Анатолий Михайлович Гончар

Возвращение

(Хмара — 2)

Пролог

Опустившаяся на город тёмная ночь заволокла своей чернотой улицы и погрузила жителей в сон. Редкие запоздалые прохожие, спешившие поскорее добраться домой, тесно прижимались к стоявшим сплошной стеной зданиям и опасливо вскидывали глаза к небу при каждом подозрительном шорохе. Наступавшая тьма приводила за собой ПЬЮЩИХ — призрачных серых теней, настигавших запоздалых путников и отнимавших у них жизненные силы. Изредка на улицах утреннего города находили полуобезумевших стариков, утверждавших, что ещё вчера они были молоды и красивы. Официально им не верили, выдавая за помутившихся разумом сумасшедших, но добропорядочные обыватели знали: этой ночью над городом опять кружил серый призрак, и сердца людей трепетали в страхе. Кто следующий?

Правда, появлялись серые тени редко, так что некоторое время спустя в их существование переставали верить, но только до тех пор, пока не находился очередной несчастный старец. И тогда город наполнялся новыми слухами. Наступала ночь, и жители укрывались за ставнями.

Но эти слухи нисколько не пугали широко шагавшего по улице высокого худого человека, одетого в чёрную тунику, поверх которой был накинут просторный тонкий плащ такого же чёрного цвета, или он только казался чёрным в черноте окружающего пространства? Правой рукой прохожий опирался на большой, слегка кривоватый посох с навершием в виде трёх переплетающихся змей. Других людей на улице не было, но всякий, заметивший его даже краем глаза, безошибочно определил бы в нём мага. По мере того, как он приближался к своей цели, его шаги замедлялись, делались тише, а очертания его фигуры как бы растворялись в черноте ночи, поэтому никто не видел, когда он свернул в боковой проулок и, приоткрыв маленькую деревянную дверь, проскользнул под своды небольшого каменного строения. Его ждали.

— Маг Караахмед, Вас ждут, — в словах никакого почтения. Чопорный, такой же сухой, как и сам чародей, слуга принял из рук вошедшего трость и, не обронив ни единого слова, проводил вверх по жалобно заскрипевшей старинной лестнице. Маг почувствовал на спине тонкую струйку пробежавшего по ней озноба, вздрогнул и, сжав зубы, попробовал вновь вернуть себе прежний самоуверенный вид. На несколько шагов ему это удалось, но чем выше они поднимались, тем угрюмее становился взгляд пришедшего чародея, тем сильнее поникали его плечи. Всё существо Караахмеда, наполнившись непонятным волнением, дрожало в ожидании встречи с хозяином этого старого дома. Впрочем, этот дом не был единственным из того, что принадлежало ждущему наверху человеку. Кому-кому, а магу было отлично известно, что тот и ему подобные владеют ВСЕМ, в том числе и жизнями ползающих под их ногами простых смертных. И от этого знания Караахмеду становилось не по себе, а по мышцам нет-нет, да и пробегала дрожь. Правители мира ЛОРДы были воистину всесильны, всемогущи и всеведущи.

Хозяин дома казался дряхлым и даже жалким в своей старости, но эта кажущаяся дряхлость не обманула умевшего видеть сквозь тень мага. В глазах сидевшего в постели старика блестел всесжигающий огонь непомерной власти. Человек, представший перед вошедшим магом (если это вообще был ещё человек), мог выбрать себе любую личину, и если он предпочёл сегодня образ древнего старца, то отнюдь не путающемуся в своих ногах и мыслях магу было испрашивать причину этого. Едва приоткрыв дверь и увидев брошенный на него взор, Караахмед бухнулся на колени. Вся мощь, вся его магическая сила будто истаяла, превратившись в едва угадываемую нить, исчезающую в бесконечном пространстве чужой власти. Ему показалось, что со всех сторон к его телу прихлынула и охватила всепоглощающая тьма. В глазах чародея померкло. Он ничего не видел, кроме внезапно окутавшей его черноты. На самом деле в тесной келье, служившей опочивальней незримого владыки мира, от яркого света, излучаемого самими стенами здания, было светло, как днём.

— Ты знаешь, зачем мы призвали тебя, раб? — прозвучал в ушах опустошённого Караахмеда надтреснутый голос старца. Не в силах произнести даже одно слово, чародей, отрицая, лишь слегка качнул головой.

— Но ты, наверное, догадываешься? — старец шевельнул пальцем, и мощь, сжимавшая чародея в своих объятьях, исчезла.

— Вы хотите возродить Чёрного Повелителя Хайлулу? — поражённый внезапно нахлынувшей догадкой, чародей испуганно приподнял брови.

— Нет, не мы, а ты возродишь его и скуёшь ему меч Смерти, Чёрный гробовой меч, — голос говорившего был холоден, как лёд.

— Но он же, — чародея била крупная дрожь, и он даже не пытался её унять, — давно не тот, кем был. Если он возродится, то приведёт в наш мир армию тьмы.

— Это неважно. Нам нужна его чёрная сила, — глядя на коленопреклонённого мага, лорд почувствовал, как в его груди вздымается волна плохо контролируемой злобы. — Ты понял меня, презренный?

— Да, мой господин! — не заметив, а скорее инстинктивно ощутив состояние своего хозяина, маг сжался, словно заползающая в свою раковину улитка.

— И будешь служить ему, покуда мы не скажем обратного, — лорд всё же сумел сдержать себя в руках, и на его лице вновь появилось выражение старческой умиротворённости.

— Да, мой господин, — склоняясь к самому полу, послушно подтвердил чародей.

— И будешь… — говоривший на секунду смолк, обдумывая свои слова. — Впрочем, это чуть позже. А сейчас займись советником короля Прибамбаса Изенкранцем. Он тоже может и должен послужить нашему делу. Нужно развалить Рутению изнутри. Ибо ни один Повелитель, ни один меч не способен сокрушить совместную силу россов. Эта кость в нашем горле должна рассыпаться в пепел, ничто не должно противиться нашей власти! — с этими словами лорд поднялся со своего ложа. — Всесильного советника ты сможешь прельстить только одним… — сухо, но многозначительно добавил он, повернулся и вышел сквозь стену, оставив Караахмеда наедине со своими мыслями. Чем прельстить Изенкранца, маг знал. Но чтобы выковать Чёрный меч, требовались не только тайные знания и сила праха усопших, нужно было найти место сосредоточения подземных сил и сотни рабов, способных построить гигантскую кузницу. Наконец Караахмед вспомнил о таком месте. Но для осуществления замыслов требовалось заручиться поддержкой правителя гор. Но захочет ли тот пойти на сговор с тёмными силами? А если нет, то как его заставить сделать это? Всё ещё стоя на коленях, маг думал, и постепенно в его голове начал вырисовываться план действий, который должен был привести к выполнению задуманного.

Ещё до начала лета король (по наущению советника Алексея Карапетовича Изенкранца) учредил указом своим реформу армии. В первую очередь были введены новые звания для командного состава. И хотя генерал-воевода так и остался воеводою, все остальные чины были упразднены и введены новые. Тысячники стали полковниками, полутысячники — майорами и флаг-майорами, если в подчинении у них были кавалеристы, и флиг-майорами, если они командовали лучниками; сотники стали капитанами, десятники — лейтенантами. Тысяча стала полком, полутысяча — вице-полком, сотня — ротой, а десяток — отделением. В армии появились полковые маги, да ещё в дружины зачастили храмовые жрецы. Собственно, этим вся военная реформа армии и ограничилась. Ах да, ещё: публичная порка рядового состава была заменена более "гуманной" ссылкой на рудники да вешаньем на дыбе. А полностью указ гласил:

Велением своим королевским повелеваю-приказываю: звания новые для людей служивых учредить штабам и составу ратному представить. Воеводам ленту бархатную багровую на камзол нацепить знаком отличным. Алую — генералам, армиями повелевающим; голубую — их заместителям и прочим, им равным; зелёную — старшим над штабной канцелярией. Тысячникам полковниками именоваться, равные должности от канцелярии с добавлением приставки штаб-с быть, тысячникам от кавалерии кавалергард-полковником утверждаю, и оным папаху баранью на голове носить, лентами украшенную муаровыми; полковникам и штаб-с-полковникам ленту красную, полковникам от кавалерии синюю ленту. Полутысячникам звание майор учредить, чин от канцелярии равный штаб-с-майором именовать. Майорам и штаб-с-майорам бант красный на груди иметь, кавалергард-майорам синий. Сотники отныне капитанами будут и носить им ленты жёлтые и зелёные на погон, десятников именовать лейтенантами и знак отличия иметь, коим самим себе возможным представится.

С трудом в войсках Рутении приживались новые звания, так что вскорости наиболее дальновидными воеводами-генералами были сделаны умные выводы, и государя завалили депешами. Вот что в одной из тех депеш было написано:

Королю — государю нашему докладная мной, генерал-воеводой Кривгородским, подана: не сложилась реформа военная, не привились звания новые. Рядовые (те, что ратники) не желают по-новому кликаться да и прочие именоваться именами странными отказуются. Десятники и сотники в бой с розами алыми на груди идти стесняются. Говорят, что побьют их вороги, коль им станет о званьях ведомо. И зовутся, как прежде, сотники, рядовых прозывают ратники, капитанов, майоров и вовсе слыхом не желают слыхивать. Мы уж к дыбе двоих подвесили, так едва не пожали смутное. Так что я, государь мой, батюшка, у тебя испрошу дозволения оставлять на пока и старое, до поры, чтобы новь привилася. В том тебе и молюсь и каюся, генерал-воевода Кривградский.

Изенкранц сперва докладные депеши рвал, потом на стол стал складывать, затем призадумался. Вроде дело и яйца выеденного не стоило, но отменять свои решения советник не любил. Хотя, если поразмыслить, то и отменять ничего не требовалось. Тот же генерал Кривградский выход из положения и указал. Поразмышляв так некоторое время, Изенкранц уселся в своё любимое кресло и крикнул тут же появившегося Ивашку.

— Садись и пиши, дурак, — почему-то ВРИО нравилось именовать своего служку именно так и не иначе. Причину такой любви сам Изенкранц понять не мог, но факт оставался фактом: при каждом удобном случае он именовал того дураком, да ещё к тому же и безмозглым.

— Воеводам и прочим людям воинского сословия, именем своим и велением приказываю: наряду с именами да званиями новыми, Его Величеством королём Пибамбасом 1 введёнными, сохранить имена да звания старые, вековыми традициями скрепленные, и да будут они наряду с новыми в одному ряду стоять.

Что подписью собственноручной удостоверяю ВРИО Изенкранц-благодетель.

— Ивашка, черкани за меня подпись да во все гарнизоны воинские депеши спешные отправь, пусть в войсках радуются. — На этом Изенкранц отослал от себя быстро собравшего бумаги писаря. Казалось, на сегодняшний день государственные дела были закончены. Он уже хотел было встать, чтобы пойти в свою опочивальню, когда в помещении внезапно похолодало, прямо перед его глазами стало разрастаться дымное облако, и из ничего вдруг вырисовалась фигура чёрного бородатого мужика, державшего в правой руке большой деревянный посох. ВРИО непроизвольно потянулся рукой к висевшему на поясе длинному узкому мечу.

— Тебе нечего бояться, — возникший из воздуха маг успокаивающе поднял руку. — Я тебе не враг.

— Кто же ты? — спросил Изенкранц, не спеша убирать руку с рукояти оружия, впрочем, он отчётливо понимал, что едва ли сможет противостоять магу.

— Это не столь важно. Главное, что со временем мы можем стать и друзьями, — голос говорившего шелестел, как подёрнутая инеем, падающая на землю листва, — но сейчас я всего лишь посланец. Посланец сил, более могущественных, чем я сам и тысяча таких как я, вместе взятых.

— Ты посланец Тёмных Правителей? — от этих слов лицо Изенкранца налилось мёртвенной бледностью, но он тут же взял себя в руки. ВРИО был много наслышан про этих так называемых незримых владык мира, но пока ещё ни разу за всю свою жизнь не чувствовал их влияния и, несмотря на все доводы секретных агентов, сомневался в их существовании. И вот теперь их посланец стоял перед ним. Высокий, сухой, как тростинка, но твёрдый, как старый дуб, он излучал силу и вызывал невольное уважение. — Так что же от меня хотят твои владыки? — Изенкранц понял, что властителям требуется его если и не помощь, то, по крайней мере, участие и, поняв это, почувствовал себя гораздо увереннее. Если бы это было не так, то разве стали бы Тайные столь открыто заявлять о своём существовании?

— Ты умён, ты действительно умён, советник! — Изенкранц увидел, как шевельнулась чёрная прядь в волосах качнувшего головой мага. — Я не стану томить тебя. Прочти, — в руках мага прямо из воздуха материализовался туго свёрнутый свиток белоснежной бумаги. Маг осторожно расправил исписанный мелкими буквами лист и протянул его уже совершенно пришедшему в себя советнику. Тот неторопливо, даже с некоей долей грации, подхватил послание и принялся читать.

— Ого! — сказал он по окончании чтения. — Разрушить союз Росслана, княжества Улук-ка-шен и славного города Трёхмухинска, ослабить общую мощь, обескровить армию… Да-а-а, а не слишком ли много желают от меня незримые владыки мира? — ВРИО выпустил из рук пергамент и, опустившись в кресло, закинул ногу на ногу. Он был прагматик, и отметать сходу столь, казалось бы, невероятное и нелепое предложение не спешил. Следовало узнать, что же у них запрятано в рукаве и чем они намерены склонить его на свою сторону. Значит, предстоял торг. А в этом деле Изенкранц толк знал, торговаться умел и потому вместо того, чтобы разразиться гневно-справедливой отповедью, он спокойно спросил: — А взамен? Что я получу взамен?

— Ты можешь попросить всё, что захочешь; всё, что пожелаешь!

— Я? — советник хмыкнул. — Чего могу возжелать Я? Я, имеющий всё?! — он лениво потянулся, изображая полное презрение к стоявшему перед ним посланцу тайного ордена.

— Человек не может иметь всего! — парировал маг, нисколько не возмутившийся столь неучтивым поведением Изенкранца.

— Я имею всё! Я не повелеваю, но правлю. К моим услугам мощь самого сильного, самого большого государства мира. Если я захочу — все цивилизации вздрогнут от звона наших мечей и топота копыт нашей конницы. Но я могу поступить и по — другому: в моём распоряжении столько золота, что я могу купить все государства мира и их правителей с потрохами. Блеском этого металла я действительно могу всё! — ВРИО улыбнулся.

— За золото нельзя купить всего! Некоторые вещи просто невозможно купить по определению, — гнул свою линию посланец лордов.

— На золото можно купить всё! — упорно не желая сдаваться, возразил Изенкранц.

— Да? — ехидно поинтересовался посланец. — А любовь? Можно купить за золото любовь?

— Можно, — сжав губы, прошипел ВРИО, — всё можно, сколь угодно можно. Кинь я клич, и сто тысяч девушек воспылают ко мне неистребимой любовью.

— Да? — вновь на этот раз ехидно повторил посланец. — И принцесса Августина?

А это уже был удар ниже пояса. Изенкранцу невольно вспомнился давно состоявшийся разговор с принцессой.

— Августина, постой, Августина! — униженно молил Изенкранц, в полутьме дворцового перехода преследуя убегающую девушку. Наконец ему удалось ухватить её за руку, и они, напряжённо дыша, остановились напротив друг друга.

— Отпусти руку! — сказала Августина, и в её сжатой в кулачок руке сверкнуло лезвие узкого меча. Изенкранц вздрогнул, но отступать не спешил.

— Но я же люблю тебя, Августина!

— А я ненавижу трусов и предателей!

— Но я никого не предавал, государственная комиссия…

— Мне плевать на её выводы! То была Ваша вина, что Лохмоград сдали без боя! И это Вы виноваты в исчезновении князя. Почему с ним не было надлежащего сопровождения?

— О, — задумчиво процедил советник. — Вы до сих пор вздыхаете по этому чужестранцу?! Вы обвиняете меня в его смерти, но я в то время был едва ли не под арестом. И, как мне известно, от сопровождения он отказался сам.

— Всё равно, — девушка взмахнула мечом, имитируя атаку, и Изенкранц поспешно отпустил её руку.

— Августочка, Вы…

— Не смейте так меня называть! — Августина выставила впереди себя тонкое острое лезвие.

— Хорошо, хорошо, принцесса! — поспешно согласился Изенкранц. — Но выслушайте меня…

— Говорите, — девушка, гордо приподняв голову, вперила свой взгляд в лицо бледного, как смерть, советника.

— Принцесса, я предлагаю Вам свою руку и сердце! Вместе мы будем править Рутенией, вместе мы сделаем её величайшей державой мира, вместе… Выходите за меня замуж, принцесса! — Изенкранц бухнулся на колени и покорно подставил под её меч свою голову. — Примите моё предложение, — униженно попросил всесильный советник и застыл в ожидании ответа.

— Нет! — громко выкрикнула принцесса. — Я говорила и говорю Вам это в сотый раз: — Нет, нет, нет! Я лучше приму предложение графа! По крайней мере, так я смогу избавиться от ваших настойчивых ухаживаний!

— Но… граф беден… — растерянно пробормотал Изенкранц. — Его замок почти разрушен, Вам даже негде будет жить!

— Зато я не буду видеть Вашего мерзкого лица! — с этими словами Августина повернулась и решительным шагом направилась в свою опочивальню. На полпути она остановилась и, повернувшись в сторону всё ещё коленопреклонённого советника, отрывисто бросила: — Но я не уйду, не оставив Вам подарка. Я дарю Вам свой меч, обагрённый кровью врагов, ибо такой трус, как Вы, никогда не посмеет обнажить оружие против достойного противника! Желаю Вам, чтобы Вы проткнули им своё тощее горло! — закончив говорить, она швырнула в едва увернувшегося Изенкранца своё оружие и, тряхнув кудрями, решительно зашагала дальше.

— Ты… ещё пожалеёшь об этом, ты ещё пожалеешь! — едва слышно прошептал Изенкранц, нащупывая рукоять меча.

Но кто мог знать об этом разговоре? Или действительно у тайных везде есть свои глаза и уши? Впрочем, какое это имело значение теперь? Он зло посмотрел на стоявшего перед ним мага.

— Что вы морочите мне голову? Любовь не столь важная штука, чтобы вести о ней серьезные дискуссии, — пробормотал он недовольно. — Если у Вас всё, то уходите и не морочьте мне голову Вашими никчёмными обещаниями!

— Постойте, не торопитесь меня гнать! — голос посланца стал вкрадчивым. — А жизнь, вечную жизнь можно обменять на золото?

— Вы ведёте опасную игру! Я слишком умён, чтобы попасться на подобную удочку. Вечная жизнь просто невозможна!

— А если это не так? Если мои хозяева смогут предложить за нашу сделку столь редкостное вознаграждение?

— Что? — лицо Радетеля и Спасителя стало наливаться кровью. — Вы хотите сказать, что можете сделать меня долгожителем? Что я смогу жить столетия? Вы надо мной смеётёсь?

— Ни в коем случае! — посланец выглядел совершенно серьёзным, его лицо стало подчёркнуто строгим и даже, можно сказать, слегка мрачным. — Но я сказал не о лишних сотнях лет, полных всяческих превратностей, я сказал о вечности. Вы будете жить вечно!

— Вы хорошо играете, — казалось, Изенкранц выглядит совершенно равнодушным, хотя уже где-то в глубине души появилась невозможная мысль "А вдруг"? — Но не стану ударяться с Вами в бесплодные дискуссии. Я прагматик. Мой ответ: докажите. Как Вы сможете доказать, что у Вас есть подобное средство? Может, Вы сами бессмертны? Тогда, наверное, позволите проткнуть Вас мечом? — Изенкранц, забавляясь, вытащил из ножен висевший у него на перевязи тонкий клинок принцессы Августины.

— Увы, я смертен. Нектар бессмертия слишком редок и дорог, чтобы мои хозяева потчевали им своих никчёмных слуг, но доказать честность их намерений я смогу. Вы, кажется, на днях жаловались, что Вашей любимой белой мышке осталось жить не больше месяца, это верно? — спросил посланец, не уточняя, откуда у него имеются такие сведения.

— Да, это так, но позвольте… — советник не успел договорить, его перебил довольно резкий возглас мага.

— Что, если Ваша мышь проживёт полгода и будет продолжать жить дальше? Это будет считаться доказательством?

— Пожалуй… — задумчиво протянул Рачитель и Радетель, с интересом поглядывая на странную склянку, появившуюся в руке чародея.

— Я надеюсь, Вы не будете возражать, если я капну в её питьё маленькую капельку из этой скляночки?

— Можете вылить хоть всё, но учтите, если моя мышь сдохнет…

— Она переживёт нас всех! — уверенно сказал чародей, и решительным шагом подойдя к клетке с мышью, капнул одну каплю своего чудодейственного раствора в стоявшее там маленькое блюдечко. — Я явлюсь ровно через полгода. Вы должны будете принять решение. А теперь прощайте! — Маг, отступив к двери, сделал странный пас рукой и шагнул в заклубившееся в комнате сиреневое облако. Изенкранцу на мгновение показалось, что в этом таинственном облаке он увидел чёрную, уводящую в бесконечность, дыру, но в тот же миг её и шагнувшего в неё мага заволокло дымом, и всё исчезло. Изенкранц облегчённо перевёл дух и посмотрел в сторону клетки, где маленькая, ничего не подозревающая мышка жадно слизывала с тарелочки вылитую туда капельку жидкости.

Маг появился ровно полгода спустя, но произошло это вновь неожиданно. Изенкранц только вознамерился предаться послеобеденному отдыху и уже приподнялся из-за стола, как пред его глазами замерцало.

— Ваша мышь жива! — утверждающе произнёс чародей, бросая на стол развёрнутый до половины свиток с каким-то написанным красными чернилами текстом. — Это договор, — пояснил он. — Надеюсь, теперь Вы готовы к его подписи?

— Но Вы могли её подменить, — неуверенно промямлил Изенкранц. Неожиданное появление чародея привело его в значительное замешательство.

— Подменить? Зачем это нам? Впрочем, раз Вы так считаете, раздавите её! Да что Вы на меня так смотрите? Вы ничем не рискуете! Если эта мышь бессмертна, она оживёт вновь, а если не оживёт — значит, была подмена, и Вы не станете виновником гибели Вашей любимицы! — маг усмехнулся.

Казалось, Изенкранц раздумывает. Наконец он оторвал взгляд от лежавшей перед ним на столе бумаги и отрывисто бросил:

— Сделайте это сами! Я не могу убивать животных… — и добавил после некоторой паузы… — с детства.

— Хорошо, — Караахмед решительно вытряхнул из клетки ошеломлённого грызуна, и пока он не опомнился, наступил на него носком своей широкой туфли. Мышь пискнула, из-под подошвы брызнули алые капли крови, и маг, брезгливо поморщившись, вытер окровавленную туфлю о ворсистую поверхность расстеленного на полу ковра.

На том месте, где только что сидела мышка, виднелось небольшое бесформенное белое пятно, перепачканное кровью. Изенкранц смотрел, не отрываясь. Он ждал окончания действа, не зная, радоваться или огорчаться неудавшемуся обману. Наконец он словно очнулся и уже хотел было крикнуть стражу, но в этот момент белое пятно зашевелилось, кровь на его поверхности стала быстро исчезать, и через минуту, взирая на окружающее своими глазками — бусинками, на ковре, как ни в чём не бывало, сидела большая белая мышка.

— Ядвига! — позвал Изенкранц, и мышь повернулась в его сторону. — Этого не может быть! — промямлил он, поднимаясь из своего мягкого кресла. — Это какой-то фокус! Признайтесь, что Вы маг, и я вознагражу Вас. Хотя нет, я сейчас сам всё проверю, ибо не позволю одурачить меня в моём собственном доме!

— Правильно, советник, правильно! Пришлёпните её! Смелее советник, смелее!

Изенкранц нагнулся, подхватил пятернёй свою любимицу и сжал в кулаке так, что хрустнули рёбра, а из широко открытого рта зверюшки брызнула кровь.

— Какая гадость! — Рачитель брезгливо отбросил в сторону раздавленное тело мышки. — И где ваше хвалёное бессмертие?

— Терпение, советник, терпение! — посланец успокаивающе положил руку на плечо вздрогнувшего от этого прикосновения Изенкранца. Рука мага была холодна, как зимний лёд. В следующее мгновение безвольное тельце на полу слабо зашевелилось.

— Теперь Вы верите?

— Где подписать? — хрипло пробормотал королевский советник, левой рукой практически вырывая из рук стоявшего перед ним посланца склянку с чёрно-коричневой жидкостью, и быстро подписывая нужную бумагу.

— Я не советую Вам изменить своему слову, — взяв договор и уже повернувшись к двери, приглушённо прошипел маг. — Лорды, — маг впервые назвал своих хозяев по их истинному имени, — не умеют прощать отступников.

— Они смогут меня убить? — настороженно поинтересовался Изенкранц.

— Нет, Вы действительно будете жить вечно. С этого момента они уже не властны над Вашей жизнью, но они достаточно могущественны, чтобы её Вам отравить. Поэтому лично я искренне советую Вам выполнить обещанное, — маг улыбнулся. — А теперь прощайте.

— Стойте, Караахмед, что же, я теперь никогда не смогу умереть? Никогда не познаю тайну смерти?

Улыбка мага стала ещё шире. Он взмахнул рукой, ударил посохом, и перед ним стало расползаться во все стороны блеклое, сиреневое облако. Посланец медленно повернулся и пристально поглядел в глаза ожидающего ответа Изенкранца. Позади него появилась чёрная воронка, а на лице мага расползлась странная полубезумная улыбка.

— Стоит лишь пожелать смерти, и она явится. Стоит лишь пожелать, — донеслось из исчезающего на глазах провала.

Часть 1

— Зачем обременять себя излишними государственными заботами? — подходя к трону, вкрадчиво произнёс Изенкранц. — Нынче в мире королевское правление выходит из моды, к чему королю тяготы и заботы государственные? К тому же, иногда случаются революции там всякие… перевороты… — советник, сделав театральную паузу, перешёл на другую сторону королевского трона. — А ограниченная конституционная монархия — это те же права, и никакой, Ваше Величество, совершенно никакой ответственности! Ваше дело поручить правление верному человеку, а уж он от Вашего имени и по поручению народа всё сделает в лучшем виде.

— Мня, мня, — король, переваривая сказанное, пошлёпал губами. Радетель и рачитель уже не первую неделю обихаживал государя, стремясь добиться его согласия на отречение, но Его Величество упорно хранил молчание. Прибамбас уже давно хотел сбросить с себя государственную обузу, но что-то не давало сделать ему этого последнего шага. Он уже подписал и утвердил выборы. Теперь от него требовалось ни много ни мало как почётное самоограничение с сохранением, как утверждал советник, всех привилегий и почестей. К почестям король был слаб, да и привилегии любил, а вот заниматься государственными делами, копаться в бумагах и строить планы государственные — это было для него ношей тяжкою. Поэтому Прибамбас раздумывал, а Изенкранц продолжал увещевать. И, наконец, Его Величество согласился.

