускиновская

Сиамский ангел

— Покурим?

Такое независимое «покурим». Как если бы не очень-то и хотелось.

Она молча помотала головой. Не хочет. Вообще — не хочет или только сейчас, с конкретным человеком?

Если бы кивнула — человек бы повел вниз, в бар для курящих, угостил хорошей сигаретой, заодно выставил бы кофе с шоколадкой, человек знает, как себя в таких случаях вести.

Но не хочет. Придется идти одному — раз уж сделал такую заявку. Но не вниз, а вбок, в курилку.

Нужно очень любить табак, чтобы наслаждаться жизнью в этой курилке. Она провоняла, и провоняла мерзко. На самом деле это длинный аппендикс при пожарной лестнице. Есть подоконник с консервными банками, вечно полными окурков, есть длинная скамья. Входишь туда из коридора — дух захватывает. Бар хоть иногда проветривают, а тут сущая душегубка. Ну, мужики от природы должны быть толстокожими, но как только женщины это выносят?

Что-то, видно, было не так. Сказано не так, посмотрено не так, если она помотала головой. Сам дурак, очевидно. Дураку место не в баре, а в курилке. Вообще-то, наверное, с самого утра было не так.

На скамье уже сидели зоологические тетки. Все три.

Какими идиотами нужно быть, чтобы назвать сына Марианом?!

— Марик!

— Марик!!

— Марик!!!

Батя-поляк еще пытался звать его на польский лад — Марек. Мама-еврейка не соглашалась. У нее прадед Марк когда-то был, а его дома, надо думать, как раз Мариком звали.

Она вот тоже — в глаза зовет Мареком, как он сам представился, появившись в отделе. За глаза — Мариком. Или это просто так тогда прозвучало? Невнятно?

Зоологические тетки ходят курить не от стресса или для бодрости мысли. Для них сигарета — законный повод поговорить о своих скотах бессмысленных. Послушаешь — так действительно уверуешь в кошачий и собачий интеллект. Или, может, рядом с дурой и бобик — интеллектуал?

— Марик, садитесь, вот как раз для вас место!

— Садитесь, Марик! Вот пепельница!

— Марик, марик, марик, марик…. марик-марик-марик… И тут он на меня посмотрел и говорит — кушай сама эту гадость, задрал хвост и ушел в спальню…

Дурдом.

Не исключено, что сейчас в кабинет заглянул Осокин, сказал то же самое «покурим», только чуточку иначе, и она пошла с Осокиным в бар. Не следовало вообще уходить из кабинета. Мало ли — захотел покурить, а потом расхотел. Или даже так — позвал покурить потому, что вздумалось побездельничать, номер не прошел — и послушный мальчик опять взялся за работу

— А она кидается на окно, как сумасшедшая! Глаза — на ушах!

— Не может быть!

— На голубей никогда так не кидалась! И лапой по стеклу, и лапой! И орет не своим голосом!

Так. Это кто повествует? Это Левашова. У нее всего-навсего одна сиамская кошка, а у Стригольниковой две кошки и собака. У Филатьевой три собаки, она заводчица, кажется, это так называется. И недавно взяла котенка, который ее троих псов строит и гоняет.

— Это их ветром принесло.

Кого — кошек?!

Тут Марек, соблюдая нейтральный вид человека, поглощенного сигаретой, все же прислушался более основательно.

Под окном у Левашовой неизвестно откуда утром взялась стая чаек. Они прямо чиркали крыльями по подоконнику и, естественно, орали несмазанными голосами. Это Марек себе представил очень живо. Юная сиамская кошечка, впервые увидев такое безобразие, вспорхнула на подоконник и стала бить лапой по стеклу, словно показывая: да вот же я! здесь! сюда, ко мне! Голуби летают — ноль внимания, а к чайкам сама чуть из окна не выпорхнула.

— Это были ангелы, — сказал Марек, сунул окурок в банку и ушел.

Белые, с черными мордами и с огромными крыльями — естественно, если у сиамских кошек есть свои ангелы, то они выглядят только так. Вот кошка их сразу и узнала. А клювы — мелочь, когда чайка смотрит на тебя анфас, клюва, может, вовсе не видно.

Интересно, какие мысли возникают у кошки, когда она осознает: ангелы прилетели? А какие мысли возникли бы у человека, увидевшего, что все небо в ангелах? Конец света настал, что ли?

Бедная кошка…

Как она сидела потом на подоконнике и ждала своих ангелов, пока дура хозяйка мыла посуду, смотрела телевизор, красила рожу!

Нет, сказал себе Марек, это уж чересчур. Додумался — кошку жалеть. Дурдом. И все же ее страшно жалко. Зверей всегда жальче, чем людей, потому что им ничего не объяснишь, как этой сиамочке — про ангелов…

Марек вошел в кабинет.

Ее не было.

Осокин. Будь ты неладен, Димка Осокин… Следил, что ли, сквозь стеклянную дверь? Увидел, что наконец-то — одна, и рванул на приступ?

Тут же страшно потребовался кофе. Крутой такой восточный кофе, сплошная гуща, и очень сладкий. Всякий раз почему-то кажется, что вот именно эта чашка кофе и эта сигарета спасут тебя. А не спасают. Просто… просто нужно спуститься в бар и убедиться… но не в одиночку…

Куда подевался старый хрен Зильберман?

* * *

Сон. Вот с чего началось. Со сна, после которого не заладилось.

Он уже дважды повторился, с небольшими искажениями, но это мелочи, главное — что он был узнаваем.

Во сне явился голый человек, мужчина, немолодой уже, весь поросший длинным черным волосом, давно не стриженный и какой-то давно не мытый. Вообще голый во сне — к чему-то плохому. Этот голяк сидел в неизвестно чем освещенной конуре, причем в двух шагах от Марека. На самом деле они были не в каморке, а в городском парке, только он почему-то стал темен, узок, и стволы деревьев как-то слились в незримую сплошную стенку. Тоже, кстати, символично — стволы были голые, без веток и коры. Фрейдизм недоделанный…

Мужчина, сидя на корточках — а Марек рядом с ним, кажется, вообще сидел на полу, или на асфальте, или на убитой земле, этого ему не показали, — расстилал какую-то драную тряпку. Марек сперва подумал, что это покрывало с дивана, значит, они были дома, а потом пошли в парк ужинать. Потом — что простыня, когда-то бывшая белой. У него у самого родители спали на старых белых льняных простынях с голубой каймой. Тут же появилась и кайма.

Но у простыни не могло быть рукавов и веревочек-завязочек. То есть во сне — могли, а утром, в самый острый момент просыпанья, уже почти наяву, стало ясно, что бред. Как только осознаешь бредовость — так и выныриваешь из нее.

Голый мужчина долго раскладывал ткань и разутюживал ее ладонями. Потом вздохнул и принялся тыкать в нее сухим и острым пальцем, словно бы считая про себя: семь, шестнадцать, одиннадцать…

Он считал не пятна, а белые проплешины.

Образовалась какая-то цифра, пропавшая в подсознании навеки. Цифра была плохая, что-то она означала неприятное — во сне ее подлая сущность была Мареку ясна насквозь, наяву осталось лишь ощущение подавленности.

Мужчина сгреб простыню, выпрямился и намотал ее на себя. Вроде никуда руками не нырял, однако образовались те самые рукава, короткие, с каймой от родительской простыни.

— С днем рождения! — сказал мужчина, и тут его не стало.

Сон, однако.

Если во сне поздравляют — это к чему? День рождения далеко, зимой, и мужчина своими словами о чем-то хотел предупредить. Должно произойти — что?

То, чего не ожидаешь?

Это уж точно — в июне своего зимнего дня рождения совсем не ожидаешь!

Марек проснулся, полежал с закрытыми глазами, а когда надумал встать, выяснилась очередная неприятность. По летнему времени он укрывался простыней, а поверх нее — диванным покрывалом. В покрывале было несколько небольших дырок, о которых он знал и, принимая квартиру от старухи-хозяйки чуть ли не с описью всех вилок и ложек, сам на них указал. Ночью он опять брыкался, пальцы левой ноги попали в дырку, проскочили, и теперь она ему наделась на щиколотку.

Стало быть, имеем не просто дырку, а дырищу. С днем рождения!

Надо зашивать.

Правильный старший брат имел особую вещицу — дамскую косметичку, где он держал нитки разных цветов, пачку иголок, ножницы и еще какую-то мелочовку, английские булавки, наверное. Он показывал эту косметичку Мареку и учил его жить.

Вот почему идиотизм накатывает на людей только при рождении младшего ребенка? Старшего назвали все же по-человечески — Леонидом. Младшего — вот обязательно нужно было выпендриться…

Младший обречен быть Мариком до седых волос и вообще до лысины, до отощавших ног, вдруг сделавшихся кривыми, до полного беззубия и соответствующего шамканья, до разжижения мозгов и воспоминаний о счастливом детстве.

Можно ли вообще говорить о детстве применительно к мальчику, который рос исключительно среди взрослых, имея перед глазами разве что идеального старшего брата? О мальчике, который в семь лет не знал слов «Мальборо», «байк», «рок», а знал слова «полиартрит», «остеохондроз», «простатит»?

Классический Марик!

И косметички со швейным барахлом у него нет.

Впрочем, иголка и катушка черных ниток где-то были… что-то когда-то искалось, но нашлись нитки… где, когда?..

Часы показывали время выходить из дому. Марек хотел покидать постельное белье в ящик под диваном, но ящик был расхлябанный, его вытащить — легко, загнать обратно — почти невозможно.

Папа умеет чинить такие хреновины, подумал Марек, но пусть он их чинит кому-нибудь другому. Родители не должны знать этого адреса, иначе мама повадится бегать в гости… и обнаружит… хм…

Маму-таки ожидало разочарование. Младшенький слинял с криком: «Должна же у меня быть личная жизнь!» — и мама, наверное, думала, что на съемной квартире этой личной жизни выше крыши. Шиш вам. Мама, конечно, будет просто счастлива обнаружить ее отсутствие!

Марек успел ополоснуться в душе без мыла, растереться наждачным полотенцем и даже добежать до автобусной остановки в соответствии с расписанием.

Сидя у окна, он смотрел на крупноблочный пейзаж и считал деньги. Зильберман обещал сходить с ним в «Капитан Флинт» и выбрать трубку нужного качества. Зильберман за шестьдесят восемь лет столько их обкурил и прокурил насквозь, что классно разбирается. Но как раз сегодня ничего не выйдет. Если купить трубку — то до зарплаты придется побираться.

После того как он честно забыл вернуть долг Федорчуку, а тот раззвонил на всю округу, Марек постановил — хватит, и запретил себе одалживать хоть медяк на коробку спичек.

Голый дядька во сне, дыра в покрывале и эта денежная прореха составили этакое поганенькое утреннее трио.

Интересно, что вечер утру полностью соответствовал. Придя домой, Марек обнаружил старухины следы.

Вообще, когда снимаешь квартиру, нужно первым делом стребовать с хозяина справку из психушки — что не состоит на учете, а если состоит, то проходит регулярные курсы лечения. Марек не стребовал. Он был так рад, что сам, без посторонней помощи, нашел и снял однокомнатную квартирешку, что о многих важных вещах забыл. В частности — нужно было убедиться, что хозяйка, перебравшись пожить к сестре, будет иметь там все удобства.

Может, они и были, а может, старуха просто сорвалась с нарезки. Она повадилась в отсутствие Марека приезжать и мыться в ванне, причем за собой не убирала. Однажды он нашел у дивана коричневый чулок с дыркой, именно чулок и именно — один. Он допускал, что старуха могла убраться, сунув в сапог босую ногу, но поди пойми — вдруг она за этой пропажей завтра припрется?

Взять чулок руками было выше его сил. Взял сквозь газету и вынес в прихожую. Там положил на кучу старухиной обуви под вешалкой.

Он и материнское-то белье, сушившееся в ванной, никогда пальцем не тронул. Было некое табу. Табу — и точка.

На сей раз старуха, искупавшись, не помыла за собой ванну. Следовало бы отшоркать грязные полосы каким-нибудь порошком — но у Марека был только стиральный. Вот старший — тот, съехав от родителей под тем же вечным предлогом «личная жизнь», с ними не ссорился и как-то так сделал, что мать помогла ему обустроиться, сама же туда носу больше не казала. У него наверняка все порошки в хозяйстве были!

Еще старуха, видно, помыла голову — в ванне были ее волосы. Но волосы Марек с ненавистью смыл толстой струей воды.

Он обошел квартирку — больше нигде не наследила. Но странно лежало покрывало. Может, намывшись и распарившись, отдыхала на диване? Тьфу!

Со старухой что-то нужно было делать.

Не за то он деньги платит, чтобы…

— Я вам не за то деньги плачу, чтобы… — вслух произнес Марек. Получилось чересчур по-джентльменски, а надо бы грозно.

— Я вам не за то деньги плачу, чтобы!.. — он гнусаво скопировал какого-то киношного уркагана, насчет которого сильно, кстати, сомневался, что такие еще где-то водятся.

— Я вам не за то деньги плачу, чтобы… — он произнес это почти по-человечески и вдруг расхохотался, хлопая себя по лбу.

Идиот!

Только идиот может жить целую вечность в квартире, куда сует нос сумасшедшая бабка, даже не попытавшись врезать новый замок!

Только идиот, только идиот…

* * *

На кухне мусор уже пер ввысь и вширь из помойного ведра. Марек нашел способ — заталкивал в ведро пакет с ручками, разглаживал вдоль стенок, а когда пакет наполнялся — выносил его по дороге на работу и оставлял на мусорке. Носиться с ведром взад-вперед казалось ему унизительно. И к тому же вечером — уже лениво, а утром времени впритык, чтобы добежать до конторы.

Он посмотрел на часы — вот именно…

Вытащив пакет, он выставил его на лестницу, собрался, запер квартиру и отправился к автобусной остановке, делая небольшой крюк — ради мусорки. Это был целый кирпичный дот, или дзот, или редут, хрен его знает; хромота, теперь уже почти незаметная, навеки избавила Марека от армии, а нормального мальчишеского интереса к военному делу в нем не было никогда. За мощными, буквой «П» стоящими стенками были три огромных контейнера, и у каждого пасть в начале недели еще закрывалась, а к концу стояла раззявленная, оттуда громоздилась всякая дрянь, и подножие контейнеров было уже неприступно — отбросов скапливалось по колено и выше. Ставить же четвертый контейнер оказалось некуда.

Среда — это вроде бы середина недели, есть шанс погрузить пакет в глубину контейнера и не слишком надышаться мерзкой вони.

Но в глубине вдруг зашебуршало. Решив, что там бродячий кот, Марек ударил ногой по железной стенке. Он не хотел пугать кота летящим сверху пакетом, он аккуратно предупредил: дружище, лучше бы тебе отсюда временно уйти. Но вместо кота выпорхнула чайка.

Марек знал, что эти твари повадились кормиться на помойках и устраивают целые сражения с законными пожирателями мусора — воронами. Но он никогда не видел вблизи помоечную чайку. Была она грязна, словно нарочно извалялась в луже, и наглость имела беспредельную. Когда Марек махнул рукой, сгоняя ее с края контейнера, чтобы спокойно закинуть свой пакет, она не улетела, она уставилась на человека, разинула клюв, показав глотку до самых внутренностей, и выдала такое возмущенное «кр-ра-а!», что Марек шарахнулся. Ему показалось, что птица сейчас кинется выклевывать ему глаза.

От греха подальше он отступил и сунул пакет в другой контейнер. А потом пошел прочь, чувствуя, что нахальная грязнуля таращится ему в спину. Ангел хренов! Сиамский ангел! Облить керосином и поджечь!

Наверное, те, которых ветром принесло с моря, были чистенькие, безупречные, их белизна была белизной морской соли… йодированной?.. кажется, Зильберман что-то говорил о пользе йодированной соли и процентном содержании кретинов в стране, где исторически не едят йод…

Но нет, они ведь совсем не белоснежные, хотя их торжествующая чистота вызывает какую-то непонятную зависть. Они сверху с сероватым налетом, голубовато-сероватым таким. С дымкой. Когда ходят пешком — видно. А когда носятся в небе — тогда белые. Чайка ходит по песку — моряку сулит тоску…

Скорее всего, Зильберман опять фантазировал. Старый хрен, видно, боялся показаться некомпетентным в любой области. Марек уже ловил его на этом — Зильберман внимательно слушал собеседника, а потом вдруг пускался пересказывать его слова, одни — подтверждая, с другими — полемизируя, так что возникала полная иллюзия его сопричастности проблеме.

Старый хрен полагал, что в его годы нужно блистать энциклопедической эрудицией, и блистал-таки! Исключительно потому, что Марек ему это позволял.

Но в трубках он знал толк.

Редкий случай — Марек прибыл в контору первым. Он решил этим воспользоваться и спокойно позвонить старшему — пусть бы помог купить и врезать новый замок. Не хотелось обсуждать домашние болячки при ней.

Конечно, можно было и из дома. Но дома с утра он вечно был в цейтноте и смирился с этим, никаких планов на утро уже не строя. А из кабинета, имея по меньшей мере десять минут тишины и свободы, самое то.

— Я новую мобилу покупаю, эту могу тебе отдать, хочешь? — узнав братний голос, сразу предложил старший. — Ты не бойся, она у меня всего полгода, чуть больше, но тут предложили со скидкой…

— Вместе с номером?

— А что? Будешь оплачивать счета, и только.

На мобилу ему вечно не хватало денег. Даже на дешевую, на самую простенькую «Моторолу». Брат довольно часто угадывал тайные желания. Но вот знакомить Марека со своими девчонками закаялся, определив после нескольких попыток ситуацию кратко и емко: не в коня корм. Впрочем, девчонки были такие, что ноги — от ушей, а в голове — пух и перья.

Поэтому они у брата долго и не задерживались.

Положив трубку, Марек включил компьютер — и только к обеду осознал, что забыл про замок напрочь и окончательно.

Стало быть, не очень-то было и нужно, постановил он, стало быть, подсознание лучше сознания знает, требуется новый замок или не требуется. И вообще — обработано до хрена файлов, отправлено на визирование по Сетям — пять текстов и еще факсом — один. Пока начнут приходить ответы — можно и перекусить.

По коридору величественно шел Зильберман.

Перекусывать в одиночку — погано, с девчонками — честно говоря, скучно, потому что вечно трындят про одно и то же, она позвонила и сказала, что весь день будет отсутствовать, обрабатывает клиентов. Димка Осокин, Глеб Малышев и Валерка Золотарь при его появлении принимаются держать дистанцию. С Валеркой вообще ерунда — эту фамилию еще его прадед должен был поменять. Тупой Валерка утверждал, будто золотарь — так раньше назывался ювелир. А Марек ткнул его носом в словарь Даля — и оказалось, что кое-где так называли мастера, который делает позолоту по дереву, отнюдь не ювелира, в Сибири — служащего по золотым промыслам, а вообще синоним этому слову, простите, парашник. И золотарить — промышлять чисткой отхожих мест.

Потом Марек понял, что вообще не нужно было пускаться в лингвистические изыскания, тем более — при Димке и Глебе. Потом — когда он уже, опознав в собеседнике деревянный стук тупости, аккуратно умел уклониться от общения.

Держать при себе знания, не давая им выхода, было обременительно. А знал Марек много — и русскую литературу за пределами убогой школьной программы тоже, и на всякую каверзную тему мог потолковать, вот, скажем, — сам ли Пушкин написал «Гавриилиаду», или пришлось отвечать за чужой грех; и точно ли грандиозные оды Державина на религиозные темы предназначались для декламации вслух, или же только для чтения…

Зильберман околачивался в конторе непонятно зачем. Видимо, скучал на пенсии. Он забредал в кабинеты бывших своих подчиненных и точно знал время уходить. Он сидел в баре для курящих с трубкой и выглядел мэтром на покое. Что и когда он в жизни сотворил — не помнил уже никто. Был сто лет назад Яша Зильберман, золотое перо молодежной прессы, вовремя не ушел из журналистики, зато журналистика от него ушла. Что писал, зачем писал — знал теперь только он сам. Но намекал, что работает над книгой. Все соглашались, что ему есть о чем рассказать человечеству, — но никто не просил дать кусочек на прочитку.

— Что слышно о косматых? — спросил Зильберман.

Это у них с Мареком была любимая тема — поиски допотопного человека по первоисточникам. В частности, отыскались следы в Ветхом Завете — плясали и скакали там по ночам в развалинах некие «косматые». Марек, сперва вычитав это в виде цитаты, усомнился, полез в Библию — проверять, зачитался и добрался до Экклезиаста. Тогда только сообразил, что больше в этой книге на «косматых» рассчитывать не стоит.

Очень обрадовавшись вопросу, Марек этак не навязчиво повел старика вниз, к бару, докладывая, что набрел на статью в журнале — так вот, если этой статье верить, «косматые» живут в наших широтах, прячутся в карстовых пещерах под болотами, а попадают в те пещеры вплавь, через норы, которые начинаются под водой. Но внутри там у них сухо и даже есть вентиляция. Там они рожают и воспитывают потомство по сей день, имея хорошие шансы пережить любую экологическую катастрофу

— Я бы не сказал, — возразил Зильберман. — Они ведь, если так, рыбой питаются.

И Марек, кромсая котлету, задал вопрос: чем отравлена океанская рыба — понятно, а что плохого в той, которая живет ну хотя бы на Псковщине, в никому не ведомых озерцах и речушках?

Зильберман неспешно курил и задавал новые вопросы. Заодно рассказал два хороших анекдота. Есть он не хотел, но взял в баре к кофе, как всегда, большую шоколадку и разделил ее с Мареком.

Должно быть, в детстве старика недокормили шоколадом.

* * *

Это была она, в своей короткой, мышиного цвета кофточке, под которой — темно-красный свитерок, высокое горлышко, но там, где рукав должен соединяться с этим, как его, туловищем, что ли, две прорехи, в которых так дерзко торчат два голых угловатых плечика. Она так ходит и на работу, и всюду.

А с ней шел мужчина ростом под два метра, но сказать «шел» — погрешить против истины. Перемещался. Он косолапил и соскребал ногами всю грязь с асфальта, он сутулился и вихлялся, будто у него позвонки не подпирают друг друга, а нанизаны на веревку, веревка же незримо зацеплена за крючок в небе.

Люди так не ходят, подумал Марек, это инопланетный монстр, который принял форму человека, но удерживать ее еще не научился и даже не понял, что у человека внутри есть кости и суставы.

Впрочем, иные люди ходят, даже нарочно вырабатывают эту расхлябанность, но у иных людей есть свои причины… весьма весомые причины…

Она и монстр подошли к дверям, над которыми угловатились экстравагантные буквы, с трудом увязываясь в слово «Марокко», произвели короткие переговоры, двери распахнулись.

Марек знал этот клуб по рассказам. Димка Осокин с Глебом Малышевым сюда на открытие ходили и потом еще как-то. Заведение было дурацкое, а вскоре после открытия прославилось такой вот странноватой фишкой. Его примерно раз в две недели снимала компания богатеньких дочек и сыночков, чтобы в узком кругу оттянуться в полный рост. Ровно в девять ворота запирались — и даже член этой самой дурной компании уже не мог проникнуть внутрь, разве что по канализации. И ни за какие деньги — такое правило! Свой, не свой, деньги, не деньги — девять часов, и точка.

Тот, кто позаботился впустить ее и монстра, был, надо думать, вызван по мобилке. Когда Марек подошел, за стеклом не было ни швейцара, ни охраны, ни вообще кого живого. Пустое фойе и запертая дверь — все. Чем хочешь колотись — даже ментов не впустят. Ибо некому. Должно быть, сегодня как раз такой закрытый вечер.

А часам к шести утра, пьяные и обдолбанные, они расползутся, делая вид, будто оттянулись-таки в полный рост. Хотя на самом деле они унесут с собой ощущение вселенской скуки — одни и те же рожи, одни и те же тела, которые пришлось отведать в тысячный раз, и нужно галдеть, выделываться, всякий раз прикупая для своей маразматической вечеринки иной прикид, чтобы прочие думали: вот этот — веселится и блаженствует, а мы — дураки бессмысленные, не понимающие прелестей такой вот закрытой для всякой швали тусовки.

Всё — так, но какое отношение к этому клубу имеет она?

Марек потрогал лоб. Температура была под тридцать восемь. Она уже в конторе достигла отметки в тридцать семь и пять, меньше нужно сидеть на сквозняках. Уже опять тянуло в сон. Стало быть — что? Стало быть, чашка кофе, от которой чуточку поедет крыша, зато может вставить… У каждого — свой кайф, и это сочетание простудной отрешенности с резким ударом крепчайшего черного кофе некоторым вставляет. И даже хорошо.

Кафешка была в двух шагах от клуба и даже оказалась открыта. В ней нашлось все, что нужно для счастья, включая барную стойку.

— Когда закрываетесь? — спросил бармена Марек.

— Мы до последнего посетителя, — с тихой ненавистью ответил бармен, лысый тридцатилетний дядя с обручальным кольцом.

Марек понял — тут торчит шоферня, которой потом развозить обдолбанных и пьяненьких по домам. Вон — двое уже так наладились, что нарды с собой брать стали, сидят в уголке и играют себе, тоже оттягиваются.

А который, кстати, час?

А второй час летней ночи. Зимой — бредовое время, а летом — в самый раз.

Марек забрался на высокий стул.

Она, конечно, женщина свободная и красивая, и никто ей не запретит шастать по ночным клубам, но странно все же… во втором часу… и в этой кофточке, совершенно будничной…

Марек отхлебнул кофе и покачнулся на высоком стуле. Ага, так. Хорошо. Вставило. Отхлебнул еще.