Но несколькими месяцами спустя уже во всю правившему Изенкранцу пришла в голову мысль, что, пожалуй, с королевским отречением он поторопился. Придуманные им (с подсказки всё того же Караахмеда) реформы шли полным ходом, народ бурлил и стало ясно, что в случае бунта этот самый народ захочет крови. И чья это будет кровь? Правильно! Если король отрёкся, значит, вина падёт на управляющего министра-советника. А кто управляющий министр? То-то. Такой вариант Изенкранца не устраивал, и ему в голову пришла совершенно гениальная идея. Следовало вернуть королю трон (правда, он не должен был об этом знать) и творить реформы от его имени. Сделать это было проще простого, стоило лишь написать манифест о возвращении и дать королю в нём расписаться. Изенкранц решил так и поступить. В ночь он надиктовал своему слуге Ивашке несколько добивающих экономику страны указов и среди них подсунул "Манифест о возвращении государя". Так что спал Изенкранц ночью мало, а на утро уже стоял перед спальней Его Величества и уничижительно просил аудиенции.

— Заходи, заходи, что у дверей топчешься? — милостиво разрешил король, приподнимаясь в кровати и лениво потягиваясь. — С чем припёрся-то?

— Ваше Величество! — Изенкранц низко поклонился, ибо, даже уже обладая законной неограниченной властью, советник понимал, что король, хоть и отрёкшийся от трона, обладает слишком огромным влиянием, чтобы презирать его в открытую. — От Вашего имени я надиктовал несколько документов, — неизвестно откуда в руке советника появился туго свёрнутый свиток.

— Как, что, зачем? — король оторвался от созерцания собственных ногтей и повернулся к стоявшему подле постели Изенкранцу. — Ты же сам сказал: отныне правительство берёт все заботы о государстве в свои руки.

— Ваше Величество, всё это бесспорно, мы и так по мере сил способствуем процветанию нашего отечества, но эти документы слишком важны. Мы не посмели… Ваше Величество, одну только закорючку, и я оставлю Вас в покое!

— Хорошо, хорошо, — беззлобно проворчал Прибамбас, принимая из рук советника свиток. "Только бы он не начал читать, только бы он не начал читать!" — словно молитву, повторял про себя Изенкранц всё то время, пока король разворачивал бумаги и, скрипя пером, подписывал придуманные Изенкранцем указы. На последнем свитке перо скрипнуло и сломалось.

— Ах, ты… Вот незадача! — король покачал головой. — Ты пока за пёрышком сбегай, а я документики почитаю.

От этих слов внутри Изенкранца словно промчался ледяной вихрь.

— Ваше Величество, не извольте беспокоиться! — советник мёртвой хваткой вцепился в разложенные перед королём бумаги. — Это не слишком важная бумага, на ней будет достаточно и вот этой кривой, то есть плавной линии. — Он ткнул пальцем в свиток, показывая черту, оставленную на листе сломавшимся пёрышком.

— Не слишком важная бумага? — выкрикнул король, багровея от ярости. Изенкранц понял, что он ляпнул лишнее.

— Нет, Ваше Величество, я не так выразился! Конечно же, это очень важный документ, государственной важности документ, документ важной важности, но предыдущие в сравнении с ним являются важнейшими!

— А-а-а, — глубокомысленно изрёк Его Величество, постепенно успокаиваясь и отпуская из рук тут же исчезнувшие со стола бумаги. — Что ж, теперь я надеюсь, никто не станет мне мешать заниматься более важными занятиями?! — король покосился на стоявшую на окне выпивку.

— Ни в коем разе, Ваше Величество! — Изенкранц, низко поклонившись, поспешил покинуть тронный зал. На губах прощелыги играла едва заметная улыбка. Ещё вчера он мог занять пост Императора всея Росслании и Рутении, но природная осторожность подсказывала советнику, что спешить нельзя. Ещё неизвестно, как выгорит дело и выгорит ли оно вообще. Ведь кто знает, а не сметёт ли волна народного возмущения дворец и не станет ли тогда подписавший столь "тяжёлые" и "кровавые" документы первым клиентом недавно воздвигнутой виселицы?!

Итак, обеспечив себе на сей случай твёрдое алиби, Изенкранц мог спокойно раздать документы писцам для переписки, чтобы потом разослать их с гонцами по городам и весям. А на следующий день ко дворцу с немногочисленной свитой прибыл граф Дракула…

— Союзники мы верные ваши. Нынче, когда и врагу ведомо, сколь силы мои подорваны, тяжело нам приходится. Помощи государя росского просим, ибо знаем мы, сколь обильно и могуче государство Рутенское, — граф, смиренно склонив голову и нервно теребя шлем, стоял подле государева трона.

— Так чем же можем помочь мы другу нашему разлюбезному? Рутения, чай, сама в разрухе великой стонет.

— А мы многого и не просим. Дозволь торговлю вести вольную, да…

— И чем же торговать будем? — перебил Дракулу всё более раздражавшийся государь.

— Оружием, коему равных нет да каменьями горными, взамен…

— Да у нас ныне и своего оружия завались, детей малых мечами одарить можем.

— Так оружие-то ваше "сырокованное", в горне не закалённое, на ветрах не стуженное, его лишь в лихую годину, коли лучшего не станется, из сусеков вынимать надо. Хорошего удара знатным клинком такой меч не выдержит!

— А нам и такой хорош, и нечего нам втюхивать свои мечи втридорога, знаем мы вас! — король смолк, увидев, как заскрежетал металл железных перчаток под крепко сжавшимися кулаками Дракулы.

— А каменья самоцветные? — едва умерив вскипевшую в груди злобу, вопросил побелевший лицом граф.

— Каменья? — кажется, на лице государя появилась хоть какая-то заинтересованность, но склонившийся к его уху Изенкранц склонил мысли короля в прежнее русло. — Хотя у нас и без того каменьев хватает. Из дальних краёв западных их так и везут, так и везут, а уж они — то, верно, много лучше вашенских будут!

— Каменья лучше? Да разве могут каменья самоцветные все как есть краше наших быть? Ходил я по рядам яхонтовым, изумрудным да бриллиантовым, у нас такие каменья и купцу проезжему не предложили бы, не то чтоб государству союзному!

— А ты не хули, не хули товары заграничные! В хуле да злобе зависть твоя купается. Нет моё твердое, и оно не изменится!

— Хорошо, государь, пусть по — твоему сбудется, но в этом отказать ты не посмеешь. За то, что границу твою бережём западную, не многое прошу: хлеба да крупицы в количестве малом выдели, — Дракула грозно насупился. — Не дашь ты, к народу твоему в ноги паду!

После этих слов королю стало неуютно в своём троне. Изенкранц молчал, не зная, что присоветовать, народ-то и впрямь мог прогневаться.

— Хорошо, будь по — твоему! — король изобразил на лице улыбку. — Волей государевой покупать твои мечи да копия не стану, неча казну разорять, а так торгуй, с кем сторгуешься, но каменьев что бы твоих и духу не было. У меня с партнёрами западными счета не оплачены. Да и хлеба не дам, купишь, коль заработаешь.

— Ну, спасибо, государь, порадовал! Видит бог, с чистой душой к тебе ехал! В одной упряжи мы, вместе, что те прутики. Только пока до тебя дойдёт-доедет, уже и поздно будет назад поворачивать! — с этими словами Дракула развернулся, гордо выпрямился и, стуча тяжёлыми коваными сапогами, покинул тронную залу.

— Это что он имел в виду? — поинтересовался король у своего "верного" советника.

— Заговаривается он, Ваше Величество, как мечом по шлему заехали, так разум и померкнул.

— А — а — а… — задумчиво протянул король, возвращаясь к так некстати прерванному пасьянсу.

— Седлай коней! — в сердцах пнув ногой дубовые ворота, Дракула не вошёл, а влетел в гостиничный двор. — Уезжаем!

— Куда ж, отец родной? А подводы, а припасы? — бородатый вой-старшой над дюжиной воинов растерянно огляделся по сторонам.

— Не будет ни подвод, ни припасов, ничего не будет.

— Как это не будет? А как же… — поняв, что расспросы бесполезны, старшой оборвал себя на полуслове. — Эй вы, олухи, что рты поразинули? Не слыхали что ль, что сказал князь-батюшка? Живо коней седлайте, а то ужо я вам! — второй раз повторять распоряжение ему не пришлось. Закованные в броню воины вывели из стойла ещё жующих свой овес животных и принялись быстро оседлывать. Вскорости маленький отряд, одетый в чёрные брони, был готов к выезду.

— По коням! — прозвучала зычная команда. Повинуясь голосу командира, всадники одновременно и легко (словно и не было на них тяжёлой брони) влетели в сёдла и, дав в шпоры, поскакали в сторону поспешно распахнувшихся перед ними ворот.

— Что ж теперь делать-то будем, князь-батюшка? — осмелился задать вопрос подъехавший к скакавшему впереди Дракуле старшой.

— Сражаться будем, до самой смерти сражаться. Не впервой нам с ворогом в одиночестве биться! — "Не впервой-то оно не впервой, а после битвы крайней нет прежней мощи в гнезде родовом. И стены порушены и народ поизведён. Это когда ж оно всё восстановится, когда ж дети подрастут и стены поднимутся? До того времени ещё дожить-продержаться надо!" — с тоской подумал граф, но вслух говорить этого не решился. — Бог даст, выстоим, и крепость отстроим, и детей вырастим.

— Только на бога и уповать остаётся! — проворчал себе под нос седой воин, едущий чуть поодаль и невольно прислушивавшийся к разговору старших начальников.

Месяц спустя Рутения расторгла своё мирное соглашение с княжеством графа Дракулы, урожденного князя Улук-Ка-шен. Ещё через месяц войско росское к княжеству приблизилось, и у границ лагерем, повинуясь указам королевским, стало. А на исходе третьего к крепости княжеской огромное западное войско припылило, но на приступ сразу не пошло, а парламентёров для переговоров выслало.

— Князь-батюшка, что нам разговоры с супостатами разговаривать? — обратился к Дракуле самый старый из воинов. — Начиним их стрелами калёными. Будут знать, как к нам соваться!

— Я бы рад сделать по — твоему, да не могу поступиться честью воинской. Не к лицу воину безоружных бить! Вот когда на приступ пойдут, тогда пусть свистят стрелы калёные и мечи звенят булатные, а сейчас мы их выслушаем и ответ дадим.

Пока они таким образом разговаривали, вражеские парламентёры приблизились. Было их трое. Восседали они на чёрных рослых конях, из доспехов лишь кольчушки лёгкие, головы без шлемов, волосы коротко острижены, в руках хлысты длинные. Они подъехали и под стеной, где стоял граф, остановились.

— Предводителя видеть хотим вашего! — крикнул располагавшийся посередине.

— А не много ли чести будет? — спросил Дракула, который в воронёных доспехах и без шелома, перьями украшенного, ничем от воинов своих не отличался.

— Ему слово повелителя нашего обращено и с ним разговаривать велено.

— Так что ж он сам-то не явился? — спросил кто-то из стоявших рядом с графом воинов. — Наших стрел испугался?!

Парламентёры от таких слов скривились, но промолчали, вроде бы и не заметили прозвучавшей в них насмешки.

— Если нет среди вас Дракулы, то передайте ему: знаем мы, что меч, миру явленный под именем Перста Судьбоносного, пребывает сейчас в крепости. Вот графу слово наше великое: коли добровольно его отдадите, не тронем вас, мимо пройдём. Пусть стоит ваша крепостёнка от дня сегодняшнего до века скончания, а там видно будет.

— Значит, коли меч вашим станет, так вы нас не тронете? — граф насупился и пристально посмотрел на стоявшего перед ним парламентёра.

— Так, значит, ты Дракулой будешь? — спрашивая, парламентёр уже не сомневался, что заговоривший с ним и есть Дракула. — Обещаем тебе, что не тронем, в том клянёмся мечами и землями нашими.

— Клятва — это хорошо, только не было ещё клятвы, которую бы вы не нарушили. Да и поверил бы я вам, всё одно ни к чему это было б. Нет у меня меча. Не я ему хозяин, и не мне отдавать его врагам земли росской. А и был бы он мой, всё одно не отдал бы. А теперь уходите, пока целы, а то у моих воинов уже руки чешутся.

— Зря ты так, граф, зря! Пожалеешь ещё, когда кровью своей умоешься! — пригрозил один из парламентёров, поворачивая коня и поспешно отъезжая от стен столь негостеприимной крепости. — Нет сегодня в мире силы, способной нам противиться! Твоя крепость падёт, меч будет наш, и Рутения задрожит от топота наших коней!

А граф ничего не ответил. Он молча повернулся к своим воинам и, надев шлем, опустил забрало…

…Вскоре земля и впрямь содрогнулась от копыт наступающего войска, и закипела битва и полилась кровь…

Благословенный халиф, эмиред Рахмед, правитель оркского халифата, верховный вождь высших орков, развалившись на шелковых перинах огромной, захваченной в походах кровати, спал. Внезапно ему послышался странный шипящий звук, будто из туго надутого курдюка спустили воздух. Он открыл глаза и увидел стоявшую напротив кровати огромную фигуру старого воина, увешанного изржавленным оружием и облечённого в истлевшие погребальные одежды. В руках воина был большой меч, с острия которого на пол капала исходящая паром кровь. "Это всего лишь сон", — подумал Рахмед и закрыл глаза, но видение не исчезало. Казалось, оно стало ещё чётче, будто в спальне кто-то зажёг вечерние факелы. Меж тем фигура, загремев доспехами, приблизилась, и призрачная левая рука простёрлась в сторону притихшего в страхе Рахмеда.

— Что же ты, праправнук мой, правнуком моим выращенный, заповеди мои забыл древние? Во дворце сидишь, словно пёс, ко двору прикованный? Я ли за тебя в поход да разор деревень росских ходить буду? Я ли стану славу, богатства да земли оркские приращивать? Кровь на мече моём почти уж высохла. Где же видно, чтобы орки работали да в полях, словно рабы, трудились? Нынче должен ты в поход идти да пощипать врагу нашему извечному волосья да испить его крови сладостной!

— Как же я в разбой пойду, если своей рукой собственной договор вечный о дружбе нерушимой подписывал, печатями оркскими скреплял? — оцепенев от пристального взгляда пращура, молвил правитель халифата.

— Это когда ж договор с врагами для орка обязателен был? — с ехидной улыбкой спросил пращур. — Мы всегда их вершили и рушили по своему усмотрению. Ибо нет ничего неизменного и нет ничего в вечности верного. Даже конь любимый понесёт другого седока, стоит лишь тебе от меча пасть!

— Так как же понимать твоё веление? — спросил вздрогнувший от звука своего голоса Рахмед.

— Ну и глуп же праправнук мой… Так и понимай, что на коня садиться да меч в руки брать пора пришла, твои воины лишь команды ждут. Торопись в путь, пока Рутения обессилила, нет в ней мощи, способной тебе на границах своих противостоять. Далеко не ходи, там погибельно. Пробегись по её окраинам. Собери рабов да добра разного, вырежи жителей да дома спали, потешь душу старого пращура! И не смей моей воле противиться! — старец замолчал, ударил копьём об пол и видение исчезло.

Рахмед лежал ни жив, ни мёртв на разбросанных подушках и пялился в открытое окно. Пот холодный по спине бежал, а на полу подле кровати, там, где старец меч окровавленный держал, натекла кровавая лужа, будто сон и не сон был вовсе.

А в это же время в пещере потаённой Караахмед над чашей воды колдовской сидел и посмеивался. Его появление в спальне Рахмедовой, ещё с вечера зельем отупляющим окуренной, в одеждах смертных оркских да в чарах лик изменяющих, удалось на славу. Чародей не удивился бы, если б Рахмед тут же кинулся исполнять сказанное "пращуром". Да, маг был доволен. Пока всё шло по намеченному плану. Рутения постепенно разваливалась. Правда, очередной (весенний) поход западного войска провалился, но зато была дотла разрушена столь ненавистная лордам крепость графа Дракулы. Теперь, если ничто не изменится, орды орков наводнят собой заокраиную Рутению, а это значит, что скоро и к оркам придёт война. Караахмед довольно потирал руки. Его замыслы и впрямь начали сбываться.

— Видение мне ночью было, — Рахмед, в тревоге озираясь по сторонам, рассказывал окружившим его придворным, — будто стоит надо мной старик древний, в руках меч до эфеса окровавленный и говорит он страшным голосом: "Иди походом на села росские, бери всё, что на пути попадётся, убивай, жги да в полон уводи"! Не посмел я ему противиться. Обещание дал на границу войска наши двинуть. — Если Рахмед и ожидал увидеть на лицах своих придворных мудрецов осуждение в поспешности данного слова, то он ошибался…

— И правильно, — поддержал своего правителя сидевший впереди всех пожилой мудрец. — Давно пора мечи обнажить, воины по крови да добыче вольной стосковались.

— Дело говоришь! — сидевший по правую руку от пожилого мудреца молодой, только что назначенный племенным вождём орк, начав говорить, аж вскочил на ноги. — Кровь застоялась в руках наших, иные роды к стыду своему орало в руки взамен мечей взяли, мужчины за женскую работу взялись. Не пристало нам, оркам, в земле ковыряться! Мы, орки — люди вольные!

— Давно пора Рутении отомстить за обиды наши! — в один голос, перебивая друг друга, заговорили сидевшие в кругу старейшины.

— Мы созданы, чтобы сеять зло и разор врагам своим! Мы всемогущи в гневе своём! — выкрикивал всё тот же молодой вождь, мечущийся между разгорячённых принимаемым решением мудрецов.

— Значит, решено! — ни на кого не глядя, тихо произнёс правитель, но его услышали и притихли. — А кого в поход двинем? Войско ханское и воинов старших родов или будем призывать воинов родов младших? — в зале повисло молчание, затем подал голос всё тот же пожилой мудрец, сидевший на самом почётном месте (напротив властелина).

— Зачем призывать рода иные, коли и наших воинов хватит? — старик слегка покосился на сидящих рядом. — Мы своё войско выставим, возьмём на себя все тяжести и битвы великие приграничные, собьём заставы охранные, померимся силами с войсками бродячими. А остальные прочие пусть пребудут в благостном неведении. А уж когда вглубь Рутении за большой добычей двинемся, тогда и созовём воинства родовые. — Он замолчал, а Рахмед подумал: "Ох, и хитёр же ты, Ник-хи-та бек! Добычей лёгкой делиться не желаешь, знаешь, что нет никаких застав росских и что никаких воинств бродячих на границах не осталось, лишь деревни да поселения беззащитные!" — подумал, но промолчал. Ни к чему было заводить пустопорожнее.

— Два дня вам готовиться, на третий день выступим, — сказал Рахмед, жестом отпуская своих мудрецов — советников.

На третий день разномастное оркское воинство двинулось к границам росского государства.

Отряды орков ворвались в предгорную деревушку. Сталь обагрилась кровью. Немногочисленные мужчины, ошеломлённые внезапностью нападения, пали, даже не начав защищаться. Хохот радостно хватавших добычу орков разносился под низко опустившимися небесами.

— Ребятушки, деточки, вы же меня не убьёте? Вы же хорошие?! Деточки, — дрожащими губами пролепетала упавшая на колени старушка, — не надо, деточки, пожалуйста! — по изрезанному морщинами лицу потекли слёзы. И вдруг поняв, что гибель стала неизбежной: — Только не сжигайте, нельзя нам в огонь, деточки, нельзя! Тело в земле упокоиться должно, бог наш гневаться станет! Па-жа-лу-ста, ради…

— Ага, щас, — ухмыльнулся длиннобородый молодой орк Айдыр, сын самого Рахмеда. Тяжелая дубина, набирая скорость, со свистом рассекла промозглый, пахнущий сыростью воздух и рухнула вниз.

— Поджигай! В огонь…

— Жги их всех! — возглас потонул во всеобщем хохоте.

— Ж-ги… — пронеслось над темнеющими вершинами леса.

— Гос-по-ди! — истошно завопили на окраине посёлка, но господь отвернулся…

Пламя пылало под жалобно завывающим ветром, со стоном вырывалось из-под стропил и длинными жадными языками лизало по — ночному чёрное небо.

— Чтоб ни один не ушёл! Слышите, ни один! Нам не нужны призраки прошлого! В огонь! В пламя! Пусть они обратятся в пепел, а пепел развеется ветром. Пусть память о них померкнет под слоем чёрной сажи! — огромный, укутанный в медвежью шкуру, Айдыр потрясал топором, стоя на ещё тёплом трупе полураздетого крестьянина, грудь которого рассекала широкая рубленая рана, а на голове виднелся кровавый след от удара палицы. Левой рукой, ухватив за косу, он держал стоявшую на коленях девушку. Её бледное лицо заливала кровь, а по намытым в ней дорожкам безудержными потоками текли слёзы. Ладонь разжалась, и пленница упала в пыль дороги. Сын Рахмеда усмехнулся и впечатал каблук тяжёлого сапога в девичий позвоночник. Вскрик, выгнувшееся дугой тело, пальцы, срывая вмиг окрасившиеся в красное ногти, заскребли по каменистой земле.

— Айдыр! — окликнул его находившийся чуть в стороне и молча наблюдавший за происходящим высокий худой орк в укрывающем до пят балахоне. Не видимый для остальных орков, Караахмед предстал перед наследником халифа в образе его предка.

— Чего тебе? — недовольно отозвался Айдыр, продолжая истязать лежавшую у ног девушку.

— Подойди ко мне! — голос человека звучал повелительно. Орк недовольно поморщился, но противиться сказанному не посмел.

— Ну? — выдавил он, остановившись в шаге от скрывающего своё лицо чародея.

— Скажи отцу, пора уходить, скоро здесь будут воины государя.

— Подумаешь, мы — витязи гор, мы никого не боимся! Нет силы, способной совладать с нами!

— Оставь свои слова для глупого воинства и беги к своему отцу. Пусть поторопится. Они уже в лиге отсюда. Это говорю я, твой пращур.

Повелительно ткнув пальцем в грудь орка, Караахмед замолчал. И только тут Айдыр осознал, что не знает этого говорящего с ним старца. Он хотел у него что-то спросить, но тот уже исчез в облаке сиреневого дыма. Айдыр вздрогнул, от прежней уверенности на его лице не осталось и следа, по исказившимся чертам лица пробежала тень страха.

— Отец! — едва ли не бегом он бросился на поиски где-то затерявшегося среди воинов родителя. А чародей, появившись вновь, посмотрел вслед бегущему и слегка приподнял закрывающий часть лица балахон, открыв свету скрывавшуюся под ним усмешку. Войско государя было ещё далеко, но иногда стоило сбить спесь с расхрабрившихся в победах над крестьянами горцев. Караахмед, о существовании которого даже не подозревали вышедшие на тропу войны орки, протянул руку в сторону жалобно застонавшей девушки. Вспышка пламени, и на том месте, где она только что лежала, осталась лишь уносимая ветром горсть пепла. Ничто не должно было запомнить его присутствия. Чародей обвёл взглядом поднимающиеся ввысь клубы дыма, и лёгкая улыбка искривила его губы. Что ж, он своего добился. Теперь уже ничто не остановит возжелавших мести воинов государя. Пламя захлестнет оркские аулы и крепости, тысячи их лучших воинов полягут в битвах, кровь потечёт по камням мутным потоком, в котором так хорошо ловится золотая рыбка, особенно если знать, на что и как ловить. А он знал множество великолепных приманок…

Тем временем запыхавшийся Айдыр наконец-то нашёл распалённого кровавым действом родителя. Лицо вождя блестело пота и тёмных полос разбрызгавшейся по нему крови, а висевшая на его плечах медвежья шкура, мокрая от изрядно пролившейся на неё крови в багровом отсвете пожаров казалась медной.

— Отец! Наш великий предок явился мне в образе воина. Он слышит топот вражеских сотен, — левая рука Айдыра, державшая щит, поднялась на уровень плеча, указуя куда-то в сторону севера. — Армии подлого государя вторглись в наши земли.

— Что с того? Росские собаки не посмеют придти в наши горы! — Рахмед, верховный вождь высших орков, сердито взглянул на запыхавшегося от быстрой ходьбы сына.

— Они в лиге пути! — рука с тяжёлым топором взметнулась в сторону севера. — И позволь мне напомнить: мы уже давно ведём нашу праведную войну на равнине. У них было достаточно времени, чтобы собрать войско…

— Ты мне перечишь? — злобно пророкотал голос эмиреда.

— Нет, отец, я всего лишь…

— Молчи! — казалось, вождь к чему-то прислушался. Хотя, что можно было услышать среди криков и завывания вздымающихся к небу пожаров? — Хорошо, если ты боишься, мы уходим.

— Отец, я…

— Молчи! — Рахмед повернулся к сыну спиной, и медвежья шкура, сдвинувшись на бок, обнажила огромный бицепс на его правой руке, державшей окровавленный меч. — Уходим! — его голос вознёсся над равниной, перекрывая рёв пламени и грохот рушащихся стропил.

— Уходим! — пронеслось многоголосое эхо, и сотни обезумевших от кровавой бойни орков, взвалив на плечи тюки с награбленной добычей, поспешили на зов своего предводителя. Они торопились. Каждый знал: последнего из пришедших ждёт наказание. И хорошо, если вождь проявит милость и всего лишь лишит опоздавшего законной добычи, а не отрубит голову и не оставит тело на растерзание расплодившимся шакалам.

Но сегодня эмиред Рахмед был добр или просто не счёл нужным наказать опоздавшего, и через несколько минут его воинство ускоренным маршем двинулось на юг. За их спинами ветер разносил искры, раздувал и без того бушующее огненное море. А на самой окраине села, надрывая душу, сквозь рёв пламени рвался в зенит тоскливый плач обречённой на мучительную смерть собачонки, метавшейся на привязи подле всё сильнее разгорающейся избёнки своих хозяев.

…И горели дома росские, и кричали матери криком звериным, детей оплакивая, и заливались кровью пашни хлебные. И вздрогнула земля, и загремела гроза в небе, и пошло эхо по всей стране, и не смогли его величество гневу народному противиться, и собрали они войско великое и отправили на покорение оркской погани…

(из летописной книги Рутении).

— Ваше Величество, орки совсем обнаглели! Наши земли объяты пламенем, — Изенкранц склонил голову в почтительном поклоне.

— Но, — король вопросительно посмотрел на своего главного советника, — мы же заключили мирный договор с горными витязями. — На лице короля появилась растерянность. — Или не заключили?

— Да, Ваше Величество! Истинно так, заключили! — Изенкранц склонился ещё ниже.

— Тогда… тогда почему они не остановят вражеское нашествие? Мы же союзники!

— Они говорят, у них слишком мало сил, чтобы противостоять врагу, — советник склонился почти до самого пола, чтобы король, не дай бог, не увидел ухмылку, появившуюся на его лице. — Они потеряли слишком много воинов в недавней битве. Им необходимо пополнить силы.

— Но, — растерянность короля стала ещё сильнее. — Они же бились против нас, по договору они…

— Осмелюсь возразить, Ваше Величество. Они всего лишь продекламировали свою готовность обеспечивать безопасность наших южных границ в обмен на поставки военного и гражданского имущества, а также некоей суммы, чтобы они могли содержать свою оберегающую нас армию.

— И что мы? Мы не выполнили своих обязательств?

— Что Вы, Ваше Величество! Все поставки, все выплаты, всё, всё, вплоть до копеечки, согласно договору, но… — рачитель отечества обречённо вздохнул. — Последнее время их траты возросли, им требуется некое увеличение расходных фондов.

— Но мы не можем, вот так взять и… — король замолчал, обдумывая сказанное. — И какова же сумма предполагающихся дополнительных субсидий?

— Сущие пустяки, Ваше Величество, сущие пустяки! Два миллиона золотом, — советник развёл руками. — Всего два миллиона.

— Но это же, но это же почти столько, сколько мы тратим на содержание всего королевского войска?!

— Ваше Величество, мир на границах не может стоить слишком дорого!

— Где мы сможем взять искомую сумму? — король решил не спорить со всё знающим, мудрым советником. — Это окончательно опустошит казну!

— О, Ваше Величество, это не будет стоить Вам ни копейки!???

— На половину суммы мы поставим им оружие, и на половину сократим зарплату ратникам, этого вполне хватит.

— Но мои ратники и без того не слишком богаты!

— Мир, Ваше Величество, это такая штука… Мир стоит дорого. А что касается ратников, так они что, ради Родины и пострадать не могут? А чужим платить надо! Хорошо платить, а то, не ровен час, кто и побогаче нас сыщется.

— Но, надеюсь, после этого они наведут порядок на наших южных границах?

— Естественно! Но не сейчас, они ещё слишком слабы. Год, другой… — Изенкранц прищурился, — третий, — добавил он едва слышно и, низко поклонившись, поспешил откланяться.

Теперь ему было что поделить с благословенным Мурзой, правителем горных витязей.

А войско росское и впрямь вскоре к владениям оркским двинулось. Повозки скрипели, подковы стучали по дорогам разрушенным, ратники пешие лаптями да сапогами старыми пыль поднимали. Жёны да невесты любимых провожали, а детки малые слезами заходились.

Войско Росслана хоть и медленно, но приближалось к предгорьям. Война, к которой со слепым упрямством так стремились орские правители, становилась неизбежной. Рахмед со страхом вдруг понял, что настало время великой битвы, а значит, ему следует призвать старейшин младших родов и ещё более отдалённых, замкнутых в себе кланов. Клич был кинут, и в назначенный час старейшины и военачальники собрались в просторном доме верховного эмиреда.

— Король Рутении вышел на тропу войны! — одетый в шубу из шкуры белого горного волка Рахмед величественно развалился на специально постеленных для него подушках.

— У-у-у, — в едином порыве взвыли приглашённые старейшины, но эмиред воздел вверх руку, призывая к спокойствию.

— Его войско в трёх днях пути от нашей столицы, но, — верховный вождь улыбнулся, — волей Всевышнего идти они будут семь. Мы долго готовились, ибо знали, что час этот неизбежен. И вот он настал. Встретим же врага так, как и подобает настоящим воинам, пиками да стрелами! Завалим их трупами наши горы и долины! И да славятся наши предки! — произнеся ритуальную фразу, Рахмед обвёл взглядом всех присутствующих. — А теперь пусть выступят старейшины старших родов, славные воители, отличившиеся в первых, самых жестоких и кровавых битвах! Слава им, первыми принявшим удар на свои плечи. Слава!

— Слава! Слава! Слава! — подхватили все.

— Слава! — повторил Рахмед и вновь поднял руку, призывая к тишине. Он нарочно возвысил сидевших перед ним "воителей", назвав разбойные набеги битвами. Ведь кому, как не ему, было знать, что за "битвы" случались при налёте на неохраняемые обозы, на маленькие крестьянские посёлки, с их беззащитными, вооружёнными лишь косами и деревянными вилами жителями.

— Я скажу так, — первым поднялся самый знатный из всех приглашённых старейшин глава рода Нахалаги с длинным именем Нураим-ца-лахмур, — бивали мы россов не единожды, и сейчас разобьём.

— Правильно говоришь, почтенный! — поддержали его сидящие в первом ряду. — Добыча сама в руки идёт!

— Как делить будет мечи да золото почтенный Рахмед? — это уже спросил кто-то из задних рядов.

— Как обычно, по числу воинов, и десятину великому эмиреду на государственные нужды, — опередив Рахмеда, ответил кто-то из присутствующей дворцовой челяди.

— По чести это, по — божески, — довольно согласились в заднем ряду. Потом со своих мест поднялось ещё несколько старейшин, но они не сказали ничего нового. И когда, казалось, всё было решено, заговорил пожилой орк, сидевший у самой двери.

— Слушал я вас, уважаемые, долго слушал. Сам себя уговаривал не встревать, не вмешиваться, но душа не выдержала. Зачем с Рутенией ссориться? Многое меж нами в веках было, много обид мы друг другу чинили. Может, пришла пора в мире жить? Сообща зерно выращивать да города строить?

— Что, Рахимбек, на старости лет в презренные пахари решил податься? — чернобородый орк, сидевший в переднем почётном ряду, недобро прищурился.

— Пахари не пахари, а дом построить сумею. Хватит литься крови на земле нашей! Сколь её камни в горах обагрило — не считано. Скоро реки кровавыми слезами плакать станут. Водой кровавой умоемся.

— Ты вот что, почтенный, народ не баламуть! — сурово одёрнул его сидевший во главе стола эмиред. — Наши предки так жили, и мы так жить будем. Ибо вездесущим Налаахмедом нам это завещано, и да святится имя его!

— Не поминай имени пращура, Рахмед! Нет того в его писаниях, чтобы мы кровь людскую лили. Да и пахари в его словах высокородными господами земли именуются, а воины лишь их труд оберегать призваны.

Эмиред нахмурился, но виду, что сердится, не подал.

— Мы и оберегаем, а сосед северный войной нам грозит, полки собирает. Разве не слышишь, как уже плачут вдовы да дети наши?

— Слышу я, всё слышу. Но разве нельзя войну ту остановить? Разве многого россы требуют? — старик обвёл руками сидящих. — Только и всего, что деревни не жечь росские, караваны и путников проезжих не грабить.

— А как же мы тогда жить будем? — удивлённо спросил кто-то из сидящих, но под грозным взором эмиреда заткнулся и потупил взор.

— Только — то и всего, говоришь? — голос эмиреда обрёл твёрдость стали. — Деревни да караваны не трогать? А кто из караванщиков разрешения ходить по землям нашим испрашивал? Кто деревни строить позволял на землях наших, богом и пращурами нам данных? — эмиред думал, что тоном своего голоса отобьёт у упрямого старика всяческую охоту спорить, но не тут-то было, старик действительно был упрям.

— А то когда же земли за рекой Тернивой нашими — то стали? Сколь помнится мне, отродясь они Рутенскими были. И во времена пращура Налаахмеда и до оного. А что до караванов, то разве не к тебе уже вдругорядь росские послы прибывали с предложением? Поведай, почтенный, собравшимся, уж не для того ли, чтобы тропы караванные за откуп великий проезжими сделать? Приезжали к тебе многими подводами, а уезжали малыми кибитками. Может и откуп даден был? К твоему отцу, мне помнится, тоже послы росские прибывали, мира да добра изыскивали. При отце вроде как сладилось. Разве плохо в мире жилось?

— Разве ж жизнь это была воину? Не жизнь, а сон тягучий! — высказал своё мнение самый молодой из старейшин, выдвинувшийся за счёт гибели более старших членов рода.

— Молод ты ещё, чтоб о том судить! — одёрнул его Рахимбек. — Но подумайте, кому мы будем нужны, кроме Росслана? Разве те, кто нас науськивает… — взор старца скользнул по лицам собравшихся. — Не отводите глаза! Вы не хуже моего знаете, что войну не одни мы затеяли… Выступит против нечисти, если та вновь поднимется? Разве помогут они нам в год голодный? Много обид мы от россов вынесли, и по делу, и так, от их вольности, но вспомните и те благодеяния, что от Рутении видели. Не всё средь нас чёрным подёрнуто! Разве не их искусные каменщики столицу нашу строили? Разве ж не те крестьяне — пахари, что мы сожгли-попалили, со света белого извели, нас в трудную годину хлебом одаривали? Молчите? Нет нам за грехи наши перед богом прощения!

— Остановись, старик! — эмиред едва сдерживался, чтобы не схватиться за рукоять меча, висевшего на поясе. — Видно, разум твой помутился от питья да сытности. Ступай домой да отдохни хорошенько. А как выспишься, собирай мужчин рода да к столице спеши. Не к чему нам сейчас ссориться. Ступайте и словам моим следуйте, иначе не будет вам ни чести, ни прощения! — и, поднимаясь со своего ложа: — Я всё сказал!

— Зря ты так, Рахимбек! Плетью обуха не перешибёшь, нельзя эмиреду противиться. И предки наши так жили, и нам так жить! — совсем сгорбившийся старик пристально посмотрел в глаза ссутулившегося Рахимбека. — Не стой на своём, приведи своих людей на защиту крепости!

— Почтенный Маахад, в словах твоих истина ложью покрывается, слабость над силою владеет, ты и сам как я думаешь, так что же мне не по сердцу советуешь?

— Как я думаю, никому не ведомо, но ты прав, и впрямь многие как ты рассуждают, но не многие столь глупо языком своим владеть осмеливаются. Стар я, может и мудрости во мне не прибавилось, но знаю, коли воинов своих не приведёшь, ещё большее зло познаешь. А что до пращура и писаний его, то не всё ли едино, что там записано? Что бы он ни советовал, всё равно люди по-своему переиначат.

— Может и прав ты, Маахад, только я хочу жить так прадед учил: пахать землю, города и сёла строить, а меч… А меч в руки брать только против нечисти, для того, чтобы жизнь мирную защитить да злу не дать вторгнуться.

— Эхе — хе, упрям ты. Видно, и впрямь суждено роду твоему сгинуть. Не захотел понять ты меня, а я добра тебе желал. Не та сегодня Рутения, чтобы друзей своих в обиду не давать, чтобы злу противиться. Зло уже и в ней своё гнездо свило. Что же, путь ты свой уже выбрал. Не стану больше уговаривать. А теперь прощай, может, после жизни и свидимся. — С этими словами старец развернулся и, слегка прихрамывая, пошёл к поджидавшей его когорте всадников.

— Прощай! — тихо повторил ему вслед совсем загрустивший Рахимбек. Много правды было в словах Маахада, много, но разве мог он, человек, противиться словам избранного небесами предка? К миру призывал Налаахмед, и меч в руки брать велел, только чтобы против ворога встать, когда и отступать некуда. Но кто же нынче священные книги читал? А кто читал, то кто вдумывался? А кто вдумывался, правду ли народу оркскому говорил? — Тяжело вздохнув, подгоняемый мрачными мыслями, глава рода Инорского поспешил к стоявшей поодаль одинокой лошади. С трудом взгромоздившись в седло, он дёрнул поводья и, никем не сопровождаемый, направился в родное селение.

Караахмед под личиной старого орка Дервиш-шана уже давно бродил во владениях Рахмеда, подслушивая и выглядывая. А сегодня, поймав большую летучую мышь, привязал под её крыло тайное письмо и отправил оркскому властителю. Вскоре зверёк влетел в распахнутое окно опочивальни эмиреда и, повинуясь отданному чародеем приказу, бросил письмо в руки только что проснувшегося эмиреда.

Повелитель орков Рахмед, задумчиво расхаживая по своим покоям, нервно теребил бороду. Если соглядатаи не ошибались, его армии даже дня было не выстоять против огромного войска Росслании. Но были у него и другие сведения, тайные, именно на них он и рассчитывал. Не назвавшийся благодетель весточку почтовую с зверем ночным, летучим прислал, и было в той записочке обещание тайное помощи и планы росские, по дням расписанные. А как доказательство добрых намерений в конце весточки было начертано: "…до града твоего пешим идти не боле трёх дней, а войско росское не менее семи идти будет. Ежели сказанное исполнится, то сделай как сказано, и по-твоему сбудется". Так что были, были у эмиреда надежды, и можно было воскликнуть: "На всё воля предков и божья!", чтобы, положившись на их милосердие, просто ждать, но, увы, Рахмед не слишком надеялся на обещанную помощь. За годы своей жизни он научился доверять лишь одному человеку средь богов и орков — себе. И потому на случай вражеского обмана (мало ли от кого была та записочка) эмиред заготовил скаковых коней со сменными парами, а казну и добро своё уже загодя переправил в тёплые страны. А с казной и в заморских странах жить можно. Но власть… Разве золото и роскошь могут заменить ослепительное сверкание бриллианта безграничной власти?

День шёл за днём, росское войско не появлялось, но волнение в душе халифа не уменьшалось, а росло, ведь так и не было обещанной тайным доброжелателем помощи. Рахмед уже не единожды пожалел о так поспешно принятом решении воевать с россами. В конце концов, кто был тот пришедший к нему ночью старик? Призрак! Прах давно ушедшего прошлого, тлетворная пустота… Но изменить уже ничего не мог.

К исходу пятого дня на горизонте показались клубы поднимающейся ввысь пыли, и великому правителю орского халифата стало совсем плохо. Он заперся в своей спальне и приказал никого не пускать. Сидя на мягких шёлковых подушках, Рахмед, как ему казалось, думал, а на самом деле всего лишь отсрочивал момент, когда он отдаст приказ пуститься в бегство. Внезапно ему послышались чьи-то приглушённые шаги.

— Я же сказал: никого ко мне не пускать! — не открывая век, зло выкрикнул взбешённый влыдыка халифата.

— Меня никто не впускал, я вошёл сам, — раздалось почти над самым ухом, и халиф почувствовал лёгкий запах грозы, принесённый вошедшим незнакомцем. То, что человек, стоявший подле его ложа, был незнакомцем, халиф не сомневался, ибо он никогда не слышал такого странного голоса. Чтобы лицезреть наглеца, посмевшего нарушить его одиночество, Рахмед распахнул веки. Незнакомец, стоявший перед ним, и впрямь выглядел странно. Его тощее, словно пересохшая вобла, тело, было облачено в тонкую чёрную тунику, прикрытую таким же чёрным с чуть заметным серым оттенком плащом. На ногах виднелись старые истрёпанные сандалии. Левая рука была опущена, в правой же он держал длинный, суковатый, на конце разделённый на трое посох.

— Как ты посмел войти? — воскликнул халиф, странным образом успокаиваясь в своей ярости.

— Я думал, что ты ждёшь меня, — уверенно заявил незнакомец, присаживаясь на край устилавшего постель покрывала. В другой раз Рахмед за подобную дерзость наказал бы дерзкого лишением головы, но в этот раз, к собственному удивлению, ничего не сказал и лишь озадаченно посмотрел на изборождённое ранними морщинами лицо незнакомца.

— Я Караахмед, — заявил тот так, словно его имя должно было объяснить его появление. Но халифу было незнакомо это имя, и незнакомец, широко улыбнувшись, счёл нужным пояснить. — Я — тот, кого ты ждал. Я — тот, кто отправил тебе столь благостное послание с обещанием помощи.

— И где же та помощь? — язвительно спросил халиф, которому уже стала надоедать явно затянувшаяся прелюдия.

— Я! — гордо заявил Караахмед. — Я и есть твоя помощь!

— Ты??? — глаза халифа округлились. — Ты — вся та помощь, которую я ждал, на которую надеялся? Да любой мой воин сможет раздавить тебя одним пальцем!

— Да? — брови совершенно не смутившегося нахала поползли вверх. — А так они могут? — спросил он, щёлкнул пальцами, и высокая мраморная колонна, поддерживающая своды халифской спальни с сухим треском лопнула и разлетелась на части. Свод накренился и, клюнув, стал заваливаться вниз.

— Что ты творишь! — в ярости вскричал халиф, вскакивая на ноги. — Останови, останови это!

— Хорошо, — всё так же спокойно ответил Караахмед и вновь щёлкнул пальцами. Огромная колонна, воссоединившись из тысяч мелких осколков, встала на место.

— Ты маг? — уже не так сердито спросил калиф, недоверчиво приглядываясь к сидевшему на его ложе незнакомцу.

— А что, требуются новые доказательства? — улыбка чародея стала ехидной.

— Нет, пожалуй, нет, но сможешь ли ты противостоять росскому воинству?

Чародей хмыкнул.

— У россов нет настоящих магов, и потому всех их сил недостанет, чтобы сломить мощь чарожников.

— Чарожников? — глаза халифа расширились. Ему ли было не знать о мощи этих великих воинов. — Но я думал, что от них давно уже остались одни воспоминания?!

— Ты не веришь? Что ж, когда взойдет луна, ты убедишься в обратном. Мощь и сила моих воинов несокрушима, но… — маг пристально посмотрел на вздрогнувшего от его взгляда халифа, — их магия сильна лишь ночью. Днём сражаться и умирать придётся твоим воинам. Смогут ли они продержаться день и ночь, до первого восхода кровавой луны? — маг замолчал и, глядя на халифа, почувствовал, как тот сжался, выбирая два взаимоисключающих ответа. Наконец Рахмед решился и, сжав кулаки, выдохнул:

— Да!

— Твоё "да" не слишком уверенно, эмиред. Если ты колеблешься, будут ли уверены в победе твои воины? Если нет — ты проиграешь. Я подскажу тебе, как выиграть первое сражение, только не отвергай моё предложение сходу, сперва хорошенько его обдумай.

— Что ж, я готов выслушать тебя. Если твой совет мудр — я последую ему, — эмиред опустился на свои подушки и изобразил вид почтительного внимания.

— Распахни ворота, — слова, сказанные чародеем, заставили калифа вновь вскочить на ноги.

— Ты сумасшедший! Страж!

— Не торопись, властитель, звать стражу! — Караахмед жестом руки остановил вновь впадающего в ярость Рахмеда. — Выслушай…

— …твой план хитёр и настолько опасен, что я, пожалуй, приму его! — несколькими минутами спустя сказал Рахмед, выслушав предложенное столь неожиданно явившимся магом. А про себя халиф подумал: "Если даже план не удастся, то ничто не помешает мне с верными людьми в последний момент покинуть стены города". — И ещё: ты принёс нам свою магию, — Рахмед в раздумье прошёлся до середины зала, — но будет ли она столь благостна для народа оркского, сколь ты убеждаешь? Чего потребуешь взамен? Крови? Золота?

Караахмед улыбнулся уголками рта.

— Крови на войне и без того предостаточно, чтобы выпрашивать новую. А золото? Золото мне ни к чему. Вольному чародею как вольному ветру достаточно лишь воли.

— Чего же ты хочешь? — повелитель халифата насупился. — Не говори мне о своём бескорыстии и желании безвозмездно помочь моему народу, я не поверю.

— Я бы и не стал убеждать тебя в этом, великий халиф, невозможно обмануть мудрость твою. Но пока мне действительно ничего от тебя не надо, а позже ты и сам поймёшь, что мои желания совпадают с твоими думами. Мы продолжим наш разговор позже, гораздо позже. А теперь ни о чём не думай. Помощь, которую я оказываю твоему народу сейчас, не требует воздаяния. Она — лишь свидетельство моих благих намерений.

Четырёхдневное стояние на реке Чёрной мало того что оказалось бесполезным (обещанный обоз с провизией так и не прибыл), но ещё и отрицательным образом сказалось на боевом духе войска. Растерянным интендантам пришлось сократить и без того не слишком весомый паёк рядовых ратников. Начавшееся брожение умов никоим образом не способствовало успешному началу задуманного дела. Утром 18 слякотня 3985 года росское войско перешло реку и ускоренным маршем двинулось вглубь вражеской территории. Полки королевской дружины преодолели небольшой хребет, перешли раскинувшуюся за ним долину и к вечеру оказались под стенами каменной крепости — столицы оркского халифата, города ста башен Адерозим — Манад. Высоченные, высеченные из огромных каменных глыб, стены казались неприступными. Нависавшие над местностью башни глядели на поднимающихся по склону россов сотнями глазниц-бойниц. Но, ни на стенах, ни внутри башен не было ни души. Не слышалось ни звона мечей, ни ржанья лошадей, ни стука башмаков по каменистой брусчатке. Казалось, всё вымерло, и лишь одинокая стайка голубей, неторопливо взмахивая крыльями, кружила над притихшими улицами города.

— Ваше Превосходительство, Вы видите? — располневший штабс-майор показал рукой в сторону ещё далекой от штабных кибиток крепости. — Видите?

— Что я должен видеть? — высунувшись из неспешно катившей кареты, недовольно спросил генерал-воевода, поднося к глазу сверкающую на солнце серебряную подзорную трубу.

— Ворота, Ваше Превосходительство.

— Что ворота? — недовольно проворчал генерал, всё ещё пытаясь поднести к глазу вздрагивающий на ухабах оптический прибор.

— Это удивительно, Ваше Превосходительство, но они распахнуты настежь!

— В этом нет ничего удивительного, полковник! Орки бежали, испугавшись нашей мощи! — самоуверенно заявил генерал. И тут же взмахом руки подозвав вестового, отдал приказ: — Кавалерию вперёд!

— Ваше Превосходительство, все выглядит слишком странно, это может быть ловушка. Нам необходимо провести разведку! — попробовал вмешаться один из старых многоопытных полковников-штабистов Феоктист Степанович Волхов, но был поставлен на место грозным взглядом генерала.

— Вперёд, я сказал! Или Вы хотите сами возглавить входящие в город колонны?

Полковник непроизвольно сглотнул, недаром был многоопытным, возглавлять входящие в ворота силы он не желал. И потому приказ командующего остался неизменным.

Стройные ряды закованных в железо конников втянулись в узкие улочки оркского города. Когда же последний из всадников въехал за крепостные стены, разделяющие их и пеших ратников, пространство вздыбилось. Подъёмный мост, заскрежетав цепями, рухнул в пропасть, а городские ворота со страшным скрежетом захлопнулись. Крики дерущихся и стоны умирающих воинов слились воедино, возвестив, что в городе началась бойня. Укрытых бронёй, но неповоротливых рыцарей били длинными тяжёлыми копьями, стаскивали с коней арканами и крючьями, утыкивали стрелами, попадая в приоткрытые забрала и глазные прорези. За каких-то полчаса росская дружина полностью лишилась своей кавалерии. И лишь кони, оставшиеся без седоков, ещё бегали по улицам, никак не желая идти в руки своих новых хозяев.

— Ничего! — орал нажравшийся самогона командующий. — Пусть гибнут! Пусть все гибнут! Остальные только злее станут! Один удар — и крепость рухнет, рассыплется, как песочный домик. Ты что, дурак, думаешь, — схватив за грудки какого-то полковника-тысячника, орал всё больше хмелеющий генерал, — я не предугадал замыслов врага? Врёшь, я всё видел, я понимал! Но я рискнул малым, чтобы сохранить большее! — будто гибель всего кавалерийского корпуса была действительно чем-то малым. — Пусть орки ныне торжествуют, пусть дудят на своих дудках! Они просчитались, завтра подтянется арьергард, я брошу в бой всю рать, и город падёт. Уже к вечеру на его месте будут дымиться одни развалины. Война кончится, едва начавшись…

Темнело, когда королевские войска пошли на приступ. И тотчас тысячи стрел, охваченных пламенем, словно карающие молнии, обрушились со стен на передние шеренги штурмующих. Ночь озарилась десятками, сотнями огней — это на стенах крепости запылала смола, наполнявшая большие крутобокие чаны. Минутой спустя первые из них, растекаясь огненной лавой, обрушились вниз на головы атакующих. Их крики потонули в топоте тысяч ног, в грохоте барабанов, в скрежете и звоне оружия, а пение тетив слилось в одну феерическую симфонию. Не имея лестниц, с одним, едва не развалившимся по дороге тараном, устилая трупами каменные плиты, заваливая своими телами крепостные рвы, россы, тем не менее, сумели завладеть одной из центральных башен и, добивая последние остатки врагов, забаррикадировали ведущие на лестницу двери.

— Андрей, сзади! — крикнул тяжело дышавший десятник, и сам едва увернувшись от удара, споткнулся и покатился на пол. А вовремя упреждённый им ратник отпрыгнул в сторону, развернулся и, молниеносным движением отбив рубящий удар орка, сразил его своим длинным мечом. Теперь его взгляд метнулся в поисках десятника. Оказалось, тот, перекатываясь по полу, едва успевал уворачиваться от короткого копья, скачущего вокруг него противника. В два прыжка преодолев разделяющее расстояние, Андрей выбил из рук орка копьё, улетевшее в широкое отверстие бойницы, и тут же ударом ноги отправил супостата вдогонку за упавшим с десятиметровой высоты оружием. Крик сверзившегося вниз орка заглушил треск разлетевшейся на части двери. Оба ратника мгновенно обернулись. В дверном проёме стояло страшное четырёхрукое чудовище — каменный урд. В каждой руке оно держало по большущей суковатой дубине.

— Это что за чудо-юдо? — оторопевший лейтенант-десятник при виде этой фигуры даже слегка попятился.

— Да пошло ты! — громко выкрикнул Андрей Иванович Дубов и, взмахнув мечом, рубанул чудище посередине одной из дубин. Да лучше бы ему было ударить по железу. От удара во все стороны полетели искры, кисть едва не разжалась от вспыхнувшей в ней боли. Дубов заскрежетал зубами и едва успел увернуться от обрушившегося на него дубья.

— Вот ведь угораздило! — ругнулся он и отскочил в сторону, уступая место другим, появившимся из-за его спины ратникам. Теперь народу на вершине башни стало больше. Сразу несколько солдат, поднявшись по сброшенной вниз веревочной лестнице, набросились на многорукого противника, но, увы, уже слышались быстрые шаги и тяжёлое дыхание множества поднимающихся снизу орков.

— Кончай с ним, ребята! — десятник проскользнул меж беспрестанно взлетающих дубинок и, извернувшись, вогнал свой клинок взревевшему урду по самую рукоятку в грудь. — Бей! — приказал он, силясь вытащить засевшее в рёбрах оружие.

Дубов пригнулся, поднырнув под руки противника, нанёс ему короткий удар в промежность. Чудище взвыло, швырнуло дубины оземь и, глухо завывая, бросилось вниз по лестнице, давя и расталкивая спешивших ему на подмогу орков.

— Не робей, ребята, сдюжим, не так ли? — попытался ободрить своих воинов десятник, но ратники, на глазах которых только вчера бесславно полегла вся королевская конница, угрюмо молчали. К чему слова, если у них осталось всего несколько мгновений, чтобы перевести дух — вновь возобновившиеся шаги по лестнице возвестили о приближении неприятеля.

Бой завязался снова. Но по мере того, как накапливались силы, оборонять башню становилось всё легче и легче. Наконец настал момент, когда ратники перешли в атаку, тесня теряющих свою прежную самоуверенность орков.

— К воротам, к воротам, братцы, порывайся! — зычный крик десятника, раздавшийся под сводами башни, подстегнул ратников. Разъярённые гибелью друзей, росские воины, сметая всё на своем пути, устремились вниз по лестнице. Несколько десятков ратников, словно малый ручеёк, стеклись к основанию башни и, устелив свой путь трупами отчаянно сопротивлявшегося противника, прорвались к воротам. Андрей тут же обрубил цепи и, раскурочив подъемные механизмы, опустил мост.

— Засов выбивайте! — видя, что мост опущен, прорычал всё тот же десятник, окровавленной рукой отбрасывая в сторону разрубленный на части и ставший бесполезным деревянный щит.

— Навались! — Дубов, упёршись левым плечом в край огромного бревна, служившего запором, напряг мышцы, и оно, заскрипев, чуть сдвинулось. — Давай, братцы, пошло, поехало!

Опомнившиеся орки повалили со всех сторон, охватывая немногочисленных ратников железным полукольцом.

— Дружнее навались, братцы! — десятник, увернувшись от предназначавшегося ему удара, раскроил черепушку ближайшему орку, сделав выпад вперёд, заколол другого и, отпрянув в сторону, полоснул остриём меча по руке третьего. Орки сомкнули свои ряды плотнее, передняя шеренга ощетинилась копьями. — Давай, давай! — задыхаясь от усталости, кричал десятник. — Сергий, Святолюб, к воротам! — приказал он, отправляя к никак не поддающемуся засову ещё двоих из числа и без того немногочисленных, противостоящих оркам ратников.

— Ну же, скорее! — вновь взревел десятник и рухнул на землю с прострелянной грудью. Его рука ещё пыталась уцепиться за стрелу и вытащить её, а сознание уже навсегда померкло. Бежавший вслед за ним Святолюб, не успев повернуться, взмахнул руками и, обагрив мостовую своей кровью, повалился навзничь. Сергий добежал до ворот и навалился на никак не желавший скользить по шкантам засов. Гигантское бревно, казалось, было приковано к своему месту цепями.