— Может, тебе бутерброд сообразить? — спросил бармен.

Тут только Марек подумал, что вроде знает этого мужичка. Но откуда — не понять.

— Давай.

— У меня тут с лососиной.

— Давай.

— Как Ленка? — спросил бармен, добывая из холодной витрины уже готовый бутерброд и выкладывая на тарелку.

— Какая Ленка?

— Твоя же.

— А что с ней сделается?

Марек был прав изначально — он не знал бармена, зато бармен знал старшего брата. Они не то чтобы на одно лицо, старший — выше ростом, дополнительное проявление его правильности, у старшего рот какой-то неподвижный и мускулы вокруг рта не такие отчетливые…

Молчать больше надо! Вот и будет тяжелое, приличное лицо!

Белый хлеб, хороший слой сливочного масла, жалкенький ломтик заветрившейся лососины, треугольник лимонной шкурки и два желтых волоконца с соком при нем. Бутерброд! Надо съесть, потому что, кажется, не ужинал. Ходил черт знает где и накачивался кофе.

Ел понемногу, потому что заставлял себя. И думал — есть ли некий скрытый смысл в торчании на круглом насесте и созерцании запертой двери ночного клуба? Является ли сие торчание той жертвой, кинутой на алтарь безмолвной любви, которая будет угодна там, наверху?

Может, там посмотрят на него и скажут: этот заслужил, чтобы женщина в мышиной кофточке поняла наконец, разглядела наконец… А кто скажет-то? А неизвестно. Если чисто формально — Христос и Богородица, пожалуй. Поскольку формально Марек, сам того не желая, с полутора лет был православным.

Бабушка-полячка имела сводную сестру, о которой Марек знал только то, что звали ее Лизой. Эта Лиза, лишившись мужа, с неожиданной отвагой уверовала и несколько раз, беря у родственников малых детишек как бы для прогулки в сквере, относила их в ближайший храм и тайно от молодых родителей-атеистов крестила. А крестики хранила у себя, и когда померла — они куда-то подевались, такая вот миссионерская деятельность…

Эту историю рассказал Мареку брат, а ему давным-давно — кто-то из родни. Марек сказал брату, что покойнице нужно было на старости лет уладить какие-то свои сложные отношения с Богом, но это вроде бы никого и ни к чему не обязывает. Брат согласился — такие мысли должны приходить в голову по случаю подведения итогов, а никак не раньше.

Марек задумался о поре подведения итогов, а за стеклянной дверью «Марокко» появился кто-то черный, огромный, нет — целых двое черных и еще что-то невнятное, ускользающего цвета. Дверь открылась, выскочило тонкое существо… она?

Следом вывалился расхлябанный дядька, тот самый, огромный, с которым пришла она. Сейчас дядька был как вставший на задние лапы медведь, и от него сквозь витрину кафешки потянуло острым сквознячком опасности.

Пока Марек, забеспокоившись, сползал со стула, перед дверью клуба произошел короткий, но энергичный разговор. Собеседники яростно вскидывали головы, беззвучная ругань клубилась между их ртами.

Огромный дядька почти без замаха дал женщине пощечину. Женщина отлетела, удержалась на ногах и, как кошка, кинулась на него — когтями в глаза.

Игроки в нарды уловили суету на улице, подняли от доски головы.

— А, эти…

— Совсем сдурели.

Марек застрял в дверях. Он понял, что здоровенный косолапый дядька может без всяких там словесных нежностей размазать его по стенке.

Дядька же отцепил от себя женщину и так отбросил, что она чуть не прошибла дверное стекло. А потом кинулась бежать.

Неловко, наверное, бегать на каблуках, подумал Марек, у нее еще неплохо получается.

Дядька стоял, ощупывая поцарапанную рожу.

— Сейчас догонять побежит, — сказал первый игрок в нарды.

— На сей раз французскими духами не отделается.

— Ага, точно.

Марек вдруг, с хорошим опозданием, понял — это не она. Она была в брючках и кофточке с длинными рукавами, эта — с голыми руками. Она — с короткими светлыми волосами, у этой волосы темнее и до плеч. И торчали.

За клубной дверью снова возникло движение.

На сей раз торопливо вышла она. Встала напротив громилы и стала ему что-то объяснять. Она была взволнованна и непривычно буйно жестикулировала. Он отлаивался коротко и, как вздумалось Мареку, хрипло. Потом она пошла прочь, не оборачиваясь, а он неожиданно поплелся следом. Это было уж совсем странно.

Интересная ночка, подумал Марек, и надо же было температурному страдальцу изгонять хворобу полуночной прогулкой! Вот ведь на какие чудеса можно напороться, если не куковать дома над горячим чаем с медом и водкой!

Раз так — платим за кофе с бутербродом и докапываемся наконец, какая такая у нее глубоко интимная жизнь с клубными дядьками…

— Ленке привет, — сказал бармен.

— Непременно.

Марек вышел на улицу, посмотрел вслед странной паре и прикинул расстояния. Квартал был неправильной формы, и, если обогнуть его с другой стороны, можно как бы случайно выйти им навстречу на проспект, к самому перекрестку. Если они, конечно, не свернут.

А зачем? Поздороваться? Пожелать спокойной ночи?

Надо, решил Марек, надо, чтобы завтра этак ненавязчиво у нее поинтересоваться, кто это был такой. Даже соврать — знакомое лицо, вроде бы на одного директора охранной фирмы смахивает.

Трюк этот и удался, и не удался одновременно. Оказалось, что расхлябанного мужика за углом ждала машина. И не простая, а кабриолет апельсинового цвета. Они сели туда вдвоем, и Марек узнал ее лицо, когда машина вывернула на проспект.

И они уехали.

А он остался.

Ноги несли сами, в голове колыхалась такая плоскость, как бывает в миске с жидкостью немногим тяжелее воды. Перелетит через край — и все. И точка.

Имело смысл вернуться в кафешку и взять еще чашку кофе. Каждый лечится, как умеет. Лечение можно сделать приятным. Сейчас кофеин предыдущей чашки уже ушел, рассосался, и стала ощутима температура, глаза попытались закрыться. Если добавить — вставит.

Возвращаемся.

На барьере, огородившем пустое уличное кафе, под самым фонарем сидела девчонка, схлопотавшая пощечину, и ногтями чистила ногти. Она выковыривает кровь, понял Марек, тьфу, прямо ком в горле встал от кровавой мыслишки. Тьфу, тьфу… ну, теперь не отплюешься…

Тем не менее он подошел чуть ближе и остановился, внимательно разглядывая девчонку. Ей было лет девятнадцать или двадцать, из той породы, которая рвется в модельный бизнес.

За спиной взревело. Марек резко обернулся. В створе улицы с визгом росли два ослепительных пятна.

Ему только показалось, что он узнал тот кабриолет, а девчонка сообразила сразу. Она кинулась в ближайшую подворотню. Марек понесся следом.

— Стой! — негромко крикнул он вслед. — Там, дальше, тупик!

Вот как раз эти места он знал неплохо. Тут жила бабушка-полячка, которая месяцами держала его у себя, когда он учился в школе — кажется, со второго по пятый класс. Родители ссорились и мирились, старший в силу своей правильности не обращал на их разборки внимания — у него уже был Спорт. Младший же почему-то решил, что это — из-за него, что старые люди сильно пожалели о рождении позднего ребенка, так осложнившего им жизнь.

И значит, он виноват.

Потом Марек узнал, что это — нормальная ошибка угодившего промеж жерновов ребенка, а еще позднее понял, что в чем-то он все же был прав. Мать затеялась его рожать, чтобы сделать семью совсем нерушимой. И, конечно, промахнулась. Отец продолжал бегать налево, хотя о разводе не помышлял. Потом отец начал болеть — вдруг сразу вылез полный букет хвороб, он прижал хвост, лишь огрызался, и тогда-то они в склоках — последних, арьергардных склоках, — изредка впопыхах поминали горьким словом свое решение обзавестись младшеньким. И маленький Марек, естественно, принял ту угасающую, почти автоматическую грызню всерьез.

У него хватило то ли ума, то ли глупости все рассказать бабке. Бабка же не ладила с матерью и была согласна месяцами держать дома странноватого мальчишку — лишь бы проучить невестку.

Заодно она объяснила внуку, что поляком быть лучше, чем евреем. Баба Лиза к тому времени померла, и некому было предложить другие варианты…

Играя в одиночестве, Марек исследовал все проходные дворы, а потом, уже после бабкиной смерти, проходил иногда знакомыми маршрутами, проверяя, все ли открыто и доступно.

Сейчас он бежал за девчонкой, потому что было в глубине квартала одно подлое место — с виду арка, выводящая на параллельную улицу, а на самом деле замурованный тупик.

А слева имелась совершенно неприметная дверь. Она пряталась за высокой серой башней с бойницами. Вот именно так безумный архитектор позапрошлого века устроил черную лестницу — витую и в башне. И кляла же его прислуга, таская наверх кошелки с продовольствием и мешки с дровами!

Несколько шагов, три или четыре из той полусотни, что отделяла его от бегущей девчонки, он пролетел вслепую — увидел треугольно раззявленный мешок, раззявленный по-хитрому, со вставленными полешками-распорками, и собственную руку, сующую туда поленья. Отец научил его грамотно укладывать мешок, таскать дрова на второй этаж и топить бабкину комнатную печь — на кухне к тому времени уже был газ. Особенно ярко увиделось поленце с отставшей берестой — толстой сухой берестой, замечательной для быстрой растопки.

— Стой! — опять позвал он. — Тупик же, говорят тебе!

Тут она обернулась.

Марек махнул рукой — сюда. Она поверила и свернула влево.

Тут же во дворе стало светло. Тот, на кабриолете, с лихого разворота ворвался и, не разбирая дороги, пронесся до самой арки. Фары уперлись в нее, что-то громко скрежетнуло и грохнуло.

Но Марек и девчонка уже были на лестнице.

— Стой, где стоишь, — велел Марек. — Я посмотрю.

Он подкрался к узкому окошку. Машина почти не была видна, только кусок капота. Потом она шевельнулась. Хозяин осознал, в какую передрягу вляпался, и задом-задом пытался выехать со двора. Наконец появилась его темная голова. Одна.

Ее рядом не было.

Где-то он ее выпустил, прежде чем погнаться за битой девчонкой. И сам тоже хорош — рожа ободранная.

С третьего захода кабриолет выбрался на улицу.

Девчонка, глядя на эти маневры, достала из крошечной сумочки, висевшей через плечо, мобилку.

— Костик, это я, ты где, приезжай за мной скорее, у меня тут такая засада, — быстро-быстро заговорила она. — Что? Ну да, знаю, час ночи, нет? Что? Ну и пошел ты знаешь куда?!

— Третий час, — сказал Марек, хотя его не спрашивали.

— Третий? — девчонка, видимо, до сих пор не осознавала, что тут же, на лестничной клетке, стоит невысокий плечистый парень, с легкой курчавинкой, с лицом узким и точеным на библейский лад, но при этом светловолосый и светлоглазый.

— Почти половина третьего, — и Марек шагнул к ней, чтобы показать циферблат часов.

Лестничная площадка между этажами была шириной чуть побольше метра. Девчонка шарахнулась.

— Если ты только ко мне притронешься — закричу!

— Да кому ты на фиг нужна? — как можно удивленнее спросил Марек.

Только теперь до него дошло, что девчонка пьяновата.

Она же нашла в мобилке еще один номер.

— Леша? Леша, это я, Ася! Слышишь? Ася! Аська! Леша, ты можешь за мной приехать к «Марокко»? Леша!..

Очевидно, собеседник вырубил телефон.

Надо будет как-нибудь днем заглянуть в это самое «Марокко», подумал Марек, и оценить обстановку. Не иначе, как там пальмы в горшках и фальшивые попугаи к ним привинчены.

Где-то когда-то он уже видел пальму с игрушечным попугаем и знал же, что птичка пластмассовая, обклеенная куриными перьями, а никакое не чучело, однако накатила брезгливость, и его чуть не стошнило.

Впервые это случилось, когда он совсем маленьким заскочил на бабкину кухню и увидел куриные потроха…

А девчонка выковыривала кровь из-под ногтей…

Марек кинулся вниз по лестнице.

Он не мог смотреть на это яростно раскрашенное личико, на острые модные жгутики темных волос и на блестящую маечку, под которой рисовалась грудь без всякого бюстгальтера, тоже не мог смотреть, потому что видел длинные, неприятно длинные белые пальцы с черными ногтями…

Ему удалось справиться с собой, и он встал посреди двора, сцепив перед собой руки и бормоча что-то такое, из формул своего личного аутотренинга. Обычно ему помогало, когда он вызывал в памяти картинку со свежими, в крупных каплях дождя, цветами, сиренью или розами. Банально, да, но если помогает?

Потом Марек пошел прочь.

Ему было любопытно, вызовет ли девушка хоть какого идиота на машине, а если не вызовет — то куда денется, но гораздо любопытнее — что это за тип на кабриолете и какие у него отношения с ней. Если она в будничной своей кофточке идет с ним ночью в клуб, в это самое дурацкое «Марокко», а потом он куда-то ее быстренько отвозит, чтобы помчаться за дурой Аськой, то ведь, наверное, интимом и не пахнет?

Дура же Аська тоже вышла во двор. И тот, с кем она сейчас говорила по мобилке, вряд ли был рад звонку.

— Ты мудак, ты психопат! — восклицала она. — Тебя в дурдом пора! И не ищи меня больше никогда! Что? А я тебя не люблю! Понял? Я тебя не люблю! Ну и люби дальше!

Ого, подумал Марек, вот ведь страсти-мордасти! Это у них, значит, любовь такая интересная.

Как сказала бы она — всяко бывает…

Он взялся за лоб.

Вот сейчас голова должна была стать легкой, а тело — поплыть, поплыть… Сколько там, в голове, теперь градусов? Уже, наверное, за тридцать восемь. Кофе сделал все, что мог. Теперь — домой и спать, спать…

Утром все-таки нужно быть в форме.

* * *

— Ну, привет, — сказал Марек голому, уже не удивившись его присутствию во сне. Голый стал постоянным персонажем, хотя являлся всего-то в третий раз.

— И тебе.

— Простирал бы ты это, что ли, — предложил Марек. Ему показалось, что голый мужичок пытается ладонями согнать с ткани налипшую коричневую глину.

— Ризам надлежит быть грязными, — отвечал тот. — А у меня, гляди, все еще чисты.

— У тебя крыша едет, ничего себе чисты, — возразил Марек.

Тряпье, разложенное на песке, было рябым, пятнистым, иные пятна бугрились, на иных слой грязи потрескался, но запаха от них Марек не ощутил и даже задумался — а был ли у него когда сон с запахами?

Он знал, что сейчас живет во сне, но ничего страшного не происходило, и потому силком выдираться из видения он не стал.

— А он вон сказал — белые у тебя ризы, отчего они белые? Оттого, что замарать их побоялся, грешно идти в замаранных. Так я говорю. Белизной он меня и покарал…

— Кто тебя покарал?

Это они во сне говорили впервые. И сразу перешли на ты, хотя голый, разглаживавший ладонями одежду, похожую на родительскую простыню, был уже немолод, тело имел старое, хоть и поросшее черным без седины волосом, а тощее и обвисшее.

— Так ведь и тебя покарали, — голый негромко и даже по-своему добродушно рассмеялся. — А ты и не заметил? Так ведь и тебя спросят — чего в белых ризах ходишь? И что ответишь? То-то…

Марек хотел сказать, что на нем длинный серый свитер с темными резиновыми буквами и черные джинсы, но протянул вперед руки — и увидел, что на них нет рукавов.

Была на Мареке, как оказалось, майка чуть ли не по колено, невозможного размера и — грязно-белая. Он посмотрел вниз и увидел свои босые ноги.

— Вот! Вот! — торжествующе возгласил голый. Он, сидя на корточках, смотрел на Марека снизу вверх, но так, как если бы он был тут главным.

Майка могла попасть в сон из гардероба старшего брата. Он был немногим крупнее Марека… но не настолько же?..

— Белые у тебя ризы, Мариан, — укоризненно произнес снизу голый. — Отчего они белые? Отчего они белые?!

— Чайка, — ответил Марек. — Она тоже белая. Но не вся.

— Да, чайка, — согласился голый. — Когда-то она была черной. Зато теперь к ней никакая грязь не пристанет. Чайке уже можно быть белой.

— У нее морда черная.

Марек сказал это и понял, что врет. На свете не было больше чаек с черными мордами, ни одной не осталось.

Голый, разглаживая грязную простыню, тихо смеялся.

— Вот она, твоя чайка… — и показал на черное пятно, действительно — крылатой формы. — Летит, летит…

И тут же оказалось, что рядом сидит на кухонной табуретке бабушка-полячка. Она всегда была очень старой — такой и осталась. Бабушка пела песню, которой Марек нигде больше не встречал, а только помнил просторную кухню, давно бездействующую дровяную печь и угол за ней, где пристраивался с книжкой, и уверенный негромкий голос, выводящий слова:

— Чайка смело пролетела над седой волной, окунулась и вернулась, вьется надо мной. Ну-ка, чайка, отвечай-ка, друг ты или нет? Ты лети-ка, отнеси-ка милому привет…

Или это была бабушка-еврейка?

Окно кухни во сне выходило на пустое морское побережье. Было лето, и вдоль берега громоздились вставшие дыбом острые льдины. От них тянуло холодом.

* * *

Марек не любил опаздывать, само как-то получалось.

Она уже сидела в кабинете и разглядывала таблицу на мониторе. Цифры ей не нравились.

Повернулась к двери, взглядом поздоровалась. И вернулась к таблице.

Ее компьютер стоял ближе к окну. Цокольный этаж позволял видеть все на тротуаре, у входа в контору, почти не вставая со стула. Она и поглядывала. Пока не увидела что-то раздражающее.

Фыркнув, она встала и молча вышла.

Марек задумался — ночная суета виной ее хмурому поведению или что другое? Он включил свой компьютер, ввел код и понял — локальные сети сбрендили. Машина требовала, чтобы юзер поочередно нажимал разные не относящиеся обычно к загрузке кнопки.

В дверь без стука заглянуло лицо.

Сперва Мареку показалось, что из памяти вынырнул сон. Лицо было черно-белым, рябым. Потом мелкие пятна встали на свои места, да и человек приоткрыл дверь чуть шире.

Марек уставился на пустой монитор, держа на роже выражение «каменная задница». Он узнал посетителя. Узнал еще до того, как посетитель, не здороваясь, вперся в кабинет.

Он был высок, даже несколько громоздок в своем светлом расстегнутом пиджаке и светлых же мешковатых брюках, он сутулился и шаркал подошвами, а смуглое лицо было разукрашено полосками белого пластыря, хотя человечество уже додумалось до телесного. Кроме того, посетитель был черноволос, а борода у него росла со скоростью взгляда, и щеки там, где не светились пластырные полоски, были уже в густой вороной щетине.

Очевидно, она заметила посетителя на входе в контору.

Марек подумал, что сейчас этот мужик спросит про нее и надо будет ответить что-то такое — угадать, какой ответ нужен ей. Пришла, но вызвали к начальству? Пришла, но уже на весь день ушла? Еще вообще не приходила?

Последнее не канало — на стуле о пяти колесиках висела ее кофточка, та, ночная. Это что же — она даже не зашла домой переодеться? Или хоть оставить кофточку — ведь лето же, кому с утра нужен трикотаж с длинными рукавами?

Марек сделал вид, что с головой, по плечи, погрузился в монитор.

— Я вот принес, — сказал посетитель. И положил на ее стол пластиковую папочку, в которой узнавались газетные вырезки. — Это нужно сделать быстро, я плачу по срочному тарифу.

— Понял, — ответил Марек. — Передам.

А сам удивился — неужели ночной громила оказался всего-навсего банальным рекламодателем? Допустим, он на рынок новое слабительное пропихивает — вот, публикации принес, чтобы она по готовым образцам составила рекламный текст. И весь город, начитавшись, дружно сел на унитазы.

— Передай. А я еще ночью стихи написал. Хочешь, прочту?

Вот тут Марек чуть не свалился со стула.

Когда-то давным-давно — даты плохо цеплялись за его память — красивые, юные, пылкие, в развевающихся плащах, с огненными глазами, влетали с мороза в жаркий уют маленьких комнат: послушай, я написал та-акие стихи! И с уст — с уст! — срывались божественные строфы, и почти не глядя на исчерканную бумажку, зато отчаянно размахивая правой рукой, в которой та бумажка была зажата, чеканил ямбы неукротимый поэт… И друг взирал — взирал! — на него снизу вверх, влюбленными глазами…

Потом Марек догадался, что такие сцены даже в пушкинские времена случались крайне редко. Если вообще случались. И, чтобы человек выслушал твои стихи, нужно, по меньшей мере, чтобы у него на тот момент, когда тебе приспичит, не оказалось решительно никаких дел; чтобы он сам уже думал, чем бы таким необременительным заняться; и это должен быть человек не слишком образованный, а то еще начнет цепляться к технике, к запятым и все на корню загубит.

Осокин вот как раз и есть этот образованный человек. Как бы образованный! Из одного института и даже с одного факультета вылетели. Лет пять назад Марек сдуру прочитал ему свои стихи. Обоим этого раза вполне хватило. А теперь Дима Осокин и вовсе умный сделался, расхаживает по конторе с таким видом, будто ему на все наплевать с высоты собственной гениальности. Но в чем проявляется эта гениальность — никто не знает. И никогда не узнает.

Зато он теперь мачо. Он носит широкий ремень и джинсы-стрейч, которые выразительно обтягивают низ живота, и чтобы все это заметили, он и майки, и джемпера заправляет в эти самые джинсы, а не носит навыпуск.

Он — мачо, и он не переживет, если женщина, проходящая мимо по коридору, не остановит взгляда на его мускулистых стройных бедрах, если не обернется и не оценит крепкий стальной зад.

Он — мачо! Он и с рокерами дружит только затем, чтобы ходить в тугих кожаных штанах, он катает девчонок на чужих мотоциклах и позволяет им прижиматься к своей прекрасной спине! Когда они слезают с мотоцикла — девчонки уже готовы, девчонки уже хотят эту спину!.. Всеми десятью коготками, и теснее, теснее!..

Молчание Марека посетитель принял за одобрение. И достал из кармана светлого летнего пиджака тот самый классический скомканный листок, который породило воображение Марека совсем для другой эпохи.

Он заговорил — сперва невнятно, потом дикция выправилась:

— Прочь ложный стыд. В тираж секреты. Не впопыхах, но сей же час беды прекраснейшей приметы предам на суд ушей и глаз, — пообещал он, и Марек рассеянно кивнул.

Случилось то, что в конторе уже случалось неоднократно: Бог послал графомана. Это что! Однажды Марек сидел в кабинете один, работал, и тут в дверь (кстати говоря, тоже без стука) въехала целая вавилонская башня. Здоровенный дед требовал внимания.

— А вы, собственно, кто? — спросил Марек.

— Я человек-легенда!

Человека-легенду выставляла из конторы вооруженная охрана. И она же получила нагоняй за то, что пропускает, не спросив документов, всевозможных городских сумасшедших.

Тут же, по аналогии, Марек вспомнил самого из них популярного — Повелителя Вселенной. Тот совершал обход памятников и перед каждым, встав в красивую позу, пел гимн собственного сочинения с обращением к Солнцу и прочими возвышенными затеями. Кстати, с литературной точки зрения все это было не так уж плохо.

А посетитель, не заметив, что Марек отвлекся, продолжал:

— Плоть — злая горечь шоколада. Губ обреченная волна. Глаза — награда и засада. Души свободная цена…

Какая связь у него в голове образовалась между плотью и губами, еще можно было предположить. С глазами тоже он выразился вполне внятно. А вот цену души пристегнул, скорее всего, ради размера и рифмы. Эти штуки Марек по себе знал.

И вдруг…

— Закатный ангел. Знак спасенья. Кромешной тьмы святая стать. Мой черный сон и озаренье. Предсмертный крик и благодать…

Что?.. Как-как?..

Марек даже рот приоткрыл.

— Правда, гениально? — спросил посетитель. И все испортил.

— Гениально, — согласился благовоспитанный Марек, мгновенно возненавидев посетителя за этот пошлый вопрос.

— Тогда я еще прочту. Слушай… Тоже этой ночью написал.

— Извини, мне текст сдавать, начальство уже требует.

Марек схватил со стола первую попавшуюся распечатку и выскочил в коридор.

Закатный ангел! Ну да — только почему это пришло в голову ему, в оклеенную пластырем дурную голову? Кромешной тьмы святая стать! Да, так, именно так — но за что, за какие добродетели этот кабриолетовладелец получил ночью, после налета на «Марокко», такую награду?.. После того, как дал Аське оплеуху, что ли?.. После того, как схлопотал боевые шрамы, украшающие мужчину?.. За что, Господи, ему-то — за что?..

Марек сделал то, что делал при безответных вопросах, — встал столбом и уставился на свои руки. Пальцы шевелились, играя на незримом баянчике. Какие идиоты в наше время учат детей играть на баянах?! За что?! Закатный ангел, знак спасенья… Предсмертный крик и благодать… За что?! За что одному — баян, а другому — вот это?!

Если бы Димка Осокин знал, что Марек сейчас орет во всю глотку от невероятного отчаяния, он бы «Скорую» вызвал.

Но он не услышал ни хрена.

Прошел, не глядя, или нет — глядя в пол. Чтобы не споткнуться. Тоже нет — делая вид, будто погружен в гениальные размышления. Пронес общелкнутые кожей бедра. Фальшивой кожей, блин! Дешевка!

И тут появилась она.

— Федька там? Или уже слинял?

— Там, — ответил Марек.