— Ах, ты, сволочь! — обругав не обременённый совестью древесный ствол, Андрей бросил быстрый взгляд в сторону. Силы ратников таяли с каждой минутой. Сейчас толпе орков противостояло не больше десятка россов, а у ворот вместе с Андреем осталось пятеро. Но и они один за другим падали, сражённые вражескими стрелами. Вот толстый орк, спрятавшись за спинами своих товарищей, с усилием размахнулся и с криком метнул своё копьё. Тяжёлый наконечник ударился в правое плечо Дубова и погрузился в него по самое основание. То ли от удара, то ли от ветхости, но древко копья хрустнуло и обломилось, упав на камни мостовой, оно загромыхало и откатилось в сторону. Побледнев от боли, Андрей заскрежетал зубами, но меча из рук так и не выпустил. Почти тут же орки разметали отбивающихся из последних сил ратников и устремились к тем, кто пытался открыть ворота.

— Сергий, к оружию! — Андрей сшиб набежавшего орка ногой, повернулся спиной к засову и, упершись в него хребтиной, надавил так, что хрустнули кости, начали рваться, не выдерживая усилий, мышцы. Но, наконец, проклятущее бревно заскользило по пазам, винтом выходя из своего "лежбища", и ворота с грохотом распахнулись. Андрей отпустил с грохотом упавшее под ноги бревно, сделал пару шагов вперёд и, влекомый силой тяжести, рухнул вниз в ров под тень перекинутого над ним моста.

— Ворота, ворота раскрываются! — закричали в росском войске и слегка попятились назад, ожидая стремительной вылазки противника.

— Да куда вы прёте, чего сконфузились, али орков не видели? За мной, братцы! А постой… то ж Андрейка Дубов врата нам распахнул! Так поспешай, братцы, покудова ироды их вновь не запахнули! — с громким криком увлекая за собой свой десяток, к воротам бросился десятник Евстигней Родович Землепашцев.

— И верно! — вскричал кто-то в толпе ратников, впрочем, не стремясь присоединяться к атакующим. — Вона он на цепях повиснул, щас падёт! Ах ты…

— Так шо ж мы стоим-то, братцы, ура! — победный крик наконец-то разнёсся над всем войском, и всё больше разъяриваясь от пьянящего предвкушения сечи, к воротам хлынула лавина росского воинства. Ратники Родовича, едва успев протиснуться в оставшуюся щель закрываемых ворот, в безудержной отваге сумели оттеснить орков. Во всё расширяющийся проём хлынули всё новые и новые ратники, наконец, бой у ворот стал медленно смещаться в сторону города. Вскоре защитники крепости дрогнули, и их отступление превратилось в паническое бегство.

— Осади, осади! — приостановил своих удальцов тяжело дышащий десятник. — Куда поломились?! Не видите, что ль, что с самыми торопливыми стало?! — Родович ткнул пальцем в сторону беспорядочно валяющихся на площади рыцарских тел. — Хотите так же головы положить?!

Его слова, красноречиво подкреплённые участью всё ещё лежавших на мостовой конных рыцарей, отрезвили многих, даже самых горячих и ретивых.

— Не торопись! — десятник повертел головой по сторонам в поисках сотника и, наконец, ему удалось разглядеть его в центре двигающейся колонны. — Архип Ахилесович, я малость подзадержусь, подустал я чего-то.

— Добро, — согласился сотник, видевший, как десятка Евстигнея возглавила атакующих. — Тока не затеряйся. От сотни не отставай.

— Да разве ж мы когда в бегунах были? — скорее для самого себя, чем для своего командира пробурчал Родович, жестами подзывая к себе воинов своего десятка. Троих он уже не досчитался. Больше никого терять не хотелось. Затерявшись в арьергарде, он едва слышал голос раздававшего команды Архипа.

— Десяток — направо, десяток — налево на крыши! Седой, и ты тоже со своими давай на крыши! — кричал тот мощными лёгкими, раздирая своё лужёное горло. — Ты, Егор, возьми ещё десяток и Святолюбу в центре помоги. Да поживей, поживей, вишь, его как охаживают! — оркам уже вновь удалось организовать оборону. Хотя россы и превосходили защищающегося противника числом, двигались они медленно, не спеша бездумно втянуться в узкую вереницу улиц. Архип Ахилесович — сотник двадцать пятой пешей сотни, волей судьбы оказавшийся во главе штурмующего Адерозим — Манад воинства, отдавая команды, настороженно поглядывал по сторонам в ожидании какой-нибудь подлости, и она не заставила себя ждать. Несколько десятков вражеских лучников, внезапно появившись на крышах близлежащих строений, засыпали ряды наступающих сотнями смертоносных стрел. Небольшие вытянутые щиты россов оказались слабой защитой против меткости вражеских стрелков, десятки ратников почти одновременно повалились на землю.

— Живее, живее! — прокричал сотник на Седого, со своим десятком всё ещё карабкающегося по стенам глинобитного строения. — Чёрт бы тебя побрал! Стефан, живее! Лучники, к бою! Прижми гадов, прижми!

Несколько десятков росских лучников, натянув тетивы, метили в сторону крыш, словно соколы, выискивая добычу, но на крышах уже никого не было. А орки появились несколькими мгновениями спустя в другом месте, и улицы города огласились новыми стонами умирающих. Ответный залп не имел успеха. Почти все вражеские стрелки успели скрыться, прежде чем там, где они только что стояли, просвистели росские стрелы, лишь два или три самых нерасторопных орка остались лежать на плоских городских крышах.

— В укрытия! — запоздало приказал Архип и сам рухнул от пущенной из ближайшего окна стрелы. Новый залп противника выкосил ещё нескольких ратников, но их ряды быстро пополнились десятками новых воинов из числа подтянувшихся к воротам сотен.

Наконец россам удалось овладеть крышами, и спустя несколько минут наступающие оттеснили противника и почти без потерь расправились с засевшими на крышах лучниками. Наступление успешно продолжалось. Рассыпавшиеся по окрестным домам воины, методично просматривая помещение за помещением, одного за другим отлавливали затаившихся в разных углах стрелков и прочих воинов противника. Чаша весов медленно, но уверенно продолжала склоняться на сторону россов. К полночи их передовым отрядам удалось овладеть первыми высотными башнями. А ещё через час развернулось сражение за торговые ряды и другие строения, прилегающие к базарной площади.

— Эко мы их повывели! — горделиво выпятив живот, генерал поглядел на стоявших навытяжку полковников. — И зарницы утренние не заиграют, как мы их, словно масло по хлебу размажем!

— Так точно, Ваше Превосходительство! — дружным хором ответили вытянувшиеся во фрунт полковники.

— Молодцы! — генерал щёлкнул пальцами. — Денщик, водки господам, пущай откушают!

— Рады стараться, Ваше Превосходительство! — зычно проорали "полководцы", облизывая пересохшие в ожидании бесплатного угощения губы.

— Эхма! — закусив огурчиком, продолжил своё разглагольствование раскрасневшийся от спиртного генерал. — Что вы думаете, мы на этом остановимся? Дудки, пусть трепещет враг, и никнут его знамена. Мы пройдём все горы! Мы… Да, мы — это гроза, которая заставит всех видящих затрепетать! Вы зрите, как бегут проклятые инородцы, а я ещё не вводил в бой своих магов! Вы видели, какие у нас маги? Видели? Да они одни способны сокрушить и снести до основания вражеские крепости! Сейчас вы их увидите. Это — гордость нашего войска, краса и сила! Денщик, магов в мои апартаменты, живо! А сейчас, господа, выйдем. На воздух, господа, на воздух! Посмотрим, как разгорается пламя над покорённым городом!

А над городом и впрямь полыхало пламя, только было оно отнюдь не тем пламенем горящих кварталов, что ожидал увидеть в подзорную трубу опьянённый первыми успехами генерал-воевода…

Первым в тусклом свете всходящей луны появившегося на крыше магика заметил зоркий глаз Михася из десятка Родыча.

— Гляди-кось, — вскричал он, показывая пальцем на огромную чёрную фигуру, поднявшуюся над срединной башней города.

— Где? Что? Кто? — переспросил ничего не видящий из-за слезившихся глаз десятник. Удар по голове дубиной, полученный им пару минут назад от внезапно возникшего из-за угла орка, до сих пор отдавался в ушах серебристым звоном и заставлял слезиться глаза.

— И вон, и вон, — донеслись со всех сторон встревоженные возгласы ратников. Над ещё незанятыми башнями один за другим вставали чёрные полупризрачные фигуры и, постепенно разрастаясь, превращались в чёрных воинов с длинными, развевающимися на ветру волосами.

— Чарожники! — выкрикнул кто-то.

— Чарожники… — как эхо повторило воинство это старое, почти забытое слово. Чарожники — у каждого помнившего, что это означает, по спине пробежала холодная змейка страха.

— А мож не они? — со слабой надеждой предположил медленно натягивающий тетиву лучник Витясик, и в этот миг, словно по команде, с распростёртых рук чарожников слетело ослепительно-яркое багровое пламя и огненным колесом понеслось в сторону оцепеневших россов. Не успели огненные смерчи настичь укрывшихся за щитами людей, когда с тех же ладоней с громким шелестом и скрежетом, крича и завывая, принялись слетать тысячи небольших зубастых тварей.

— Крысаки! — вновь раздался чей-то предостерегающий голос, когда огромная стая чёрных тварей единым клином спикировала вниз.

Они носились над сбивающими пламя людьми, впиваясь когтями, вгрызаясь зубами в незащищенные броней лица, плевались едким ядом, глушили криком и повергали наземь тошнотворным запахом. Росское воинство дрогнуло и попятилось.

— Не робей! — Родыч безуспешно пытался остановить бегущих в панике людей. Его десяток, всё ещё бывший в арьергарде и не зацепленный огненными струями, но теснимый со всех сторон отступающими, сбился в единый плотный комок. — За мной! — приказал десятник, щитом распихивая бегущих в беспорядке ратников. Он легко сбил двух из трёх налетевших на него крысаков и скрылся под сводом ближайшей, ведущей в какой-то большой дом, арки. Метнувшегося к нему орка он одним точным ударом поверг на землю.

— Михась, видишь шпиль? Бери Витясика и дуй туда живо! — Родыч показал кончиком окровавленного меча в сторону единственной башни, пока ещё не занятой чарожниками. Михаил вместо ответа лишь кивнул. — И не бледней, сам знаю, что на смерть шлю, но авось обойдётся. Как поднимешься (башня эта далече, будем верить, что орков в ней покамест нет), сразу луки в руки. Метьтесь в голову, может чего и выгорит. По две стрелы в цель — и ходу. Не надо за третьей тянуться, если сразу не попадёте, то помирать зазря ни к чему. И так на волоске висеть будете. А мы покуда по прямой пойдём, — Михась вытаращился на сказавшего такие слова десятника, не в силах поверить услышанному.

— Так это ж точно смерть верная! — запинаясь, произнёс он. — Я — то уж подумал, что это только мне сёдни умирать придётся, а Вы сами воно чего удумали! Так тогда того, может, Вы сами на башню, а я напрямки махну, а?

— Да я бы и пошёл, о тебе не подумал, — отмахнулся десятник. — Тока силы мои теперь не те, покуда до башни добегу — дух вон выйдет, да и глаз не столь остёр стал. Из нас семерых вы двое лучшие стрелки будете. Знать вам и на башню влезать. Господь даст — все выживем. Но всё, полно лясы точить, с богом! — и тут же, придержав Михася за рукав: — И смотри у меня, переулочком, переулочком… Эх, нам бы как — нить владыку чарожного достать! Вот бы была удача, но несбыточно это. Но ничё, ничё. Орки сейчас все на стены высыпали, на наше войско пялятся, глядишь, вас и не заметят… Всё, всё, не стоим, неча медлить. Мы чуть позжей тронемся, когда вы к башне добёгните.

Михаил кивнул застывшему в оцепенении Витясику и, увлекая его за собой, лёгким бегом побежал в направлении виднеющейся вдалеке башни.

— Эх! — тяжело вздохнул Родыч, глядя вслед удаляющимся лучникам. — Нам бы щас владыку чарожного найти! — похоже, эта идея глубоко засела в голове десятника.

— Евстигней Родович! — вмешался в течение его мыслей самый молодой и самый "тёмный" из ратников Оверест. — А кто они, чарожники? Демоны, что ль?

— Сам ты демон, бестолочь! — усмехнулся кто-то из убелённых сединой воинов.

— Цыц! — одёрнул его десятник. — Малец верно спрашивает, откуда ему знать энтого, ежели чарожники сейчас тока в сказаниях и осталися. Я и сам-то грешным делом считал, что повывелись они давно. Ан нет, живут, здравствуют! Чарожники — то они, молодой человек, и не люди и не нелюди, не маги и не простые воины, и кто они на самом деле такие — мало кому ведомо. Знаю только (дед мой сказывал), воины они древние из тьмы тёмного воинства, не злые и не добрые, такие, как есть. Злыми — добрыми их магия чуждая делает. Владыка есть над ними тайный, он их в узде держит. Ему они и повинуются, а смерти своей хоть и противятся, но принимают её как избавление.

— Ух ты! — воскликнул восхищённый юнец. — А это и впрямь правда?

Десятник развёл руками.

— Про всё не скажу, не знаю, одно верно — про владыку чарожного. Ежели его убить, растает и сила чарожников. — Он замолчал, вглядываясь в пространство. В тусклом свете предрассветных сумерек, над карнизом крыши одного из строений одна за другой мелькнули чьи-то пригнувшиеся силуэты. — Ага, вон они куда добралися! Что ж, теперь и нам пора! — Он махнул рукой и первым ринулся в сторону швыряющего огонь чёрного воина. Они бежали вперёд, всматриваясь в отблески пламени, плясавшего на руках чарожника, а тот, казалось, не замечал их. Наконец с его левой ладони, беспрестанно исторгающей багровое пламя, взвилась тонкая, казалось бы, небольшая, тёмная струйка. Она росла, росла, пока не превратилась в большущую стаю чёрных, как смоль, и больших, как ворон, гадов с саблевидными носами и по — змеиному вытянутыми телами. Широкие перепончатые крылья легко подняли их на полумильную высоту, откуда эти исчадия тьмы с пронзительными гортанными криками спикировали на остановивших по команде Родовича ратников.

— Враны! — хором процедили ратники и тут же смолкли, ожидая команды своего десятника.

— Щиты сомкнуть, копья товсь! — выкрикнул Родович, в свою очередь поднимая над головой щит.

Удары падающих уродцев были страшными. Ломаясь, разбиваясь, они падали на щиты, десятками нанизывались на копья, одним словом, гибли, но продолжали падать. Забрызганные кровью, засыпанные изуродованными телами, окутанные трупной вонью, ратники с трудом удерживали над головой едва не рассыпающиеся от тяжёлых ударов щиты, но пока атака противника не принесла ему каких — либо успехов. По-видимому, вожак стаи, чёрный огромный ворон, тоже понял это, и его гортанный крик призвал бьющихся о щиты гадов прекратить атаку.

Стоявшие едва ли не по колено в расплющенных, нестерпимо воняющих трупах ратники облегчённо перевели дух, но летающие гады не собирались отступать. Повинуясь крикам своего вожака, они устремились вверх, на этот раз поднялись под самые облака, и уже оттуда, помогая себе тонкими шелестящими крыльями, рухнули вниз.

— На колено! — крик десятника прорвался сквозь визг падающих вранов. — Товсь!

В считанные мгновенья копья россов оказались до конца унизаны перемолотым гнилым мясом, щиты лопались и разламывались на части. Один из ратников упал, погребенный навалившимися на него телами гадов. Вожак начал подниматься ещё выше, и остатки стаи устремились за ним…

— Сюда, сюда! — донёсшийся из приоткрытых дверей ближайшего здания голос был едва слышим за звуками гортанных криков и тяжёлых ударов бьющихся о мостовую тел.

— За мной! — десятник отбросил в сторону изломанный, ставший бесполезным щит, подхватил на плечо обездвиженное тело своего ратника и бросился к призывно машущей руками человеческой фигуре.

— Родыч, а ежели уловка вражия? — тяжело дыша, спросил догнавший десятника седовласый ратник.

— И… всё одно умирать… так лучше в бою… иль от стрел вражьих, нежели под телами аспидов вонючих, — под весом ноши бежать было тяжело, десятник начал отставать, слыша, как за спиной нарастают пронзительные звуки, издаваемые крыльями устремившихся вниз тварей.

— Сюда, сюда! — стоявшая на пороге фигура казалась мальчишеской, до того тонкой и худой она была. А лицо… лицо принадлежало измотанному худущему мужчине, которому перевалило за сорок. На его шее, скованной узким железным ошейником, болталась длинная ржавая цепь, уходящая куда-то вглубь помещения.

— Быстрее! — Евстигней едва успел укрыться под каменными стенами здания, как с неба посыпались чёрные комья тварей. Ратник, бежавший последним, у самых дверей споткнулся и тут же был пригвождён к мостовой тяжёлым ударом. Подняться ему уже не дали. Исчадия тьмы, одна за другой спикировав на беззащитное тело, расплющили его, превратив в перемолотую кучу мяса, засыпанную ещё более мягкой гниющей плотью убивших ратника тварей.

— Жаль Лося! — утерев с лица грязные капли могильной гнили, десятник снял с головы кожаную шапку. В его глазах стояли слезы. — Хороший мужик был!

— Хороший… — как эхо повторили оставшиеся в живых.

— Добро хоть энтот очухался, — заметил Родович, глядя на зашевелившегося раненого ратника Овереста, как раз того самого, который всё расспрашивал его о чарожниках. В тот же миг на крышу здания посыпались удары. Оно вздрогнуло, но его каменные перекрытия выдержали. Облака пыли посыпавшейся с потолка штукатурки разлетелись по всему помещению.

— Господин ратник! — донёсся слабый голос раненого. — Мы что, живы? А с этими что… с гадами… Убиты?

— Сщас поглядим, — десятник осторожно высунулся наружу и, никого не увидев, хотел было уже захлопнуть дверь, когда его глаза заметили какое-то движение в куче крови и плоти оставшихся после падения безумных уродцев. Он всмотрелся и верно: огромная куча шевелилась.

— Луки товсь! — скомандовал он, когда из грязно-кровавой кучи медленно вытянулась огромная когтистая лапа грязно-синюшного цвета.

— Что это? — на этот раз удивляться пришлось тому самому ратнику, что излишне сурово пенял молодому его юношеское любопытство.

— Сам не знаю! — сквозь зубы процедил Евстигней, и первым вытащив стрелу, наложил её на тетиву. Когда же в куче бесформенного месива сверкнули кровавые глаза, десятник, не задумываясь, выстрелил. Стрела мелькнула и по самое оперение ушла в тёмное пространство между двумя светящимися точками, а из ошмётков чёрного мяса медленно поднялось нечто напоминающее гигантскую, уродливую, совершенно лысую кошку. Не обращая абсолютно никакого внимания на торчащую из головы стрелу, чудище лениво отряхнулось, разбрасывая по сторонам ошмётки мёртвых тел и, широко зевнув, сделало шаг вперёд, гоня перед собой удушливую волну зловонного запаха.

Ещё две стрелы, просвистев в воздухе, вонзились в безобразную голову зверя, но тот лишь медленно повёл головой из стороны в сторону и продолжил своё неспешное движение вперёд. В его красных глазах не было ни ненависти, ни звериной жажды крови, а лишь холодная расчётливость бездушного существа, предназначенного убивать. Ещё одна такая же зверина вставала за его спиной.

— Мёртвая плоть, варкан, — посиневшими от внезапно охватившего страха губами прохрипел опознавший чудовище десятник. И, выпуская в оскалившуюся зубами пасть очередную стрелу: — Этого не остановить! — он попятился и, стремительно захлопнув входную дверь, задвинул засов. — Эта тварь не отступит! Мы однозначно умрём, но всё равно будем драться. Михась должен дойти. — И, повторяя сам за собой: — Не отступится…

Как бы в подтверждение его слов за дверью раздалось утробное ворчание, и вслед за ним жуткий удар потряс здание. Буковая, окованная железом дверь выдержала. Но тут же раздался звук рвущегося металла.

— К оружию! — призвав своих ратников к бою, десятник закинул за плечи бесполезный лук и, вытащив меч, сделал шаг вперёд, первым вставая у раздираемых в клочья дверей. — Освободите человека, пусть хоть умрёт свободным!

— Умру? — удивлённо переспросил раб, помогая ловко орудующему седому ратнику освободить себя от стягивающего шею обруча. — Зачем умирать, воин? Здесь туннелия есть!

— Что говоришь, туннель? — в глазах ратников заблестел лучик надежды. — Что же ты раньше-то молчал?! Веди быстрее!

Бывший невольник схватил со стены уже горевший факел и, быстро переставляя ноги, кинулся к дальнему концу комнаты. Воины бросились вслед за ним.

Они приподняли тяжёлую плиту люка и скрылись в тайном туннеле как раз в тот момент, когда часть двери разлетелась на мелкие клочья и в образовавшееся отверстие просунулась огромная лапа, увенчанная острыми, блестящими когтями.

Прошло уже довольно много времени. Михась и всё время таивщийся за его спиной Витясик приблизились к подножию ближней к ним башни и остановились у угла ближайшего к ней здания. Если не считать шипения пламени да пронзительного писка-завывания летающих тварей, вокруг стояла тишина. Ни криков орков, ни звона мечей, ни стона раненых. Все звуки остались там, за спиной, на стенах второго оборонительного рубежа, где орки, высыпав на крыши домов и башен, забыв про свои стрелы и дротики, с ликованьем наблюдали за зрелищем стремительного уничтожения росской армии. В моменты, когда огненные факелы, по-прежнему срывавшиеся с ладоней чёрных воинов, настигали бегущих в паники россов, орки восторженно ревели, оглашая небо своими пронзительно-противными выкриками. Но всё это было где-то там, далеко и, казалось, не имело к крадущимся в сумерках лучникам никакого отношения.

Михась выглянул за угол, пристально всмотрелся в широко распахнутый дверной проём, но ничего не увидел. Закрыл глаза, собираясь с силами и, наконец, решившись, вдохнул полной грудью, и рывком бросившись вперёд, преодолел отделяющее от него расстояние. В дверном проёме никого не было, за ним, в глубине первого этажа башни, тоже. Махнув Витясику рукой, он снял сапоги и, оставив их в тени двери, осторожно стал подниматься наверх. На улице уже почти рассвело, а здесь, в тёмной трубе башни, казалось, ещё царствовала ночь.

— Михася, Михася, — донёсся до него приглушённый шёпот Витясика, словно слепой щенок тыкавшегося во все стороны в поисках лестницы.

— Замолкни! — коротко оборвал его осторожно спускающийся вниз Михась. — Лапти скидывай!

— Чё это?

— Скидай, тебе говорят, дурень, босиком пойдём!

— А — а — а, — протянул Витясик и, без видимого сожаления стянув с ног свои истасканные, измызганные лапоточки, двинулся вслед за старшим товарищем. Шли медленно, так что когда оказались на верхней площадке башни, из-за края горизонта уже показался багровый ободок поднимающегося солнышка… Битва продолжалась, а здесь, на верхней площадке, устремив свои взоры вниз, стояло с дюжину одетых в кожаные доспехи орков. Происходившее там действо так привлекло их, что они совершенно не видели и не слышали творящегося у себя за спиной.

— Т — с — с, — приложив палец к губам, Михаил поманил следовавшего за ним Витясика к противоположному краю площадки. Осторожно ступая, они приблизились к каменным зубцам и глянули вдаль. Ближайшая от них башня то и дело озарялась светом, в сполохах которого чётко прорисовывалась огромная фигура чарожника. "Далеко", — прикусив от досады губы, подумал Михась, но всё же вытащил лук и, достав длинную стрелу, наложил её на тетиву. Проследив взглядом за повторяющим его действия Витясиком и увидев, что тот готов выстрелить, он едва заметно кивнул.

Две стрелы одновременно понеслись к цели и, не достигнув её, канули вниз. Но не успели они коснуться земли, как ещё две новых стрелы сорвались с натянутых до предела луков. На этот раз они летели выше и почти одновременно ударили в ноги чарожника. Чёрный воин вздрогнул, стремительно развернулся, и его взор заметался по сторонам в поисках своих обидчиков. Два маленьких человечка, стоявшие на вершине башни, привлекли его внимание. Он стремительным движением вытянул вперёд левую руку.

"Нужно бежать"! — пронеслась в голове у Михася паническая мысль, когда он увидел, что их стрелы вонзились в ноги гиганта. — "Нам всё равно не достичь цели, слишком далеко". Он уже хотел было крикнуть "бежим", когда увидел, что Витясик, трясущимися руками вытащив третью стрелу, поспешно накладывает её на тетиву. "Ох, что ж я такой невезучий"! — вздохнул Михась, привычно заведя руку за спину и выискивая в колчане самую тонкую, самую длинную стрелу. Теперь он уже не торопился. Закусив от напряжения губу, Михась натянул затрещавший лук и тщательно прицелился. Казалось, ещё мгновение, и сухожилия его рук не выдержат и лопнут, но не выдержала-лопнула тетива. Правда, прежде она успела со стремительной силой бросить вперёд стрелу, которая, взлетев под самые облака, понеслась к цели. Навстречу ей, только чуть ниже и чуть медленнее, огромными огненными шарами перекатывалось багровое пламя, нацеленное своим огненным дыханием на вершину башни. Бежать было поздно. Клуб огня трещал в нескольких шагах, и в этот момент железное остриё стрелы вонзилось в переносицу чёрного воина. Чарожник взревел так, что, казалось, вздрогнет вселенная. Ослепительный шар возник в том месте, где только что была его фигура, и он исчез в облаке чёрного дыма.

"Если это вопль избавления, — подумал едва не оглохший от этого звука Михась, — то каков должен быть рёв его гнева?"

Башня, на которой стоял чарожник, рухнула, погребя под собой и его остатки и нескольких стоявших внизу орков. Пламя же, брошенное в Михася и Витясика, не долетев до них нескольких локтей, лишь окатило их своим жаром и исчезло. А орки, дотоле беззаботно взиравшие на кипевшую вдалеке битву, повернулись, и теперь с отвалившимися вниз челюстями смотрели на закопчённые лица ратников и не двигались.

Михась сплюнул на крышу башни, гордо расправил грудь и, демонстративно не замечая пялившихся на них орков, двинулся к выходу. А сами орки, поражённые столь дерзким поступком и гибелью волшебного гиганта, словно оцепенели, не в силах сдвинуться с места, чтобы преследовать идущих к лестнице противников. Лишь когда Михась и его спутник, держа в руках свою старую обувку, выскочили на улицу, высоко на вершине башни раздался топот быстро бегущих ног.

Едва ратники Евстигнея Родовича успели с облегчением подумать, что спаслись, как позади раздались мягкие, едва слышные, но вместе с тем одновременно странно тяжёлые шаги догоняющей их твари. Волна жуткого смрада возвестила, что один из варканов уже близко.

— Плечом к плечу! — приказал Родович, вытирая локтем устилающий лицо пот. — Не боись, все там будем! — на его лице появилось выражение бескрайней решительности. — Отступать нам некуда, а умирать в постыдном бегстве не к лицу росскому воину. Простимся же, други мои! Бог даст, после смерти свидимся! — с этими словами он замолчал, полностью сосредоточившись на приближающихся звуках.