— О черт… Засада…

— Глаза — награда и засада, — неожиданно для себя произнес Марек, и она догадалась.

— Он тебе уже стихи читал?

— Читал.

— Ну и как?

— Хорошие стихи.

— У Федьки?!

Она постояла — держа на красивом лице этакую озадаченность. Марек ждал распоряжений.

— Он меня достал своими стихами, — вдруг пожаловалась она.

Коридор был темноват, и ее бледное лицо самую чуточку светилось, как и прихваченные первым загаром плечики, безалаберно торчащие в двух прорехах.

Кто-то же их целует? Хоть иногда?..

Плоть — злая горечь шоколада… Это — у нее, а у Марека — губ обреченная волна.

Ну надо же…

— Ты иди, я с ним как-нибудь справлюсь, — сказал Марек.

— Пусть вырезки оставит, там должны быть рецензии и одно интервью с каким-то профессором. Потом сделаешь из этого текст, я на тебя размечу.

Она поступила некстати благородно — смахивало на подачку. Это она завербовала клиента, судя по всему — нежадного рекламодателя, ей полагались проценты с заказа и еще какая-то мелочь за текст. Она умела вербовать и неплохо зарабатывала, а Марек просто имел несколько постоянных клиентов, с которых кормился, и кормился скудно.

— Хорошо, — сказал он.

В конце концов, кто ему помешает на этот гонорар повести ее в кафе?

И тут оказалось, что их разговор слышал Димка Осокин.

Марек проклял свою дурную привычку во время волнующих бесед смотреть под ноги.

— Опять Федька, что ли? — спросил он, а она кивнула. — Ну, орел. Ты хоть на ночь телефон отключай.

— Уже отключаю. Он, зараза, стихи ночью повадился читать.

— И по роже видно, что графоман, — согласился Осокин. — Ты что сегодня вечером делаешь?

Ну вот, подумал Марек, как все просто. Почему Осокин, почему не Марек задает этот вечный вопрос так, как если бы он всегда, в любое время и в любой обстановке, был к месту?

— А ты что-то хочешь предложить?

— Как насчет «Марокко»?

— Ой! — она даже рукой махнула на Осокина. — Там же Федька прописался! Опять со стихами полезет.

— А мы кабинет возьмем, — пообещал Осокин. — Там есть два кабинета, ты просто не знаешь. И окна зеркальные. Мы видим, что в зале, а нас не видят.

— Класс! — согласилась она.

Марек пошел прочь.

Но это были еще не все неприятности.

Он ехал домой, повторяя все тот же вопрос: для чего бизнесмену поэзия? Для чего стихи человеку, который таскается по ночным клубам и снимает дешевых девчонок? Или даже так: откуда в бизнесмене вообще берутся стихи?

А дома оказалась хозяйка.

Старуха просто не успела уйти. Хотя на сей раз она всего-навсего привезла спрятать в стенном шкафу пальто, которое летом носить не собиралась, а взять плащик, раздраженный Марек припомнил ей купанье и немытую ванну.

Старуха удивилась — это же ее квартира, во-первых, а во-вторых, нигде она не купалась и волос не оставляла. Врать ей не следовало — Марек завелся.

Результат — взаимная истерика.

Причина истерики — конечно же, старухина тупость и еще чуточку — негодование по поводу поэтического дара, упавшего не на ту голову.

Все. Точка. Других причин не было.

Не было!

Взрослая женщина может ходить по клубам с кем угодно.

И вообще — на сколько лет она старше?

На пять. Нет, на семь.

Мой черный сон и озаренье. Предсмертный крик и благодать.

* * *

Утром Марек позвонил брату и договорился о встрече.

Брат был взрослым и солидным человеком — работал в приличной фирме, чем-то там торговал, и торговал успешно, имел машину, по вечерам трижды в неделю посещал тренажерный зал. Решили объединить приятное с полезным — вдвоем покачаться малехо, а заодно и проблемы решить.

У Марека была одна неожиданная особенность — за которую многие его знакомые тысячи долларов бы заплатили, однако продать ее он, увы, не мог. У него очень быстро нарастала мышечная масса. Именно мышцы, причем рельефные, красивые мышцы. Как-то контора отмечала неизвестно что в финской бане. Марек посмотрел на Димку Осокина, обмотанного по бедрам полотенцем, и отметил многие недоразумения — отсутствие широчайшей мышцы, например, вялый брюшной пресс, плоскую грудь. А когда сам он разделся и явился народу в таком же полотенце — поймал несколько весьма любопытных женских взглядов. Тонок в талии, широкогруд, с четко вылепленными, чуть покатыми, признак силы, плечами — вот разве что рост… да еще голова дурная, в которой слишком много всякого варится…

Тогда, в бане, он вполне мог увести наверх, в номера, Оксану Левашову. Она бы не заставила долго себя уговаривать. Но его вдруг обожгла пошлость всего происходящего. Контора в бане, контора без штанов, контора, старательно изображающая веселье и сексуальный подъем, чтобы на следующий день делать вид, будто всего-навсего оттянулись, не более. У Марека была с собой книга, он убрался в холл второго этажа и преспокойно сел читать. Внизу галдели и пели революционные песни, кто-то шнырял в номера и обратно, хихиканье и взвизги мешали сосредоточиться. Почему-то секс и веселье, секс и юмор, секс и прикол у этих людей были, как партия и Ленин, — близнецы-братья. И еще — они все выделывались друг перед другом, кто наиболее прикольно сексуален и сексуально приколен.

Эту дурную баню Марек вспомнил, раздеваясь перед тренировкой. Рядом раздевалась девчонка, он ее знал, девчонку-качка, участницу чемпионатов. Она стянула джинсы и деловито наматывала на бедра пояс для похудения. С другой стороны раздевался старший, не глядя на девчонку, и она тоже ни на кого не глядела.

Такое отношение к процессу раздевания устраивало Марека куда больше, чем банная суета. Тут же позировал перед зеркалом в одних символических плавках незнакомый парень с крупным торсом и никудышными ногами. Марек с первого взгляда все понял: и то, как парню хочется на чемпионат, и то, как он никогда не приведет себя в соревновательную форму, ему этого от Бога не дадено.

А вот старшенький, даже не слишком утруждая себя, уже дважды выступил в чемпионатах. Генетика у них обоих оказалась неожиданно атлетическая.

В зале они, не сговариваясь, стали работать в паре, с одними весами, которые старшенький брал уже для рельефа мышц, все-таки пляжный сезон наступил, а младшенький — так, чтобы ощутить себя после перерыва, и не до упора, а с прохладцей, нечего связки калечить.

Потом вместе пошли в душ и в бар — пить протеиновые коктейли, угощал старший.

Услышав про старухину истерику, только про старухину, брат не расхохотался, а задумался.

— Если не поменять замок, она совсем обнаглеет, — сказал Марек.

— Мужиков, что ли, начнет водить? — рассеянно полюбопытствовал старший. Пошутил то есть.

— С нее станется. Как ты думаешь, сколько может стоить замок?

— М-м…

Он старше, выше и тяжелее, но с интеллектом у него все в порядке, подумал Марек, и он сообразит, и где взять недорогой замок, и как его врезать. Однако брат изобрел совсем иное.

— Слушай!

— Ну?

— Давай махнемся. Ты ко мне переедешь, я к тебе.

Тут Марек от неожиданного восторга так расхохотался, что в братних глазах зародилось беспокойство.

Ну да! Классический сюжет — «близнецы»! Вообще-то старший и младший — не на одно лицо, те, кто хотя бы пару раз видел их вместе, уже не путают, но бабка!

Старший усмехался сдержанно — он был способен привести сумасшедшую старуху к повиновению.

Марек знал за ним такое свойство — старший умел говорить настолько внушительно, что его даже родители вдруг начинали опасаться. Они не понимали, что там на самом деле под его спокойствием и внушительностью.

Старший никогда не срывался, но как бы намекал — худо будет, если сорвусь. Этого искусства тяжелого намека Марек до сих пор не мог постичь. Он начинал волноваться и не умел скрыть волнения, сперва шалили руки, потом — голос, истончался до безобразия, а потом уж выкрикивалось нечто несообразное, такое, что стыдно вспомнить, и потому оно запихивалось в самые гнилые закоулки подсознания.

— «Укрощение строптивой»! — воскликнул Марек и вдруг вспомнил — библиотека.

Когда его выперли из института — два года назад, и до чего же быстро эти два года пролетели, — он так и не рассчитался с факультетской библиотекой. Книги стояли у дивана четырьмя высокими стопками. Следовало разобраться, что свое, что институтское, и наконец-то избавиться от программной литературы. Шекспир там точно был, именно комедии… или оставить Шекспира?.. А вот что нужно отдать непременно — так это Данте, «Божественную комедию», том толщиной с Мареково бедро. И с картинками. Надо же так себя накрутить, чтобы отгрохать эту кучу терцин. Должно быть, все прочие проблемы у этого Данте Алигьери были решены, а что в таких случаях говорила бабушка-еврейка? Когда коту делать нечего, он яйца лижет, вот как она говорила. Впрочем, у бабушки-полячки тоже было что-то соответствующее…

Конечно, ничего страшного, если Данте будет оставлен возле мусорки для развлечения бомжей. Библиотека прислала Мареку четыре открытки с напоминаниями и, видно, похоронила его вместе с Данте. И прочие жуткие книги тоже — там им самое место.

Какой идиот в наше время поступает на факультет славистики?!

Если бы кто сказал Мареку, что он вечером, готовясь к переезду, скорчится над «Божественной комедией» и очнется в три часа ночи, он бы не то что не поверил… Он мог с головой, плечами и грудной клеткой уйти в книгу, но в нормальную книгу! Это за ним водилось.

Считать ли «Божественную комедию» нормальной книгой?

Раньше он бы не мог ответить на этот вопрос — когда читаешь что-то по программе за два дня до зачета, не до диагнозов.

А в три часа ночи он опознал в книге то самое безумие…

* * *

…обрывки всех наречий, ропот дикий,

Слова, в которых боль, и гнев, и страх,

Плесканье рук, и жалобы, и всклики

Сливались в гул без времени, в веках,

Кружащийся во мгле неозаренной,

Как бурным вихрем возмущенный прах.

Но я, с главою, ужасом стесненной,

Вдруг чью-то тень неясную узрел,

Сходящую тропою потаенной.

(За сим идет старинная гравюра —

Сплетеньем тел передавая стон,

Бугрится обнаженная натура;

Вергилий с указующим перстом,

В прилично складками лежащей тоге,

Отменно видный в черноте ночной;

А также виден гравий на дороге

И Данте с капюшоном за спиной;

Его лицо, иссохшее от бденья,

И обувь для неблизкого пути;

Пергамент, на который наблюденья

Он непременно хочет занести.

Дыша подземным жаром без усилий,

(Смрад не дается резчикам гравюр),

Ведет по девяти кругам Вергилий,

Устраивая в каждом перекур.

Они вдвоем стоят или садятся,

Иль Данте пред Вергилием поник;

Учитель поучает; тени мчатся;

Клокочет Ад; трепещет ученик.

Застыли эти двое перед вами,

Два истукана в адской суете,

С вопросом, изрекаемым руками,

С ответом на пронзительном персте.)

— Скажи, кто сей, каков его удел? —

Спросить я у вожатого о тени,

Идущей вниз уверенно, посмел.

И мне в ответ: — Достойно удивлений,

Что лишь сейчас, пройдя немалый путь

И одолев опасные ступени,

О нем ты вспомнил.

Можно лишь вздохнуть

О тех, чья память бережет дурное

И возмущеньем лишь пылает грудь.

Ты здесь желал увидеть то земное,

Что вызывало ненависть твою,

Не скорбь над их посмертною судьбою.

А между тем в отверженном краю

Имел одно божественное право:

Когда бы злость ты отпустил свою,

Когда бы ты покорно, не лукаво

И искренне к Всевышнему воззвал,

Смирив огонь язвительного нрава,

Когда бы о прощенье умолял

Хотя б одной душе в пределах Ада,

И вывести отсюда пожелал —

Как знать, какой была б твоя награда.

Ничья тебя не тронула беда,

И сам же ты — делам своим преграда.

И молвил, растерявшись, я тогда:

— Но как же мог осуществить я это?

— Здесь нужно, чтоб душа была тверда,

Здесь страх не должен подавать совета, —

Так отвечал вожатый. Между тем

Исчезла тень, но блик случайный света

Плыл в глубине, то вдруг пропав совсем,

То вдруг воскреснув; в бездну погружался,

Но в бездне страшной виден был он всем.

Сказал учитель: — Знать ты домогался,

Кто путник тот, бредущий меж камней.

Но ты ведь им, безумным, восхищался;

Ты брал его в пример любви своей;

Признать его ты должен был мгновенно

По взору и повадке; то — Орфей.

Он, Эвридике верен неизменно,

Пытается из Ада увести

Погибшую, и чувство незабвенно.

Позволено ему ее найти!

И он, найдя, уводит за собою,

И вновь ее теряет на пути.

Могу ли я сравнить его с тобою?

Могу — равны вы силой звонких слов,

Но не равны вы избранной судьбою!

Скажи — ты тоже в страшный путь готов,

Не к небесам, а вниз, тоской томимый,

Спускаться по уступам вновь и вновь?

Так в грозный Ад на поиски любимой

Тебя вела ль когда-нибудь любовь?

* * *

Проблема переезда решилась в пять минут.

Видно, чего-то они в баре, за протеиновыми коктейлями, недоговорили. Марек вовсе не предполагал, что старший приедет рано утром на машине, набитой его барахлом, чтобы сразу переправить Марека к себе и успеть на работу.

Они быстро опростали обе спортивные сумки старшего и кое-как покидали туда Мареково имущество.

Он и опомниться не успел, как увидел за ветровым стеклом вывеску «Марокко». И тут же она улетела влево.

Раньше Мареку и в голову не приходило, что брат живет недалеко от ночного клуба. Раньше ему незачем было помнить про этот ночной клуб.

Оставив младшенького разгребаться и в одиночестве праздновать новоселье, старшенький умчался на работу. В качестве подарка успел вручить свою мобилку — так что Марек с особым удовольствием собирался в контору, оставив в квартире неописуемый бардак, зато с мобилочкой в кармане!

Ему самому эта материальная радость казалась пошлой, но никуда от нее деться он не мог, маленький аппаратик его действительно радовал и вдохновлял. С другой стороны, Марек теперь был как все. Оставалось только заправить рубаху в штаны.

Вот этого он как раз и не любил. У него тогда делалась какая-то чересчур ладная фигурка, маленькая и ладненькая. «Талечка» — так говорила бабка-еврейка, промышлявшая шитьем, когда измеряла заказчиц сантиметровой лентой. Вот тут у нас талечка, так где же будем делать талечку?

Марек обнаружил полупустые книжные полки и расставил там свое имущество. Обнаружил также братнюю гитару и задумался — то ли инструмент брату надоел, то ли оказался попросту забыт в спешке.

Брат знал те самые три аккорда, самый что ни на есть минимум, которые освоил лет в пятнадцать, и больше ему не требовалось. Брат имел несколько песен — для компании, новых не учил. Исполнял их все реже и реже — по крайней мере, Марек не видел и не слышал его поющим по меньшей мере два года. Стал вспоминать — а когда же это было? Обнаружил себя отрешенно сидящим посреди полного развала, плюнул — прибраться можно и вечером! — и ушел.

На подступах к конторе он увидел знакомую лысину, обрамленную седым пухом. Это с утра пораньше вышел на прогулку Зильберман. Опрятно одетый — у жены, тоже пенсионерки, не было иной заботы, кроме как наглаживать ему брюки и сорочки. Вальяжный и благополучный, как всякий, кого покормили вкусным и полезным завтраком, а потом отправили спокойно попастись до обеда. Видать, и этот жил поблизости. Что значит в кои-то веки прийти в контору пораньше! Столько всякого узнаешь…

Марек нагнал престарелого приятеля и привел его в бар. Там Зильберман с трубкой, чашкой кофе и томом Плутарха и остался, готовый весь день посвятить приятному общению, а Марек поспешил в отдел.

В отделе его застал деловой звонок — ранний рекламодатель переживал из-за того, что не смог вчера привезти компакт с картинками, так вот, он его везет прям-таки сию минуту!

Марек выскочил на улицу — принять ценный груз. Это были картинки модных унитазов с металлизированной поверхностью. Теперь нужно было придумать текст — почему металлизированная поверхность лучше всякой иной. И объяснить, что это справедливо — чтобы такой эксклюзивный унитаз стоил вчетверо дороже нормального… тьфу, чтоб они все перелопались…

Машина отъехала, и тут Марек увидел, что на другой стороне улицы уже стоит она и разговаривает с мужчиной. Это был не громила Федька и не мачо Осокин, кто-то совсем незнакомый, и разговор ей совершенно не нравился, она пыталась отвязаться, мужчина ее удерживал.

Марек подумал, что помощь в таких случаях нелепа — кто их разберет, может, это клиент, которому отказано в скидках на рекламную площадь, может, какой-то приятель былых времен… Вот так сунешься на выручку — и окажется, что все некстати.

В кармане заиграл канкан. Популярный такой канканчик, вызывающий в памяти ряд одинаковых девочек, разом выкидывающих выше носа ножки в черных чулках с красными подвязками. Тут же решив поменять мелодию, Марек взял аппарат и ответил, что это не Леонид, это его брат и телефон Леонида брату пока неизвестен.

Разговор был — девятнадцать секунд, если верить мобилке. А когда он завершился, мужчина на той стороне улицы уже стоял один, а она бежала к дверям конторы… и плакала…

Марек сообразил — она не хочет, чтобы кто-то видел ее слезы.

И отвернулся.

Слезы его озадачили — она вовсе не была похожа на женщину, у которой неприятности. И никогда не была похожа. Ее сухость и резкость гармонировали с внешним видом — с длинными стройными ногами, с этими остренькими плечиками, с маленькой и тоже острой грудью, с подбородком, как у кошки, с короткими прядками светлых волос. И то, что она была чуточку выше ростом, тоже непостижимо работало на образ уверенной женщины, запросто решающей все проблемы.

Все эти месяцы она была недосягаема.

Но стала ли она доступнее, когда выяснилось, что умеет плакать посреди улицы, — большой вопрос.

Мобилка опять выдала канкан. Залихватский такой канканчик, до омерзения жизнерадостный. Хуже всего, что она услышала мелодию, с чем-то у нее в голове увязанную, и обернулась. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марек сражается с мобилкой.

На сей раз объявился брат. Спросил, что да как. Предупредил, что будет звонить некий Орлов — так пусть звякнет по городскому в офис.

— Я хочу поменять мелодию, — сказал Марек. Брат рассмеялся и начал было объяснять, как забраться на склад мелодий, но Марек в этих инструкциях безнадежно запутался.

Потом был обычный день — и кофепитие с Зильберманом, на сей раз озадаченным почему-то древнеримской историей. Чего-то там наврал ему Светоний про императора Тиберия. А на столе, кстати, лежал древний грек Плутарх, про которого Зильберман и не вспомнил. Из чего Марек сделал вывод: старый хрен притащил книгу для создания вокруг себя ореола эрудированности, а сам все это время останавливал то одного, то другого знакомца — просто поболтать.

— В пятницу у нас гонорар, — напомнил Марек.

Зильберман тоже иногда обрабатывал рекламные тексты и получал за них какие-то копейки. На эти деньги он кутил — сразу же шел покупать табак, ершики для чистки своих восьми трубок, фильтры и прочий курительный приклад.

— Я знаю, какая вам нужна трубка, я ее вчера видел. Короткая, формы «яблоко» или «бульдог». Можно взять не самую дорогую, но с табачной камерой из пенки. Обкурится без проблем, и будет очень приятно.

Из приобретения трубки они вдвоем сделали целое событие — впрочем, Зильберман, очевидно, и считал это теперь главным событием в жизни мужчины.

Прошел мимо Осокин, посмотрел на обложку Плутарха — и на гладком лице образовалось вопросительное выражение. Прошла мимо Оксана Левашова — но ей имя Плутарха ничего не сказало. Так и вынесла из бара свое цветущее тело, свою по- модному пеструю стрижку.

Марек вернулся в отдел, показал ей мобилку и продиктовал номер.

— Ну наконец-то! — сказала она. Что означало — теперь ты, как всякий нормальный человек, будешь досягаем в любую минуту.

Вот теперь нужно было позвать ее покурить в бар. Но она могла подумать, что это он так по-дурацки выражает ей сочувствие. Она же видела, что он видел…

Марек вплотную занялся унитазами. Мягкий серебристый отлив, благородный золотистый отлив, изысканность каждого уголка вашего дома, безупречность вашего интерьера… На мониторе висели картинки — унитаз анфас, унитаз в профиль, унитаз в полупрофиль, унитаз сам по себе и унитаз на фоне синего кафеля.

В голове клубилась замысловатая матерщина…

Потом он с ходу перешел к колбасам и сосискам, но слова вылезали не те — опять золотистое и серебристое, опять про интерьер, а золотистые сардельки в эксклюзивном интерьере — это уже первый шаг к дурдому.

До вечера предстояло завизировать несколько текстов, потом взять таблицы расценок и посидеть над ними с клиентом. Для постоянных была система скидок на рекламную площадь, в которой без пол-литры не разберешься, чего с чем плюсуется и из какой цифры начисляются и вычитаются нужные проценты. Марек боялся, что все переврет.

Клиент оказался не дурак, они справились быстро, и Марек уже не стал возвращаться в контору, а поехал домой — прибираться. Брат не любил грязи, это — да, но он ее не любил только в тех случаях, когда замечал. Поэтому Марек выгреб из-под дивана много всяких приятных неожиданностей — в том числе грязноватый бюстгальтер нулевого размера. И крепко задумался — да не спятил ли старшенький?

Братняя мобилка пропиликала дурацкий канкан. Готовясь объяснить, что техника сменила хозяина, Марек нажал нужную кнопку.

— Это я, я сейчас приду! — быстро сказал женский голос.

— Кто — я?

— Лена! Я уже внизу!

Вообще Марек соображал быстро, но тут на него тормоз напал. Он хмыкнул по тому поводу, что теперь от Лёнькиных барышень покою не будет, и, только услышав дверной звонок, осознал весь драматизм ситуации. Они ведь не только звонить — они ведь и в гости будут по привычке бегать, не зная, что старшенький съехал.

Опять же — в доме раскардач…

Не успел Марек открыть дверь, как эта самая Ленка повисла у него на шее.

Он высвободился и чинно поздоровался.

— Лёнька? — неуверенно спросила девчонка. — Ты чего?

И отступила к дверям.

Ага, обрадовался Марек, осознала несходство!

— Я не Лёнька, я Марек. Младший брат.

— А Лёнька где?

— Съехал.

— Куда?

— Ну… Понятия не имею…

Девчонка разревелась.

Тут только до Марека дошло, что братний интеллект как-то больно целенаправленно сработал. От номера мобилы старшенький избавился, от квартиры, куда протоптали дорожку барышни, избавился, найти его теперь, может, и вовсе нереально.

— Да ладно тебе реветь, — сказал Марек. — Уехал и опять приедет. Пока я тут поживу.

— Когда приедет — тогда поздно будет! Так ему и передай!

С тем и убежала.

Старшенький, очевидно, только того и хотел, чтобы стало поздно, — подумал Марек, и интересно — за ним только Ленка будет гоняться или еще кто-нибудь?

Бюстгальтер-то — явно от другого бюста.

Ленка была не в его вкусе — пухломорденькая, уже и теперь — с двойным подбородочком. Через пару лет физиономия обрюзгнет и потечет вниз. Кому это нужно? Вот и старшенькому не нужно. И вообще старшенький ведет правильный мужской образ жизни — работает, ходит в зал качаться, за одними девчонками сам гоняется, от других прячется. Мачо!

Этот мужской тип, который уже несколько лет назывался «мачо», Марек недолюбливал. Может быть, из-за Осокина, который с неимоверной гордостью носил по конторе свое мужское достоинство. Глядите все, самец пришел, — вот что говорили порой его походка и осанка. И ведь многим Димка нравился! Марек знал это доподлинно.

Хотя однажды в курилке зоологические тетки так прошлись по Осокину (за глаза, конечно), что у Марека прямо камень с души спал.

Но, может, нужно сперва дожить как минимум до тридцати пяти, чтобы понять цену осокинским мачевым (мачистым? мачальным, блин?) манерам?

И не обязательно та, которая презирает всех мачо вместе взятых, так уж с ходу повиснет на шее у Марека, всем видом, всем поведением ставшего прямой противоположностью мачо?

Ближе к полуночи, когда Марек уже валялся на диване с книжкой, телефон опять пригласил сплясать, непременно — высоко задирая коленки.

Полагая, что это наконец нашелся тот Орлов, о котором беспокоился брат, Марек нажал кнопку с крошечной зелененькой телефонненькой трубочкой.

— Я вот стихи написал, новые, — сообщил мужской голос. — Слушай, сейчас прочитаю. Разлюбила, простила, не вспомнила, друг на друга бутылки стучат…

Марек даже отнес трубку подальше от уха, чтобы посмотреть на нее с изумлением. Это что же такое творится?! И тут его Федька достал?! Но — как?!

Он пропустил какие-то строки, а когда опять решил послушать, прозвучало совершенно неожиданное четверостишие:

— По привычке одетого с вечера, в дождь осенний и в зимний мороз, — легкий шарфик бегущего клевера, яркий галстук приколотых роз…

Марек положил трубку возле подушки. Там звучали неразличимые стихи, а он шевелил пальцами и хмыкал, не понимая, за что все они его преследуют — и сумасшедшая бабка, и мачо Осокин со своим правильным, метр восемьдесят три, ростом, и ночной гость без штанов, и теперь вот, мистическим образом, Федька.

Сказать ему, что мобилка поменяла хозяина, что ли?

Марек опять поднес трубку к уху и услышал:

— В молчаливом бреду бесконвойно бреду по колено в воде, от тебя — не к себе. Отражаясь в луне, продолжаюсь на дне, диким хмелем в вине, арматурой в стене.

И опять положил, и некоторое время смотрел на нее, составляя в голове что-то вроде: извини, друг, номер ты набрал правильно, а человек тебе попался неправильный. Когда составил, решительно взялся за мобилку.

Но Федька отключился — наверное, спешил обрадовать новорожденными строчками еще половину города. Даже не спросил про свою гениальность.

Нужно завтра же позвонить старшему и узнать, что у него за дела с этим тронутым Федькой, решил Марек. Завтра же, завтра же…

* * *

Завтра же, завтра же, прямо в этом парке, который вовсе не парк, потому что не растет трава сквозь узор на дешевом линолеуме, никакой это не газон.

А волосатый гость опять изучает свое одеяние и считает белые проплешины.

— Это у тебя что, тога? — спросил Марек. Тога была на императоре Тиберии, о котором наврал Светоний, и Марек вспомнил даже фотографию скульптуры, всю в длинных каменных складках, то ли Гай Юлий Цезарь, то ли еще какой Цицерон, или Овидий Назон, или Лукреций Карр, или Вергилий, ну, кого там еще на первом курсе проходили?

— Ризы это, белые мои ризы, — таков был ответ, и Марек согласился, ибо каждый вправе называть свою одежду как угодно и обозначать ее любым цветом.

— И давно они у тебя?

Вопрос продиктовало любопытство — что, если это все-таки тога, они же, тоги, у сенаторов, кажется, были по краю полосатые, и тут тоже еще заметны синие полоски.

— Да уж не первый день. Давно, ох, давно, — согласился голый. — Давай я расскажу тебе все попросту.

— А нужно? — удивился Марек.

— Коли сам спросил — нужно. Я разве навязывался? Спросил — слушай!

Голый человек, сидя на корточках, распрямил спину и сделался вдруг торжественней всякой статуи в каменных складках.

— Позвал к себе Господь в гости святого Петра, святого Павла и святого Касьяна. Все трое — грешники. Петр — трижды предал, Павел — язычником бывши, много народу христианского погубил, а чем был грешен Касьян… Этого тебе никто не скажет, но чем-то он тоже был грешен. Не предательство, не смертоубийство, нет, а в чем-то он Бога не послушался… И вот — призваны трое, и вот собираются…

Для сна это был не только очень длинный, но и очень логичный монолог. Отметив это, Марек вдруг засомневался — а сон ли?

Голый гость, давая ему время усомниться до конца, вновь скорчился и стал разглаживать свое полосатое одеяние, пытаясь растереть пошире пятна, гладил также и свисающий край покрывала, того самого, с туманным узором и с большой дыркой, что осталось на старухиной квартире.

— Собираются, значит. И надевают белоснежные ризы. Каков бы ни был грех, а являться следует в белом. Закон. И идут они, трое, и идут, и ведет их тропа сперва краем луга, потом мимо ржаного поля, а там уже дорога раскатанная, в лужах после дождя, и чавкают раскисшей глиной их босые ноги, а сандалии они, чтобы соблюсти, повесили через плечо.

Мелькнул и пропал деревенский пейзаж. Значит, не сон. Во сне бы пейзаж с полем и дорогой пророс сквозь комнату, и в одном пространстве стеснились бы коврик при диване и глинистая лужа, стена высокой ржи и дешевая облупленная секция, и только высокое небо не проникло бы сюда, даже не попыталось бы — а навис над этим скомбинированным миром темный потолок.

— Идут они, идут, говорят о божественном, поворачивают и видят — телега в грязи застряла. Лошадка старенькая, плохо кормленная, мужичок немолод, как ни маются — выбраться не могут. И смотрят они друг на друга, и безмолвно вопрос задают: а не обойти ли нам, братие, быстренько это горе по обочинке? И первым Петр решился. У меня, говорит, грех такой, что опоздание к нему уж мало чего прибавит. Подоткнул ризы, отдал сандалии Касьяну и пошел к мужичку. Ты, говорит, лошадку под уздцы бери и тяни, а я сзади подпихну. Стой, сказал тогда Павел, один ты не управишься, колесо чуть ли не по ступицу в грязюке. Сейчас, сказал, я веток наломаю, под него подмощу, и сдвинется телега с места. И у меня грехов столько, что опоздание рядом с ними — тьфу. Отдал и он Касьяну сандалии, взялись вдвоем телегу пихать. Поскользнулся Петр, пал на колено, измарал ризы. Павел же не упал, но колесо ободом ему бок задело. Стал он с себя глину отряхивать, да только хуже сделал. Но выпихнули телегу на сухое место.

— А Касьян? — спросил Марек.

— А Касьян стоял во ржи, смотрел, и висели у него на шее три пары чистеньких сандалий. Ну что же, поблагодарил мужичок, и пошли они трое дальше, туда, где небесная дорога начинает отделяться от земной и уводит вверх. А ты, поди, и не знаешь, что каждой земной дороге соответствует небесная?

Все-таки сон, подумал Марек, увидев, как раздваивается дорога на два слоя, нижний, что так и остается внизу, крытый линолеумом, сквозь который пробились одиночные колоски, и верхний, полупрозрачный, который в двух сантиметрах от земли почти не виден, чуть выше уже кажется дымком, плоской лентой лежащим на воздухе, а потом опять пропадает.

По этой плоской ленте ушли и растаяли три человеческие фигуры.

— И встали они перед Господом, но для Него нет опозданий, Он судит иначе, просто они об этом еще не знали. И спросил Господь: Петр и Павел, где это вы так извозились? Как если бы сам того не знал. И они ответили: прости, Господи, телегу из грязи вытаскивали, лошадка старенькая, плохо кормленная, мужичок немолод, не могли мы их так оставить. И повернулся Господь к Касьяну. И сказал: белые у тебя ризы, отчего они белые? Оттого, Господи, что замарать их побоялся, грешно к Тебе идти в замаранных, отвечал Касьян и, говоря, понял уже, что говорит не то. И вздохнул Господь, глядя на эти блистающие чистотой ризы… В белом тебе ходить отныне, сказал Господь, в белоснежном, в ослепительном, как белое пламя… И Касьяна охватило незримое пламя. В чем же грех мой, Господи? Так воззвал Касьян, и была в вопле ложь — он понял, в чем грех, а знать хотел о пути к искуплению. В белизне, Касьян, в белизне, если хранить ее, то мужичьей телеги из грязюки никогда не выпихнешь. И как не станет более белизны, Ты простишь меня? Сквозь многую грязь пройдешь, прежде чем твои ризы перестанут быть белыми, а сам ты перестанешь ими чваниться, так ответил Господь. И добавил — ступай. И более я его не видел… То есть не лицезрел…

— Ты — Касьян? — спросил тогда Марек.

— И прозванье мне — Касьян немилостивый, — подтвердил голый. — А что меня в святых числят — так то по старой памяти. Поищи лик мой в церкви, поищи! Поищи! Не сразу и догадаешься, где искать-то!

Он вдруг обиделся, сгреб с пола рябые ризы, стал торопливо облачаться. Нацепил кое-как, обернулся, подпоясался, отчаянно захлестнул и затянул тканый кушак.

— Черным стать должен! Как деготь, черным! Тогда, может, простит Он мне мою белизну… А ты что уставился? Сам — беленький, а белым быть грех.

Марек понял, что все это время ему мерещился безумец. И огорчился тому, что вовремя не распознал, не поставил диагноза, как ставил его обычно Димка Осокин, начитавшийся медицинских учебников. Он четко определял шизофреника, параноика, просто невротика и всякие невообразимые градации этих малоприятных хвороб. Насчет Марека утверждал, что имеет место начальная стадия аутизма, чем-то еще отягощенная. За что и должен был по всем правилам схлопотать в ухо. Про свой должок, Марек, впрочем, помнил и списывать его со счетов не собирался.

Тот, кто в помешательстве своем вообразил себя святым Касьяном, не желал уходить из сна, топтался, одергивал и оправлял на себе рябые ризы.

— Я тебе правду сказал, — вдруг произнес он. — А ты уж — как знаешь…

— Почему именно мне?

— Так надобно. С днем рождения поздравить хотел. Вот — поздравил. Пойду я, как мне велено, грязи искать.

Пока Марек соображал насчет дня рождения, блаженный удалился в коридор, скрежетнул дверным замком, и тут же дверь захлопнулась.

Хотя он появился из клубящихся обрывками дневных впечатлений глубин подсознания, как и положено сонной грезе, но ушел вполне по-человечески.

* * *

Проснувшись, Марек увидел прямо перед собой шесть строчек.

Он спал клубочком, эмбриончиком, носом к стенке. Стенка была оклеена светлыми обоями, и кто-то записал шариковой ручкой эти кривые строки, трижды по две.

Зачем писать на обоях, спросил себя Марек, до чего нужно дойти, чтобы писать на обоях? Это возможно только в страхе — ой, не донесу до утра те слова, что сложились на выходе из сна, осознались в краткий промежуток меж снами и кажутся единственно правильным выражением давно беспокоящей мысли.

Он стал разбирать каракули.

— …мы знаем ад, как свою квартиру, Все девять кругов, — прочитал он первое двустишие. Ага, размер — дольник, и кто-то, спавший тут ранее, записал две последние строчки куплета в надежде, что две первые образуются когда-нибудь потом. Дальше?

— Мы здесь бываем. Мы знаем выход. Мы можем спасти.

Вот так — безапелляционно. Прям тебе объявление на той странице, где рекламируют себя шарлатаны. Дальше?

Последнее двустишие оказалось почти неразборчивым, но Марек справился.

— …Но мы за теми, кого мы любим, Спускаемся в ад…

— Ни фига себе, — пробормотал он, понимая, что имеет дело с несостоявшейся песней. И тут же обалдел от мысли, что его правильный брат, владеющий тремя аккордами и не умеющий самостоятельно настроить гитару, пишет песни. Старший! Если бы Мареку сказали, что брат решил сделать операцию по перемене пола, он удивился бы меньше.

Ни хрена себе генетика, подумал Марек, наверное, был у нас в роду городской сумасшедший, вроде Повелителя Вселенной, который делал обход памятников и пел бетонным болванам мистические гимны. Интересно, с которой стороны? С польской или с еврейской?

Тут же душу осчастливило сомнение — мало ли кто жил тут до брата? Да и гитара вроде бы не его.

Марек вылез из-под простыни и пошел разглядывать гитару. А что с нее взять? Шесть струн, корпус, гриф и колки! Если и есть особые приметы, то они не видны.

Нет, не мог старший ночью, проснувшись, корябать строчки на обоях. Ему этого от Бога не дадено. Предыдущий жилец маялся. Это же — квартира, которую только сдают. Жить в ней невозможно, а перекантоваться — вполне. Ну, девчонок водить — куда ни шло…

Он позвонил старшему, чтобы доложить — освоился, вроде ничего ценного на старухиной квартире не оставил.

И заодно он рассказал про мистический Федькин звонок.

— Ну, Федьку знать надо… — проворчал брат. — Но это он не всегда такой был. На него недавно накатило. Был нормальный человек — и спятил.

— Как — нормальный? — Марек хотел уточнений.

— Делами занимался, деньги зарабатывал, — охотно уточнил брат. — А потом связался с этой Аськой — и как подменили.

— Аська? Это которая в «Марокко» тусуется? — так Марек показал свою сопричастность миру нормальных людей, которые днем делают деньги и ездят на крутых машинах, а ночью оттягиваются в крутых клубах и снимают крутых девок.

— Она самая. Ни кожи, ни рожи. От них уже все «Марокко» на ушах стоит. Он Аську, ты не поверишь, перевоспитывает. А там клейма ставить негде. Словами она уже не понимает. Вот он ей оплеух надает, а она ему назло чего-нибудь учудит. А он потом ночью звонит и орет, что жить без нее не может. И стихи, зараза, читает.

Марек вспомнил ночь, двор, девчонку с мобилкой, которая расцарапала Федьке рожу, но потом никак не могла найти человека, который забрал бы ее и куда-нибудь отвез.

Он попросил брата объяснить Федьке, что мобилка поменяла хозяина, брат обещал. И тогда Марек, вздохнув с облегчением, побрел в контору.

Все-таки она дала ему подзаработать, нужно было с утра, на свежую голову, сварганить текст — пусть она видит, что не бездельник, что с заданием справился.

Она уже сидела за компьютером. Бледная что-то… бессонная ночь?.. в «Марокко»?..

Какое-то время они трудились молча, каждый — лицом в свой монитор. Только Марек поглядывал искоса на ее наклоненную вперед и чуть вытянутую беленькую шейку. Да принюхивался — у нее были дорогие и благородного звучания духи.

Засигналила ее мобилка. Она прижала черный брусочек к уху. Марек насторожился, продолжая лупить по клавиатуре.

— Извини, не могу, — очень мягко сказала она. — Я и так не выспалась. Хочу хоть раз в неделю лечь вовремя.

Собеседник, очевидно, был против.

— Ну, Федя! Это ты едешь в офис, когда тебе хочется, а у меня же рабочий день!

Федька, про себя усмехнулся Марек, вот, блин, стихийное бедствие! Форс-мажорное обстоятельство!

Незримый Федька явно домогался встречи. Не иначе — новые стихи ночью родил.

Старший — человек обязательный, сказал — объяснит Федьке ситуацию с мобилкой, значит, в течение дня объяснит. И никто больше не будет беспокоить Марека неожиданными строчками — попавшими по недосмотру какого-то небесного начальства совсем не в ту голову…

— Ты что, с ума сошел? — изумилась она. — Я тебе кто — отдел по борьбе с наркотиками?!

Тут Марек даже стучать перестал.

— Ну вот только этим я еще не занималась! — она явно перешла в наступление. — Да, ты думал, я не заметила? Очень даже заметила! Удивительно было бы, если бы эта шваль не крутилась вокруг «Марокко»! Но какое мое дело? Я, если хочешь знать, сто лет бы в это «Марокко» не ходила! Просто в последнее время так совпало! Мне там решительно нечего делать!

Интересно, подумал Марек, в кабинете с зеркальными стеклами, о котором толковал Осокин, тебе тоже нечего делать? Ведь соглашалась же!..

— Федя, я уже сделала все, что могла. Я тогда ночью с тобой сорвалась? Ты меня вытащил из дому, я с тобой поехала. И что? Что из этого получилось?

Судя по ее интонациям — ничего хорошего. Но Федька отвечал долго — наверное, в тех ночных похождениях он усмотрел нечто полезное и пытался доказать их необходимость.

— Нет, я не частный детектив. Пока!

Отключившись, она повернулась к Мареку.

— Федька совсем взбесился. Хочет, чтобы я пошла вместе с ним в «Марокко» ловить наркодилеров!

— Кого?

— Да чтоб он провалился! — она была возмущена не на шутку. — И ежу понятно, что там прописались наркодилеры! Место хлебное! Он даже технологию просек — они прикармливают девчонок, знаешь, этих, которые при «Марокко» тусуются, дурочек. Сперва чуть ли не бесплатно, потом накручивают цену. А девчонки доят папиков. Пока папик сообразит, что с наркоманкой связался, у него уже знаешь сколько вытянут? Так папик плюнет и — коленом под зад, а девочка уже конченая.

— И Федька хочет, чтобы ты ему поймала наркодилера, который посадил на колесо Аську? — Марек блеснул эрудицией, и она кивнула:

— Кретин.

Это относилось, понятное дело, не к Мареку, а к Федьке.

И точно, ловить наркодилера в одиночку — большая морока. Ну, поймаешь — куда его дальше девать? По морде надавать разве? Сдашь в ментовку — так он там недолго прокантуется, у этих все прихвачено и прикуплено, делу хода не дадут. А перекупить ментовку — у Федьки денег не хватит. Да и найдется кому наказать Федьку за такую деятельность, и его, и тех, кто ему помог выследить наркодилера.

Она все не могла успокоиться.

— Пошли, покурим.

Это она сама предложила!

Спустились в бар и застали там Осокина с Золотарем. Она не подсела к ним, хотя они отодвинули ей стул, а стоя рассказала про очередную Федькину блажь. Села же с Мареком, который успел взять два эспрессо и к ним маленькую шоколадку.

— Знаешь, когда я понял, что он свихнулся? — спросил ее Осокин. — Когда он этот кабриолет купил. Я даже не думал, что машины в такой цвет красят.

Марек вспомнил — цвет был пронзительный, апельсиновый. Надень Федька такие штаны, все бы сказали — во, прикольные штаны! Но можно ли назвать прикольным «мерс» стоимостью в несколько десятков тысяч баксов? Распространяется ли понятие «прикол» на такие дорогие прибамбасы?

— Совсем безбашенный, — согласился Золотарь, и это Мареку не понравилось. Если бы Золотарь сказал при нем, что дважды два четыре, Марек полез бы проверять эту аксиому по калькулятору.

— Я обработал эти вырезки, — сказал Марек, когда она уже отломила себе кусок шоколадки. — Получилось три с половиной кило плюс картинка. По-моему, мы еще успеваем в субботнее приложение.

— Три с половиной? — она задумалась.

— Могу еще. Но туда маленькую картинку нельзя ставить. Я решил пожертвовать текстом. Ведь сперва увидят картинку и среагируют положительно.

Если быть совсем точным, то текст составляет три тысячи семьсот восемьдесят знаков, а это уже три и три четверти кило, подумал Марек. Но они уже не его беда, а беда верстальщиков. Ничего, всунут.

— А смысл — в субботнее приложение? — спросила она. — Это получится слишком рано. Реклама одноразового мероприятия должна фактически тоже быть одноразовой — то есть все в последние две недели и залпом. Это же не маргарин «Делма».

Маргарин «Делма» контору достал. Что еще хорошего можно придумать про эту дрянь — никто уже понятия не имел. Оставалось только удивляться, что после такой навязчивой рекламной кампании эту мерзость еще кто-то покупает.

Шоколад ее успокоил. Когда мачо Осокин поднес чуть ли не к ее носу свои обтянутые бедра и райфер на своем животе, она уже была вполне миролюбива.

— Что ты делаешь вечером? — спросил мачо.

— Сижу дома и смотрю телевизор.

Он улыбнулся.

— Ты ведь на Школьной живешь?

— На Школьной, а что? В гости собрался?

Марек уловил в ее голосе самое настоящее удивление. Возможно, она все еще не верила, что натуральный мачо снизошел к ней всерьез.

— Как карта ляжет.

С тем Осокин и отбыл.

А она задумалась, теребя хрусткую серебряшку от шоколадки.

Задумался и Марек, сцепив руки и шевеля пальцами.

Встал он первым. Сколько же можно вот так сидеть, позволяя ей думать про Осокина?

— Пошли, — сказала она, тоже вставая. — Дел еще куча.

И это действительно была куча. Светлым лучом в царстве мрака оказался братний звонок. Старший сообщал, что позвонил Федьке и разъяснил ситуацию, а также дал инструкции — если появится Ира Боклевская, не просто дать ей его новый номер, а даже волнения в голос подпустить — мол, ждет звонка денно и нощно. Очевидно, завелась новенькая.

Домой Марек прибыл в непонятном часу суток совсем обалделый.

— Ничто не спасет смертельно раненного кота, — бормотал он, ставя на огонь чайник, — ничто не спасет, кроме…

Но ему требовался вовсе не чай. Он понял — нужно вывести себя на прогулку.

Эти места он в общем-то знал, но неважно. А тут было много любопытного — и любопытного как раз при лунном свете. Как минимум — старая церковь на перекрестке трех улиц, бывают и такие, впрочем, перекрестком его можно назвать с большой натяжкой: участок с садом и даже какими-то сараями, который вместе с церковью составлял что-то вроде необитаемого острова. Необитаемого потому, что церковь уже который год реставрировали и все не могли доделать. «Сдать в эксплуатацию» — вспомнил Марек слова, сказанные не единожды отцовским голосом, отец до пенсии работал в строительстве.

Похоже, именно сюда носила его баба Лиза. По крайней мере, Мареку вдруг захотелось, чтобы сюда — на этот островок безвременья посреди буйного течения времени, именно такой выглядела церковь днем, когда мимо неслись двойные ряды машин без единой прорехи, как будто настоящий водяной поток.

Он пошел пустыми улицами, в этот час — никому не нужными улицами. Ему понемногу становилось легче. Ноги двигались в каком-то автономном режиме, он их не чувствовал. Мысли не допекали. По сторонам были незнакомые дома. Каждая витрина становилась маленьким открытием. Он профессиональным взглядом оценивал размещение товара и рекламные примочки, это получалось само собой. Впрочем, ощущать себя профессионалом — всегда приятно.

Канкан, будь он неладен! Правильный канканчик, с жизнерадостными ножками! И юбки, вскинутые вверх настолько, что закрывают лица девчонок, мало кому нужные лица.

Это могла оказаться так необходимая старшему Ира. Вот бы еще понять, почему он тогда сам ей не звонит, а ждет ее звонка.

Но в трубке был мужской голос.

— Не спишь? — спросил Федька. — Я новые стихи написал, сейчас прочту.

— Я думал, ты уже не будешь звонить, — без всякого здрасьте, как и Федька, сказал Марек. Он честно не понял, что в нем вызвал этот голос — раздражение или все-таки удовольствие.

— Да, мне твой братан сказал про мобилку. Но ведь тебе же тогда стихи понравились? Сейчас будут новые.

— Валяй, — безнадежно позволил Марек, полагая, что чем раньше Федька начнет — тем раньше и закончит.

И пошел, и пошел, держа трубку у уха.

— По неизвестной мне реке, по незнакомой мне реке, на полном холостом ходу, на глубине к себе иду, — соблюдая размер, хотя и несколько невнятно, сообщил Федька, а дальше последовало весьма реалистическое изображение утопленника. И вдруг: — К той незаконченной звезде, дарящей свет всему, везде, бесстыдно освятившей грех бессрочным доступом для всех…

— Аська, подумал Марек, это Аська.

— Правда, гениально?

Не может же быть, что Федька так нагло убежден в своей гениальности, подумал Марек, это он прикалывается, нужно чуточку опустить.

— У тебя все какая-то водяная тема, — сказал он. — Помнишь, на прошлой неделе было…

И, почти не напрягая память, процитировал:

— В молчаливом бреду бесконвойно бреду по колено в воде, от тебя — не к себе. Отражаясь в луне, продолжаюсь на дне, диким хмелем в вине, арматурой в стене.

— И что?

— Ничего. Надо бы проверить, что это значит по Фрейду.

— Вода по Фрейду? — Федька задумался, но слишком обременять себя размышлениями не стал. — А я еще одно написал, хочешь?

— Хочу.

— Летит вода, скользит нога, скрипит строка — пока, пока… Глотаю брысь, кусаю высь, слепая рысь — вернись, вернись…

У Марека глотку перехватило. Жалость, проклятая жалость — как к той сиамочке!..

— Следят следы, кричат коты, молчат сады — воды, воды…

И Федька сам замолчал.

Ответить было нечего — что тут ответишь…

Наверное, Федька понял это как лучший комплимент. Потому и отключился.

Марек обогнул церковь — омывавшие ее с двух сторон рукава времени были пусты — и увидел летящий посреди одного такого рукава, прямиком к храму, автомобиль.

Машина именно неслась, как будто надумала уйти ввысь, и церковь совсем некстати перебежала ей взлетно-посадочную полосу. Машина резко взяла вправо, так же резко — влево, и ее почти не занесло, хозяин справился с управлением и погнал свою послушную тачку дальше, вперед, непонятно куда.

Марек узнал апельсиновый кабриолет и черную голову Федьки.

И тут же память открыла картинку — чистенькую сиамочку с огромными глазищами, которая выскочила на лестницу, и окаменела от страха, и прижалась к бетону.

— Слепая рысь, вернись, вернись… — беззвучно позвал Марек.

Сиамочка обернулась.

— Там страшно, там холодно, там ангелы с клювами летают, — сказал ей Марек. — Знаешь, как клюются? Вернись, дурочка.

И картинка пропала.

Это незримая Оксана взяла кошку на руки и унесла в чистый, ухоженный, надежный, непоколебимый дом.

Забора, занозистого и сто лет как посеревшего забора из плохо оструганных досок, какими обносят всякую попытку строительства, не стало, — а на паперти обозначилась темная фигурка. Сидела она знакомо, на корточках, и привычно размазывала грязь по расстеленным ризам.

Марек прошел сквозь тень забора. Ему хотелось подойти к церкви поближе, а что предполагаемый Касьян пристроился тут заниматься своим странным делом, его мало беспокоило. Ну привык человек к своему надоедному глюку! Если нельзя прогнать — то нужно привыкнуть.

— Вот тут это и было, — вместо приветствия сказал безумец, вздумавший оказаться святым Касьяном. — Там вон дорога шла. Потом лес свели, селиться здесь стали. Правильно догадались — тут и нужно было церковку ставить, правильно догадались… Было бы мне куда приходить да горевать…

Марек медленно обошел невеликий храм и отдельно при нем выстроенную звонницу. Вернулся и увидел своего безумца стоящим, уже в пятнистых ризах. Безумец, как ему и полагалось, неожиданно Марека не признал.

— Петр, — позвал он. — С чем пожаловал, Петр? Что ты мне такое объяснить хочешь, а я никак в толк не возьму? Ты желаешь сказать, что Он любит меня и, любя, взвалил на меня этот тяжкий крест?