Зверь вышел из-за поворота. Огромный, с осклизло — блестящей кожей, с горящими глазами и с острыми, загнутыми словно сабли, клыками, с кончиков которых падала жёлтая, ядовитая слюна, он был воистину страшен. Приглушённо рыкнув, варкан стал медленно приближаться, злобно помахивая своим тонким, как плеть, хвостом. Десятник бросил копьё, но тварь с неуловимой грацией (даже можно сказать лениво) увернулась. Тогда Евстигней поднял меч и рубанул… Но остриё разрезало лишь воздух, а тварь, будто пройдя сквозь меч, сбила десятника с ног и, оскалив зубы, прыгнула на грудь ближайшего ратника. Ему повезло меньше. Острые зубы срезали голову, будто острые сабли. А тварь, как бы походя, ударом хвоста сбила с ног третьего и, развернувшись, вновь оказалась над замершим в ожидании смерти десятником. Ужасающая пасть раскрылась, и на Родовича осыпался толстый слой пепла, в который в мгновение ока превратился взвизгнувший, как щенок, варкан.

В кварталах бушевало пламя. Сотни ратников, размахивая руками и катаясь по каменной мостовой, пытались сбить пламя, а те, кто успевал скинуть одежды, становились лёгкой добычей крысаков. Отдельные крики и стоны перешли в единый громогласный вопль. Общее отступление постепенно превращалось во всеобщий беспорядочный драп. Отдельные сотники ещё пытались навести хоть какой-то порядок в рядах отступающих, но тщетно. Толпы бегущих роняли оружие, сминали друг друга.

— Они бегут, — растерянно пробормотал седой полковник. И тут же: — Ваше Превосходительство, они отходят. Маги… Магов выпускайте, Ваше Превосходительство, магов… Пожгут ведь ратников, ей богу, пожгут!

— Денщик! — грозно взревел генерал, взирая сквозь стекло подзорной трубы на гибель своего войска. — Шелудивая ты собака, где, чёрт бы тебя побрал, чародеи?

— Сейчас будут, Ваше Превосходительство! — денщик, поклонившись чуть ли не до самого пола, поспешно ретировался, а из дверей, горделиво задрав носы, стали один за другим выходить прикреплённые к армии чародеи числом более десятка.

— Что хочет от нас славный генерал? — спросил единогласно выбранный предводитель чародеев — славный маг и алхимик Аполинарий Великий и Всемогущий.

— Хм, — генерал пожевал губами, не зная с чего начать. — Нам… — произнёс он и снова запнулся. — Нам до некоторой степени нужна ваша помощь и…

— Ваше Превосходительство, какая, к чёрту, помощь?! — едва ли не застонав, прокричал всё тот же седой полковник. — Наши войска погибнут, если Вы не вступите в бой немедленно!

— Не так всё страшно, Вы всё преувеличиваете, мой друг! Да, мы, конечно, испытываем некоторые затруднения…

— Да какие, к собакам, затруднения! — заломил руки, пытаясь достучаться до генерала офицер. — Посмотрите сами!

— Полковник! — взревел тот в бешенстве, взирая на решившегося перечить ему полковника. — Как Вы осмелились… да за подобную дерзость… — генерал вдруг передумал продолжать. В его голову пришла идея получше. Ничто не мешало ему в случае неудачи сделать из строптивого подчинённого козла отпущения. Тем временем маги уже столпились у края смотровой вышки, и их глава Аполинарий, вперив свой дальнозоркий взгляд вдаль, так и застыл в оцепенении. По его лицу медленно распространялась могильная бледность, но смотрел он не на горящее и отступающее в панике росское воинство, а на причину всё это породившую, а именно на чёрные силуэты высящихся над городом чарожников. В его сердце медленно заползал страх. Уж он — то в отличие от генерала хорошо знал, на что способны стоящие за его спиной "чародеи"… Но Великий и Всемогущий не был глупым, и оттого, прежде чем решиться на что — либо, стал думать. А как было не задуматься, если прежде чем стать Великим и Всемогущим, он был простым балаганным фокусником. Но Аполинарий много читал и в один прекрасный день "открыл" в себе чудесный дар магии. Для того, чтобы дурить жаждущую чуда публику, больших талантов не требовалось — хорошее знание психологии, атмосфера таинственности, два — три дешёвых фокуса, и клиент созрел, чтобы поверить и выложить "бабки". Сейчас же на кону стояли не только "бабки", а кое-что и посущественнее — например, голова. Великий и Всемогущий задумался всерьёз. Первое, что он сделал — это перебрал в памяти всё, что было ему известно о силе Чёрного воина-невольника. Информация была неутешительной. Затем тщательно поразмыслил о его слабостях и вновь не нашёл ничего из того, что могло бы помочь в сражении. Тогда Аполинарий, малость пригорюнившись, незаметно покосился в сторону всё сильнее хмурящего брови генерала. Алхимику стало совсем грустно. Он хотел было уж с великими извинениями развести руками, признавая своё поражение перед лицом старой чужеродной магии, но тут выскользнувший из-за горизонта лучик света заставил его зажмуриться. Старческие глаза сразу же наполнились слезами, но вместе с ними пришло решение, простое, как всё гениальное. Чарожник был воином тьмы, и как всякий воин тьмы, должен был бояться яркого солнечного света. "Эврика"! — едва не вскричал Аполинарий, жестом приглашая своих подручных (таких же шарлатанов, как и он) сомкнуться за его спиной.

— Дайте мне свои силы! — вскричал он, простирая руки. В следующее мгновение закрыл глаза и напряг мышцы шеи. Аполинарий делал сложные пасы рукой, выводил пальцами странные фигуры, при этом мышцы его лица оставались неизменно напряженными, так что со стороны могло показаться, что чародей проделывает невероятно трудную работу. И, наконец, когда Аполинарий почувствовал на затылке тепло от лучей поднимающегося солнца, он открыл глаза, ожидая уже не увидеть чёрные фигуры, но те по-прежнему оставались на месте, и лишь одна, развернувшись, сосредоточила свой огненный поток где-то на кварталах среднего города. Великого и всемогущего прошиб холодный пот, и вдруг эта самая фигура ослепительно вспыхнула и исчезла.

— Браво чародеям! — восторженно вскричал генерал. — Браво, Аполинарий! Так их! Бей! Ура!

А сам маг, искренне не понимая причин случившегося, едва заметно кивнул и с прежним апломбом продолжил свою пантомиму. "Что ж, подумал он, какое — никакое чудо, а произошло. Теперь, когда результат "моей магии" не вызывает сомнений, даже если эти чарожники и не исчезнут, можно будет придумать этому тысячу оправданий. Но что — либо выдумывать и оправдываться перед генералом ему не пришлось. Чёрные истуканы, подгоняемые лучами всё более и более ярко разгорающегося солнца, медленно сошли с башен и, словно держась о воздух, стали опускаться вниз, туда, где ещё не властвовали силы дневного светила.

Обескровившие, истерзанные войска россов стекались к воротам. Четыре сотни ратников были сожжены, три сотни заедены до смерти, а ещё несколько сотен сбиты с ног и затоптаны своими же отступающими товарищами. По следам за отступающими устремились неуловимые вражеские стрелки, и потери среди росского воинства продолжали увеличиваться. Кое-кто из десятников пробовал остановить паническое бегство, но молодое, не привыкшее к подчинению, недавно набранное и переодетое в латы ополчение ни в какую не хотело слушать доводов разума. И все результаты ночной атаки оказались бы безвозвратно потеряны, если бы небольшой горстке ратников из рядов старого воинства не удалось бы закрепиться на окраине города и таким образом отстоять ворота. Часть орков, рванувшая к ним, была перебита, часть отброшена. Те перегруппировались и снова ринулись в бой, и вновь встреченные острыми мечами сгрудившихся у ворот ратников и точными выстрелами засевших на стене лучников откатились обратно. На какое-то время наступило затишье.

Михась и Витясик выбрались к воротам в числе последних.

— Стой, куда прёшь? — окликнул их чей-то намеренно грозный голос, когда они, перепачканные сажей, чёрные, будто вылезшие из пекла черти, показались из подворотни ближайшего строения. — Хто такие, откелева, ответствуй. — Михась хотел сказать "мол, свои", но вместо ответа из измученного быстрым, утомительным бегом, пересохшего, как мелкая лужа, горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Он поднял руки, пытаясь дать понять, что они свои, но вместо обычного, принятого в войсках приветствия получилось нелепое размахивание.

— Бей их, Фролыч, бей! Что ты с ними разговоры гуторишь? Не видишь что ль, бестии адовые, в наши доспехи переодетые.

— Счас ужо я им уделаю! Лучники, готовсь! — сразу десяток лучников, поднявшись над зубцами стены, выставили перед собой луки и натянули тетивы, выцеливая медленно приближающихся людей.

— Стойте, свои это, свои! — донёсся до Михася сдавленный голос десятника Евстигнея Родыча. — Мои это орлы! Мои!

И в этот момент рядом с бегущими тренькнула и ударилась о камни выпущенная сзади стрела. Опомнившиеся орки открыли по ним беспорядочную стрельбу, но счастье в этот день было на стороне бегущих. Лишь одна тонкая стрелка слегка расцарапала предплечье Витясика и, оставив в рукаве изрядную дыру, с глухим стуком ударилась о стену.

Михась с трудом преодолел последние метры и в бессилии повалился на подставленные руки пожилого ратника. Сил на то, чтобы бежать дальше, уже не было. Тут же подоспели, пришедшие чуть раньше и успевшие передать освобождённого невольника в руки полковых лекарей, их оставшиеся в живых сотоварищи с Евстигнеем Родовичем во главе. Они буквально на руках вынесли задыхающихся от бега Михася и Витясика за ворота и поспешили к разворачивающейся на виду войска полковой кухне.

Бои в городе временно стихли. Лекари и приставленные к ним крестьяне собрали всех раненых и убитых, что погибли за чертой города, а городские мостовые так и остались завалены остывающими трупами. Раненых среди них не было. Всех, кто имел несчастье быть ранен и обездвижен, ждала жуткая участь. Битва у ворот ещё шла, а среди стонущих, ещё шевелившихся человеческих тел сновали маленькие, юркие дрызглы — серые порождения тьмы, питающиеся тёплым человеческим мозгом. Этих исчадий зла в подземных туннелях города насчитывалась не одна тысяча, и они долго ждали своего часа, пребывая в холодном сне. Шум битвы и запах струящейся по улицам крови разбудил их. Они были очень голодны, ведь со дня последней осады Адерозим — Манада прошло много, много лет. Теперь же у них был пир. Но пока они ещё не были настолько сильны, чтобы наброситься на человека или орка, стоящего на ногах. Им достались мёртвые и обессиленные. Жуткие стоны умирающих заставили наиболее решительных ратников броситься им на помощь, но их попытка не увенчалась успехом. Высыпавшие на крышу орки своими стрелами перекрыли путь и заставили ретироваться.

Андрея Дубова подобрали уже под утро. Обескровившего, с изломанной, нестерпимо болящей спиной его доставили в полевой лазарет, где местный эскулап принялся кудесить над едва дышавшим ратником. Лекарь ему попался на удивление умелый. Когда он закончил свои манипуляции, Андрей из мучительного забытья окунулся в беспокойный и тоже весьма мучительный, но всё самый обыкновенный сон. Андрей спал. Штурм Адерозим — Манада для него закончился. А уцелевших в сражении ратников, наскоро покормив подгоревшей кашей, сколачивали в новые десятки, сотни, колчаны пополнялись стрелами, зазубренные мечи точились. По распоряжению Его Превосходительства росская дружина готовилась к новому штурму.

И с рассветом штурм начался вновь. Переформированные, но так и не отдохнувшие, измотанные сотни опять сражались за недавно покинутые дома и улицы. Медленно, шаг за шагом, они продвигались к центру столицы. К обеду сражение уже шло в центре города. Количество павших и с той и с другой стороны увеличивалось с каждой минутой. В десятке Михася осталось всего четверо ратников. Но им ещё повезло! Михась мог бы навскидку назвать десять десятков, в которых за сутки сражения не осталось никого. Наконец, сил биться не стало. Обескровленные росские полки закрепились в занятых зданиях и, не смотря на дикие требования, угрозы и приказы бесновавшегося в дурной злобе Его Превосходительства, после пяти вечера не смогли продвинуться ни на шаг. Сражение стало затихать. К семи вечера над городом воцарилась относительная тишина. Казалось, что для измотанных людей наступила долгожданная передышка, но незаметно наступил вечер, и над городскими башнями вновь поднялись зловещие фигуры…

В этот раз пламя, исторгаемое с ладоней чарожников, было синим, и от его жара плавились даже камни. Оказавшиеся на улице россы сгорали сразу, превращаясь в маленькую, едва видимую и тут же уносимую ветром горсть пепла. Не спасали даже каменные стены помещений, которые, раскаляясь, нагревали воздух до такой степени, что становилось трудно дышать, а одежда прятавшихся за ними ратников начинала дымиться. Воды, чтобы остудить жар, не хватало, и выскакивающих на улицу людей ждала всё та же огненная ловушка. Только ближе к воротам, там, где огненные струи становились обширнее и слабее, ещё можно было хоть как-то спастись. Войско Рутении поспешно покидало уже занятые кварталы, откатываясь на позиции, отстоявшие ближе к воротам, подальше от источников магического пламени. К утру позиции, занятые росскими воинами, остались лишь на самой окраине города. Все центральные улицы Адерозим — Манада заволокло дымом от продолжающихся пожаров. Уверовавшие в свою силу орки рыскали по пылающим домам и подвалам, выискивая уцелевших россов. Солнце едва только восстало над окровавленным горизонтом, как в виду Россланского воинства были подняты на длинные пики десятки отрубленных голов взятых в плен, подвергнутых пыткам ратников, а их окровавленные тела сброшены в выгребные ямы.

Сил, чтобы предпринять новый штурм города, у войск Рутении не было. Даже у занятого самим собой и уверенного в собственной полководческой гениальности генерала Иванова хватило ума понять столь очевидную истину. Приказ, отданный вверенным ему войскам, гласил:

Сего числа, сего месяца, сего года, воинам Рослании, чести в битвах сыскавшим, приказываю: к заре вечерней всякие вылазки, к противнику устремленные, прекратить. В саклях каменных да помещениях прочих оборону удобоваримую занять. Колодцы глубокие, камнем обложенные, вырыть, дабы было где от жара адова укрываться.

Генерал ваш предводитель — батюшка Иванов Стефан Иванович.

Впрочем, о последнем простые ратники ранее его додумались, и в каждом доме, занятом росскими воинами, были вырыты глубокие ямы, укрытые толстыми каменными перекрытиями, стаскиваемыми со всех близстоящих строений.

В тот же день грамотка иная к королю была нарочным отправлена, и в грамотке той чёрным по белому было писано: Его Величеству Прибамбасу 1 его слуга покорнейший генерал — воевода Стефан Иванов сын челом бьёт. Ворога третьи сутки жмём в крепости его силами своими малыми весьма успешно мы. Иссечи, (зачёркнуто) Иссекли его воинство в труху сенную да захватили большую часть крепости. Но магией злой враг прикрывается, чёрные силы безмерные ему ведомы. Как бы не помощь чародейского круга нашего, многих бед претерпеть пришлось бы. Потери наши сколь обильны, столь и радостны: ныне ворога бито с верхами. Дак и то сёдня слёзы наши были б не так горестны, если б дурь полковника старого Феоктиста Степановича Волхова вчерась боком войскам не вылезла б. По своей, не по нашей волюшке, бросил он на ворота оркские два полка без прикрытья магова да ещё туда ж отправил конницу. Полегли твои слуги верные от магических сил противника, прежде чем оному пораженье сделали. Соизволю у Вас разрешения наказать Феоктиста по строгости. Дабы было примерной повестью.

Дюже молимся до земли, преклоняясь, батюшка, белы ноги целуя, рученьки.

Воевода Стефан Иванович.

И приписочка мелким почерком: Нынче в конях нужда есть великая да и в ратниках тоже имеется…

Грамотка, писанная под диктовку генеральского ординарца и с одобрения самого генерала отправленная королю в скреплённом гербовой печатью пакете, преодолев полстраны сперва с гонцами, а затем и с голубиной почтой, благополучно добралась во дворец, и в первую очередь из дворцовой голубятни попала в руки главного советника Его Величества.

Колесо военной машины, забуксовав, внезапно попятилось. Так что вид из раскрытого окна высотного строения хоть и был прекрасен, но это не радовало Изенкранца. Он, нервно расхаживая по горенке, думы думал. А думы были безрадостные. Войска росские, вместо того, чтобы медленно и кроваво двигаться к победе, стали медленно отступать. По городам и весям поползли страшные слухи о поражении. В народе, хоть и одурманенном травами, сказками о ждущей впереди лучшей доле да вином заморским, началось нехорошее брожение. Вести о гибели родных и близких множились, недовольство ведением военной компании росло, в любой момент готовое вылиться в откровенный бунт. Изенкранц почувствовал, как растёт в людях напряжение и внезапно для самого себя испугался. Вместе с королём низвергнуть с пьедестала могли и его. А высоко падая, можно было разбить и голову.

— Собака! — выругался вслух нервно теребивший манишку советник. — Этот идиот оказался ещё бездарнее, чем я рассчитывал. Кого же поставить? Кого же поставить… Этот слишком, безнадёжно туп… Если этого… то потребуется время, чтобы он смог подтянуть силы и остановить орков. А времени нет, успехи на войне нужны срочно, иначе подлая чернь взбунтуется. Тогда кто? Всеволод? Конечно, он хорош, весьма хорош, но он и без этого уже сидит в моих печёнках! Но уж он — то сумеет остановить орков. Наверняка сумеет! Может, и впрямь он? Но возвысившись, не станет ли этот воевода опасен своим влиянием? Однажды выпустив джина из бутылки, будет нелегко запрятать его обратно! — Изенкранц снова задумался, но тут же его чело разгладилось от внезапно пришедшей в голову мысли. — А впрочем, зачем его засовывать в бутылку? Её же можно попросту разбить! Человек смертен. В этом слабость всех бунтарей-одиночек. Стоит им умереть, как свет, к которому они так стремились, умирает вместе с ними. — Радостная улыбка, заигравшая на лице советника, окончательно разгладила морщины на его лбу.

— Ивашка! — что есть мочи заорал он, призывая к себе своего верного служку, по совместительству иногда бывавшему писарем: — Бери пергамент. Пиши.

"Именем короля государя нашего приказываю сотнику Всеволоду в королевские апартаменты прибыть для получения милостью государевой пожалованного назначения да звания воинского сверхрядного. С собой иметь коней да амуницию, штатом положенную да продуктов для пропитания себе и коням на десять дней.

Постскриптум: тысячнику Елисею вменяю воеводу Всеволода оным обеспечить и для сопровождения сотню Всеволодскую отрядить.

ВРИО Изенкранц, в чём и расписуюсь".

— Ивашка, черкани-ка там за меня, — Иван, безропотно повинуясь, быстро начеркал размашистую подпись Изенкранца. — Теперь дай просохнуть и гонца отошли, дабы передал государеву вестовому моё повеление.

— Слушаюсь, господин! — схватив, не сворачивая, лист с грамоткой, служка, низко склонившись, попятился к двери и уже через минуту отдавал приказания подобострастно выслушивающему его гонцу. Из личных конюшен Изенкранца сонный конюх тем временем выводил статную, уже давно стоявшую под седлом (в ожидании спешных указаний) конягу.

— Чтоб из рук в руки вестовому государеву передал, понял, бестолочь? — подбоченясь, наставлял Ивашка склонившегося перед ним гонца. — Смотри, если что — на конюшне под батогами государевыми сгинешь!

— Всё сполню, Вашество, всё сполню как велено! — гонец, низко кланяясь, принял от конюха поводья, взглядом испросив разрешения, сиганул в седло и скрылся за облаком вылетевшей из — под копыт гнедого пыли.

— Смотри у меня! — донеслось ему вслед грозное Ивашкино предупреждение. А сам Ивашка, донельзя довольный, не спешил возвращаться в хозяйские покои, где из уважаемого Вашества вновь превращался в униженного холопа, но и долго стоять на улице он тоже не осмеливался, и потому ещё немного покрасовавшись перед бегающими из светёлку в светёлку девками, он повернулся и, всё убыстряя шаг, поспешил к своему хозяину.

Гонец тем временем поскакал прямиком в находившиеся на другой стороне города государевы конюшни, чтобы отдать указание конюхам готовить подводы для выезда государева вестового, а уж потом поторопился в специально отведённые для посменно дежурящих государевых вестовых опочивальни.

— Чего стучишься, свинья безродная, покой мой государственный нарушая? — от грозного окрика, раздавшегося из-за дверей опочивальни, гонец аж присел.

— Ваше вельможное господарство, — униженно пролепетал он, — посланье Его Величества в стан росский доставить надобно.

— Так что ж, и подождать не можно? — великородный дворянин Леофан Светлович Чанбергер, лениво потянувшись, взглянул на тикавшие на стене ходики — до войскового стана ехать было не столь далеко, значит, прежде чем тронуться в путь, можно было ещё немного вздремнуть. — Эй ты, пёсий сын, иди посиди в дворницкой, покуда я сон послеобеденный догляжу.

— Ваше вельможное господарство! — едва ли не заикаясь, пролепетал растерявшийся гонец. — Не извольте гневаться, но великодушным господином Изенкранцем приказано указ тотчас доставить… не-ме-дле-нно. — Последнее слово он произнёс по слогам с приступом лёгкого заикания.

— Что ж ты, сволочь, мужичина подлый, тот час же об этом не сказал, не поведал? — гонец услышал, как заскрипели пружины кровати. Вельможный вестовой поспешно покинул своё ложе. — Разве ж можно Рачителя и Радетеля Отечества лишнюю минуту ждать заставлять, от дел многотрудных государственных отрывать? Государева грамотка… Ишь… Вот всыплю тебе, свинья грязная, батогами, тогда и расчухаешься! Грамотку в щёлочку под потолком просунь, а сам живей на конюшню беги, пущай к выезду спешному готовятся.

— Бегу, Ваше господарство, бегу! — поспешно заверил мужик, старясь поскорее убраться с глаз долой от рассерженного потомка ясновельможного барона Чанбергера, прибывшего на службу росскому владетелю ещё ажно в прошлом веке. О том, что конюхам уже приказано коней седлать, а страже в доспехи облачаться, он благоразумно умолчал и, сунув грамотку туда, куда велено, гонец поторопился убраться восвояси.

Вскоре над дорогой, ведущей из города в отдаленно стоящий летний лагерь среднекривоградского воинства, поднялись клубы серой пыли. Большая раззолочённая колымага, сопровождаемая вооружёнными охранниками, везла особого вестового его величества. В особом золоченом ларце, прижимаемом к груди денщиком особого вестового, лежала свёрнутая в тугую трубочку королевская грамотка. Обоз медленно протелепался мимо последних строений и, свернув на ведущую к реке дорогу, скрылся из виду.

— Капитана третьей сотни к тысячнику немедля! — пронёсся над палаточным городком пронзительный голос вестового по полковому штабу.

— Всеволод Эладович! — молодой, только что прибывший ординарец по имени Лёнька робко постучался в укрытую пологом деревянную дверь палатки. — Вас до тысячника кличут!

— С чего бы это? — донёсся до ординарца бодрый голос сотника. — А ты что за дверьми стоишь? Чай, я не красна девица, чтоб ко мне стучаться! Заходи, заходи!

Ординарец, осторожно приоткрыв дверь, робко просунул голову внутрь. Капитан сидел на скамье, перед ним на столе была расстелена собственноручно вычерченная карта. Свет тусклой свечи падал на его озабоченное тяжёлыми думами лицо.

— А я думал, Вы опочивать изволите, — нерешительно промямлил юнец, полностью выползая под полотняные своды.

— Думал, говоришь? Это хорошо, что думаешь. Только я, как и все добрые люди, по ночам сплю, а днём, как и положено, работаю.

— Работаете? Так какая ж это работа — сиднем за столом сидеть? — искренне удивился ординарец, которого ввиду младого возраста жизнь ещё не научила обращаться со словами поосторожнее. Всеволод усмехнулся.

— А вот такая, — Всеволод кивнул на карту. — Всякая работа в жизни есть. Один поле пашет да кожи мнёт, другой над бумагой умной думы думает. И порой, я скажу тебе, до того тяжко думы думать бывает, что хоть сейчас возьми всё и брось!

— А Вы и бросьте, коль так тяжело — то бывает, — не без доли сарказма посоветовал юноша. Всеволод Эладович поднял на него свой тяжёлый взгляд и, словно бы не углядев ехидства в словах своего ординарца, ответил:

— Да и бросил бы, ни дня не задержался, только кто Рутению оберегать будет? Полки да эскадроны в бои водить станет? Ты, что ли?

— Не — е — е, я тому не обучен! — сразу же принялся отнекиваться покрасневший от такого предложения малый.

— Ну, раз не ты, так и не сомневайся в труде чужом! — с этими словами сотник поднялся из-за стола и, оттеснив стоявшего столбом ординарца, вышел на освещённую солнцем улицу.

— Что кликал, полковник? — вваливаясь в просторный шатер тысячника, спросил раскрасневшийся от быстрой ходьбы Всеволод. Он окинул взглядом внутреннее убранство, ухватив рукой за спинку стула, подтянул к себе и уже приготовившись сесть, был остановлен предостерегающим голосом доставившего королевскую грамотку вестового.

— Не садись, капитан, ибо то, что тебе сказано будет, надлежит стоя слушать.

— Это что ж такое может быть в этой бумаге писано, что стул не выдержит? — сотник, нимало не смущаясь, поудобнее пристроил стул и сел.

— Государево повеление великое.

— И оно столь велико, что стул и впрямь развалится? — не переставал издеваться Всеволод над аж покрасневшим вестовым. Государевых вестовых он недолюбливал. Это были не те вечно измотанные дальней дорогой войсковые гонцы, преодолевающие сотни миль, прежде чем, свалившись с седла, протянуть бумагу с приказом боевому полковнику. Нет, вестовой его государева величества отличался от всех прочих благообразной упитанностью, изящными манерами, заносчивой спесивостью и происхождением благородным. Грамоты они везли в золочёных каретах, в сопровождении многочисленной охраны и челяди. Власти военной он над сотником не имел и выполнять его глупые приказания у Всеволода не было ни малейшего желания.

— Как ты смеешь, капитанишка, столь непотребно о государевых указаниях отзываться? — ткнув пальцем в потолок, завизжал рассвирепевший вельможа.

— А за капитанишку можно и в рожу схлопотать, — Всеволод Эладович начал угрожающе подниматься со своего стула.

— Господа, господа, остановитесь! — побледневший, как мел, тысячник Елисей поспешил разделить спорящих, закрыв своим телом изрядно перетрусившего вельможу. — Войдите и в моё положение! Уж не брать мне вас всех под стражу за непотребное поведение! И Вы, уважаемый Всеволод Эладович и Вы, уважаемый, не имею чести быть представленным, по — своему правы. Естественно, королевские указы надлежит слушать стоя, — Всеволод вновь угрожающе привстал, — но, в реестре воинском о подобном ничего не писано, так что каждый волен поступать, как ему вздумается. Вы, господин вестовой, зачитывайте указ королевский стоя, а Вы, капитан, можете слушать его, как Вам заблагорассудится.

Вельможа зло вращал глазами, но видя, что лучшего выхода из создавшегося положения не будет, принялся читать государеву грамоту…

— Что ж, раз велено, то придётся ехать… — выслушав приказ, смиренно произнёс Всеволод и, не говоря больше ни слова, вышел вон из ставшего вдруг неожиданно тесным и душным шатра.