— Да что же тяжкого в твоем кресте? — сам себе ответил предполагаемый святой Касьян, очевидно — уже от имени Петра. — Ни боли в нем, ни опасности. Ни голода, ни холода. И никто его на твоих плечах не видит.

Марек отошел в сторонку, желая убедиться в безумии собеседника. И тот продолжал, уже от Касьянова лица, разговор с пустым местом.

— Но я не понимаю! Не понимаю я любви, которая так испытывает! Если это Его любовь ко мне — то ведь в моей душе должно ей откликнуться нечто, а оно все не откликается и не откликается! Скажи, Петр, а как это с тобой было? Тогда, вот тут, на дороге? Неужто ты так уж вдруг горячо возлюбил того чумазого мужичка? Или ты знал, что ради милости Господней его необходимо возлюбить? Как это в твоей душе образовалось?!

— Да как-то само получилось…

В голосе третьего лица, незримо оказавшегося на той же паперти, было недоумение.

Тут лишь до Марека дошло, что именуемый Петром стоял у него за спиной, и безумец видел его сквозь Марека так, как человек, попавший в общество призрака, видел бы другого человека сквозь туманную плоть духа.

— Не могло это само получиться! Путаешь ты меня, путаешь… Если Он хочет разбудить во мне любовь… Ему же пожелать довольно, чтобы проснулась! А Он все гонит меня, все к кому-то посылает… И я ко всем стучусь, а что в них разбудить должен — сам не ведаю, не понимаю… потому и не выходит… Как это может быть — чтобы увидеть, что у мужичка убогого телега в грязи застряла, и тут же ради него Божье ожидание на чашу весов положить?! Молчишь?

Тут у Марека в кармане заиграл гнусный канкан. Он сжал аппаратик, наугад шаря кнопку, вырубающую его напрочь. Но нажал не то.

— Слушай, — сказал Федька, и сказал довольно громко. — Я тут еще написал.

И стал читать, соблюдая размер, подчеркивая его паузами:

— Подтяжки, галстук, школьный сарафан. Конфеты, деньги. Деньги, ресторан. Обмана пир в обмен на се ля ви. Любви и хлеба. Хлеба и любви!

Издалека летящий Федькин голос по дороге к Мареку проходил сквозь пустой храм и успевал погулять под его куполом…

— Это знак, Господи? — совсем тихо спросил безумец. — Знаю, что ради любви должен положить душу свою за други своя, умом все знаю да и других учу, растормошить пытаюсь… Самому-то как быть?..

— Ты можешь, — так же тихо отвечал именуемый Петром. — Кабы не мог — то и было бы тебе иное послушание. Как — не ведаю, но можешь!

Марек стал отступать, отступать, ощутил лопатками забор, как ощутил бы тонкую, слегка натянутую ткань. Вжался спиной, просочился по ту сторону.

И оказалось, что он уткнулся лбом в серые, никогда не знавшие краски доски.

А в кармане бесновался канкан. Это Федька, остановив машину чуть ли не посреди перекрестка, накорябал в блокноте следующие четыре строки — и отчаянно искал в пространстве ночи хоть одни свободные уши.

* * *

Марек много куда совал нос из простого любопытства.

Подростком он очень хорошо познакомился с чувством страха. Не раз бывал бит за то, что понимал больше других, не так, как другие, и скрывать этого еще не выучился.

Старший брат отнял его однажды у парочки одноклассников и, вопреки Марековой истерике, надавал им обоим так, что мало не показалось. Марек полагал, что доверять эту разборку старшему, который сильнее и опытнее, не по правилам и что его тогда окончательно перестанут в классе уважать. Однако оказался неправ. Оба одноклассника как-то резко угомонились. Очевидно, были какие-то непонятные Мареку правила игры, в которых старшие братья имели особые права.

Потом брат научил его кое-каким приемам.

— Если уж не можешь убежать, то выбери из всех одного и бей его, пока не сдохнет. Только сразу предупреждай — я не один в реанимацию попаду, я кого-то из вас с собой прихвачу, — так научил брат, и это срабатывало. А насчет убежать — в семье было принято молчать о хромоте младшенького, и старший соблюдал эту установку, тогда он в первый и в последний раз сделал намек.

Настало время, когда Марек, освоив братову науку, повадился искать приключений на свою задницу. Ему, хоть и с опозданием, потребовалось вдруг самоутвердиться при помощи кулаков. К счастью, длилось это недолго. Генетика позаботилась о братьях — оба были от природы невысоки, но сильны и мускулисты, просто один жил по нормальным законам, а второй лет до четырнадцати — по ненормальным.

Теперь Марек уже не боялся ни боли, ни высоты, даже на старую водокачку по канату на спор лазил. Он умудрялся находить удовольствие в довольно опасных ночных прогулках по окраинам. Он исследовал всю территорию заброшенного завода, бывшего флагмана местной оборонки. Он и на кладбища забредал, на все три, и однажды еле отбился от каких-то бомжей с заступами — могилы они, что ли, вскрывали? Или просто обдирали бронзовое литье со старинных памятников?

В городе было только одно — или на самом деле несколько, в его восприятии числившихся единым целым, — место, куда он ни разу не заглядывал.

Храм.

Были православные церкви, было и два костела, синагога тоже была, а возле парка, на месте бывшего летнего кафе, строилась мечеть — настоящая, с голубым куполом и с минаретом. Марек разве что к кришнаитам бегал. Они открыли забегаловку, назвали ее «Рамаяна» и кормили там очень дешевой, но невероятно жирной вегетарианской едой. Когда до зарплаты остается три дня и полсотни в кармане, то и «Рамаяна» — ресторан.

Каким-то неизвестным по счету чувством Марек понимал, что лазить в храм из любопытства — не стоит. Но не только — он все-таки был человек образованный, не только кино смотрел, но и книги с картинками читал, он знал, как выглядят изнутри и церковь, и костел, и мечеть, и даже синагога. Смотреть же на верующих, как на бегемота в зоопарке, не хотел потому, что сам был для окружающих таким вот бегемотом.

Но у него появилось дело.

Марек мыслил логически. Если голый волосатый дядька, позволивший опознать в себе святого Касьяна, — неожиданная загогулина подсознания, то он не может знать ни о чем больше, чем знает сам Марек. Допустим, предание Марек мог где-то вычитать: при его постоянной возне с книжками, а бывали периоды запойного чтения, вполне нормально, что он забыл происхождение этой информации. Но насчет Касьянова лика в церкви Марек знать не мог. Не мог он там видеть или же не видеть этот лик. Значит, либо подсознание сработало в режиме «логика сна», и связи с действительностью нет никакой, либо этот лик висит в церкви как-то не так, и, значит, сущность, вообразившая себя святым Касьяном, таки да — есть!

Ближайшая действующая православная церковь была неподалеку от конторы. Обеденный перерыв каждый устраивал себе, когда было удобнее, и Марек, никому ничего не объясняя, встал от компьютера и пошел разбираться.

В церкви все оказалось не так, как он предполагал. Марек думал почему-то, что в ней одно сплошное непрерывное богослужение, оказалось — есть часы, когда там просто тишина и полумрак, заходят люди, в основном женщины, тихо покупают свечи, тихо ставят их к образам и уходят. Он даже не понял, кому можно задать вопрос. Наконец догадался — у свечного ящика велась заодно и торговля литературой, вот он и обратился к молодой женщине в черном платке.

Сперва она решила, что Марек ищет образок святого Касьяна, и подивилась тому, что в наше время так называют детей. Потом оказалось — она не знает всех образов, что висят в храме, а кто знает — сказать не может. Случившаяся рядом бабушка посоветовала поставить свечку Николаю-угоднику, нет такого дела, за которое он бы не отвечал, а с Касьяном не связываться.

Тут и оказалось, что в редкой церкви теперь имеется его образ.

Мареку стало любопытно.

Решив пройти этим странным путем до конца, он купил свечку, затеплил ее у Николая-угодника, попросил о содействии. И содействие явилось — молодой батюшка, материализовавшись непонятно откуда, коротко поздоровался с Мареком.

Марек уже привык к тому, что с ним, принимая его за старшего брата, здоровается самый неожиданный народ. Но это приветствие его озадачило. Батюшка, не дождавшись взаимности, прошел дальше, а Марек стоял и вязал цепочку, пока до него не дошло — и он прямо в храме хлопнул себя по лбу.

Это был жест, усвоенный очень давно, и отвыкать от него Марек не хотел. Он имел право на свои собственные жесты.

Брат даже не один раз, а несколько упоминал, что в зале, куда он, правильный до полного беспредела, трижды в неделю ходит подкачивать мускулы, тренируются также два молодых священника. Они приезжают довольно поздно, на хорошей машине, в штатском, ведут себя обыкновенно, могут и посмеяться, если смешно.

Марек нагнал священника и наконец поздоровался с ним. Сразу, не дожидаясь вопросов, объяснил, что был принят за старшего, тогда как он — младший. Получилось суетливо, он ненавидел в себе эту суету, возникавшую всякий раз, когда кого-то о чем-то приходилось просить. И потому Марек, оборвавшись на полуслове, задал вопрос про Касьяна.

— Ну, про этого святого теперь мало кто помнит, — сказал удивленный батюшка. — По-моему, у нас в храме его образа никогда и не было. И не Касьян, а Кассиан правильно. Кассиан Римлянин, два монастыря основал в Галлии, мужской и женский. Был богословом, но я, каюсь, его труды читал лишь в отрывках. Как раз у него есть любопытное рассуждение о допустимости лжи.

Батюшка замолчал, как бы желая убедиться, что рассуждение Мареку интересно. Марек изобразил внимание — ему и в самом деле захотелось знать, что там намыслил его ночной безумец.

— Рассуждал он так: если прибежал к тебе убийца, ища укрытия, такое укрытие по человеколюбию надлежит ему предоставить.

— По человеколюбию? — недоверчиво переспросил Марек.

— Да, — твердо ответил молодой батюшка. — Сейчас поясню. Если придут за ним ищущие его — городская стража, или, как теперь, милиция, — и спросят о нем, допускается им солгать и сказать: не знаю, где он. Это делается, дабы дать убийце возможность и время на покаяние.

— А если он вообще никогда не покается?

— То это будет уже его проблема, — совсем по-современному ответил батюшка. — Вы же, если способны к человеколюбию, должны позаботиться, чтобы у него была такая возможность — добровольно покаяться и отдать себя в руки правосудия. Это — тот минимум, который может для него сделать ваше человеколюбие.

— Где же мне его взять? — спросил Марек, причем не своим голосом, а голосом безумца, вообразившего себя святым Касьяном. Батюшка не ответил, и тут только до Марека дошло, что вопрос прозвучал не снаружи, посредством голосовых связок, но внутри. И чей он был — следовательно, неизвестно.

— Но ведь ложь — грех? — спросил он уже вслух, давая волю своей страсти к словесным хитросплетениям, к тонкому заковыристому диспуту.

— Грех, в котором потом можно покаяться. Но сказать правду в этом случае — еще больший грех. Потому что правдой вы отдаете на смерть человека, не успевшего осознать свой грех, который куда больше лжи, и покаяться в нем.

Марек хотел сказать, что, с покаянием ли, без покаяния ли, убийцу все равно казнят, но промолчал. Он понял, что тут — немного другая логика, основанная на другом фундаменте, и надо будет как-нибудь на досуге потолковать о ней — но не с профессиональным богослужителем, а хотя бы с начитанным Зильберманом.

— Интересный святой, — только и заметил он.

— В народе его сильно извратили. Но это одни суеверия — будто Касьян недобрый, будто три года в аду живет, и на четвертый только его Господь на землю пускает.

— А почему три года в аду? — заинтересовался Марек.

— Так у него же память двадцать девятого февраля, раз в четыре года. Вот всякие глупости про високосный год с ним и связывают. А образ… С образом такое дело — его обычно так вешали, чтобы видеть только на выходе. Над дверью, понимаете? И изображали с черным ликом. Вас ведь это интересовало?

— А ризы? Какие ризы? — быстро спросил Марек.

— Это как иконописцу на ум придет, тут канона кажется, нет.

— Спасибо, — с тем Марек поспешил к выходу — смотреть, нет ли там все же Касьяна в белых ризах.

Но не было.

Двадцать девятое февраля — точно! Кто-то когда-то сказал: Касьяновы именины, только Марек не догадался переспросить.

Угораздило же родиться…

Шуточки подсознания?

Но дверь-то хлопнула всерьез и громко. Опять же, лоб и щека ощущали шершавость заборной доски.

С днем рождения, сказал Касьян — и был прав.

Вот именно — с днем рождения…

* * *

Канкан.

Движение руки к мобилке уже стало привычным. И место мобилки — справа от монитора, и те волны, которые бегут по дипслею за секунду до звонка…

— Слушай, дело есть, — сказал Федькин голос. — Выручай, за мной не заржавеет.

Уж в чем-чем, а в скупости Федьку никто бы не упрекнул. Марек слышал, как она рассказывала Оксане про Федькины закидоны. Безумец шел с ней по улице, читая, как всегда, громким голосом стихи, и ладно бы только ей! Он остановил двух девчонок- подростков, загнал их в подворотню, им тоже что-то прочитал, он встретил знакомца, который хотел всего-то-навсего сказать «хай!» и услышать ответное «хай!», но был остановлен посреди тротуара на четыре минуты, четыре минуты совершенно ему не нужной поэзии. Видя, что спутник отвлекся, она попыталась сбежать. Он догнал как раз у дверей, на которые она могла только облизываться, дверей магазина самой что ни на есть фирменной парфюмерии и косметики, и открыл их перед ней, и велел выбирать. Она выбрала духи «Кензо», он оплатил покупку, и они пошли дальше, и стихи гремели на всю улицу.

А мне, наверное, одеколон перепадет, подумал Марек, ага — тройной, или был еще «Шипр», а бабка-еврейка почему-то именно в больших одеколонных флаконах хранила специи и пряности…

Марек согласился выручить не по доброте душевной, а скорее из любопытства — что еще затеял этот громила? Через пять минут Федька позвонил, сказал «карета подана!», и Марек впервые в жизни уселся в апельсиновый кабриолет.

Он предупредил, что имеет полчаса, потом придет клиент, Федька кивнул, машина с места рванула со скоростью двести пятьдесят, и через полторы минуты они уже вылезали у цветочного базарчика.

Федька высмотрел самые длинные, самые толстые и самые белые, даже с зеленоватым оттенком розы, приобрел двадцать одну штуку. Букет этот он сам донес до кабриолета, а когда Марек, повинуясь движению его решительного подбородка, сел, вывалил розы ему на колени. Сам обошел машину и занял свое место.

— Мы подъедем к одному дому, ты это отнесешь в шестнадцатую квартиру, скажешь, что от меня.

— А если никого не будет дома?

— Будут.

Федька за рулем — красивое зрелище, подумал Марек, у него настоящий мужской профиль, губы стиснуты, а не расхлябаны, как у некоторых, постоянно витающих в облаках. Или, скажем, глядящих на собственные сплетенные пальцы, причем спина образует вопросительный знак, и носок левой ноги сам принимается ковырять линолеум, или асфальт, или что уж там ему подвернется. Как же он с таким крутым профилем пишет по ночам стихи? На что они ему? На кой хрен?..

Кстати, этот профиль всю дорогу сосредоточенно молчал.

Вдруг Федька причалил к тротуару в неожиданном месте — там было уличное кафе, полупустое, летний филиал «Финетты», которая сейчас тоже была открыта, Марек узнал вход и вывеску, но промышляла в основном игровыми автоматами, хотя действовал и бар.

Федька оглядел столики и прищурился, пытаясь изучить население бара.

— Они тут иногда днем сидят, — сказал он. — Она с матерью и материнскими подругами. Поубивал бы этих подруг. Сами — сучки дешевые и девчонку на то же толкают.

— Знаю эту породу, — согласился Марек.

Не то чтобы знал — слышал как-то разговор. И от этого разговора тридцатилетних женщин ему сделалось нехорошо.

Зная, что подслушивать неприлично, он тем не менее, стоя за этой парой в очереди, наставил ухо, надеясь услышать что-нибудь любопытное. Они толковали о своей общей подруге, которая с кем-то живет, и о соседке, которая тоже с кем-то живет, и еще о женщинах, занятых тем же важным делом. И об их мужчинах, соответственно. Мужчины делились на четыре категории: первая — «он ей дает деньги», вторая — «он ей не дает денег», третья — «он ей купил шубу», четвертая — «он ей не купил шубы». Как Марек ни норовил поднести ухо поближе к теткам, ничего другого о классификации мужчин он не узнал. А ведь был наивно убежден, что в разговорах подружек непременно упоминаются более значительные мужские достоинства и особенности поведения…

Он вспомнил этих женщин, их унылую серьезность, их уважительное «дает деньги», их дешевый лексикон, ту атмосферу бабьей тупости, которая за десять минут стояния в очереди сформировалась вокруг них, почти зримая и уже ощущаемая носом. Нет, не сучки дешевые, сучка по крайней мере не денег от кобеля требует… что-то другое…

Потом машина в нужном месте остановилась. Федька вышел и вынул Марека с цветами.

— Шестнадцатая квартира. Скажешь — Федор посылает. Если что — клади на пол и уходи.

Хорошенькое дело, подумал Марек, а не схлопочет ли посланец по шее?

— А я тебя там, за углом, подожду, — с тем Федька отступил и сел за руль. Его темная физиономия была непередаваемо мрачна.

Марек поднялся по светлой лестнице — природное освещение было ее единственным достоинством, Федька загнал посланца в дом того поколения, что начали строить сразу же вслед за «хрущобами», жилплощадь там была уже чуть пошире и потолки чуть повыше. Естественно, здание было старше Марека, стены на лестнице не красили со времен Брежнева, а перила ободрались до металлической основы, да и она местами оказалась выломана.

Взяв цветы поудобнее одной рукой, Марек позвонил.

— Кто там? — спросил девичий голос.

— Свои, — сказал Марек. — Меня с подарком прислали.

— С подарком? — девочка за дверью с кем-то посовещалась и открыла.

Марек вошел в узкий коридор.

Дверь в комнату была открыта, он увидел прежде всего тесно стоявшую старую мебель, потом круглый журнальный столик, на столике — пестрое что-то, вокруг него — три женских лица. Ему показалось, будто в комнате все красное, такое бархатно-вишневое и пыльное, включая мебель и женскую одежду. А это были всего лишь оконные шторы.

Та, что открыла и тут же отошла в сторону, была высокая и тонкая, но с круглым личиком, и никакая косметика не могла скрыть ее щенячий возраст — пятнадцать, не больше. Прямые светло-русые волосы падали спереди, справа и слева, широкими плоскими прядями до самой груди, обтянутой прозрачной вставкой джемперка, и успевали прикрыть соски.

— Вот, — сказал Марек, выставляя перед собой розы.

Он, подтвердив факт подарка, хотел спросить, где Аська, но та сама появилась то ли из ванной, то ли из туалета. И встала перед ним, независимая до невозможности.

— Чего тебе надо? Тебя Федька прислал? — догадалась Аська. — Скажи ему, что все кончено. Понял? Все и навсегда!

Она была в жутком халате, Марек вдруг понял — мамкином, который и не вспомнить, когда стирали. От него шел неприятный запах, но Аська, видно, уже притерпелась к этому запаху. И мужские шлепанцы на сухих и тонких ногах.

— Но, Аськ… — вмешалась было подружка.

— Ксюшка, не надо! Не надо! Пусть уходит! Вместе с цветами! Пусть их себе в задницу засунет!

— Так цветы же! Смотри, какие! — Ксюшка выхватила у Марека букет, и он, внутренне вздохнув с облегчением, попятился и оказался на лестнице.

Дверь захлопнулась.

Дело сделано, подумал Марек, вот теперь пусть Федька выставляется. Кто бы ему еще охапки роз таскал. И тут он понял — Федька уже настолько загрузил всех знакомых своей суетой вокруг Аськи, что да, действительно, вся надежда была на Марека.

Затем был настоящий вздох облегчения.

Ему очень не понравилась эта квартира. Дом, где не может жить мужчина, — так бы он определил это место. Дом, где мужчины не задерживаются. Дом, где они не водятся, блин!

Он спустился на один лестничный пролет, когда дверь открылась и выскочила высокая девчонка, держа Федькины розы. Дверь тут же захлопнулась.

— Вот засада! — воскликнула девчонка.

— Засада, — согласился Марек. Все опять осложнилось.

Девчонка спустилась к нему и протянула розы.

— Да ладно, — сказал Марек. — Себе оставь.

— На что они мне? — девчонка положила цветы на узкий подоконник, вдоль, но они не помещались, и она придерживала их пальцами с невероятным маникюром, такие когти Марек только в кошмарном сне мог бы увидеть, длиной в четыре сантиметра и ярко-синие.

— А мне на что?

— Ты ему скажи — она просто дура! — девчонка заговорила пылко и яростно. — Дура бестолковая! Она же его любит!

— Кто любит?

— Да Аська же! Только он сам не знает, чего от нее хочет!

— Тебя как зовут? — вдруг, для самого себя вдруг, спросил Марек. И в самом деле, смысл ли знакомиться с девицей, которая выше тебя на полторы головы?

— Я Ксюша, а ты?

— Марек, — он коротко поклонился.

— Марек — это от чего?

Он не сразу понял вопрос, а понял — в очередной раз помянул чересчур умных родителей.

— От Мариана.

— Разве такое имя есть? — удивилась Ксюша.

— Как видишь.

— Ну так что?

— Что?

— Аська — что?

— Ну, дура и дура. И он — дурак, — определила ситуацию Ксюша. — Вот сказал бы по-человечески — чего он от нее хочет? То с матерью чуть не поссорил, то Леонтьеву чуть морду не набил…

— Леонтьеву? — это было что-то новенькое.

— Ну, Игорь Леонтьев, он в «Марокко» всегда тусуется, Аська с ним, то есть, он с Аськой… Он хотел Аське квартиру оплатить! Нельзя же жить в этом бардаке! — Ксюша мотнула головой в сторону закрытой двери. — А Федька вечно чего-то требует! Ты, говорит, должна жить иначе! А как — иначе? Дома сидеть и телевизор смотреть? Учиться, говорит, надо! Чтобы медсестрой стать, что ли? Он что, не понимает, что Аська в «Марокко» — лучше всех?

— Да уж, — согласился Марек.

— Они вместе жить пробовали — так он ее вообще из дому не выпускал! А она — все ему назло, все ему назло, а сама его, дура, любит, как ты не понимаешь? И у них все хорошо было! И с Леонтьевым — назло, и… и вообще все — назло!

Наконец-то Марек забеспокоился — девчонка была чересчур взвинченна и подозрительно откровенна.

— Ты куда теперь? — спросил он. — Хочешь — провожу?

— Куда? Не знаю… Домой? — спросила она сама себя. — Я тут через два дома живу.

И голосок вдруг зазвучал неуверенно.

Марек смотрел на нее и все яснее понимал — с девчонкой неладно.

Дверь распахнулась, и на пороге встала Аська. Она успела переодеться, и Марек подумал, что все не так уж плохо — взрыв возмущения относился не к Федьке с его нелепыми розами, а к ситуации: посланец обнаружил ее совсем никакую, хуже бомжихи. Сейчас же она была в открытом черном платьице, в каблукастых черных туфлях на босу ногу, с такими носами, что дрожь по спине. И нарумяненная со всей злостью общепризнанной красавицы.

— Нашли общий язык? — звонко спросила она.

Ах, голосок-колокольчик, пронзительный колокольчик, подумал Марек, струнка натянутая, не порвалась бы…

— Да ты что, Аськ? Марек, что ли, виноват? А ты его выперла! Как будто он виноват! — засуетилась подружка.

— Тоже мне защитница! — Аська спустилась на несколько ступенек, хвастаясь ножками и коленками. — Пусть забирает эти сраные розы! Мне такого дерьма не нужно!

— Это она выделывается, — сказала Ксюша. — Вот обязательно нужно все назло!

— А то я не вижу, — согласился Марек. — В общем, Ксюш, приятно было познакомиться. Держи. Скучно станет — позвони.

И всучил девчонке свою визитку.

Это добро у него водилось не потому, что Марек считал себя крутым рекламщиком, а — контора заказывала централизованно для всех сотрудников, и главным на визитке был именно логотип конторы со всеми ее телефонами, а фамилия и имя Марека торчали в правом нижнем углу, мелким шрифтом. Рядом он уже успел четко приписать номер братней мобилки.

Зачем он это сделал? А хрен его знает.

Ксюшкины звонки были ему совершенно не нужны.

Наверное, хотел уйти красиво, показав Аське, что не она тут главная.

И сбежал вниз, оставив подружек разбираться.

Но из подъезда сразу не вышел. Постоял, представляя себе Аську на лестнице, вид снизу. Ножки, да… мордочка, глазищи…

Но чем она занимается? На что живет? Ее до сих пор кормит-поит и одевает мать? С периодическим вмешательством какого-то папика Леонтьева?

А она каждый вечер надевает единственное черное платьице, оно же именно единственное, потому и оказалось сразу под рукой, или единственные блестящие брючки с единственным топом на узеньких лямках из блесток, или еще что-то, может, и дорогое, приличное, но тем не менее — единственное. И идет в «Финетту», или ее берут в «Марокко», или какой-нибудь папик вызывает украсить собой финскую баню… Нет, насчет бани, пожалуй, слишком…

А мать хочет одного — чтобы нашелся мужчина, который будет давать деньги и купит шубу. Чтобы с гордостью говорить об этом своим облезлым подругам!

Отвратительная квартира, подумал Марек, чем там так воняет? Они что там — никогда не моются?