"Государь обещался внеочередным званием и милостью вознаградить… С чего бы это и для чего бы это?" — подумал капитан, неспешно шествуя к расположению своей сотни…

А поднятые по тревоге ратники поспешно одевали снаряжение, седлали коней, строились в ровные шеренги. Вскорости всё было готово к выезду, и кавалькада конников и двигавшихся вслед за ними обозных телег, загруженных нехитрым скарбом, неторопливо попылила по дороге, без всякого сожаления покидая пропитанный гнилостным безмятежьем стан главного росского войска. Ясновельможный вестник, выполнив свою миссию, остался в лагере, для того, чтобы, как он выразился, "вкусить прелести походной жизни и отведать столь сладостную на свежем воздухе простую солдатскую пищу". Уже черед полчаса он и составившие ему компанию новоявленные полковники шумно восседали вокруг высокого стола, уписывая специально приготовленную "простую солдатскую пищу", состоявшую из двух десятков наименований и, поверьте на слово, заморских куриных окорочков там не было…

Вечерело, когда сотня Всеволода Кожемяки приблизилась к городским воротам. Каково же было удивление, когда Всеволод увидел встречающую их у ворот делегацию во главе с самим (кто бы мог подумать?!) ВРИО Изенкранцем.

— Чем обязан столь трогательной встречей? — осадив коня, поинтересовался Кожемяка, даже и не пытаясь скрыть своей неприязни к стоявшему у ворот человеку.

— Господину и государю нашему Прибамбасу 1, — ответил советник, в свою очередь не желая скрывать пренебрежения. Правда, было непонятно, к кому оно больше относится: к сотнику или Его Величеству.

— И чём же я государю нашему ныне требователен стал? — Всеволод ехидно прищурился.

— Милостью он своей тебя нонче облагоденствовать возжелал, чин генеральский пожаловал да предписание новое в грамоте в сиёй указал, — при этих словах Изенкранц, словно фокусник, извлёк из рукава скрепленную гербовой печатью грамотку и, протянув руку, передал её немало удивлённому сотнику.

— Эко, оно как получается! — пробежав глазами написанное, задумчиво процедил Кожемяка. — Из грязи да в князи! Вот уж не ждал — не гадал. Стало быть, теперь мне войско росское на орков войной вести?

— Тебе, тебе, — недовольно поддакнул Изенкранц, делая вид, будто и не он вовсе определил это назначение.

— Знать и впрямь дела плохи, коль я потребовался. Что, дорехформировались воинство — то, а, перемётчик фиговый?

— Ты, воевода, говори, да не заговаривайся! — на лице Изенкранца появилось выражение крайнего недовольства. — Не я тебя выдвинул, но я тебя и задвинуть могу! — при этом он повернулся и шагнул в сторону приветливо раскрывающихся ворот.

— А ты и задвинь! — смело бросил ему вслед бывший кожевенных дел мастер. — Мои руки пока что к труду привычные, я и без службы государевой обойдусь! А враг придёт, то уж продаваться ему, как некоторые, не стану! Дубьём оборонюсь, а ежели что, и смерть приму, как подобает и воину, и пахарю.

Изенкранц хотел было в ответ высказать что-то резкое, но передумал, вместо этого поджал губы и, ещё сильнее выпятив грудь, пошёл дальше. "Молчал бы ты, дурень, может и прожил бы побольше. Ты мне только орков из крепости в шею турни, а там мы и без тебя как-нибудь справимся".

— Согласно предписанию, в путь отправляйся немедленно, не ждёт времечко, — не оборачиваясь, бросил Изенкранц, и довольный тем, что последнее слово, как всегда, осталось за ним, шагнул в черту города.

Всеволод принял решение идти до полночи, и лишь потом дать отдых притомившимся коням и людям. Ехали неторопливо, в дальней дороге ни к чему было гнать и без того устающих от бесконечного пути лошадей. Думы Всеволода Эладовича устремились к далёким отрогам гор, к истекающему кровью воинству, над которым ему предстояло принять командование, но плавное течение его мыслей было прервано вопросом незаметно подъехавшего ординарца.

— Эт что ж теперь получается, раз Вы генерал нынче, так мож уже и я не простой ординарец, а? — Похоже, малому было слишком немного известно о чинах и чинопочитаниях: в купеческой лавке он боялся лишь одного тяжёлого хозяйского хлыста да голода, коим его частенько потчевали. Впрочем, и к одному и второму он давно привык, и с тех пор, как понял это, уже не боялся ничего. — Мож мне тож звание какое положено?

— Положено, положено, давно и надолго, — Воевода усмехнулся. — Вот в бою отличишься, глядишь, и выхлопочу тебе чин отделённого, а покудова в простых ординарцах походишь. И ещё запомни, малец, — голос воеводы стал непривычно строг, — с сего дня тайны многие тебе известны станут, а потому язык на замке держать должен. Понял?

— Понял, как не понять, ваше превосходительство, чай, не дурак. С пониманием! — Ленька сделал серьёзную морду.

— То — то же, смотри у меня! Узнаю, что лишнее сболтнул, в миг к маманьке отправлю!

— Да нет у меня маманьки! — ординарец сокрушённо опустил голову. — Никого нет. Как на нашу деревню орки напали, так все и сгинули. Я тогда ещё совсем мальцом был. В лесу по ягоды задержался, а когда возвернулся — никого в живых уже и не было, лишь кострища до неба да тела порубленные, покромсанные. Своих — то я так и не сыскал, видно, сгорели в пламени. А прочих там же, посреди села три дня хоронил, покуда купцы Лохмоградские мимо не проехали. Они оставшиеся тела похоронили да меня сироту к себе приспособили. А вот теперь я убёг и в армию подался. Плохого о них ничего не скажу, всё ж приютили меня, пропитанием обеспечили, но и хорошего ничего сказать не могу. Вот и вся моя история.

— А я — то всё гадал, откудать у тебя такие волосы? Вроде как бы блондин ты, но дюже они светлые из-под шапки-то выбиваются. А ты, оказывается, седой, как лунь полевой. — Всеволод покачал головой, вспомнив и свою столь схожую историю. — Вот оно как война — то красит! Да ты, парень, седины своей не стесняйся, правильная у тебя седина, не страхом великим выбитая, а горем людским и состраданием. А хочешь, я тебе свою судьбу расскажу?

— Хочу, — по — простому согласился ординарец и, подъехав почти вплотную к командиру, приготовился слушать.

— Ну, так слушай. Начало жизни моей новой много лет назад случилось, — начал свою повесть Всеволод Эладович, которому и самому давно хотелось выговориться. — Я ведь не всегда воеводой да ратником служил, до того в городе Трёхмухинске кожи мял. И мять бы мне их до смерти самой, белу свету не видевши, но случилась тут такая история: странный человек в краях наших очутился, странный, но смелый и ловкий. К счастью или несчастью, угораздило ему добыть Меч волшебный.

— Да неужто Вы самого князя Николу Хмару Талбосского знали? — Лёнька восхищённо уставился на воеводу.

— Знал, как же не знать! Как с тобой сейчас разговаривал, и не только знал, но и всю жизнь на него молиться буду, он меня от смерти лютой спас. Тогда-то я, выздоровев, и поклялся за всю Рутению грудью стоять. Но это уже потом было. А прежде власть он в городе новую установил, правильную, чтобы всё по чести, по совести, чтобы людям добрым зла не чинить, ремёсла да хлебопашество развивать. Одно плохо: война в наши края пришла, многого мы сделать не успели, лишь кое-чего наладили. Да что теперь говорить… В первой же битве меня и ранило. Так что я, почитай, всю баталию в беспамятстве пролежал. А когда очнулся, Николая Михайловича уже рядом и не было, убыл он в края неизвестные, исчез на глазах друзей своих да соратников. Вот так — то, брат. А я как от смерти лютой оправился, так в войско государево и записался. Простым ратником на охрану границ пошёл. На границах-то ещё долго пошаливали. Вот мы дозором по ним и рыскали. Вскоре дослужился до сотника. Со своей сотней, а потом и тысячей я по долам и полям много помотался, всё баронов да витязей горных, что в предгорьях бандитствовали, выискивал. Выискивал да палицей тяжёлой усмирял. Да так прославился, что уже тогда мне жезл воеводы пророчили, но тут война на границах вроде как закончилась. — Всеволод тяжело вздохнул и добавил ворчливо: — Как же, закончилась она! Только мы свои войска оттянули, как они стали к деревням нашим да станицам рваться, набеги свершать. До поры до времени Дракула их осаду сдерживал, но и на него нашлась сила, переломили его, горемычного, покуда мы тут всё рассусоливали. Помощи — то ему от нас ни на копейку не было, только препоны да подлости всякие по наущению западному чинились. Говорят, он, смирив гордыню, к королю нашему едва ли не в ноги кланялся, помощи ратной испрашивая, да не нашёл он у нас то, что выискивал… А тут уже и у нас в самом государстве раздоры начались. Это как раз перед тем, как на границы приказ государев пришёл войскам в казармы вернуться. Оказалось, покудова мы там ворога били, вельможи да люди государевы это самое государство по карманам растащили. И я так понимаю, войну объявили законченной от того, что казна царская истощилась. А как только мы на зимние квартиры вернулись, перво-наперво войска сокращать да реформировать начали, ибо как гласил манифест царский, "битвы с ворогами закончены, мир на границах и в государстве нашенском, ни к чему нам такое воинство". Потом чины да звания новые ввели, и все мы именоваться на фалюнский-западный манер стали. А раз тысячников к тому времени больше, чем самих тысяч стало, вот и подались некоторые (кто поименитее) в государевы приказы, кто министрами, кто их помощниками, (приказов королевских к тому времени развелось как грязи). А куда было Всеволоду Кожемяке податься? Можно было бы, конечно, и в кожемяки, да в родном Трёхмухинске новей нового старая власть возродилась, народ взбаламутила, с Росстаном рассорилась. Мне туда ходу не было. Врагом вольной нации объявили, розыск устроили. Хотя, что ж меня искать-то? Вот он я! Только руки у них коротки. Хоть от Росслании отделились, а всё одно из её миски щи тащат, — Всеволод, опустив голову, не единожды тяжело вздохнул. — А ведь сперва — то вроде всё как и надо шло. С Росстаном же мы в государство единое, как и предки наши, объединились, Рутенией вновь стали называться. Да видать и впрямь черти в королевскую голову вселились, перемен ему на манер западный захотелось. Не знаю, своей — не своей ли волею, но в месяцы порушил он всё, что годами строили. Жизнь наша под откос пошла, торговля прекратилась, города и веси меж собой рассорились. Эх, чего греха таить, был я недавно тайно в городе своём родном — Трёхмухинске! Совсем бедно жить стали, как во времена магистратова владычества. Так ведь тогда люди тёмные были, иной жизни и не знали! А теперь вроде и хлеба сполна белого покушать успели и правду узнали. Ан нет, забыли всё хорошее, вновь зрелищ аспидовых захотелось, как говорит один добрый человек "бесовское всё это, не от господа". Э, хе-хе, — совсем по — стариковски прокряхтел воевода. — С этим — то потяжелей бороться будет, чем с ворогом иноземным. Да ладно, вот с орками покончим, тогда и на своей земле порядком займёмся. Нам с тобой, паря, нечего о политике задумываться, нам о стратегии да тактике думать надо! — с этими словами Всеволод стеганул коня и, оставляя за собой клубы пыли, помчался в голову колонны. Вслед за ним устремился и очумевший от переполнявших его чувств ординарец.

Разорённые, разграбленные, сожжённые дотла деревни, представшие взору Всеволода на протяжении последних трёх дней, заставляли сердце опытного воина обливаться кровью.

— Ваше Превосходительство, что за народ эти орки, почему они столь дерзостны? Почему столь безжалостны к нам? Почему живут только разбойным промыслом? — без устали расспрашивал его за последние дни всей душой прикипевший к своему военачальнику Лёнька.

— Почему? Слишком много вопросов задаёшь ты. Смогу ли я ответить на все? — задумчиво произнёс Всеволод, окидывая взглядом чёрные плешины, оставшиеся от некогда цветущего селения. — Орки — народ древний, откуда и когда пришли в эти края — неизвестно. Кто говорит, что спасаясь от древних воителей с южных земель, подались они сюда, а кто бачит, издревле здесь селились, чтобы из мест тайных в лесах да горных переплетениях от взора укрытых, совершать свои набеги бандитские. Что верно — не знаю, но на людской памяти только одним они и занимались — на пахарей нападали и грабили, да ещё людей в полон уводили. И лишь при родителе короля нашего удалось сломить их, довести вместе с союзниками ихними — горными витязями (те ещё сволочи) до отчаяния и к миру долгому принудить. Говорят даже, от нужды крайней пришлось оркам земледелием заняться, скот на пастбищах горных пасти — выращивать. Но как только войска иноземные в Россланию хлынули, тут же мир тот нарушен был. Орки вкупе с горными витязями все свои клятвы забыли и к своему исконному ремеслу вернулись, грабить да убивать начали. А уж жестокости, которые они творят, не каждой нечисти под силу, — вздох вырвался из груди воеводы. — Мы тоже, чего греха таить, с врагами своими не сахарные, но чтобы вот так, до последнего ребёнка малого?! — Всеволод взмахом руки указал на чёрные пятна пепелищ. — Как звери лесные лютуют. Хотя, что это я на зверьё лесное наговариваю? Никакой зверь в жестокости своей с их изуверством не сравнится! И всё же не одних только орков только вина в том есть, — снова ещё тяжелее вздохнул воевода. — Вот скажи мне, Лёнька, ежели сыр у тебя на виду лежит и коль ты его возьмёшь, тебе ничего с того не будет, ты дерзнёшь этим сыром воспользоваться?

— Что Вы, Всеволод Эладович, мы чужое брать с детства не приучены!

— Хорошо, хорошо, а ежели голоден, очень голоден? — на всякий случай добавил воевода.

— Ну, ежели очень голоден, тогда конечно, и ежели без присмотру.

— Вот и я о том же говорю: орки — они же вечно голодные. Им всего и всегда хочется. Будь даже у них все сокровища мира, всё одно бы тянулись к тому, что плохо лежит. Кратковременная война их хоть малость отрезвила, но уму не прибавила. А теперь представь страдающих от безделья орков. Ведь всё, что рассказывают про бедных и голодающих орках — это сказки. На самом деле живут они припеваючи. В ту войну краткую они столь добра из наших земель вывезли, что на десятилетия хватит. Бывал я в их селениях. Дома у всех добротные, тыном каменным огороженные. А на полях невольники с утра до ночи горбатятся. Хлеб для своих хозяев выращивают. А "великие" воины скучают, и тут глядь — поглядь, а Рутения — то тю-тю, не-ту-ти-ти, вышла вся. Распалась на отдельные княжества. Росслан и то меньше прежнего стал. На границах войска и вовсе не осталось, а добыча — вон она, стоит только руку протянуть, то есть вниз с гор спуститься и взять. Кто ж от такой дармовщинки откажется?

— Но ведь не по-людски это, не по-божески.

— Так тож ты о людях речь ведешь, а тут орки, у них же изначально мысли другие. Им бы только кого убить да обворовать. Их ещё к другим мыслям как собаку цепную палкой приручать надо. И если уж глубоко копать, опять-таки во всём власть наша виновата. В мире с орками жить можно только силой. Они одну силу лишь и уважают, а ежели начнешь искать к ним пути примирения, то только презрение да насмешки получишь. Вот так-то, брат.

— Так что ж, Ваше Превосходительство, войну можно было и не начинать? Миром всё решить?

— Миром не миром, а вот в самом начале силу свою врагам так показать, это б на них подействовало. Как с той змеюкой факировой: как тока носом вперёд сунулась — раз ей по носу! Ещё сунулась раз — ей двугорядь! Глядишь — и соваться перестала, лишь следит туманными глазками за дудочкой, а выйти за границы означенного не решается.

Пылающая столица оркского халифата предстала пред очами Всеволода во всей красе продолжающейся битвы. Чёрные дымы, поднимаясь до облаков, заволокли и без того пасмурное небо.

Мрачное, нехорошее предчувствие наполняло сердце двигающегося к своему войску воеводу. Грустные мысли блуждали в его голове. Они перевалили через холм, и огромное поле, изрытое могилами, предстало его взору.

— Сколько их здесь? — рассеянно, нет, даже скорее испуганно спросил Всеволода ехавший рядом ординарец. — Тысячи две?

Всеволод отрицательно помотал головой, слов, чтобы ответить, не вселив в голос всю ту боль, что окутывала его сердце, он не мог. А показать свою слабость, пусть даже простому ординарцу, он не смел, не имел права.

— Пять? Шесть тысяч? — не отставал ординарец, вздрагивающий от появляющихся на горизонте, идущих вдоль дороги всё новых и новых могильных холмиков. И вновь Всеволод не ответил и лишь слегка пришпорил коня, желая остаться в одиночестве. Кажется, Лёнчик, наконец, понял состояние своего господина и догонять его не стал. Придержал коня и поехал сзади, при этом губы ординарца непрестанно шевелились, и от того казалось, что он считает бесконечно растекшиеся по полю места последнего успокоения росских воинов.

— Кто таков будешь? — недовольно пробурчал генерал Иванов, глядя на высокого, убелённого сединами воина, без стука заглянувшего к нему в шатёр. На Всеволоде не было принятых знаков отличия, и это ввело генерала в заблуждение. — Как ты смеешь в покои мои без спросу, без разрешения врываться? Охрана, охрана! — громко выкрикнул Стефан Иванович, желая удалить неуместного в его шатре воина. — Под арест посажу… — последние слова были адресованы непонятно кому: то ли стоявшему перед ним ратнику, то ли так некстати запропастившимся охранникам.

— Погоди, воевода, погоди, не ершись, — жестом руки остановил его Всеволод Эладович. — Прочти-ка сперва грамотку. — Из огромного кулачищи бывшего Кожемяки торчала крепко свёрнутая трубочка королевского пергамента.

— Что это? — уже не так громко и уверенно спросил генерал, покрываясь мертвенной бледностью.

— А ты прочти и узнаешь, — Всеволод не стал вдаваться в подробности, а, вытянув руку, опустил свиток с королевским указом в ладонь недоумевающего воеводы. Пусть сам обо всём почитает. А тот дрожащими пальцами развернул пергамент и вперил в него свой взгляд. И чем больше он вчитывался в строки, написанные ровным почерком Ивашки, тем сильнее дёргались у него руки.

— За что? — закончив читать, спросил генерал у стоявшего посередине шатра Всеволода.

— Да уж не за победы великие! — Всеволод был зол и не собирался миндальничать с опальным генералом. — Ты хоть из шатра выглядывал, смотрел на Россланию, что за спиной твоей осталась? Нет?! Значит, не видел ты, как все канавы придорожные могилами росскими изрыты! Кто теперь к вдовам, деткам малым, отцам и матерям с поклоном придёт? Ты с себя за сие спрашивал? — Всеволод навис над перепуганным генералом, словно демон вселенской мести или карающий ангел справедливости (это вы уж выбирайте на своё усмотрение, кому что нравится). — А теперь выходи из шатра, смотр войску нашему чинить будем!

…Но прежде Кожемяка учинил смотр чародейству. Оказалось, что кроме как на балаганные фокусы оные не способны. Пришлось примерно высечь их розгами за обман дерзостный и отпустить восвояси. Хотя кое-кого и на дыбе стоило бы подвесить.

Новый генерал-воевода, окружённый свитой из разного калибра военачальников, проводил смотр войск, выстроившихся на поле перед штабными палатками. Печальное зрелище предстало глазам Всеволода. Перепачканные сажей, до невозможности исхудавшие лица, красные от бессонных ночей глаза, в глубине которых засел страх и безысходность, изодранная, давно не стиранная, пропахшая потом и покрытая бурыми пятнами чужой и своей крови, одежда. Вооружение ратников тоже оставляло желать лучшего. Большинство было вооружено короткими мечами из сырого железа. Половина лучников вооружены слабыми охотничьими луками. Копья тоже были не от ахти от какого мастера вышедшими. Лишь на некоторых воинах Всеволод увидел старенькие, едва ли не дедовские кольчуги, большинство же ратников были одеты в простой кожаный доспех, пошитый кое-как на скорую руку.

— Почему ратники без доспехов, им надлежащих, в бой идут? — требовательно посмотрев на своего предшественника, спросил грозный генерал Кожемяка.

— Железо слишком дорого, чтобы использовать его на никчёмные доспехи! К тому же истинному смельчаку чужда прикрывающая собственную трусость защита! — спесиво фыркнув, ответил Стефан Иванович и отвернулся, гордо задрав нос.

— Трусость, говоришь? — на челе воеводы появилась ещё одна длинная, глубокая морщинка. — Хорошо, пусть будет так! Я принял решение. Завтра мы предпримем новый штурм, и Вы вместе со всеми штабными… — Всеволод едва сдержался, чтобы не назвать их крысами, — возглавите первую шеренгу атакующих. Вы, я надеюсь, смелые люди, и посему доспехов вам не одевать.

— Но, но ты, Вы не… не смеете! — перекосившееся лицо Стефана Ивановича покрылось мелкими бисеринками пота. — Я… мы… это… я родственник самого короля по материнской линии, я генерал… Вам это просто так с рук не сойдёт, я буду…

— Заткнись! — Всеволод угрожающе накренился в сторону брызгающего слюной вельможи. — Здесь всё решаю я. Вы теперь — командир первой сотни, а значит, чина капитанского, так что будьте добры ленту жёлтую на погон нашить, чину Вашему нынешнему причитающуюся. Прочим, — Кожемяка обвёл тяжёлым взглядом стоящую перед ним штабную и иную руководящую братию, — до первого боя али моего устного приказания свои чины носить неизменными. А там, кто на что способен — посмотрим. Карать буду не милостиво. Дабы не было повадно войска, вам вверенные, бездумно губить, ратников в бой самим вести. А станет мне известно, что моё приказание не выполнено, вон бук стоит, ветвями пушистыми в стороны раскорячился. Висеть на буке том командиру этому. Тоже с ним и тогда станет, когда потери отряда его будут несоразмерными с поражением вражеским. — Всеволод замолчал, раздумывая, затем развернулся, словно собираясь уйти.

— Позвольте, Ваше Превосходительство! — из рядов командиров выдвинулся старый седой штаб-с-полковник Феоктист Степанович Волхов. — Не можно завтра в атаку идти. Люди устали, подразделения обескровили, едва-едва врага натиск сдерживаем. Атаковать завтра — себе на погибель.

— Полковник, искренни ли слова Ваши? — Кожемяка сурово взглянул на осмелившегося перечить ему человека. — Почём мне знать, может Вы, полковник, о шкуре своей печётесь, а не о благе воинства?

— Шкура моя старая немного стоит, а кровью войска росского и так земля вся залитая, чтобы вновь реки красные множить.

— Что ж, тогда и впрямь с битвой торопиться не будем. Прежде дадим ратникам отдохнуть и к битве подготовиться. А ты, капитан, — Всеволод пристально посмотрел на опального военачальника, — ежели к исходу завтрашнего дня на всё войско доспехов надлежащих не изыщешь, впереди строя в одной рубахе полотняной пойдешь. Ибо думаю, что денежки казённые на доспехи, государем выделенные, недалече спрятаны.

— Но я, я… — начал было опальный вельможа, но был прерван грозным рыком Всеволода.

— Молчать! Слушать всем! Войска на передовой каждые два дня менять, учения проводить ежедневно, к штурму грядущему готовить. Три седьмицы на подготовку даю. Потом будет сеча. Кто воинов не надлежаще учить станет, с того и спрошу. Три дня на штурм отвожу, нечего тут валандаться, орки и без того уже по горам растекаются!

— Ваше Превосходительство, — вновь обратился к нему всё тот же седой полковник, — все наши деяния станут напрасными, коль Чарожники проклятые в городе оставаться будут. Сколь днём отобьем — столь ночью назад и откатимся. Нынче меж нами и орками площадь базарная — скрытно ни нам, не им не подобраться, вот мы и удерживаемся, а как в атаку пойдём, стена к стене станем, так вырежут нас орки под прикрытием огненным.

Всеволод надолго задумался, пристально вглядываясь в лица собравшихся. Тё молчали, понуро опустив головы.

— Чарожники, чарожники… Что ж, раз так, то значит, надобно одним днём управиться, дабы не было где чародею вражьему укрыться. Город займём, а хозяина чарожного за ров вместе со всеми выбросим. А уж за стенами крепости непременно удержимся. А позже и на самого чародея управу найдём. Жаль, наши чародейщики ни на что не годные оказались.

Молчание стало ещё угрюмее. — "Ишь, что придумал воевода — одним днём город захватить…" — не высказанные мысли буквально витали в воздухе.

— Тяжкое дело Вы удумали, тяжкое! — всё тот же старый полковник задумчиво взъерошил седые волосы. — Тяжкое, но отчего-то думается мне, исполнимое.

— Хорошо хоть некоторые со мной согласны, — воевода качнул шеломом. — А теперь ступайте к своим ратникам и исполняйте мои приказания. Я всё сказал.

В первую неделю Всеволод учинил полную ревизию. Было проверено содержимое складов, где оказалось примерное количество всевозможных припасов и оружия, частью распакованного, а частью сложенного аккуратными тюками. Войско росское было посчитано, проверено и определено на предмет комплектности. Вскоре многие из тысячников, потерявшие по собственной глупости большую часть солдат, превратились в сотников, а то и десятников. Новый воевода не учинял огульных наказаний — по каждому факту и каждому делу было проведено строгое расследование. Так, например, сотник Архип Ахилесович Трегубов — сотник двадцать пятой пешей сотни, в ведении которого осталось не более двух десятков бойцов, был не только не наказан, а после тщательного разбирательства и расспросов, проведённых средь простых ратников, удостоен милости и назначен штаб-с-полковником, ибо вины его в гибели ратников сотни, дважды оказывавшейся на острие атаки и трижды прикрывавших отход росских сил, не было, а усмотрена в его действиях была "храбрость отменная и прилежание в мыслях полководческих тщательное". Досталось попервой и Евстигнею Родовичу, впрочем, не столь за гибель людей, коих и потери в сравнении с остальными не велики были, а за самоуправство. Но когда Всеволоду доложили, что именно за самоуправство Родовичем было произведено, генерал приказал тут же доставить к себе столь дерзкого к неприятелю десятника.

— Ваше Превосходительство, лейтенант-десятник Евстигней Родович Землепашцев по-вашему велению прибыл, — бодро отрапортовал десятник, едва войдя в командирскую палатку.

— Прибыл, говоришь? — генерал по — доброму усмехнулся. — Ну, раз прибыл, рассказывай, как же ты так умудрился чарожника сничтожить иль то люди брешут?

— Почему ж брешут, истино так и было. Только не я чарожника стрелой пробил, а ратник мой Михась Тарасович. Басов его фамилия. Мне чужих подвигов-приключений не надо, мне и своих хоть на печи складывай.

— Ишь ты какой, Евстигней Землепашцев, сын Рода, ершистый. Может, и подвигов тебе чужих не надо, но и в обиду себя не дашь. Проходи, садись, чай пить будем!

— Некогда мне, Ваше Превосходительство, чаи гонять, мне ратников обучать надо. Новых дали взамен выбывших, вот и бьюсь теперь. Не досуг мне. Вы уж извиняйте, с благодарствием кланяюсь.

— Постой, постой, Евстигней Родович, не торопись. С новобранцами твоими есть у тебя кому заняться, да и мы здесь не просто так чаи гонять будем. Беседы умные поведём, как чарожников победить, как чёрную нечисть сничтожить.