И еще Ксюшка…

Вот! Ксюшка. Сообразил, в чем дело. В квартире жарко, как будто там никогда не открывают окон. Вон тетки за столом с картами — чуть ли не в одних лифчиках. Ксюшка — в джемпере с длинными рукавами. Правда, спереди прозрачная вставка почти до пупа. Но остальное — плотный, коричневатый с разводами, трикотаж. Длинные рукава летом, надежно прикрывающие сгиб локтя и тоненькие синие штрихи вен.

Что там было сказано про охоту на марокканских наркодилеров?

* * *

Звонок раздался как раз в то время, когда обычно возникал Федька со стихами.

Не то чтобы Марек привык слушать на сон грядущий очередные стихи… Вообще-то Федькино бахвальство его часто раздражало. «Правда, гениально?» — тьфу, и ведь один и тот же вопрос, новое бы что придумал…

Впрочем, иногда Федька консультировался насчет техники стихосложения. «Легенды-экскременты — это рифма?» — спросил он как-то. Марек сперва лишился речи, потом попытался выяснить — как же так? Ведь Федька пишет стихи с правильными и даже неожиданными рифмами, в правильном размере, так какого хрена он сомневается? Тут выяснилось: Федька действительно не знает, что такое рифма, а пишет потому, что ему откуда-то диктуют.

Время суток было такое, что могли и диктовать…

Именно то время, когда раньше являлся голый человек, размазывающий грязь по своим полосатым ризам. Куда он, в самом деле, запропал? Как будто являлся с определенной целью — рассказать свою историю, и не более того. Если к Мареку приходит самозванец, вообразивший себя святым Касьяном, то Федьке вообще какой-то аноним стихи диктует. Обычный дурдом. Легкий сдвиг, отличающий человека мыслящего от человека жующего, все равно чем. Марек твердо знал, что теткам, заполонившим Аськину квартиру, а теперь ему казалось, что их было штук пятнадцать, никакие святые не являются. И мачо Осокин тоже как-то без голосов со стихами обходится, у него трезвый взгляд человека, выбравшего себе все нормальное, включая красивую женщину…

Марек нажал кнопку и услышал голос, который, разумеется, с трудом узнал.

— Марек, ты? Приходи в «Марокко», ты нам с Аськой страшно нужен! — звала Ксюшка. — Пожалуйста! Она очень просит! Мы тебя ждем в баре, я охрану предупредила!

Отключилась.

Надо же — Аське понадобился…

Голосок взволнованный. Может, опять с Федькой поцапались? Может, хочет, чтобы кто-то помирил?

Может, и эта теперь повиснет на нем, взяв пример с Федьки, как черт на сухой вербе?

Марек хмыкнул, посмотрел, сколько денег в кошельке. На пиво хватит. Пива он, впрочем, можно сказать, даже и не любил, но торчать в баре с пустыми руками — глупо. А банка или стакан пива — в самый раз.

Переодеваться не стал. Как есть — так и ладно. Однажды старший при нем довольно резко ответил матери, пытавшейся навязать ему купленные где-то по дешевке брючки:

— Я — это я, а не мои штаны.

Марек такую разумную мысль одобрил. Не фиг заправлять майку в тугие джинсы, спускать на бедра ремень и корчить из себя мачо. Кому надо — и так поймет, что все на месте.

А кому надо-то?..

Подумав о ней, он даже засомневался — нужно ли идти в клуб, который Осокин приспособил для укрощения строптивой? Но, с другой стороны, он же идет туда по делу, его позвали, он — при двух девчонках — правда, таких девчонках, что вызовут у нее в лучшем случае недоумение.

Ладно… чего уж там… обещал же…

Ксюшка ждала в вестибюле — тоненькая, фантастически длинноногая, кругломорденькая, как щекастый ангелочек с будуарного потолка, и искренне обрадовалась, и повела Марека через весь зал к подружке.

— Ты Аське нужен по делу.

— А что за дело?

— Очень важное. Там можно большие бабки срубить!

Аська царствовала в баре.

Она сидела на высоком стуле у стойки, в черном платьице, том самом, нога на ногу, выставив узкие красивые коленки, держа спинку прямо, немного слишком откинув голову. В руке держала стакан пива — Марек первым делом оценил безвкусицу картины, попытка изобразить ночную королеву с пивом уж никак не вязалась.

Рядом стоял мужчина более чем средних лет — перед ним Аська и выделывалась. Папик, подумал Марек, настоящий папик! Которому плевать на ее выкрутасы — лишь бы поскорее раздвинула ножки. А потом сдвинула и исчезла без глупых разборок. А потом возникала и исчезала постоянно, иногда забавляя, но чаще раздражая низким потолком, нормальным для девчонки, которая может сделать ставку только на узкие коленки.

Вокруг все было дорогое и для первого посещения — сногсшибательное. Особенно Марека удивила барная стойка с шестами. Он знал, что тут танцуют топлесс чуть ли не на тарелках у посетителей, прямо на этой самой стойке, вот ведь и ступенечки к ней присобачены, но Димка Осокин, рассказывая в конторе про это нововведение, не сказал, что сама стойка — из толстого стекла с узорными трещинками и снизу идет свет.

Трещинки называются «каннелюры»… кажется… или нет?..

Сейчас никто вокруг шестов не извивался, то ли время еще не настало, то ли на сегодня имелась другая программа.

Ксюшка показала Мареку на свободное сиденье, а сама подошла к Аське и встала за ее спиной.

Красивый дуэт, подумал Марек, светленькая и темненькая, хоть на журнальную обложку, вот только темненькая — в каком-то неестественном состоянии…

— Вот, Леша, он пришел, — сказала Аська, когда Марек остановился перед стулом. — Он может разместить рекламу со скидкой где хочешь.

Марек обалдел.

— Да верю, верю, — ответил папик Леша с такой ленивой снисходительностью. Очевидно, Аська набивала себе цену не только пошлой демонстрацией ножек, но и демонстрацией деловых связей тоже.

— Ты хотела меня видеть, чтобы разместить рекламу? — уточнил Марек.

— А зачем бы еще я тебя стала вызывать?

Она чуть откинулась назад, выставив грудку, вздернув подбородок, выделываясь изо всех своих силенок.

Вот сейчас Марек понял, что Федька не просто так дал ей тогда, ночью, пощечину. Скорее всего, Федька имел на это полное право. Если она и его вызвала, только чтобы повыделываться.

Она не пожелала продолжать беседу, а кого-то узнала издали и помахала рукой.

Всем видом Аська показывала — я тут главная, я тут основная, меня все знают, и все мной восхищаются.

— Ну так что за реклама? — это Марек уже обратился к папику Леше.

— Да ну ее. Тебе чего взять — пива, виски? — спросил папик.

— Кофе, — буркнул Марек.

Аська делала вид, что эти двое более не существуют, звала незримого приятеля ручкой.

— Ты в агентстве у Крашенинникова?

— У него.

Папик вздохнул и взглядом подозвал бармена.

— Повторить?

По этому барменову вопросу Марек понял, что папик Леша тут свой. И ему вдруг стало жаль этого человека, которому, в сорок или даже пятьдесят взрослых лет нечем ночью заняться, кроме как торчать в этом заведении и наблюдать, как выделываются перед ним худенькие ножки.

А человек, кстати, был неглуп, только в смурном настроении. Смотрел на стойку, высматривал в пересечениях трещин особый смысл. Короткие светлые волосы не прятали лысины, аккуратная рыжеватая бородка, наоборот, удачно прятала двойной подбородок.

Человек откуда-то ушел, понял Марек, и возвращаться — западло, и до начала рабочего дня — целая вечность…

— Два кофе. И коктейль для дамы.

Хочет подпоить Аську, подумал Марек, подпоить и забрать с собой. Звонить Федьке или не звонить?

А может, Федька уже где-то здесь и наблюдает за событиями. Тогда не миновать Асеньке очередной оплеухи…

Марек обвел взглядом всю эту пестротищу и увидел то, чего видеть вообще не желал, — Димку Осокина с ней. Они сидели в глубине зала, на возвышении, за столиком, и сидели на очень близко поставленных стульях. А за соседними столиками радовалась жизни солидная публика, сытые мужчины и их эксклюзивные женщины. Это было их пространство, здесь встречались знакомцы, здесь назначались встречи.

Осокин ухаживал по всем правилам! Демонстрировал свои достоинства и водил по дорогим кабакам! Сажал в приличное общество, хвастаясь ее благосклонностью не перед своими в конторе, а перед солидными людьми. Увы — не всем дано. Марек, если бы припекло, взял денег у старшего и тоже вывел ее в дорогой кабак, но сам бы в этом кабаке был — не-пришей-кобыле-хвост. Хотя бы потому, что не захотел бы одеться, как эти сытые мужчины.

А в самом деле — неужто настанет день, когда придется покупать пиджак?

Рядом подсела к барной стойке Ксюшка.

— Леш, мне тоже коктейль, можно? — попросила она.

— Нет проблем.

Папик Леша посмотрел на девчонку, склонил голову поочередно направо и налево. Ага, подумал Марек, моложе Аськи, красивее Аськи и корчит из себя меньше! Подали кофе и коктейли, Марек отхлебнул, было чересчур горячо. Аська уже подозвала к себе какого-то лысого папика, или еще не папика, кто их, лысых, разберет, может, ему всего тридцать, как Федьке.

Они шептались — этак многообещающе. Но Аська еще успевала поглядывать по сторонам — не иначе, высматривала Федьку.

Допив кофе, Марек сполз с высокого сиденья. Папик Леша уже вовсю охмурял Ксюшку. Можно было почти незаметно выйти.

У самого выхода из зала он все же обернулся.

Осокин и она совершенно потерялись за толпой.

А вот Аська была видна. Она сидела на высоком барном табурете одна, действительно одна, лысый слинял, и смотрела куда-то в угол. Потом схватила мобилку, что висела в крошечной сумочке через плечо, и попыталась кому-то позвонить. Тот человек не пожелал ответить. И Аська, соскочив с табурета, постояла около двух секунд, приняла какое-то злобное решение и унеслась прямо в толпу.

В вестибюле Марек набрал Федькин номер.

Федька вырубил мобилку.

Выскочила Ксюшка.

— Ты на нее не обижайся, она просто дура! Чего ты, в самом деле? Оставайся! Леша хотел о рекламе поговорить, он новый магазин открывает, ему реклама нужна… там можно крутые бабки срубить…

Вспомнив пустые глаза папика Леши, Марек негромко рассмеялся.

— Хорошая ты, Ксюшка, — сказал он. — Добрая!

И хотя не собирался издеваться, издевка сама выскочила наружу.

Ксюшка ни в чем не виновата, заорал он себе, не наезжай на девчонку, кретин!

Ксюшка же, не слыша этого вопля и даже не поняв издевки, погладила его по плечу.

— Это она все — назло, все — назло… Понимаешь?

Огромные черные глаза, подумал Марек, черные глаза и светлые волосы, красиво, черт побери, и раньше, в каком-то затертом веке, светские дамы нарочно закапывали в глаза атропин, чтобы расширить зрачки и добиться такого эффекта.

— Нет, ты понимаешь?

Марек несколько раз кивнул и быстро вышел из «Марокко».

Мерзкое место, подумал он, хуже того — тупое место.

Зато теперь, пока кофе действует, можно идти, и идти, и идти, и идти, и идти…

Канкан. Чтоб он сдох!

— Ты звонил? Я неделю не писал, больше не могу, пробило! — закричал Федька. — Я тебе потом отзвоню и все прочитаю!

Идти, идти, идти… не оставляя следов… вот просто нагнуться чуточку вперед и идти, идти, идти…

* * *

Наташа Стригольникова заглянула в кабинет.

— Марик, у меня к вам дельце одно.

Не следовало бы отзываться на «Марика». Но зоологических теток уже ничему не научишь. Если для них кошки и собаки — предел интеллекта, то это все — клиника. Диагноз.

Опять же, она отсутствует — не перед кем позориться.

— Я вас слушаю, Наталья Сергеевна.

— Марик…

Опять!

— Вы ведь дружили с Зильберманом?

— То есть?..

Стригольникова как-то нехорошо замялась.

Но старый хрен не мог так просто помереть! Он же ясно сказал — с гонорара пойдем трубку выбирать, нечего курить сигары машинного производства. Настоящую сигару должна скатать кубинская мулатка на сухом и смуглом, полностью обнаженном бедре. И Марек согласился — да, если не на бедре мулатки, то и связываться нечего.

А теперь?..

— Его ночью в больницу увезли, — сказала наконец Стригольникова. — Прямо в реанимацию. Вот, шефу позвонили, он на нас задание спустил.

То есть на женщин, чуть было не уточнил Марек, но промолчал. И так ясно. От зоологических теток проку в конторе мало, пусть хоть к больному съездят.

Но почему из больницы звонят шефу? У Зильбермана же семья есть! Марек открыл рот, чтобы задать вопрос — и вдруг все понял.

Нет у старого хрена никакой семьи.

Никакой жены.

— Понятно… — пробормотал Марек.

— Мы с Оксаной хотели к нему завтра с утра съездить, но у меня никак не получается, я сантехника жду… — в голосе Стригольниковой было застенчивое вранье. — А это за городом, в кардиологическом, что ли, комплексе. Вы бы не могли съездить вместе с Оксаной? Я скажу шефу, что вас до обеда не будет. А, Марик?..

Марек пожал плечами. Зильберман жив. Надо будет купить апельсинов, апельсины — это классика больничных визитов, и побольше хорошего черного, с горчинкой, шоколада.

— И не берите ему ничего сладкого, — попросила Стригольникова. — Ему нельзя, у него диабет.

— Ни фига себе, — оценил диагноз Марек.

— Так вы поедете? Заодно Оксане вот папочку отвезите.

Почему бы и не поехать?

Оксана Левашова из зоологических теток самая вменяемая. У нее всего одна кошка, сиамочка по кличке Фроська. У Стригольниковой кот Степан, кошка Дуська и пудель Джулиан оф Кендал и еще как-то. Они столько места в квартире занимают, что на мужа уже не остается, вот он и не завелся.

— Хорошо, — согласился Марек и встал, стал копаться на полках, чтобы Стригольникова скорее убралась восвояси. Все-таки контора их всех приучила к порядку — в желтой папке под прозрачным пластиком лежит листок с адресом Левашовой, положен заранее. Вежливо и практично — зато теперь не отвертишься, не сошлешься на бытовой склероз.

Когда Марек добрался до Левашовой, было около девяти утра.

Дверь была открыта две секунды — но за эти секунды Фроська чуть не удрала на лестницу, и Оксана в последний миг подхватила ее на руки.

Дежавю, подумал Марек, ведь он уже видел это однажды! Этот порог, и этот бетонный пол, и голубые, бессмысленные от страха глазищи…

— Вот только не хватало, чтобы она на лапах какую-нибудь дрянь принесла. Видите, какая она у меня чистенькая?

Сиамочка действительно была хороша собой и даже, кажется, пахла чем-то приятным. Уютная такая домашняя кошечка, не знающая, что такое холод, слякоть, голод и боль. Чего бы и не жить в теплой квартирке? А вот прилетели ангелы — и она кинулась грудкой на оконное стекло, стала бить лапкой, призывая их, крылатых: да вот же я! ну что же вы? ну возьмите же с собой!..

А эти белые и черноликие ангелы пометались под окном, повисели в воздухе и всей стаей сгинули. Случайно залетели, случайно, покинули на минутку свой сиамский рай и обратно вернулись…

До такой степени стало жалко Фроську, что чуть слезы не созрели.

Марек сунул Оксане папку и тут же сбежал.

Успел сказать, что подождет внизу, у подъезда.

Бедная Фроська, бедная чистенькая Фроська, живущая в своей чистоте вне жизни…

Идиот!

Он ненавидел в себе эти непредсказуемые секунды кретинской сентиментальности. Он был готов схватить эту самую Фроську за бархатные задние лапки и — башкой об косяк! Лишь бы не резь в глазах!

Он мог это сделать, да, и он же ревел бы потом в тридцать три ручья, но не над кошкой, а над собой, дураком…

Вопрос возник так же внезапно, как тогда, в курилке, словосочетание «сиамские ангелы». Почему в жизни так мало любви, подумал вдруг Марек, почему нельзя любить? Женщинам легче — вон скотов себе заводят, а кто совсем отчаянная — без всякого мужа спиногрызика себе рожает. Почему нельзя мужчине честно и откровенно любить хотя бы домашнего скота бессмысленного, не вызывая у окружающих легкого сомнения в своем здравом рассудке? Почему, а главное — когда любовь стала аномалией?

Почему слова «я люблю тебя» оказались вне закона?

Он сам ни разу не произносил этих слов. Ни, понятное дело, вслух, ни даже про себя, в своих воображаемых беседах на сон грядущий — только в них она снисходила до нормального общения. И он, сочиняя невообразимо красивую прелюдию к близости на случай, а вдруг однажды понадобится, без этих слов прекрасно обходился.

Но ведь произносят же другие эти слова? Кто-то? Где-то?

Как это у него получается?

Откуда берутся сила и желание произнести?

Оксана вышла из подъезда — нарядно одетая, очень даже симпатичная. Живет одна в двухкомнатной квартирке. Не против, наверное, сперва завести роман, а потом, убедившись, что все склеилось, выйти замуж. А лет ей, лет ей…

Да ведь не так уж и много!

Стригольникова, кажется, неспроста уклонилась от больничного визита.

Заговор! Примитивный бабий заговор!

Марек надулся, а Оксана, общаясь с Фроськой, наверное, выучилась понимать язык поз. Она почти не приставала, пока добирались до больничного комплекса, а путь был недолгий. Только позволила себе деловые переговоры, когда в супермаркете покупали на всякий случай Зильберману творожок и несладкий йогурт.

Приехали. Вошли в вестибюль, и Мареку стало не по себе от больничного запаха. Он был как пресноводная рыба, помещенная в соленую воду, или наоборот, соленоводная в пресной. Оксана же чувствовала себя естественно, сразу сообразила, куда идти и с кем посоветоваться. Марек с пакетом гостинцев плелся за ней, уже не понимая, как вышло, что он тут оказался.

— В реанимацию вообще-то нельзя, — сказала Оксана, — но нас проведут. Он там под капельницей. Хорошо, что врачиха Зильбермана вспомнила, а то бы никто не догадался позвонить шефу.

— У него же есть семья какая-то… — безнадежно произнес Марек. Чем-то семейным хвастался Зильберман, да ведь и так видно…

— Он старый дурак. Он уже двадцать лет назад семью отправил в Израиль, а сам тут остался. Вот теперь мы все и думали — звонить туда, не звонить?

— Как это — семью в Израиль, а сам тут остался? — ничего более дурацкого Марек и вообразить не мог.

— А вот так!

Больше Оксана ничего не объясняла. Скорее всего, и сама не понимала этого странного поступка. Сколько лет было старому хрену, когда он это сотворил? Да ведь немало! Он что — так и собирался до конца дней своих оставаться золотым пером советской молодежной прессы?!

Дурдом.

— Вот лифт, — Оксана показала рукой, и они вошли вместе с другими посетителями. Хотя на дверях и висели всякие таблички с временем приема, уже никто этих сроков не соблюдал.

Следом за ними вдруг втиснулись еще три женщины, и Марек с Оксаной оказались прижаты друг к дружке. Он больше всего беспокоился о пакете с гостинцами, но вдруг ему показалось, что Оксана даже рада этой давке — поводу ненавязчиво побыть в объятиях.

Надо же, облава! Засада!

Вышли из лифта на нужном этаже. Оксана вслух считала цифры на дверях. Им нужна была девятнадцатая палата. В руке у Оксаны уже была банкнота — как раз такая, какая удовлетворила бы блюдущую правила нянечку или там санитарку.

— Ну вот, — Оксана показала на нужную дверь.

Марек собрался с духом.

Ему предстояло увидеть старика — возможно, умирающего. Старика, который до последнего держал фасон — ходил по конторе с достоинством, вовремя покидал тех, кому боялся надоесть, независимо пил кофе и ел горький шоколад… А дома — дома быть он не мог. Он не переносил одиночества.

И сейчас, возможно, он в полном сознании и воспринимает одиночество как начало смерти.

Но почему? Что удержало его в этом городе? Что прицепило к дюжине кварталов и десяти дюжинам знакомых лиц? Как вышло, что он, имея возможность уехать и доживать век в тепле и сытости, под достойным присмотром, остался? Ради чего?

Ради того, чтобы три-четыре раза в месяц толковать с Мареком про поиски Атлантиды и загадку сто восьмого псалма, про кельские менгиры и озерных арабов, про библиотеку Ивана Грозного и двойников Саддама Хусейна?

Стригольникова хорошо решила, подумал Марек, если бы она так не решила — потом было бы стыдно вспомнить про Зильбермана, уже потом, после всего… Надо же — семью выпроводил, сам остался и создавал полную иллюзию присутствия заботливой, в меру сварливой старой жены…

Девятнадцатая дверь открылась, вышла маленькая тетенька в белом, неся перед собой больничную утку с содержимым.

Марек около секунды стоял, борясь с собой, потом опустил пакет на пол и чуть ли не прыжками понесся прочь. Чудом выскочил на служебную лестницу, ссыпался с нее на три этажа сразу, уперся в закрытую дверь, сделал глубокий вдох…

Розы, розы, розы, и непременно в больших и толстых каплях росы… с навязчивым розовым ароматом, настоящие, неподдельные розы, охапки роз, тугих, как детские кулачки… и роса, роса…

Вернуться он уже не мог.

Потыкавшись в двери, побродив по коридорам, Марек вышел в парк, окружавший больничный комплекс. И даже не совсем парк — просто в сотне метров от новенького корпуса начинался лес, и нейтральную полосу уже начали обихаживать — дорожки проложили, пару скамеек поставили. Наверное, дорожки будут продолжены и потеряются там, среди стволов, подумал Марек, и это правильно, прогулки по лесу полезны для здоровья… вот как сейчас…

Он редко выбирался на природу и погнал себя по недоделанной дорожке чуть ли не в порядке наказания за бегство… какое бегство?.. не было никакого бегства… И нет за деревьями никаких больничных корпусов. Просто лесу тут немного, полоса в полкилометра, не больше, и сквозь него можно выйти на шоссе, по которому ходят автобусы.

Уехать бы в какую-нибудь другую сторону!

Но нет, он уехал как раз в направлении городского центра, вылез и пошел, и пошел, и пришел в тот магазин, где они с Зильберманом хотели выбрать самую подходящую трубку и хороший табак к ней.

Марек слонялся вдоль высоких витрин и таращился на товар. Трубки стояли в четыре этажа на прозрачных и на черных подставочках, демонстрируя свои соблазнительные округлости, полированные, лакированные или нарочито шероховатые. Там же почему-то были и плоские коньячные фляжки, карманные, на сто и на двести грамм.

Он уже знал — вот это не настоящая фирменная пенковая трубка с резной рожей, ее выдает цена, фирменная дешевле семидесяти у.е. не бывает. Ее нужно поскрести ногтем. Фальшивая, прессованная пенка дает характерную стружечку.

А это — трубка типа «бильярд», с прямым чубуком, а это — «принц», чуточку сплющенная, а это… Яков Анатольевич, это — что?

Зильберман не ответил.

Наверное, он сейчас сидел у окна и мастерил кожаный кисет. Он давно собирался сделать настоящий кисет для табака, в который для нужной влажности он будет класть половинку маленького яблока. А смесь табаков нужного качества он потом составит сам, такая смесь называется «микстура»…

Марек помнил все, что старик рассказывал и про трубки, и про табаки, и даже про кальяны, и про трамбовки-топталки с крошечными лопаточками для выгребания золы, вот витрина с этими трамбовками, и про то, что для правильного обкуривания трубку изнутри полезно смазывать медом…

Марек перебирал в памяти подробности, как будто выстраивая красивый и увлекательный рекламный текст. И чем больше получалось — тем яснее он понимал, что трубку себе не купит уже никогда. Никакую. Нельзя…

Зильберман протянул сквозь кожу большую иглу и кивнул.

Я все помню, сказал тогда Марек Зильберману, и про трубки, и про йети в карстовых пещерах, и про Светония с Плутархом, и про пирамиды ацтеков, и про десятый круг Ада, и про созвездие Змееносца, и про человека, которого прозвали бен- Пандира, сын Пантеры, и про склепы критского Лабиринта. Ты успел дать — я успел принять.

И он действительно все это помнил.

Когда пискнул канкан, Марек не дал ему воли. Просто нажал в кармане подряд на ощупь несколько кнопок, и канкан заткнулся.

* * *

— Но мы за теми, кого мы любим, спускаемся в Ад, — прочитал Марек. Он уже лежал в постели, и прямо перед глазами были недописанные строчки.

Чьи, будь они неладны?

Старший никогда не писал стихов, да и песни пел какие-то дурацкие, приблатненные. Не мог старший, проснувшись, нашарить авторучку, которой на сон грядущий вписывал слова в кроссворд, и прямо на обоях!..

Не так он устроен.

Да и, с другой стороны, кого это он вдруг настолько любит, чтобы спуститься в Ад?

Если бы кто взялся составлять список его подружек и временных невест, тот бы здорово себя утрудил. Красивый, сильный, спортивный, чуть ниже ростом, чем полагается по теперешним канонам мужской красоты, но весь в мускулах — и вообще все при нем, работа хорошая, машина, перспективы, вот уже на квартиру почти накопил, а сколько не хватает — возьмет в банке кредит. И с сумасшедшей старухой запросто может справиться. Жених, блин! Правда, жених переборчивый. Как успела его определить бабка-полячка: вередливый.

Не привередливый, а именно вередливый, с ударением на «и».

— Мы знаем Ад, как свою квартиру, все девять кругов…

Ну так и Данте он не читал! Незачем ему с Данте связываться. Вот Марек впервые попробовал — на пятой песни вырубился. А старший — трех начальных терцин бы не выдержал. Ну, десяти…

— Мы там бываем. Мы знаем выход. Мы можем спасти…

Нет, тут точно до старшего жил какой-то чокнутый, решил Марек, и надо эту мазню чем-нибудь залепить. Торчит перед носом, спать мешает, мало Федьки, еще и этот аноним…

И Федька, не к ночи будь помянут, тут же и объявился.

— Слушай, Марек… Марек, ты меня слышишь?

— Слышу, — уныло ответил Марек, улегшись поудобнее с мобилкой возле уха.

— Приходи ко мне.

— Федя, ты знаешь, который час?

— Знаю. Ты мне нужен. Приходи скорее. Возьми такси.

Марек хотел было напомнить, что в такое время суток цветочные киоски не работают, но вдруг забеспокоился.

— К тебе — это куда?

— Куда? Хороший вопрос… Значит, так — я дома…

— Выпил ты, что ли?

— Не-е, не выпил, другое. Улица Грибоедова, второй подъезд, квартира одиннадцать. Скорее. Такси возьми, я оплачу.

С тем и исчез в ночном пространстве, пронизанном радиоволнами и прочей чертовщиной.

— Грибоедова, второй подъезд, — повторил Марек. Улица невелика, не длиннее километра. Второй подъезд, значит. Не иначе, некого ему за пивом сгонять! Но — странное время для опохмелки, время пить, а не опохмеляться.

Опять канкан. Убью, подумал Марек, и во втором подъезде закопаю.

Но это была она!

— Ты куда файлы с картинками запрятал? — спросила она. — На харде я их не вижу.

— Ты что, в конторе?!

— Ну да! Мне завтра материалы сдавать в июльский номер, у меня совсем из головы вон!

Еще бы не вон, злорадно подумал Марек, если по ночным клубам слоняться! И тут же испытал обычное свое желание — шлепнуть себя по лбу. Он получил картинки от рекламодателя по почте и не перегнал их на жесткий диск, они так и валяются среди прочей электронной корреспонденции.

Можно, конечно, продиктовать ей логин и пароль — пусть войдет и скачает. Можно, но нельзя.

В конце концов, письма — это частная жизнь. Она неприкосновенна. Пароль для входа в почтовый ящик — неприкосновенен.

— Я сейчас буду, — сказал Марек. — Минут через двадцать.

Пять минут требовалось на сборы. Четверть часа — чтобы очень быстрым шагом, срезая углы, доставить себя до конторы.

Ночью, в конторе — и вдвоем с ней, почему бы и нет?

А ведь она совершенно не удивилась, подумал Марек, почему она не удивилась? Для нее нормально, что подчиненный ночью выскакивает из дому ради каких-то картинок? Или просто она знает, что именно этому подчиненному достаточно свистнуть?..

Где же это он настолько прокололся?

Она повернула голову и улыбнулась. Она действительно была рада его приходу.

— Сейчас будут картинки, — и Марек включил свою машину.

Есть же всякие круглосуточные заведения, подумал он, копируя картинки на хард, можно повести ее туда пить чай, а потом проводить домой.

Она трещала по клавиатуре с немыслимой скоростью. Такое с ней бывало, когда она сама себе устраивала цейтнот и немного за это на себя злилась.

Канкан. Она удивленно посмотрела — в такое время?!

— Федька, — хмуро сказал Марек. — Совсем достал.

— Это я его тебе на шею посадила?

— Да ладно…

— Давай трубку.

Она буквально выхватила мобилку. Угрызения совести, удивился Марек, надо же! Кинулась на амбразуру! Ну, сейчас Федьке мало не покажется. Если он в состоянии воспринимать слова.

Но воспринимала как раз она. Федька объяснял что-то такое, от чего ее лицо изменилось, стало озадаченным.

— Ты идиот, — вдруг сказала она. — Ничего лучше ты не придумал?

Ответ, очевидно, был соответствующий — не-е, не придумал!

— Ну и очень глупо. Сейчас мы придем.

Ого, чуть не завопил Марек, МЫ ПРИДЕМ! Что-то их двоих сейчас объединило, какая-то Федькина дурь и блажь. МЫ… Она это первая сказала. Мы…

— Вычитай, — попросила она. — Я уже ничего не соображаю.

И встала, пуская Марека за свою машину.

Текст был довольно чистый, разве что пара опечаток, Марек скинул его в директорию секретариата, туда же отправил свои тексты и картинки. Через две минуты они уже ловили такси.

— Кретин, болван… — пробормотала она, вглядываясь в створ совершенно пустой улицы. — Экспериментатор хренов!

— Что там с ним? — спросил наконец Марек.

— Дури нажрался!

С Федьки станется, подумал Марек, только разве это повод звонить среди ночи и звать в гости? Уж не угостить ли решил?

Она решительно полезла в сумочку за блокнотом.

— Темно же, — напомнил Марек.

— Ничего не темно, — поднеся страницу к самому носу, она вслух прочитала номер и объяснила: — Это частная клиника для наркоманов.

— На что она тебе? — Марек просто не сумел сдержать удивления.

— Да не мне, Федьке! Он на той неделе просил узнать, а у меня там одноклассница работает. Или когда? Раньше… Он туда эту свою дуру возил!

— Аську?

— Аську. Ей там детоксикацию провели и выпихнули.

— Она что, колется?

— Откуда я знаю! Марек, такси!

Он вскинул руку, машина затормозила. Сели, понеслись.

— Вот интересно, они там круглосуточно принимают? — спросила она и сама же ответила: — Скорее всего, клиника ведь частная.

— Думаешь, вдвоем справимся?

Федька большой и тяжелый, и тащить его обдолбанного в клинику — удовольствие сомнительное, подумал Марек. Еще захочет ли! Но какого черта он тогда звонил? Чего просил?

Машина свернула на Грибоедова. Еще через минуту они стояли перед вторым подъездом, еще через полминуты Марек жал на кнопку звонка.

Федька не отвечал.

— Постучи, — приказала она, и Марек трижды бухнул кулаком в дверь.

— По-моему, его нет дома.

— Он сказал, что будет дома. За такие эксперименты голову отрывать надо.

Тут до Марека дошло.

— Он что, в первый раз? Один?!

— Это же Федька! Он хотел знать, как это… как это бывает и как выкарабкиваются.

Вот именно, подумал Марек, почему-то Федька так себя поставил, что ему все можно и все прощается. Какую бы ахинею ни вытворил — «это же Федька!» И никаких анализов, никаких укоров.

— Да ничего с ним не сделается с одного раза, — сказал Марек. — Оклемается. У него нет предрасположенности к этому делу.

— Ты хочешь сказать, что бывает наркомания на генетическом уровне? — уточнила она.

— Ну да. Это когда в организме не вырабатываются какие-то гормоны (тут Марек помянул Зильбермана — старик откуда-то знал названия именно этих гормонов и блеснул в беседе, а может, сам их сконструировал, за ним и такое водилось), и наркотики их как бы замещают. Получается равновесие.

— У нас вырабатывается нечто похожее на героин? — она, кажется, не верила. И тут вспомнилось слово, но пришедшее отнюдь не от Зильбермана. Старшенький где-то вычитал, что у атлетов после хорошей нагрузки выделяются в кровь эндоморфины и дают кайф. То есть они требуются мышцам, чтобы убрать напряг и боль, а кайф — побочный эффект.

— Ну, вроде того. Так если бы у него была предрасположенность, он бы уже давно скопытился. Он же без тормозов.

— Это точно…

— Садись, — Марек снял повязанную вокруг бедер сиреневую фуфайку с резиновыми буквами, постелил на ступеньки. — Он где-то поблизости.

— Если что, будем дверь ломать, — усаживаясь, ответила она. — Он просто феноменальный идиот. Тогда он ее в клинику свез, и ему не понравилось, что там только симптомы сняли.

— А чего же он хотел? — Марек сел ступенькой ниже, чтобы она не подумала, будто он решил присоседиться.

— Всего и сразу!

Она была очень недовольна Федькой. И зачем только понеслась сюда среди ночи? И ведь знает же адрес!..

— Я говорил с одним нариком. У него целая философия. Он считает, что общество должно ему дать что-то взамен героина, или что он там жрал. Ах, не даете? Значит, я саморазрушаюсь дальше! — процитировав бывшего соседа по двору, Марек вдруг вспомнил Ксюшку и добавил: — Всем вам назло!

— Хотела бы я знать, что этот кретин сожрал…

— Сейчас выясним.

Марек нашел в мобилке Федькин номер. Но Федька отключился. Сам добровольно лишил себя связи с миром.

— Теоретически он слопал то, на что подсела его дура, — продолжала она, решительно не желая называть Аську Аськой. — Он хочет знать, как из этого выходят! Он, видите ли, хочет понять, что хорошего в этом состоянии! Он, видите ли, должен знать, что ее цепляет! Экспериментатор хренов!

Это она уже говорила, мы начинаем повторяться, подумал Марек. Что-то такое уже было однажды.

Но если она до такой степени зла на Федьку, то почему сидит сейчас на этой лестнице?

Запела в сумочке ее мобилка. Она выхватила аппаратик.

— Федя? Ты как? Что? А что ты слопал? Мы тут, под дверью. Ну, как знаешь.

На том разговор и кончился.

— Была минута, когда он сильно испугался. Но, наверное, эта минута уже прошла, — сказала она. — Утверждает, что попробовал какой-то легкий наркотик.

— «Легкие» и «тяжелые» — это все брехня. Все зависит от того, сколько времени наркотик держится в организме. Чем дольше — тем он опаснее. Скажем, если накуриться марихуаны, она из тебя дней пять будет выходить, все получается как бы незаметно. А если примешь опиаты — они выходят быстро, но со скандалом.

— Бедный Федька… — вдруг сказала она. — Господи, за что ему это?

Она про Аську или про стихи? Или про все сразу, включая неуправляемость? Этого Марек так и не понял. Наверное, нужно было спросить. Но вопрос задала она:

— Как ты думаешь, долго ему там мучиться?

С ней что-то не так, удивился Марек, у нее — не тот голос и не те интонации. Это не она, это совсем другая женщина, испуганная и утратившая решимость. Она была способна в одиночку все и за всех решить, а эта — эта ждала помощи. Но какой?

Марек посмотрел ей в лицо, снизу вверх, чуть-чуть придвинулся — так, что мог коснуться подбородком ее коленей.

На ней были старые босоножки, уже нажившие свой запах. Он ощутил этот запах и замер. Дальше придвигаться он уже не мог.

— Он большой и здоровый, ему придется дольше страдать, чем какому-нибудь дистрофику.

— Сколько? Сутки?

— Откуда я знаю, чего он сожрал! — тут Марек ощутил злость, даже не совсем злость в полном объеме, а что-то похожее, замешанное на сильном чисто физическом раздражении. Раньше он и не подозревал, что ее может сопровождать такой запах… раньше он не оказывался так близко…

Она помолчала. А когда заговорила — голос был уже обычный.

— Ладно. Иди домой, теоретик.

— А ты?

— Я еще немного тут посижу.

И это придумала она — она, постоянно костерившая Федьку в хвост и в гриву! Придумала сидеть на темной лестнице в ожидании звонка от человека, которого сама сто раз называла кретином и идиотом. На случай — а вдруг он еще раз испугается? И позволит себе помочь?

Марек встал. Он понимал, что уходить сейчас — самоубийство, но чувствовал себя тем самым осужденным, которого помиловали на эшафоте.

Он спустился на две ступеньки. Постоял. Спустился еще на одну.

В самом деле, у нее же одноклассница в той частной клинике. Если что — она вызовет бригаду, или как это там у них называется. Теоретически — бригада.

Теоретик.

Ну, значит, теоретик.

А практики пусть сидят ночью на чужих лестницах.

— Да ты иди, иди. Мне нужно кое о чем как следует подумать.

Она смягчила интонацию, она предложила красивый уход — в самом деле, нехорошо навязывать свое общество женщине, которая нуждается в уединении и тишине.

Он спустился еще на две ступеньки.

И на три.

Соблюдая тишину.

* * *

В отдел он пришел первым. Сел к компьютеру, включил, задумался, глядя, как машина докладывает о состоянии своих внутренностей. И зазевался.

Когда он вернулся в реальность, на мониторе было очередное дурацкое предложение, сформулированное по-английски: нажать кнопку «F1» и еще что-то этакое проделать. Локальные сети опять барахлили. Надо было ругаться с компьютерным цехом.

Марек пошел по коридору, здороваясь словесно и просто кивая. Из дверей выглянула Наташа Стригольникова.

— Марик! Вам от Зильбермана привет!

Марек так и встал.

Он понимал, что уже должно прийти известие о похоронах, уже пора скидываться на венок. В душе он уже побывал на этих похоронах, уже простился, что еще за приветы?..

— Как он там? — хрипло спросил Марек.

— Выкарабкивается!

И тут Марек вспомнил то, чего вспоминать не следовало. У него были в жизни случаи, подлежащие истреблению из биографии, и бегство из больничного комплекса он уже отправил в небытие. И вот оказалось, что бегство все-таки было, что Оксана обязательно рассказала о нем зоологическим теткам. Недаром же она в последние дни как-то стремительно проскакивает мимо по коридору. Да, рассказала. В курилке. И тетки пальцами у висков покрутили.

Ничего, все к лучшему. Больше никто на конторского сумасшедшего не станет устраивать облав и засад.

Скоро Зильберман вернется, и опять можно будет затевать долгие разговоры за чашкой кофе о всяких интересных вещах. И даже пойти наконец за трубкой — тем более, что гонорар еще не потрачен.

Хорошо, наверное, сидеть с трубкой, хорошо о ней заботиться, чистить ее, протирать ее, доставать из футляра и укладывать в футляр. Вот у старого хрена как это все ловко и вкусно получается…

— Мы к нему ездили, отвезли овощной сок, творожок с рынка, а вот апельсины врач запретил, — продолжала Стригольникова. — Сок я сама делала, так что сердце его отпустило, завтра печенку повезем.

— Ка… какую печенку? — спросил потрясенный Марек. Вылезло из памяти чудище — воспоминание о какой-то страшной истории про незаконную торговлю органами покойников.

— Телячью, Оксана сегодня с утра взяла на рынке. Мы попросили в баре, девочки ее в холодильник сунули. Вообще нужно бы на всю контору иметь хоть один холодильник. А то купишь продукты, а теперь лето…

Она еще что-то лепетала, толстая тетка в тонкой трикотажной маечке, красной — светофорно красной, облепившей старую грудь и большой старый живот, в коротких брючках, облепивших старые ноги. Делать им больше нечего, подумал Марек, зоологическим теткам мало бессмысленных скотов, они себе новую игрушку нашли — Зильбермана! Ему-то каково слушать всю эту бессвязную чушь про печенку?!

И Оксана будет точно такой же. Никому не нужной и безнадежно зоологической теткой. Сейчас у нее одна сиамочка, через десять лет она разведет стаю вонючих кошек…

Тем не менее Марек задал из вежливости какой-то тупой вопрос и получил соответствующий ответ.

— Да, кстати! — Стригольникова вдруг изобразила отчаянную радость. — Скидываемся!

— На что?

— Как это — на что? У Оксаны через полторы недели уже свадьба!

— Впервые слышу… — пробормотал Марек.

Руки невольно сцепились в замок, и пальцы принялись шевелиться. Сами, создавая некую дерганую хореографию. Глаза были притянуты и зачарованы ею.

Ну да, Оксана и должна была выйти замуж. За такого высокого, крупного, круглорожего, в пиджаке, насквозь понятного и… и… какого, черт, еще? Еще какого-то, полностью ей соответствующего! И всю жизнь она будет теперь каждый день утром опаздывать в контору, а вечером опаздывать кормить мужа и свою ненаглядную сиамочку!

Отстегнув сколько надо, Марек вернулся в кабинет. И тут же зазвонил городской телефон, к которому Марек теперь испытывал даже нежность — он не канканировал, не поздравлял с Рождеством, не ошарашивал маршем Мендельсона, не заставлял опознавать киношные мелодии, он просто и честно звонил — дзин-н-н-нь! дзин-н-н-н-нь!

— Мариана можно? — потребовал девичий голосок.

— Мариан слушает.

— Мне ваш телефон Защеринская дала, Ольга Петровна.

Марек охнул — ведь старуха все еще тащит на себе древнее литобъединение, тусовку начинающих поэтов, которые так и седеют, так и на пенсию выходят, состоя в начинающих и пользуясь положенной члену литобъединения привилегией: раз в год публиковать одно стихотворение в подборке, которую готовит вечерняя газета, как бишь ее… а она вообще-то жива?..

Поскольку Марек не подавал заявления об уходе, Защеринская, очевидно, до сих пор считала его действительным членом тусовки.

— Я слушаю, — повторил потрясенный Марек.

— Мы нашли спонсора и собираем альманах! — в голоске было бесстыжее торжество. — Хотим сделать солидно, страниц на триста, будут и проза, и стихи, и критика, и даже эссе!

Марек хотел спросить, кому это нужно и не собираются ли они раздавать этот альманах бесплатно в пригородных электричках. И надо было вовремя спросить, потому что голосок увлекся бы полемикой и забыл бы о главном: поклянчить у Марека новых стихов, подборочку строк на полтораста.

Новых у него не было.

А когда он отбрехался тем, что принципиально не участвует в альманахах, когда положил трубку, то вдруг вспомнил строчки на обоях, которые провожали его в сон и встречали утром заместо рассветных лучей.

Это не старший, подумал Марек, даже и спрашивать незачем. Он никогда не мог двух строчек срифмовать… впрочем, там ведь и не было рифмы… Заклеить, заклеить газетой, к чертовой бабушке!

Он стал шарить по столу — где-то был патрончик с клеем в виде свечки, позаимствованный у соседей из шестого кабинета. А когда позаимствованный? А хрен его знает, давно…

Зильберман какие-то вырезки газетные хотел в блокнотик свой прилепить.

Старенький такой блокнотик, в натуральной кожаной обложке с золотым крейсером «Аврора». И что у него там, кроме вырезок? Телефоны? Давно уже мертвые телефоны, да. Это — обязательно.

Наверное, уж теперь-то он точно соберется и поедет доживать на землю предков, туда, где за ним присмотрят дети и внуки, а не зоологические тетки. Так будет лучше всего. И для него, и вообще для всех. Контора поможет собраться в дорогу.

И он уедет. Навсегда.

* * *

— Выходи из дома, карета сейчас будет подана, — быстро сказал Федька.

Марек посмотрел на будильник. Половина третьего. Самое время кататься в каретах.

Федька даже не ждал ответа — отключился.

Но если человек не спит в такое время, если пытался читать — но не получилось, пытался слушать музыку — но музыка впрок не пошла, пытался даже вымыть скопившуюся за четыре дня посуду, блин!..

Федькиному звонку предшествовала умная мысль — надо бы собраться и попросту нагулять сон. Дома он капризничает, но где-нибудь в шести кварталах от постели явится как миленький.

Почему бы и не Федька?

Сборы у Марека были недолгие — он спал в трусах и майке, эта майка никакими погодными условиями не объяснялась, просто так привык. Натянуть носки, штаны, сунуть ноги в сандалии с резинкой, которые никогда не расстегивались, — дело минуты. Ночь, и неизвестно, на сколько этот выход, а к утру похолодает. Он натянул братнюю сиреневую фуфайку, любимую, хлопковую, мягкую, в свое время она оказалась хорошей длины — прикрыла и задницу, и низ живота. Причесываться не имело смысла — очень коротко стриженные светлые волосы, чеши их не чеши, ложились все теми же завитками. Вторая минута ушла на собственно выход. К концу третьей Марек уже стоял на улице.

— Садись, — велел Федька.

— Куда едем?

— Водку пьянствовать и беспорядки нарушать.

Больше не было ни слова.

Ну, значит, такое будет сегодня снотворное.

Федька, не пристегнувшись и не дав Мареку на это ни секунды, гнал машину так, что ее на каждом крошечном сбое с прямой вскидывало и мотало. Марек ехал враспорку, чувствуя, что длины ног, кажется, не хватает, и сползая с сиденья. Федька же сидел за рулем, словно каменный.

Квартал, поворот, два квартала, поворот.

«Марокко»?.. Нет…

Пролетев пустой перекресток у «Марокко», кабриолет вкатил в тот самый двор, куда однажды удирала Аська. Там и встал. Фары погасли.

— Выходим, — распорядился Федька.

Марек вышел и стал ждать — что будет.

Федька прошел вперед, в полную темноту, и опустился на корточки.

— Жив, зараза? — спросил он, трогая что-то незримое.

Марек сделал два шага.

Продолговатое, темное… человек, что ли?..

— Так «Скорую» же нужно вызвать, — неуверенно предложил он.

— Никакой ему «Скорой», — все еще сидя на корточках, ответил Федька. И замолчал надолго, время от времени слегка прикасаясь к руке лежащего. — Не понять, — вдруг пожаловался он.

— Дыхание послушай.

Марек не знал, страх ли сделал его каменным столбом с гляделками, непонимание ли сути дела, а может, случилась допекавшая его прежде заторможенность, когда вместо решительных действий он только, сцепив пальцы, шевелил ими и тупо смотрел на это шевеление, бормоча какую-нибудь подходящую к случаю цитату из классики.

Вот он сказал «дыхание послушай», это были разумные слова, разумные слова в безумной ситуации.

Именно так он предложил Федьке удостовериться, что лежащий, которого он, Федька, скорее всего, и уложил, действительно мертв. А ведь следовало орать, вопить, искать пульс, спасать человеческую жизнь.

— Дыхание? Да ну его…

Федька поднялся — огромный в своем расхристанном светлом костюме.

— Еще его, суку, караулить… Пошли, посветишь.

Он достал в бардачке фонарь, сунул Мареку. Тот зажег.

— Не сейчас.

Они вернулись в полные потемки, туда, где между подвальным окном и глухой стеной лежал тот человек.

— Сюда свети.

Оказалось — Федька хотел убедиться, что не осталось следов. Он даже провел ладонями по асфальту вокруг тела, подобрал какую-то микроскопическую штуку и сунул себе в карман.

— Свет приглуши… Так.

Федька задумался, опустился на колени и подсунул руки под тело.

— Кретин… — проворчал он. Самому себе комплимент, понял Марек.

Способ оказался неподходящим. Федька встал над телом, взял его за руки, вздернул, тело село.

— Сзади подпихни, — велел Мареку.

Тут приглушенный луч уперся-таки в неживое лицо.

Осокин? Димка Осокин?

— За что ты его? — громко спросил Марек.

— Так это он и есть, наркодилер.

— Димка?

— Ну? Возьми под мышки. Так.

Нежное пятно света от фонарика пошло гулять по стенам, по окнам — это Марек, не выпуская его из кулака, обалдело пропустил руки под мышки Осокину и удерживал его, пока Федька, нагнувшись, не обнял тело и не взвалил себе на плечо.

— Фонарь погаси, идиот.

— Ага…

Марек соображал туго — не потому, что тугодум, а потому, что посторонние мысли лезли не к месту. Мешок с дровами, треугольно раззявленный, а сарайчик стоял возле этой самой стены, хотя умнее было иметь загородку в подвале, но из подвала лестница с высокими и неровными ступеньками, узкая и опасная; раззявленный на трех полешках мешок, куда быстро, споро, аккуратно ложатся другие полешки, и вот главное, с отстающей, толстой, сухой берестой. И бабка ждет, и песню поет про чайку над седой волной, и чайка смело пролетела, окунулась и вернулась, и сарайчик нужно, не опуская наземь мешка, одной рукой закрыть…

Нет же, нет, это не я хватался сейчас за тело, сказал себе Марек, а если за тело — то за какое-то совсем постороннее, вроде тех кур, которых вместе с бабкой приносил с рынка…

Димка, мачо Димка, которому даже завидовать позорно, такой это был сделанный мачо, к которому ревновать — чушь собачья, Димка, это ты? Димка Осокин, тут никакой ошибки нет? Ты — Осокин?

Тело, ты чье?

Не отзывается — так, может быть, и не Димка?

Но ведь и вопрос вслух не задан.

Или эти вопросы вслух не задают?

— Придержи, — велел Федька.

Он хотел сгрузить тело в багажник. А потом?

Свалили, уложили. Багажник закрыли. А потом?

Куда?

— Пойди, посмотри — что там на улице, — опять не попросил, а велел Федька.

Теперь Марек наконец понял — он хочет вывезти осокинское тело за город и скинуть где-нибудь в канаве. Но он благоразумно не хочет светиться.

— Чем это ты его?

— Не твое дело.

Марек вышел на улицу, все еще туго соображая, прошел в сторону «Марокко». Кабриолет у Федьки приметный, если заметят, как он тут маневрирует, и увяжут это с исчезновением Осокина…

А может, Осокин вовсе и не исчез? Тело — само по себе, а Димка Осокин — сам по себе? И есть же еще один шанс из тысячи за случайное, мгновенное и потому случайное сходство.

Несколько секунд веры в этот шанс оставалось Мареку — и он бездумно растягивал секунды своей мнимой непричастности к убийству. Ведь и крови, кажется, не было, и язык не вывалился, приметы смерти отсутствовали… может, не смерть, что-то иное?..

А возле «Марокко» уже тусовался народ. Продышаться вышел.

Марека заметили.

Он пошел к клубу вразвалочку, за многие годы блистательно научившись в этой развалочке прятать хромоту.

— Гуляешь? — спросила Ксюшка. — Ты Федьку с Димкой не видел?

— Нет, а что?

Ксюшка была встревожена и нетерпелива. Огромные, обмазанные черным, облепленные блестками глаза уже не походили на человеческие.