— Ну, раз такое дело, так отчего ж чайку-то не попить? Попью. — Родович огладил правой рукой усы и, вальяжно пройдясь к столу, уселся в гостеприимно подставленное кресло.

Чай был сладким и душистым. Яства, лежавшие на столе, изумительно вкусны. Кресло до неприличия удобно… Короче: Родович и не заметил, как допил третью чашечку предложенного ему напитка.

— Надумал я тут: войско малое да умелое учредить, но прежде чем о нём сказывать да рядить, расскажи мне, как ты до дела такого додумался — чарожника стрелами калёными попотчевать? — вновь поинтересовался воевода, наливая десятнику четвертую чашечку и пододвигая к нему поближе тарелочку с медовой халвой.

— Дак, и чё тут думать — то было? Куда деваться, коли назначение у нас одно — врага лихого бить?!

— И то верно, — согласился воевода, при этом в его взоре появились лукавые искорки. — Но всё одно интересно, как это придумалось — то к врагу в его самоуверенности великой малым числом пробраться да стрелой калёной в голову супостату ударить?

— Так ить известно как: ежели к утке дикой крадёшься, то одному завсегда сподручнее, чем всем селом болота окучивать. Кагалом — то сколь не таись, всё одно хто ни хто, а своронит, спугнёт уточку. Веточка треснет там, али водица громче громкого хлипнет, вот и вспорхнёт пернатая поперёд силков, на неё брошенных. Ворог — он, конечно, не уточка, не зверь дикий, но всё одно, где нигде, а малой дружбой* (в смысле малой группой) сподручнее его бить бывает. — И тут же, взглянув на заинтересованное лицо воеводы, принялся пояснять: — Ну, это где прознать что, али проскользнуть куда незаметненько, особливо если враг — то чем другим отвлечён-занят. Как чарожники над башнями поднялись да магией своей магичить стали, так я и подумал: за силой своей несоразмерной малого, глядишь, и не углядят, а коль и углядят, так на другое малое взгляд уведём. Вот я и послал Михася и ещё одного оболтуса (стрелки они у нас отменные!) на башню вражескую, на смерть верную. Но и не послать не мог, была ведь надежда малая, на вражескую беспечность помноженная. Так ведь, Ваше Превосходительство, и выгорело. Выгорело ведь?

— Выгорело, выгорело! — всё шире и шире улыбаясь, подтвердил воевода.

— Вот и я о том же. А што в голову целили, так это завсегда известно было: самое близкое до смерти место в голове человеческой и звериной скрывается. В сердце — то иной раз стрела попадёт, а человек вона ещё сколько меч в руке держит. Вот и повелел я чарожника в голову бить.

— А скажи мне, Евстигней Родович, а смогём ли мы ещё раз — другой твоим способом воина чёрного сразить? — Кожемяка перестал прихлёбывать горячий чай и пристально всмотрелся в глаза собеседника.

— Не могу знать, не ведаю, но думается, враг теперь вчетверо осторожнее станет, чарожников стражей окружит, да глядишь, ещё и заклятие какое охранное наложит. Нет, не подойти к ним теперь, воевода-батюшка. Ни за что не подойти!

— Стало быть, и войско малое, специальное, теперь ни к чему?

— Нет, Ваше Превосходительство, десятки такие из людей умелых да сметливых набранные очень даже надобны, что б каждый и сразиться за пятерых отваживался и догляд за врагом тайный учинить мог.

— Знать, нужно, говоришь, войско особливое?

— Нужно, батюшка, ещё как нужно! Где куда проникнуть, что где спознать, тут умные да умелые во как нужны! — ладонь десятника скользнула выше головы. — Ворога там бить нужно, где он того менее всего ждёт: на тропах да в становищах его тайных.

— Верно говоришь, Евстигней Родович, верно! По сему и будет. Нынче же государю письмо отпишу, да и сам, пожалуй, долго ждать не буду, своим велением отряды тайные, умелые создавать начну, а уж как государев указ придёт, тут уж на полную развернёмся. На день сегодняшний сотню особливую создадим, из мужей отобранных, духом не робких и телом не хилых. Думаю я тебя сотником над ними поставить. Смогёшь?

— Э-э-э, Всеволод Эладович, смочь я может и смогу, только не моё это дело сотней рулить, назначь уж кого помоложе да поспособнее. Эх, скажи мне это кто десяток лет назад, зубами вцепился бы, а теперь я уж со своим десятком век доживать буду, ни к чему оно мне, новое-то назначение. Помочь в чём, подсказать чего, я завсегда рядом, а сотней командовать… Избавьте уж меня от этой милости! Ни к чему мне это, ей — богу, ни к чему.

— Будь по — твоему, десятник, только не пеняй, если что! — воевода слегка нахмурился. — Ну, а в войско — то особливое пойдёшь? Там ведь, сам понимаешь, не мёдом мазано, поперёд смерти ходить будешь!

— Пойду, — твёрдо ответил Евстигней, при этом на его лице не дрогнул ни один мускул. — И мои ратники пойдут, я за них, как за себя самого, ручаться буду.

— Значит, договорились! Отбирай сотню воинов, да начальников, кого во главе отряда специального поставить, присоветуй.

— Присоветовать? — Родович задумчиво почесал макушку. — А тут и советовать нечего. Любомир Прохорович Коваль вполне подойдёт. И в бою справный и разумом крепок. Просто так и последнему разгильдяю сгинуть не даст.

— Добро, коли так.

На том и порешили. Родович ушёл, а Кожемяка с тоской принялся вспоминать канувшего в небытиё Николая. "А ведь сегодня решённое мной уже когда-то сказано было. А ведь и вправда, говорил же Николай Михайлович, войско Трёхмухинское организовывая, о мечте своей — отряд такой создать, чтобы малым числом, но умением да хитростью любого врага бить возможно было. Про свою жизнь прошлую сказывал. Про группы специальные, что промеж вражьих ног снуют да подножки изрядные ему ставят, говорил. Эх, его бы сюда! Он бы точно помог. Да откуда ему здесь нынче взяться? Может, и сгинул он уже. Чай, у них там тоже неспокойно. Хотя нет! Такой не сгинет, от любой беды и врага обережётся! Жаль, очень жаль, что нет его рядом! Но что поделаешь, столько лет без него, хоть и трудненько было, справлялся, небось и сейчас справлюсь".

Деньги на доспехи, как и предполагал Кожемяка, нашлись. И не позднее, чем на пятый день, войско росское примеряло обновку, а прежний главнокомандующий, сидя в тарантасе, пылил в сторону столицы Росслана. Вскоре о его пребывании напоминал лишь роскошный шатёр, отданный новым воеводой под нужды лазарета и бесчисленные холмики могил, растянувшихся вдоль убегающего вдаль тракта.

Всеволод долго думал, как справиться со зловещими порождениями тьмы, затем сел за стол и стал писать приказание: "Тысячнику Волхову приказываю: отобрать лучников наипервейших три по десять да выявить в войсках людей мастеровых, в промыслах оружейных сведущих. Соорудить луки в десять локтей, стрелы калёные под стать им, числом по десять на каждое. Тренировать глаз лучников для выстрела верности по фигурам высоким, над полем поставленным. Дело сие в тайне хранить, в строгости. Для того место выбрать удобное, от вражеских глаз сокрытое. Учить лучников выстрелу одномоментному — командному, дабы воинов чёрных всех разом сразить".

Закончив писать, воевода посмотрел в сторону двери. "Леонид"! — хотел крикнуть он, но передумал. Затем взял, мелко порвал только что написанное и сжёг в глиняной плошке.

— Посыльный! — крикнул он, и почти в тот же миг, раздвинув полог в палатке, показалась голова ординарца. — Лёнька! Посыльного мне до штаба.

— Дак я, Ваше Превосходительство, и сам сбегаю! — услужливо предложил Лёнька, но воевода отрицательно покачал головой.

— Ты мне ещё здесь нужен, посыльного давай.

— Так туточки он стоит, — виновато улыбнувшись, Лёнька посторонился чуть в сторону, пропуская посыльного по штабу.

— Ваше Превосходительство, ратник первого десятка сто первой сотни Спиридон Сидоров по Вашему приказанию прибыл! — браво отрапортовал вошедший посыльный, оттесняя плечом замершего по стойке смирно ординарца.

— Спиридон, дуй — ка ты в третью тысячу, — совсем не по уставу начал генерал-воевода, — найди там Феоктиста Степановича Волхова — тысячника, скажи: просил, мол, Кожемяка к нему прибыть. И поторопись…

— Будет исполнено! — козырнув, ратник стремительно выскочил из генеральской палатки.

— Видишь, каков орёл?! — Всеволод кивнул в сторону убежавшего с поручением ратника. — Тебе до такого ещё расти и расти…

— Дак мы что? Мы способные…

— Вот что удумал я, свет мой, Феоктист Степанович, — рассказывал воевода получасом спустя, усадив тысячного, как гостя долгожданного, за празднично накрытый стол и потчуя его жареной курочкой. — Мало того, что войско малое создать, особое по тылам вражеским да по норам их тайным дерзновенно сведущее, так ещё и лучников — метальщиков стрел-копий обучить, дабы от чарожников издалече одномоментно избавиться. Что скажешь по поводу сему, друг добрый?

— Что сказать? Так и скажу: хорошее дело задумал ты, батюшка-воевода. Надо чарожников бить, надо управу на них искать. Оно и впрямь, коль стрелы тяжёлые навострить да стрелков метать их выучить, глядишь, дело и сладится. А про войска малые уже слыхивал. Тоже славное начинание. Не сегодня — завтра побегут орки. В том, что побегут, и не сомневаюсь. По норам да схронам тайным прятаться начнут. Там их войском не найдёшь — не выищешь, а следопыты умелые, вои отважные всякого орка отыскать да уничтожить сумеют. У нас такие воины есть, что с сотней десятком схватятся и выстоят, а если потребуется, то и смертью полягут, но не отступятся.

— Значит, считаешь, что дело моё славное?

— Считаю и без сомнения.

— Ну, раз так, так тебе и хоругвь в руки. Собирай лучников да людей мастеровых, на дело луков особых изготовления способных.

— Так ужо ль справлюсь ли? Я, почитай, подобным никогда и не занимался!

— А кто занимался? Главное, вера в тебе, Феоктист Степанович, есть, так что кроме тебя, считай, и некому. И не отговаривайся, принимай дела к исполнению. Я тебе слово своё сказал. Говори, что согласен, ибо другого ответа и не приемлю.

— Вот ведь как получается, покушал курочки! Заманил ты меня, воевода — батюшка, в мышеловку хитрую, теперь не откажешься! Что, видно и впрямь принимать на себя дело непривычное придётся! А, была не была, согласен я, воевода-батюшка, чай, не себе служу, а Родине. Стараться буду, а там как получится.

— Ты мне это, Феоктист Степанович, брось! Обязательно должно получиться.

— И я так думаю, только всё одно боязно, а вдруг оплошаю? — полковник лукаво посмотрел на сидящего напротив воеводу. Но тот ничего не ответил и лишь едва заметно улыбнулся уголком рта. Только уже провожая тысячника к выходу, остановился и, глядя ему прямо в глаза, молвил:

— Если б я думал, что оплошаешь, я бы другого поставил. Так что иди с богом и к победе над врагом готовься. А относительно войска особливого я ещё у государя и грамотку вытребую. Чтобы и одежкой, довольствиями денежными да и прочими, поперёд других стояли.

Учения шли своим чередом. Генерал видел, как день ото дня улучшается боевая выучка ратников, как слаженнее и увереннее штурмуют они стены крепости потешной, как в дома учебные, специально построенные, врываются. Всё вроде шло хорошо, но беспокоили его доклады тысячников и сотников. Вот и сегодня с самого утра в приоткрытую дверь шатра генеральского сперва постучались, а потом в полутёмное пространство просунулась голова с таращимися во все стороны, но ничего не видящими со свету глазами.

— Разрешите?

— Заходи, заходи, Любомир Прохорович! Гостем будешь! — Всеволод сумел различить вошедшего командира особой сотни по голосу.

— Я ить, Ваше Превосходительство, не в гости пожаловал, а с просьбой да челобитьем великим от сословия сотенного выборным.

— Прямо таки и с челобитьем! Но всё одно: проходи, за стол саживайся. За столом она и челобитная легче пишется.

— Не досуг мне писать грамоты, словами скажу, чай, не прогневаетесь!

— Словами так словами! — охотно согласился генерал. — Но всё одно: садись за стол и сказывай.

— Так ведь и неудобно как-то с генералом за одним столом сидеть. Не по рангу уважение такое!

— О рангах не думай, лучше о деле говори, — потребовал воевода, усаживая сотника в мягкое генеральское кресло, а сам садясь на жёсткую лавочку.

— Что ж, можно и о деле! — всё-таки чувствуя себя не в своей тарелке, сотник притулился на самом краешке кресла. — Ваше Превосходительство, всем миром просим, — начав говорить, сотник непроизвольно встал и вытянулся по стойке смирно. — Полно уж войскам из пустого в порожнее переливать, на штурм идти надо!

— На штурм, говоришь? Что ж ты тогда оторопел, словно на казнь собрался? За слово доброе да наставление мудрое не карать, а награждать принято. А на штурм… — казалось, генерал задумался. — На штурм идти не один ты рвёшься. Только делать это преждевременно.

— Ваше Превосходительство! — едва ли не взмолился сотник, бледнея от собственной смелости. — Вылазки орков, чарожникской силой прикрывающихся, дерзновенными стали. Что ни ночь — теряем свои позиции. Вот и ноне дворцовые апартаменты, что к базарной площади выступом, противнику уступили. Наши — то от крысаков да варканов проклятущих попрятались, а вороги наскоком лихим отличились. Наши — то едва супротивились, порубили их, повырезали, все, кто там был, как один полегли. Господин генерал-воевода, коли дальше оно так продолжаться будет, к исходу месяца всего трудами ратными завоёванного лишимся! — Сотник понуро повесил голову, мол, хоть сечи, воевода, хоть на кол сади, но правда моя будет.

— Да знаю я, Любомир Прохорович, всё знаю! И про вылазки вражьи и потери наши непоправимые, но приказа своего отменять не стану, сколь бы ты али иной кто не упрашивал! Войска продолжат учения, и в бубен бить будут и маршем ходить по полю, покудова нужным считать буду, и покуда единым строем атаковать не научатся. Одним твёрдым кулаком ударить надо! Потому как нельзя нам иначе! Никак нельзя! Всего тебе не скажу, но поверь слову верному, хоть и горько тебе то послышится: теряем сейчас меньшее, чтобы большее сохранить. А теперь ступай, передай сотникам: немного терпеть осталось. Скоро и наше утро праздником ознаменуется…

Озноб бил тело человека, стоявшего у порога замка. Промозглый ветер, налетая, казалось, со всех сторон, развевал его длинные иссиня — чёрные волосы, пробирался под плащ, но не это было причиной озноба, сотрясавшего тело несчастного. Волны удушливой чудовищной силы накатывали на него, сжимая на горле чародея свои тяжёлые осклизлые пальцы. Далеко за его спиной бил колокол. Тупые, приглушённые расстоянием удары, казалось, шли из-под земли. Несмотря на раннее утро, на улицах появились первые прохожие. Человек нерешительно поднял руку и тронул цепочку входного колокольчика. Дребезжащий звук, раздавшийся в воздухе, казалось, источали сами стены старинного замка. Дверь пронзительно скрипнула, и на пороге показался маленький, сгорбленный временем служка.

— Вас ждут! — хрипло произнёс он и, подняв над головой ярко светившую лампу, повёл гостя сквозь череду запутанных коридоров, переходов и лестниц. Казалось, их путь никогда не закончится. Наконец они остановились напротив широкой двойной двери, как бы вырезанной из единого каменного монолита.

— Прошу! — всё так же хрипло произнёс сопровождающий и, отступив в сторону, пропустил гостя вперёд. — Прошу, прошу! — повторил он, низко кланяясь и пятясь.

Караахмед преодолел бившую тело дрожь и, осторожно взявшись за ручку двери, потянул её в свою сторону. Огромная дверь распахнулась без скрипа от малейшего усилия.

— Ты долго шёл! — несмотря на столь строгое восклицание, Чёрный лорд не выглядел сердитым. Напротив, его глаза блистали добротой и сердечностью. Сам же он на этот раз выглядел совсем иначе, чем в прошлую их встречу. В нём теперь трудно было узнать того немощного старикашку, встречавшего чародея в старом, почти заброшенном убогом здании. Теперь это был высокий пожилой мужчина в элегантном костюме и с изящными манерами. Он сидел за столом и что-то писал, а при появлении Караахмеда отложил перо, которое теперь лежало в изящной серебряной чернильнице.

— Владыка! — чародей рухнул на колени. — Я спешил, как мог, но…

— Зови меня графом, — хозяин дома по — доброму улыбался. — Мы довольны проделанной работой, в нужный срок мы отблагодарим тебя.

— Спасибо, хозяин… владыка, граф, спасибо! — поспешно повторил чародей, опуская голову ещё ниже.

— Мы не для того вызвали тебя, чтобы слушать твои благодарности. Мы вызвали тебя, чтобы узнать, всё ли готово для дальнейшего воплощения наших планов в жизнь. Надеюсь, ты помнишь, что для того, чтобы они сбылись, нельзя позволить россам полностью разгромить силы халифата.

— Да гра… хозяин, я помню! — покорно опустив голову, пролепетал Караахмед. — Мы должны лишь довести орков до отчаяния. Тем самым нам будет легче добиться от них нужной нам помощи.

— Ты помнишь? — в голосе графа зазвенели угрожающие нотки. — Тогда почему ты не принял всех надлежащих мер для обороны Адерозим — Манада?

— Я принял, — неуверенно произнес чародей, чувствуя в словах лорда какой-то скрытый подвох. — Люди не сумеют преодолеть мощи моих Чёрных воинов. Это им не под силу! Я сдам город только тогда, когда это станет мне выгодно.

— Да? Ты так думаешь? — угрожающие нотки в голосе говорившего приобрели иной оттенок. Теперь казалось, что в зале слышатся слова строгого учителя, выговаривающего нерадивому ученику. — Я бы на твоём месте не слишком надеялся на свою магию. Ты не знаешь мощи россландцев, ты не знаешь их силы, ты вообще не знаешь россов! Тебе только кажется, что ты знаешь их! Но мы прощаем тебе эту ошибку, ведь ты слишком молод, чтобы знать это! Россы, росландцы, рутенцы, — как не назови, всё будет одинаково, обладают непостижимой, непонятной силой, познать природу которой не дано даже нам, Великим. Они могут залить поле боя своей кровью, умереть, но всё одно победить. Если бы ты знал, сколько раз мы думали, что с Рутенией покончено и ровно столько раз мы ошибались, она всегда возрождалась. Вот почему мы не можем потерпеть даже намёка на ошибку. Что, если россы займут город до наступления тьмы? Что, если ты даже не сумеешь воспользоваться своей силой? Что тогда?

— Но Всемогущий…

— Молчи и слушай, слушай и запоминай! Никогда не надейся на владычество магии, когда тебе противостоят войска Рутении, никогда не считай невозможное невозможным. Помни: росландцы способны опровергнуть все твои представления о сущности мира. Им подвластно то, что не подвластно даже нам. Не надейся на магию! Магия может оказаться неспособной противостоять им! И потому мы повелеваем тебе явиться к Изенкранцу — пусть езжает к росскому войску. И запомни: время торопит, — лицо лорда искривилось гримасой, очень похожей на гримасу страха, но рядом не было никого (не считая павшего ниц мага), кто бы мог это видеть, и потому Всесильный господин смог без тени смущения закончить начатую фразу, — недалёк тот день, когда в наш мир явится воин другого мира. Он слаб и беспомощен, как младенец, но ему помогает сама природа. Мы должны быть готовы к его появлению, и он должен умереть. Поспеши! — граф закончил говорить, и уже не обращая ни малейшего внимания на по-прежнему коленопреклонённого чародея, взялся за перо. Коснувшись бумаги, оно издало долгий скрежещущий звук, заставивший и без того измученного и обессиленного мага вздрогнуть и вновь в который уже раз покрыться холодным, леденящим сердце, потом.

Караахмед не помнил, как выбрался на улицу, как долго шёл, удаляясь от города и замка, источавшего столь зримую магическую мощь, и только оказавшись далеко в поле, упал на мягкую, смоченную осенними дождями почву и лежал, впитывая в себя исходящие из недр силы. Наконец он поднялся, воздел над собой заблиставший в солнечных лучах посох и, ударив им в землю, исчез в сполохах сгустившегося тумана, чтобы через считанные мгновенья оказаться там, где было велено великим лордом — в апартаментах ВРИО Изенкранца. А уже несколькими минутами спустя Караахмед, преисполненный собственного достоинства (хотя разве у раба может быть собственное достоинство?) распекал ни чего не понимающего советника.

— Генерал, тобой поставленный, оказался прыти немереной, — выговаривал Изенкранцу Караахмед, всё ещё находившийся не в лучшем расположении духа. — За ним догляд и догляд требуется! Что-то хитрое он измышляет. Ежели что не заладится в наших планах, то и подарку, тебе обещанному, долгое время не быть!

— Так что же Вы предлагаете? — Изенкранц нервно забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Поезжали б Вы сами к войску росскому, чтобы хоть временно генерала своего на укороте подержать.

— Что я, должен трястись неделями на дорогах разбитых, малоезженых?

— В Ваших же интересах, всё в Ваших же интересах! — с ухмылкой протянул Каараахмед. Затем задумчиво погладил бороду и добавил: — Я бы на Вашем месте грамоткой от государя на особые полномочия запасся, мало ли… Может, придётся ещё и другого генерала назначить?! — с этими словами чародей сделал пас рукой, ударил клюкой и растворился в облаке дыма, словно уже и не сомневался, что отъезд Изенкранца — дело решённое.

Как не хотелось воеводе продлить боевую учебу, ибо много ещё молодым ратникам преподать следовало, но медлить было уже и впрямь нельзя. Тем паче, что в войсках поползли чёрные слухи, смятение в душах солдатских вызывающие, будто пленные орки говаривали, что ждут — не дождутся они помощи, им якобы обещанной. Что за помощь ждали они, им и самим было неизвестно. Но слухи множились, обрастали подробностями, и вот уже чья-то фантазия рисовала горных витязей, в тыл войску росскому заходящих, другому же мнилась баронская конница, с гор спускающаяся, третий воображал приход нового чародейства. Во всю эту чепуху и сам воевода, и большая часть ратников, не верили, но показания орков, твёрдо уверовавших в оное, наводили на определённые размышления. Дух орочий креп, что уже и само по себе было не слишком приятным делом. Так или иначе, но дальнейшее промедление было невозможно.

Всеволод приступил к тщательной разработке штурма. Задачу осложняло то, что город, служивший одновременно воротами в горную часть орских владений, с севера и юга был окружён неприступными горами. Легенды гласили, что когда-то великий колдун создал эти горы, чтобы отделить восток от запада. С тех пор прошло много лет — люди, время, а может и боги прорубили в этих горах несколько широких проходов, и у каждого орки, люди и горные витязи-тролли поставили свои крепости. Крепость витязей давно разрушили, затем пришёл черёд и замку людей, теперь пред войском Всеволода встала последняя твердыня.

Ночь перед штурмом Всеволод не спал, всё выверял да чертежи не единожды перечёркивал. Всё решал, как в бой вступать, как сотни вести да полки перестраивать. Кому в первом ряду биться, кому — в завершающем. И лишь утром пред войском построенным огласил он свою диспозицию, но и тут не рассказал им главного. Лучники его тайные так в тайности и пребывали. Войскам велел к штурму готовиться, нарочно время к ночи подгадывая. Как не жаль было Всеволоду ратников (знал он, что не многим из первошереножных уцелеть в бою этом выдастся), штурм назначил на время позднее, чтобы всех чарожников выманить, отвлечь их на большое сражение, чтобы не смогли они углядеть за ним малое — стрелы калёные, в головы им летящие. На штурм пошли ближе к полночи. Первый полк так первым и двинулся. За суетой да толчеёй войска и не заметили, как средь них затерялись повозки странными людьми, а не лошадьми запряжённые.

И вот штурм начался. В реве пламени, в писке и треске крыльев крысаковских людские вопли и стоны едва слышались. Ратники, одежды одев мокрые, в рядах сгрудились, щитами от огня прикрылись и через площадь на врага кинулись. И закипел бой, и вскипала вода на одеждах ратников, и обливались кровью крысаками истерзанные, и падали с ног, вранами атакованные. А лучники особые уже луки на крыши, с телег сняв, повытащили, установили, и тетивы натянули, и в чарожников нацелили, а тысячник всё медлил.

— Когда же стрелять будем? — не выдержав, вскричал совсем юный лучник, глядя на редеющие ряды атакующих. — Там наши гибнут!

— Рано ещё! А ты, малец, помолчи и назад осади, а то за разговоры вредные с крыши спущу! — тысячник медлил, ибо уверен был, что не все чарожники чародеем на поле боя выпущены. И верно. Как только первая волна атакующих достигла рубежа вражеского, и в бой был брошен второй полк, на крышах ещё почти целого десятка зданий поднялись чёрные фигуры бессловесных воинов.

— Теперь понял? — вскричал тысячник, глядя на фигуру ближайшего, поднявшегося прямо на их на глазах, магичника. Малец, к которому был обращён справедливый окрик тысячника, пристыжено промолчал.

— Первый правый, первый левый готовсь, остальные как ранее определено: цельсь. Ждать команды, не стрелять! Кто стрельнёт раньше других — сам голову сниму! Цельсь, цельсь, поправку, расстояние — всё выверить. — Взгляд скользнул по рядам изготовившихся лучников.

— Пли! — хоть и ждали они, а казалось, команда прозвучала неожиданно. Тут же два десятка тяжёлых стрел, сорванные с места тугонатянутыми тетивами, понеслись к головам чарожников. Отменно учил-тренировал своих воинов старшой над особыми лучниками — все стрелы угодили в цель, и лишь одна, зацепив по пути стаю вранов, пронзила чёрную фигуру ниже нижнего. Чарожник согнулся, вырвал попавшее в колено древко, поднял его над головой и злобно расхохотался. Но смеялся он недолго: в его сторону полетело стразу пятнадцать стрел. Магичник заметил их и, продолжая хохотать, попробовал уклониться, но от несшихся дробовым зарядом стрел спасения не было. Одна из них с противных хлюпом вошла в лоб чёрного воина. Его фигура вспыхнула. Объятая чёрным дымом, она осыпалась пеплом, который полетел вниз, падая густыми ошмётками на укрывающие землю чёрные хлопья, оставшиеся от его соплеменников. Крысаки, враны, мертвяки — варканы, потеряв своих хозяев, большей частью рассыпались, обратившись в породивший их прах. Прочие, до коих смогла дотянуться и удержать в подчинении магия Караахмеда, подались назад и, повинуясь его приказу, отступили под прикрытие обороняющихся орков и растворились в ночной тьме.

Над воодушевившимися войсками Росслании пронеслось грозное, всё поглощающее "ура". Вскоре основные укрепления орков были заняты. К утру удалось захватить весь город. Правда, халифу, его приближённым и значительной части королевского войска, оставив на заклание младшие рода, удалось бежать через западные ворота в горы.

Когда наступил рассвет, над всеми высотными зданиями города развивались росские хоругви. Город пал. Живые хоронили мёртвых. Несмотря на то, что победа далась относительно легко, ликования не было. Все понимали — главари орков остались живы, а, значит, война не закончена. Воеводу хвалили, восхищаясь его умом и прозорливостью, разглядывали диковинные луки и похвалялись друг перед другом своими подвигами. Страшно гордые лучники особого назначения с радостью демонстрировали свое оружие, а находившийся в своей ставке генерал-воевода был уже озабочен новыми думами.