— Ушли — и с концами. Мне Димка нужен.

— Он тебе ничего не обещал?

— Обеща-ал… — протянула Ксюшка. — Мало ли что он мне обещал. Тс!..

Марек принял сигнал и тут же понял, от кого нужно было скрывать тайну, — подошел папик Леонтьев. Тот, кого Аська сгоряча бросила ради Федьки, а потом несколько раз пыталась вернуться.

— Поехали, что ли? — спросил папик.

— Нет, я тут еще побуду.

— Как знаешь.

Папик Леонтьев, плотный, круглолицый, пузатенький, на голову ниже дылды Ксюшки, смотрел на Марека с вопросом, и вопрос этот звучал так: ну, вы что-то там сказали друг другу, больше вам говорить не о чем, и когда же ты уберешься?

— Ты иди, я сейчас, — сказала Ксюшка своему спонсору. — Говорю же — сейчас!

Папик отступил к входу.

— Увидишь Димку с Федькой — скажи Димке, что я тут только ради него торчу, как хрен на насесте.

— Федька, по-моему, куда-то Аську повез. Я кабриолет там, на проспекте, видел, — сообразив, что убийце понадобится алиби, сморозил Марек.

— Федькин? Так Аська же тут!

— Ну, не Аську, мало ли кого он снял.

— А когда?

— Ну, четверть часа назад, наверное, откуда я знаю… — Марек понятия не имел, как бы правильнее соврать.

— Так Димка давно уже должен вернуться!

Ксюшка сильно беспокоилась.

— Иди в клуб, — посоветовал Марек. — Прохладно уже, а ты вот…

Он имел в виду полупрозрачное, совсем никакое платье Ксюшки. Однако с рукавами.

— Нет, я его здесь дождусь.

Она — Марек вдруг понял — что-то сжимала в кулачке. И сказать, что тут к ней прицепится какая-то шваль, Марек не мог — у входа кучковались три пары своих, курили, трепались.

Отсюда прекрасно просматривалась улица, куда должен был выехать кабриолет.

— Пойду, — сказал Марек. — Хочу дойти до старой водокачки.

— И не лень тебе ночью переться к старой водокачке? — удивилась Ксюшка.

Марек пожал плечами.

Его не в первый уже раз принимали за сумасшедшего.

— Увижу Димку — скажу, что ты его ждешь.

— На водокачке, что ли?

— Ну…

Марек развернулся и побрел прочь.

Шел впритык к стенке. Хотя даже если Ксюшка увидит, что он сворачивает во двор? Отлить, блин, надо!

Во двор скользнул ужиком.

— Что там? — спросил Федька.

— Возле «Марокко» целая тусня… — Марек замолчал, потому что произнести осокинское имя что-то мешало. А надо было сказать, что там ищут и ждут Осокина.

Они ушли вдвоем и оба не вернулись. В конце концов начнут спрашивать Аську, Аська будет названивать Федьке, что из этого получится? Вон — стоит подозрительно спокойный. И точно так же, с каменным спокойствием, скажет, что убрал с ее дороги Осокина.

Нетрудно было прочитать его мысли. Он ушел с Осокиным, это все видели. Когда начнут искать Осокина всерьез, все упрется — в кого? Если бы успеть уехать — другое дело. Расстались у машины, сел в кабриолет и умотал носиться по ночному шоссе. А куда потащился Осокин — хрен его знает. Сейчас же, застряв в этом дворе, Федька сильно рисковал. Мало ли кто, прогуливаясь мимо, увидит в глубине его апельсиновый кабриолет?

Совсем близко раздался визг. Такой прям весь из себя девичий.

Ну да, подумал Марек, такая теплая ночь, как же без визга? Это кто-то из «Марокко» дурака валяет или совсем посторонние парень с девушкой на улице балуются?

— Посмотри, — попросил Федька.

Марек выглянул.

Ну да, свои… чтоб вы сдохли!..

— Наши, что ли? — Федька был спокоен, как никогда. Только огромные, в угольно-вороных ресницах цыганские глазищи… только они…

— Ага, наши.

— Отойди. К стенке.

Вот сейчас свои подойдут и заглянут, подумал Марек, а багажник открыт. И начнется! Нужно первым выйти, обозначить ситуацию, чтобы позвонили в ментовку и в «Скорую». Что, в самом деле, за ерунда! Ни сном, ни духом — а пристегнут к этому Федькиному убийству с прелестным ярлычком «соучастие»!

Марека прошиб холодный пот.

Здесь, в этом дворе, они в ловушке. Убежать — можно, выехать — уже нет.

Кто ему Федька? Да никто же! Самочинный истребитель наркодилеров, блин!

Как вышло, что он помог этому идиоту загрузить тело в багажник? И фонарь! На нем же отпечатки!

Бежать, бежать, самому всех позвать, рассказать, объяснить… Что Федька ночью выдернул из дома, заставил помогать, послал в разведку!..

Марек не знал, что способен на такой выплеск паники.

Но сделал он ровно два шага.

Кто-то, выйдя из стены, заступил ему дорогу.

— Стой, стой… — зашептал знакомый голос. — Не делай этого, дай ему возможность…

— Он человека убил! — крикнул Марек.

— Не убил, нет, это другое.

— Так Димка жив? — радостно воскликнул Марек.

— Нет, не жив. Это — другое!

— Да что за другое? — Марек уже был готов отшвырнуть своего безумца в пятнистых ризах, брат научил, как брать противника за руку и, уперевшись в его локоть, отправлять носом в асфальт.

— Молитва! — с тем Касьян отпихнул Марека и кинулся к кабриолету.

Марек не сразу понял, что затеял Федька. А Федька затеял сесть за руль и впилиться в замурованную арку. Кабриолет прямо с места дает неслыханную скорость, то ли двести тридцать, то ли что-то вроде. Касьян же уловил эту мысль — и в три прыжка настиг машину. Марек успел увидеть, как его пятнистые ризы (белые островки испускали голубоватый свет) приникли к нелепому апельсиновому боку машины.

Вот сейчас и наступил миг просветления. Миг черного просветления. Марек понял, что Осокин действительно убит — навсегда, необратимо. Чем — неважно. Это подтвердил Касьян — а ему виднее, он же сам — потусторонний! А раз убит — то действительно именно он таскал в «Марокко» и кокаин, и героин, и даже держал для соплюх дешевые транквилизаторы. Такая вот логика задом наперед. А что? Является мачо с известной рекламщицей, красавицей и умницей, воркует с ней в кабинете — поди сообрази, что там у него в карманах, кроме презервативов?

Касьян же сдернул Федькины руки с руля.

— Опомнись!..

— По второй ходке не пойду, — отвечал Федька. — Убирайся на хрен!

Марек услышал эти слова, сказанные не так уж громко, и понял — ну вот, теперь — все. Взрыв, при котором погибнет Федька, обгорит тело Осокина, да и тому, кто стоит за машиной, как примороженный, тоже достанется смертельная порция. И один лишь Касьян уцелеет — ему не помирать!

— Ты точно сдвинулся! — срываясь на визг, заорал Марек. — Думаешь, так тебе «Марокко» и останется без своего дилера? Не Димка — кто-то другой приползет! А тебя уже не будет, кретин!

Слова были пошлые, банальные, скучные, не те. Те никак не могли образоваться. И ноги — ни к машине, ни от машины шагу сделать не могли.

— Димыч! — позвал с улицы дурашливый голос. — Димыч, старая собака! Ты куда провалился?

Марек понял — Димка, выходя с Федькой, обещал прям вот сейчас вернуться. Ну конечно — как же без него? Кто еще спасет в трудную минуту? Сунет руку в карман — и спасет.

Поздно было что-то затевать. Или пронесет — и эти орлы не посмотрят в сторону двора. Или не пронесет — тогда они увидят кабриолет, пойдут разбираться.

Федька сидел за рулем прямой и каменный. С него схлынула дурь, но и мыслей в голове тоже не было. Он сделал все, что мог, и оказался в пустоте, вне голосов и вне мыслей. Аськи на горизонте тоже не было — вот так, один, без Аськи, без стихов, без никого и ничего…

И только молитва, которая родилась в нем неожиданно, будто и ее «продиктовали» сверху, первая в Федькиной жизни молитва: «Господи, если ты есть — не дай этой сволочи убивать девчонок!»

Эту молитву услышал Касьян, он примчался из неведомого пространства, где который уж век пытался дочерна измазать преступную белизну своих риз, и сейчас ее вдруг услышал и Марек, так четко, как если бы пропиликал канкан и к уху прижался черный брусок мобилки.

Но еще раньше ее услышал Тот, Кто мог ее принять и воплотить.

Наркодилера нельзя отговорить, нельзя убедить, его даже перекупить нельзя, никаких денег не хватит, а можно только убить. И буквальный ответ на молитву мог быть только таким — прекращение всякой физической деятельности наркодилера.

Но был ли этот ответ окончательным?

«Марокканская» тусовка уже ввалилась в подворотню, кто-то весело матерился. Но почему-то не обозначились в арке силуэты — один лишь шум приближался, валился сверху, отразившись от короткого потолка.

Рябь побежала перед глазами. Марек протер их в два кулака. Слезы? Так нет же! Рябь, завихрение пятен, и вдруг — голос.

— Сюда, сюда, ну?..

Марек открыл глаза и увидел Касьяна. Тот махал черной волосатой рукой, показывая Федьке — разворачивай кабриолет и следуй за мной!

Там, куда он звал, замурованной арки, правда, не было, но был тупик. И еще какой! Федька, въехав, рисковал никогда больше оттуда не выбраться, разве что с автокраном. Во всяком случае, еще совсем недавно там было резкое понижение уровня, возникшее, когда сломали забор и объединили два двора. Получилась настоящая ступенька. Спрыгнуть с нее на колесах несложно — а обратно?

Марек побежал, сам не зная — прятался ли от шума, искренне хотел ли предупредить.

— Ты что, ступенька же, — негромко сказал он, оказавшись рядом с Касьяном.

— Скорее, ну? — требовал от Федьки Касьян, светясь во мраке белыми проплешинами на ризах.

Безумец, в очередной раз убедился Марек, как есть — безумец. И сейчас погубит всех — в том числе и Марека…

— Ты знаешь, что у него в багажнике? — вопрос был строг и нелеп, как будто Касьян мог этого не знать!

— Я знаю, что у него в багажнике. Не бойтесь! Я выведу вас отсюда!

— Садись, экипаж подан, — сказал Федька, и Марек понял, что он тоже видит и слышит Касьяна.

Ну что же… коллективная галлюцинация, прыжок с полуметровой ступеньки и — полная засада…

— Садись, кретин! — вдруг заорал Федька.

Марек не терпел крика. Он всей душой сопротивлялся крику. Да еще и не видел смысла, ну ни малейшего…

Федька подвинулся, протянул ручищу, ухватился за предплечье. С него бы сталось рвануть сейчас вперед, не отпуская Марека. Пришлось шлепнуться на кожаное сиденье.

Касьян, пятясь, звал руками, показывал, принять вправо или принять влево. Сильно тряхнуло на ступеньке — и вдруг машина стала набирать скорость.

— Куда?! — заорал Марек, понимая — еще сотая доля секунды, и они влетят в стенку.

Касьян с ловкостью, неожиданной для святого, пусть даже такого сомнительного, кинулся на капот и двумя руками вцепился в ветровое стекло. Его лицо было совсем близко — безумное худое лицо с длинными, всклокоченными, лезущими в рот волосами. Пятнистые ризы сбились, сползли, открыли костлявое плечо.

— Не бойтесь, там нет ничего, я знаю! — кричал Касьян. — Там просто дорога!

Марека вжало спиной в сиденье — и тут же отпустило.

Машина катилась с пригорка, и не было нужды ни в моторе, ни в бензине. Их, кажется, уже и не осталось.

Прикатилась туда, где начинался другой пригорок, и встала.

Марек сообразил, что веки зажмуренных глаз не срослись, а устали от судороги.

Мир открылся перед ним — сперва обычный, хотя и неожиданный — здесь, сейчас, в сердцевине городского квартала и ночью. Обычного в нем было: голубое небо, белые облака, желтое поле, темная полоска леса вдали, коричневая дорога, зеленая обочина и зеленые же, но иного оттенка, кусты вдоль дороги. Потом, когда Марек проморгался, оказалось, что эта палитра как раз и есть галлюцинация, таким миру надлежало быть. На самом же деле все наоборот. Небо стало густо-серым, облака — черными, желтое поле тоже резко почернело, зато дорога засветилась желтоватой такой белизной, цветом слоновой кости. И зеленая обочина стала темно-красной, кусты же почернели.

Негатив, блин, подумал Марек, но если галлюцинацию повело в негатив, то и сам себе он должен показаться нечеловеческого цвета. А если сам он — телесного цвета и сиреневая фуфайка с белыми буквами именно такова, какова была в братнем шкафу, то, то…

Руки были самые обычные — чуть белее, чем полагалось бы успевшему загореть человеку. И манжеты фуфайки — лиловые, но уже чуть темнее… вроде бы…

Федька сидел, не снимая рук с руля и мало беспокоясь об их цвете. Его взгляд остановился и дыхания не было слышно.

— Выходите, выходите! — торопил Касьян.

Очевидно, когда кабриолет прошиб стенку между позитивом и негативом, острые края ободрали ему голое плечо. Он потрогал кровь и облизнул палец. Потом открыл дверцу с Марековой стороны.

— Вытри кровь, — посоветовал Марек, стараясь глядеть в другую сторону, где свинцовое небо и черное поле давали на стыке белую линию горизонта.

— Нечем.

— Ризами!

— Нельзя, — неуверенно сказал Касьян. — Грязью можно, кровью — нельзя… наверное…

— Можно, можно, — успокоил Марек. — Чем кровь хуже грязи?

Это были слова, составленные вместе по логике сна, и тут он понял — просто показали такой сон. Все началось с Федькиного ночного звонка. Слова «карета подана» прозвучали уже во сне. Потом был сущий реализм, который режиссеры сновидений выстраивают, чтобы подвести ничего не подозревающего сновидца к сюру и невероятностям. Выход из дома, апельсиновый кабриолет у подъезда, вывеска «Марокко» — все, вплоть до тела во дворе. Тут был намек на ирреальность, но какой — уже не вспомнить, и опять бытовуха, и опять намеки, вплоть до явления святого Касьяна.

Осознав, что живешь во сне, можно выйти оттуда усилием воли. Почему бы и нет? Марек не пожелал совершать этого усилия. Пока еще не происходило ничего настолько страшного, чтобы спасаться бегством. Всего-навсего убийство — без подробностей, как будто про него словами рассказали и плохую фотографию показали.

Он вышел из машины.

Грязь безупречного цвета — цвета слоновой кости — дважды чавкнула под его подошвами.

Чавкнула? Чмокнула. Такой поцелуй подошвы взасос, это с глиной бывает… стихи?.. записать?..

Когда он в последний раз писал во сне стихи и просыпался, шаря наугад одновременно выключатель ночника и авторучку, прихваченную в постель, чтобы оболванить себя тупым сканвордом?

Когда и где он записал на обоях свои последние строчки?..

И кто, черт возьми, кто написал те шесть строк?!

— Да скорее же! — теперь Касьян уже пытался выдернуть из машины Федьку.

— Это ты, Сергеич? — вдруг спросил Федька. — Ты-то как сюда попал?

Ну да, подумал Марек, я вижу свою постоянную галлюцинацию, а Федька видит какого-то Сергеича, все правильно, и то, что Касьян и Сергеич — одно лицо, тоже соответствует логике сна.

— Попал и попал, — ответил Касьян неожиданно низким голосом, очевидно, голосом из Федькиного сна. — Ты подумай, тут для этого есть время. Ты подумай хорошенько, тут и место подходящее. Вон там, чуть правее, когда люди селиться станут, церковку построят.

— Чего думать-то? — спросил Федька. — Что сделано, то сделано.

— А ты еще попроси. Ты остынь — и попроси… И будет по молитве твоей.

— Нет, Сергеич.

— Они тебя здесь не найдут. А ты все-таки подумай. Ты о нем пожалей, — неуверенно предложил Касьян. — И о себе пожалей, о своей грешной молитве…

— Нет. Сказал — нет.

Касьян вздохнул.

— За что ты ее любишь? — спросил безнадежно. — Ведь не за что. Как это у тебя получается?

Федька вышел из машины и расправил плечи. Отвечать не стал — а только огляделся, даже без особого недоумения.

Марек смотрел на них обоих и удивлялся четкости картинки. Ничего не прорастало сквозь пейзаж, лица не плыли и не менялись. Федька — тот вообще был неподвижен — в черном негативном костюме, как всегда, мятом и расхристанном. А вот Касьян разводил руками и силился что-то выговорить.

— С пригорочка, — вдруг сказал он. — Где церковка встанет. Есть же места, откуда молитва лучше доходит? Как полагаете?

— Тебе виднее, — буркнул Федька.

— Нет, это тебе виднее — твоя молитва дошла… не моя… моя уже который год не доходит… И слова составлять выучился, и кому хошь про человеколюбие целый трактат проговорю вслух, а молитва-то неслышной оказывается, вот в чем беда, Господи…

Говорил он, стоя на пригорке, уже не с Федькой или с Мареком.

— Вот он сумел, Господи. Значит, ему от Тебя дадено… Так что ж не поровну всем дадено? В одном — просыпается, в другом — хоть об стенку головой бейся? Вот их двое, Господи, — оба молодые, красивые, умные, толковые, так что ж не поровну?

— Поровну… — отозвалось под белесым небом.

— Ты хочешь сказать, Господи, что я способность любить, мне данную, на себя же и обратил? — в страхе спросил Касьян. — Да нет же, нет, не было у меня ее! И выпросить ее не умел!

— Умел… — повторило высокое эхо.

Касьян, прежде — согбенный, съеженный, вдруг выпрямился.

— Не того просил… — вдруг сказал он тихо и очень внятно. — Как же раньше не понял? Думал — других этому учить буду и сам усвоить сумею? Дурак! И этому, покаяние отвергающему, завидовать было собрался! Не то, Господи, не то! Понял! Господи, любить я не могу… не обучен, не получается… Но быть рядом с тем, кто любит, ношу его разделить… Дай мне хоть это, Господи!

Ответа Марек не услышал. Но, очевидно, услышал Касьян.

Он спустился с пригорка и подошел к впавшему в тупую задумчивость Федьке.

— Хватит пнем стоять, этого твоего прикопать надо. Тут его никто искать не будет, а к утру пройдет дождь — вообще следов не останется.

Лопата должна быть в багажнике, подумал Марек, вообще Федьке незачем возить с собой лопаты, но пусть она там сейчас будет.

Федька с неожиданной покорностью зашел сзади и открыл багажник.

— Под мышки бери, — сказал он Касьяну, — а я под коленки.

Подмышки, коленки… как будто спящего ребенка… стоп!

Марек ужаснулся — они же могли закопать спящего!

В самом деле — что Федька сделал с Димкой Осокиным? Молитва — допустим, молитва прозвучала в ушах, но не бывает же, чтобы молитва убила! Приложил чем-то металлическим в висок? Задушил? С него станется… но язык же не вывалился… Нож?.. А мог и застрелить — от «Марокко» столько шума, что выстрел впишется и останется неопознанным навеки.

Острая жалость к навеки безопасному сопернику созрела изнутри глаз и едва не брызнула наружу.

Димка, мачо Димка, СВОЙ Димка! Димка, ты жив?! Ты же свой, мы из одной конторы, мы еле терпели друг друга, но ты же СВОЙ! Произошла какая-то путаница, Федька все понял не так, ты просто ухаживал за женщиной, которая нравится всей конторе, и ты водил ее в престижный ночной клуб… чуть ли не каждый вечер… ну и что?.. Вот так ты за ней ухаживал!

Тебе нравилось, что тебя видят с этой красивой, эффектной женщиной, с натуральной блондинкой, что гордо несет свою фигуру кинозвезды по дубовому паркету богатых домов и по стеклянным, с адской подсветкой, полам ночных заведений! А ей нравилось, что ее сопровождаешь ты — настоящий мачо в тугих кожаных штанах с блеском! Вы действительно были красивой парой…

И нельзя, чтобы тебя сейчас закопали. Нельзя допустить — это будет пошлой местью за то, что она ходила в «Марокко» именно с тобой, а с другим даже не всегда — в бар для курящих. Нельзя же! Ты, наверное, там, за пределами сна, жив и недосягаем. И все равно — нельзя!

Марек пошлепал по грязи к косогору, куда Касьян и Федька понесли Димкино тело.

Там Касьян уже наметил лезвием белесой лопаты кривой прямоугольник.

— Не делай этого, — сказал Марек. — Он жив.

— А ты бы хотел, чтобы он был жив? — спросил Касьян. — Ты бы хотел не знать, за что его — так? Белые у тебя ризы, отчего они белые?

— Это у тебя, — возразил Марек.

— С днем рождения! — привычно поздравил Касьян. — На-ка, подержи.

Сон, ну точно — сон, подумал Марек, глядя, как оба они, Касьян и Федька, опустив тело на траву, садятся рядом и зачем-то разуваются, зачем-то связывают обувь шнурками. Опомнился, когда грязные сандалии Касьяна и еще чистые полуботинки Федьки повисли у него на шее.

И он все вспомнил. Просто сон шел параллельно жизни, и было же когда-то в нем сказано, что каждой земной дороге соответствует небесная.

— В белом тебе ходить отныне, в белоснежном, в ослепительном, как белое пламя, — печально сказал Господь. — Пока не проснешься…

И с Марека посыпался прах, серый и рыжеватый, он облетел и с обуви, и с фуфайки, ни одной мохнатой пылинки не осталось в ней, и прах лег у ног круглым ковриком, вроде тех, что вязала бабка-полячка из лоскутов, а Марек стоял недвижимо и смотрел на свои сомкнутые руки, шевеля пальцами и позволяя голубоватому огоньку перебегать с руки на руку.

Касьян копал сильно, всаживая лопату на полный штык, и вылетала из ямы белая земля. Потом лопату взял Федька и углубил яму настолько, что впору было уже самому туда прыгать.

Их лица, как положено в негативе, были черны, но и одежда тоже, а ведь только что ризы Касьяна казались пятнистыми, рябыми.

Тело аккуратно, даже осторожно, уложили в яму и стали закидывать глиной, Касьян орудовал лопатой, Федька пихал комья босыми ногами. Потом утоптали.

Вот и все.

Касьян и Федька сошлись, положили руки друг другу на плечи, молчали. Касьян был незрим, одно лицо и кисти рук. Марек понял — он так измарал ризы этой глиной, что уже ни единого просвета.

Но силуэт обозначился, проступил во мраке мелкими белыми черточками, штриховкой старинной гравюры.

Похоже, Касьян сам не замечал происходящих с ним изменений.

— А теперь пойдем вместе и вместе ответим, — сказал он Федьке. — По закону.

— Пошли, — ответил Федька. — Что сделано — то сделано.

Ни слова не сказав Мареку, они повернулись и пошли прочь. А он смотрел, и тревога в нем делалась болезненной, как будто зарождалось воспаление, повышалась в некой блуждающей точке температура, неприятный жар уже гулял по коже.

Словно бы некое живое тепло, наплывающее со всех сторон, пыталось его согреть, но при соприкосновении с кожей возникало странное отторжение, и в тончайшем слое воздуха над телом тепло меняло свои свойства…

И обычная ясность мысли, грациозной, как горная козочка, и совершающей четко выверенные прыжки с образа на образ и с парадокса на парадокс, куда-то подевалась, уступив место ощущениям. Но Марек все же пытался думать, пытался понимать и сопоставлять, пытался!..

Что в его мире было теперь позитивом, что — негативом? Кто — белым, кто — черным?

Куда уходят, о чем-то тихо беседуя, Федька и Касьян? А полупрозрачный кабриолет сам тихонько едет следом…

Кто остался, не тронутый ни единым брызгом глины, с чужой обувью на шее?

Кого наказал опечаленный Господь белыми ризами?

И куда деваться наказанному, имея лишь эти ризы да чистую обувь на шее, с которой уже давно осыпалась вмиг высохшая глина?

Марек хотел побежать следом, спросить — а куда Касьян-то делся, услышав приговор? Ведь не до конца свою историю рассказал, не до конца, самое главное так при себе и оставил! Марек сделал шаг и другой, но не сдвинулся с места, а те двое удалялись, и кабриолет, двигаясь за ними, менял понемногу цвет, словно грань между негативом и позитивом была не чертой, но нейтральной полосой, и он, пересекая эту полосу, опять становился апельсиновым…

* * *

Маленькая чистенькая сиамочка сидела на подоконнике, словно ожидая рассвета. Личико ее, черное и точеное, было неподвижно, и голубые глаза тоже были неподвижны.

Ближе к рассвету поднялся ветер. Она еще не успела запомнить, что этим ветром приносит чаек.

Целую стаю внесло в пространство между многоэтажками, и она заполоскалась, вскидываясь ввысь и падая вниз.

Сиамочка встала на задние лапки, передние раскинула по стеклу. Ангелы прилетели, обрадовалась она, мои сиамские ангелы!

— Да вот же я! тут! посмотрите на меня! — умоляла чистенькая домашняя кошечка.

Одна чайка кинулась к окну и прильнула к нему распахнутыми широкими крыльями. Они замерли — грудь в грудь и глаза в глаза, кошка и птица.

Но ненадолго. Чайка не могла более секунды вот так висеть, словно приклеившись к стеклу. И стекло тоже не таяло. Чайка оттолкнулась, рухнула куда-то в сторону, опять взмыла ввысь.

И тут же вся стая, словно вспомнив дорогу, резко и дружно унеслась прочь.

Content

Далия Трускиновская
Сиамский ангел