— Леонид! — окликнул он вертящегося подле штабной палатки ординарца. — Вестового звать недосуг нынче, пусть вместе с другими победу празднует да горе горюет, а ты сбегай до тысячника Феоктиста Степановича, пускай ко мне придёт.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство! — Лёнька залихватски щёлкнул пятками и попылил по уводящей в город дороге.

— Феоктист свет Степанович, вот что мне от тебя требуется: сотню особую по тревоге поднять да за ворогом вслед пустить. Старик — охотник, раб бывший, нашими из плена освобождённый, говорил: впереди отроги непролазные, да в них имеется щель-ущелье, Суровым оком прозывается. Орки сейчас по каньону пойдут, и ущелье то им никак не миновать. Врага ратники твои опередить должны, щель ту телами своими закрыть, нас ждать, до подхода нашего продержаться.

— Будет исполнено, господин генерал! Только от сотни той после сечи кровавой осталось лишь восемьдесят ратников: первыми в атаку шли, первыми бастионы брали. Лихо сражались…

— Ты мне о подвигах их реляции потом писать будешь. Сейчас же от тебя другое требуется: войско малое всем требуемым вооружить да в погоню отправить. И вот ещё: бронь тяжёлую им не одевать, пусть налегке идут, иначе в обход не пройдут и ко времени не поспеют. А вот стрел калёных чтобы с избытком взято было! А то, что воев меньше сказанного, так тут ничего не поделаешь, молодых да неопытных нет возможности набирать. Это пока выберешь, пока спытаешь, да и не обучить их тому, хоть и малому, чему прочие обучены… Одним словом, иди, время нас поджимает, по пяткам бьёт. Передай мои слова ратникам-солдатушкам — на большое дело они поставлены. Ведь ежели врага не задержать, война ещё надолго затянется. Разбегутся орки по лесам да весям, ищи их потом! Али в крепостях родовых засядут, и стены их нашей кровью заливать придётся. Сейчас их надо бить, покуда они вместе собраны. Всё, как есть, ратникам и передай. Да ещё скажи: воевода, мол, не приказывает, просит, низко кланяясь.

— Передам, воевода — батюшка, всё, как велено, передам и сделаю. Да и сам, пожалуй, со всеми пойду.

— Нет, Феоктист Степанович, такого приказания не было, ты здесь останешься. Ещё две сотни специальные готовить станешь. Думаю я, они нам всё одно понадобятся… Если всё по — нашему будет и задуманное удастся, то и тогда какой — никакой орк в чаще лесной и среди глыб каменных да спрячется.

Получасом спустя отряд ратников войска особого, малого, по приказу тысячника вытянувшейся колонной направился к западному выходу из города. Они шли ходко и вот уже первые десятки начали взбираться по камням в горы.

— Евстигней Родович! — начальник особой сотни Любомир Прохорович, стоя на вершине небольшого валуна, казалось, окликнул ратника, двигавшегося в середине колонны. — Подойди ко мне!

Привыкший повиноваться воин, задрав вверх острие короткого копья, расталкивая впереди идущих, поспешил к окликнувшему его начальнику.

— Ваш благородь, десятник Евстигней по Вашему приказанию челом в ноги кланяется! — отрапортовал он, впрочем, не торопясь сгибать нагруженную всевозможной поклажей спину, а лишь слегка потупив взор, чтобы не встречаться взглядом с находящимся не в лучшем настроении начальством.

— Возьмёшь десяток воев, что покрепче, любых, которых только захочешь, выберешь, и пойдёшь, не останавливаясь. Всё время прямо иди, не заплутаешь. До ущелья дойдёшь, о котором я рассказывал. На замок его запрёшь, и войско вражье сдерживать будешь, покуда я с остальными ратниками к тебе не подтянемся. Да вот ещё что: налегке пойдёте, котелки и котомки здесь, среди камней бросьте.

— Так ведь оно как же? Оно же государево. Коли пропадёт, с кого спрос будет? — осмелившись поднять взгляд, спросил растерявшийся десятник.

— За спрос не бойся, отвечать мне придётся. У тебя теперь другая кручина будет: ворога обогнать да дорогу ему запереть, чтобы мы подоспели, а там и нам вместе продержаться, покудова наши в спину врагу не ударят. Идти тебе без привалов и сна придётся, потом отдохнетё, коль в живых останетесь, а уж я милостью своей не обижу, в обиде не останетесь!

— Спасибо на слове добром, батюшка воевода-капитан! — почёсывая за ухом и мысленно ругаясь, Евстигней поблагодарил по-прежнему стоявшего на валуне начальника. — Оправдаем, так сказать, доверие государево, костьми ляжем на пути вражеском, но не отступимся!

— Вот и славно, вот и по-божески! — сотник выглядел довольным, но в его мудрых глазах блестели слёзы. — Поспешай к урочищу, а мы следом будем. Да аккуратно иди, себя врагу заранее не показывай! — добавил сотник и поспешил присоединиться к по-прежнему продолжавшей своё движение сотне.

Скинули всё, кроме оружия, даже воды захватили всего по две фляжки, зато стрел, как и приказано было, в изобилии с собой набрали. Евстигней Родович, двигаясь быстрым шагом, вёл свой десяток отобранных воинов сам — впереди всех. А шли с ним и впрямь из лучших лучшие. И Семен Дёгтев, и Кобзев Богуслав, и Прошкин Гворн, и Усальцев Андрей, и Андрей Дубов, от ран оправившийся. Большинство ратников хоть и невелики ростом были (окромя самого Родыча да здоровенного, хоть малось и потощавшего Дубова), но жилистые, из тех, что сто вёрст пробегут и на землю не повалятся. Так что шли ходко, без устали. Сперва двигались вслед за врагом по дороге наезженной, покудова опаска на заслон нарваться не появилась. Затем свернули и побрели чащобником, внимательно по сторонам посматривая да к шорохам прислушиваясь.

А в оркском войске царило полное уныние. Они, оставив убитых и раненых, поспешно бежали, бросив умирать и тех, кто всё ещё сражался в городе, сдерживая натиск россов. А Караахмед, наоборот, пребывал в веселии. Даже потеряв подвластных ему могучих воинов, он не кручинился, ибо ещё раз убедившись во всесилии и прозорливости своих повелителей, больше не сомневался в успешном исходе задуманного, и теперь, даже отступая вместе с орками, упорно шёл к цели.

Сохранившиеся отряды халифского войска двигались споро, но вскоре гружённым вьючным лошадям (не могли же старейшины бросить награбленное!) после нескольких часов пути потребовался отдых, и растянувшаяся на мили колонна бегуших орков встала. Разгневанный Рахмед приказал отрубить головы трём погонщикам, чьи лошади остановились первыми. Не дождавшись выполнения приговора, он тут же повелел оповестить своих воинов о величайшей милости: той сотне воинов, что доберётся до чёрного провала — Сурового ущелья первыми, милостью своей было обещано по золотому таланту на каждого, а погонщикам по серебряному. Средь воодушевлённого обещанными дарами войска началось брожение. Каждый желал вырваться вперёд и быть первым.

— Я уже и жалею о сказанном! — заметил Рахмед, глядя на суетящиеся отряды. — Как бы, дорогой мой Караахмед, не задавили они кого в сутолоке.

— Не о том, великий халиф, жалеть надо, что в радении своём воины твои чуть-чуть друг другу бока намнут, а о том, что станется, ежели противник до ущелья первым доберётся.

— Ну, это, мой славный маг, дело невиданное! Как же скалами да развалами горными туда дойти, да ещё вперёд идущего по дороге? Разве что крылья у них имеются?

— Крылья — то, может, и не крылья, только я после их хитрости ночной, моих воинов великих погубившей, ни в чём зарекаться не стану. Так что пусть бегут воины, словно лани быстрые, а коли и ошибёмся мы, так оно и к лучшему.

— Мудрый ты, Караахмед! — Рахмед подозрительно прищурился. — Ежели б не видел тебя в бою, непременно б голову срубить приказал. Не пристало правителю подле себя излишне умного советника да мага иметь! В умных головах заговоры зреют, — халиф замолчал и снова посмотрел на не дрогнувшего лицом чародея.

— Тебе, халиф, всегда заговоры мерещатся, а мне, магу, власть мирская никчёмной кажется. Суета приземлённая к чему мне? Мне силы заоблачные подавай, — поспешил успокоить Рахмеда мысленно улыбнувшийся маг. Что у него на самом деле было на уме, не мог знать никто.

— Вот потому верю тебе, как самому себе не верю! — халиф натянуто улыбнулся и потрепал за гриву нервно бьющего копытом вороного. — А сын — то мой где запропастился? Айдыр?

— Да вон он, чуть ли не поперёд первой сотни бежать бросился! — маг протянул руку, указывая на бегущего вдали халифского отпрыска.

— Вот дурень! Коня кинул да ещё и узел над головой тащит! — со странной смесью осуждения и восхищения произнёс Рахмед и, цокая языком, добавил: — А каков воин, а? Разве не сын достойного родителя?

— Любой отец мог бы гордиться таким сыном! — легко согласился волшебник, но его брови почему-то нахмурились. — Но вернул бы ты его, как бы чего не вышло, всяк ведь может случиться!

— А, — правитель оркского государства только лениво отмахнулся. Он почти жалел, что послушался совета чародея и затеял эту, казалось бы, теперь столь ненужную гонку. Впрочем, и большой беды в том не было. Пусть молодежь побегает, подурачится, силами да удалью померяется… Он едва не улыбнулся, но вспомнив, в каком они положении, грустным стал, лицом посерел, коня со зла плетью огрел.

— Караахмед, что делать — то теперь будем? Войско моё растерзано, да и твои воины пеплом осыпались. Как сдержим теперь армию росскую? Что противопоставим врагам нашим?

Казалось, Караахмед задумался. Долго длилось его молчание. Затем он огладил чёрную бороду и тихо, чтобы никто не услышал, молвил:

— Есть у меня тайна тайная, есть у меня сила великая! Только во тьме она заперта. Под начало моё на волю просится, да нет у меня возможности одному ту силу из тьмы вызволить. Твоя помощь нужна. — Чародей замолчал и пристально посмотрел в лицо сразу же побледневшего правителя.

— О какой силе ты говоришь? Не о мёртвой ли силе демона, что сокрыт под курганами древними, на болотах, в топях нехоженных? — проговорил Рахмед, всё более отстраняясь от ехавшего рядом чародея. — Не его ли мощь хочешь вызволить, не его ли войском битву выиграть?

— Нет, — твёрдо ответил маг, нисколько не смущаясь прозорливости оркского правителя. — Ни к чему мне мощь бога древнего, у меня другой воин сыщется. Хайлула — Повелитель нежити, о нём ты, поди, тоже слыхал?

— Как же, как же, такое не забудешь! Погуляли тогда мы славно! А потом как шары назад катились, едва головы унесли! — Рахмед задумчиво теребил рукой плеть. — Ежели он придёт — что с нами станется? Он и живой был хуже демона, а никак мёртвый лучше стал? Душа как чёрная была, такой, поди, и осталась…

— Что тебе печаль о его душе? И опасаться нам силы его нечего: что велим ему, то и сделает, — отмахнулся от сказанных слов Караахмед. — Сам придёт да ещё с собой рать приведёт несокрушимую. Любое царство покорить сможешь, любого врага одолеть! Добычу складывать некуда станет!

— Мудрый ты чародей, много правды говоришь, но не верю я, что человек сумеет сдержать волю Чёрного Повелителя. Да и мёртвые как поднимутся, кто на них укорот найдёт?

— Странны твои сомнения! Да коль мы их из тьмы вызволим, как смогут они нашей воле противиться?

— Нет! — Рахмед отрицательно покачал головой. — Даже если ты и прав, не бывать этому! Не стану я тьму из сопределья вызволять, лучше мы будем биться с врагом до последнего воина!

— Смотри, воля твоя, — вроде бы легко согласился Караахмед, — я как лучше предлагал. Только как бы поздно потом не было. Россы по пятам пойдут.

— Значит так предком положено нам сги… — Рахмед хотел сказать что-то ещё, но впереди раздались крики, и их беседа так и осталась незаконченной…

Родович повёл ратников по прямому пути, усыпанному крупными осколками скал и порой едва преодолимыми завалами, состоящими из огромных полусгнивших деревьев. Иногда он на мгновение останавливался, чтобы свериться с направлением или сделать зарубки для идущих следом. Но тут же продолжал движение, не сбавляя, а даже увеличивая скорость. Несмотря на попадающиеся по пути препятствия и дикость окружающих мест, десятнику всё время казалось, что они идут по следам давно забытой, погребённой временем дороги. Иногда из-под песчаного заноса виднелся кусок гладко отшлифованной плиты, иногда под ногами попадался участок почвы, словно специально выложенный крупными ровно подогнанными камнями, иногда по сторонам виднелись почти правильной формы полуметровые столбы. Всё это наводило на мысли, что некогда здесь пролегала прямоезжая дорога, сегодня позабытая и людьми и орками. Да, похоже, дорога здесь и впрямь когда-то извивалась, только лежала она тут в то время, когда по нынешнему пути, по которому орки ходили, река полноводная бежала. Она — то (река то есть, а не великий колдун прошлого, как считали некоторые) и пробила своими водами путь в запруде горной, может и впрямь созданной всевышним. Но, стало быть, тому время пришло, раз такое стало возможным. Впрочем, об этом Родович не слишком задумывался. Другие мысли его печалили: как успеть до ущелья добежать да дух не выпустить, и как до подхода остальных десятков особой сотни продержаться. Дышалось с трудом, лёгкие с хрипом всасывали воздух, во рту стоял тяжёлый привкус металла. Вершина хребта, на который они выбрались, едва ли не цеплялась за несущиеся по небу облака. Под ногами и действительно оказалась древняя, полузасыпанная, поросшая чахлыми буками дорога. Но, видимо, она хранила следы какой-то древней магии, ибо деревца эти, мало того, что были чахлыми и едва достигали человеческого роста, но и ещё стволы их и ветви тянулись к обочине, оставляя в центре свободный участок, истоптанный следами звериных лап и копыт. Идти стало легче, и Родович, бросив взгляд на бегущих следом ратников, снова прибавил скорости.

Близ узкой горловины каменного ущелья они оказались почти одновременно. Бегущий в слепом азарте борьбы, ничего не видящий Айдыр — сын правителя и спускающийся с горы Евстигней Родович. Десятник первым заметил бегущего врага. Припав на колено, он сдёрнул со спины лук и наложил тетиву. Но то ли глаз, обильно залитый потом, оказался неверен, то ли уставшая от гонки рука дрогнула, но стрела, нацеленная бегущему под кручей орку в грудь, отклонилась, и вместо того, чтобы пронзить сердце оркского наследника, ударила по краю поднятого над головой тюка с добычей, пробила тонкую козью шкуру, коснулась позолоченного кубка, разбила вдребезги хрустальную вазу, и только потом, выйдя наружу, ударила остриём чуть ниже темечка. От неожиданности Айдыр испуганно ойкнул и, запнувшись о собственную ногу, повалился на землю, причём так удачно, что сразу оказался за камнем, вне пределов досягаемости росского лучника. И как бы ни был он увлечён гонкой, как бы ни был ошарашен неожиданным появлением противника (а то, что это вражья стрела, а не божья кара, наследник престола не сомневался!) ему хватило сообразительности, чтобы прижавшись к камням, притвориться потерявшим сознание. Умирать смертью героев он не спешил, предоставив это право другим, скорее более глупым, чем более храбрым, воинам.

Стрелы свистели, осыпая и одаривая бегущего противника лёгкой смертью. Пока ещё десятку Родовича везло. Растянувшиеся по дороге орки подтягивались медленно, и в своей глупости становились лёгкой добычей росских калёных стрел. Но вскоре бегущие сообразили, что бежать против уцепившихся за вход в ущелье ратников малым числом убийственно и остановились, ожидая подбегающих сзади. Наконец, когда их набралось не менее полусотни, орки с гортанными выкриками бросились вперёд.

Дорога быстро окрашивалась кровью. Трупы орков устилали землю, но и среди россов появились первые павшие. Вскоре остатки полусотни отступили и, засев за камнями, попытались закидать ратников стрелами, но сидевшие выше и находившиеся в лучшей позиции росские лучники быстро отвадили их высовываться. Орки на некоторое время притихли, но уже виднелись быстро подтягивающиеся основные силы. Волна за волной они начали накатывать на обороняющих свои рубежи ратников.

— Где мой сын? — взревел взбешённый Рахмед, тыча стоявшего навытяжку Джаада — тысячника бессмертной тысячи и одновременно главного дворцового телохранителя, в грудь остриём тонко отточенного кинжала. Телохранитель почувствовал, как по его груди побежали тоненькие струйки тёплой крови. — Я спрашиваю, где мой сын?

— Ваше Величество! — Джаад попытался рухнуть на колени, но был удержан сильной рукой халифа. — Мы найдём его!

— Смотри, если с его головы упадёт хоть волос, ты заплатишь! Вы все мне заплатите! — прошипел Рахмед, обводя мутным, полубезумным взглядом окружающие со всех сторон горы.

— Мы найдем его! — вновь повторил тысячник, не смея поднять взгляда.

— Так найдите! В противном случае тебе лучше пасть в битве! — голос правителя потряс горы и он, пнув своего стража, понуро побрёл к ожидающей его лошади. А оставленный в покое Джаад бросился выполнять приказание. Сейчас он молил пращура об одном: чтобы сын великого эмиреда остался жив. В противном случае и впрямь было лучше умереть в схватке, чем вновь оказаться пред очами разгневанного повелителя.

— Я предупреждал! — негромко напомнил чародей прыгнувшему в седло Рахмеду. — Но нынче ты должен быть счастлив и благодарить великого пращура об оказанной милости.

Халиф непонимающе уставился в глаза столь явно надсмехающегося над ним чародея, и взгляд разгневанного халифа был красноречивее слов, в нём мерцали ярость и холод смерти.

— Он жив! — поспешил успокоить его чародей, не дожидаясь, пока чувства, сверкающие в глазах Рахмеда, обретут форму приказа. Караахмед хоть и был всемогущим магом, но ссориться и противостоять владыке оркской земли у него не было ни малейшего желания. — Он жив! — повторил маг ещё раз. И видя, как на лице халифа мертвенная бледность медленно сменяется красной краской запоздалого стыда и раскаяния, улыбнулся. Властелину не стоило так открыто показывать свои чувства. Рахмед заскрежетал зубами и отвернулся. Его дед, нещадно охаживая внука плетью, любил приговаривать: "Только тот имеет возможность править, кто не имеет никаких привязанностей". Любовь к сыну — это непозволительная слабость. Никто не должен видеть и понять этой слабости, никто не должен усомниться в твёрдости правителя, иначе его власть дрогнет и падёт. Но он не смог противиться внезапно появившемуся в нём страху за своего отпрыска, не смог противиться… Теперь у всесильного повелителя было лишь два пути: либо казнить собственного сына за неосмотрительность, либо постараться всё забыть, надеясь, что и остальные забудут тоже. И халиф, поколебавшись, выбрал последнее, и в этом тоже была его слабость.

Тем временем тысяча бессмертных, прикрываясь со всех сторон широкими щитами, двинулись на горстку храбрецов, удерживающих вход в ущелье.

— Наверху только двое! — вскричал Родович, когда понял, что стрелами наступающих уже не удержать, да и стрел тех осталось не так уж много. Когда же десятник пересчитал стоящих рядом с ним ратников, их оказалось лишь четверо. Он был пятым. Они выстроились в ряд, перекрыв узкую горловину туннеля, и приняли на щиты тут же обрушившиеся на них удары. Щиты упирались в щиты, мечи высекали искры и соскальзывали по скользкому от крови металлу. То один, то другой орк падал, обливаясь кровью. Гора трупов росла. Руки ратников до локтей обагрились вражеской кровью. Но орки по-прежнему напирали, заменяя павших и раненых новыми воинами. С боков сражающихся орков прикрывали их же товарищи, но стоило в суете и толчее боя кому-нибудь из них отшатнуться, открыть щель в тесном смыкании щитов, как тонкая острая стрела, выпущенная сидевшим за скальным уступом лучником, сбивала его с ног, отправляя на встречу со смертью. Но, увы, и ответные выстрелы всё ближе и ближе подтягивающихся лучников противника не остались без результата. Слишком далеко в азарте боя высунувшийся из-за камня Осип скатился вниз, пронзённый чёрной вражеской стрелой. И из десятка Родыча в живых осталось лишь шестеро.

Отмахнувшись мечом от наседающего бессмертного, раскроив ему череп ответным ударом и пырнув острием в бок следующего, Андрей отбил летевший в голову дротик и, повернув голову вправо, поинтересовался у стоявшего бок о бок десятника:

— Скоро ли наши-то сюда доберутся?

— А тебе — то что? — уклоняясь от вражеского удара, сотник ни на секунду не терял из вида сражающихся рядом товарищей. — Твоё дело — руби да оборону держи, а всё остальное не твоего ума дело. Когда надо, тогда и появятся, — сказав это, он едва не застонал, отражая новый, нацеленный в голову удар. С каждым мгновением сражаться становилось всё тяжелее и тяжелее. Руки, изнемогшие от беспрестанного вращения клинка, будто налились огненно-жгучей жидкостью.

Андрей, услышав этот ответ, только хмыкнул и продолжил бой уже молча, тем более, что и у него больше не было силы разговаривать. А враги напирали. Выпустив последнюю стрелу, скатился вниз Богуслав Кобзев и встал в строй, заменив рухнувшего на землю Гворна.

"Наверное, всё"! — подумал Дубов, когда сразу два стоявших рядом ратника рухнули, сражённые брошенными в них дротиками. Теперь из защитников ущелья осталось лишь трое. Андрей покосился в сторону изрыгающего звериные рыки десятника, бросил изрубленный щит, перехватил меч обеими руками и приготовился дорого отдать свою жизнь…

В тот же самый миг сразу три десятка стрел, (а за ними ещё три десятка), слетев с горы, проредили вражеское войско, заставив его дрогнуть. Двенадцать ратников во главе с сотником Любомиром Прохоровичем спустились вниз и, построившись в две шеренги, оттеснили за свои спины обессиленных бесконечной рубкой ратников десятка Родовича. Кроме него самого к приходу помощи из всего десятка уцелели лишь Семён Дёгтев да Андрей Дубов.

— Везёт тебе, парень! — сказал десятник, обессилено опускаясь на холодные камни. — А я, грешным делом, подумал: всё, не поспеют. Видать, долго жить будем. Ничё, ничё, скоро и остальное войско подоспеет, нам только ещё малость продержаться осталось…

А тем временем остальное войско стояло на месте. Оно уже начало вытягиваться за город, когда прибывший в лагерь Изенкранц, окружённый блестящей свитой и прикрываясь королевским велением, приказал выступление отложить. "Дабы, — как было написано в тут же состряпанном приказе, — дать войску после сражения кровопролитного в себя придти да от пота умыться".

— Как ты смеешь мне приказывать? — бушевал генерал, гневно вперив очи в криво усмехавшегося Изенкранца. — Ты, ничего ни в тактике, ни в стратегии не смыслящий? Врага надо добивать, когда силы его подорваны, когда дух его унижен, когда он и сам не верит в спасение! А тут мне писульку представили, пот смыть предписывают! А после кровью умываться будем?

— Не кипятись, воевода, я не меняю королевские указы, даже если они мной и писаны, — при последних словах улыбка ВРИО стала ещё более заметной.

— Ах, ты, сволочь! — воевода схватил тяжёлую столешницу, но был остановлен нацеленными на него мечами министерской свиты. — Я арестован? — уточнил он, опуская столешницу на место.

— Нет, отчего же, но советую вести себя осмотрительнее. Знаете ли, некоторые мечи бывают очень острыми и могут довольно больно порезать! — Изенкранц улыбался ещё нахальнее.

— Сволочь! — только и выдохнул Всеволод. — Покуда мы тут прохлаждаемся, у меня лучшая сотня гибнет! — он в бессилии сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

— Что значит какая-то сотня воинов, когда решаются судьбы народов?! — советник явно издевался над застывшим в неподвижности Кожемякой.

— Так я свободен? — не желая замечать издёвки, уточнил и без того багровый от гнева Всеволод и сделал шаг вперёд.

— Да, — с лёгкостью согласился Изенкранц, правда, не спеша уступать дорогу вознамерившемуся выйти генералу. — Но помните: Вы, конечно, вольны делать всё, что вздумается, даже лететь сломя голову на выручку своей гибнущей сотенке, но знайте, сегодня здесь командую я. Приказ об отдыхе оглашён, и не многие из полковников осмелятся его нарушить, ибо тогда понесут самое тяжкое наказание. Вас я снимать с должности не стану, да и Вы сами в отставку не подадите, потому что знаете — армия в Вас нуждается. Хотя, конечно, если сильно попросите, то, пожалуй, я и приму Ваше прошение. Но кого же тогда мне воеводою-то назначить? — Изенкранц сделал вид, что задумался. — Может, Ишкантия Сингапурского? — ВРИО нарочно назвал фамилию самого никчёмного генерала из всего генеральского корпуса. Возможно, Изенкранц рассчитывал, что Кожемяка вспылит, и его вновь можно будет унизить, но Всеволод сдержался, сделал ещё шаг вперёд и тихо потребовал:

— Отойдите! — и вновь шагнул прямо на наставленные в его сторону острия мечей.

— Пропустите! — приказал Изенкранц, и его телохранители поспешно отскочили в стороны, пропуская ринувшегося к выходу генерала.

— Кто со мной братьям на выручку пойдёт? — разнёсся его окрик над приунывшим станом россов. Тут же засуетились, поднимаясь на ноги и примеривая амуницию, ратники. Войско росское хоть и впрямь было измотано ночным сражением, зная о заботе воеводиной, стало быстро готовиться к выходу. Но Всеволод понимал, что время безнадёжно упущено.

"Эх, если бы здесь была столь бездарно брошенная на погибель конница!" — подумал генерал-воевода, в бессилии хватаясь за голову руками. Нет, не успеть уже на помощь сотне особой, никак не успеть, разве что…

— Лёнька! Выводи коней, всех выводи! Феоктист Степанович! — крикнул воевода показавшемуся на виду тысячнику. — Бойцов мне два десятка выдели! Вы сами и остальные тысячники здесь оставайтесь, дабы указам не противоречить, а войска, добровольно вызвавшиеся, вслед за мной пусть идут!

Седой полковник согласно кивнул и едва ли не бегом бросился выполнять приказанное.

— Только я теперь с вами пойду, и не спорьте, всё одно не отступлюсь! — приведя требуемое количество дюжих добровольцев, Феоктист Степанович, что называется, упёрся рогом. Воевода устало махнул рукой. Спорить не было ни сил, ни желания. Собирались споро, и вскоре чуть больше двух десятков воинов, оседлав всех имеющихся в наличии коней, припустили по горной дороге вслед за скрывшимся противником.

Поначалу всё шло, как и было рассчитано. Но по мере того, как убегало время, как росли перед ущельем кучи вражеских тел, как сковывало мышцы от наваливающейся усталости, ряды защитников начали таять, стрелы у обороняющихся кончились, клинки иступились. Уже и от бессмертной тысячи вражеской лишь малая горстка осталась, а помощи всё не было. Вот упал сраженный стрелой мужественно сражавшийся сотник, вслед за ним рухнули два десятника. Уже и зарницы на небе играться стали, а помощь всё не шла. Или то не зарницы были, а лишь пожаров да молний далёких всполохи? А может, темнело, и сверкали звёзды в глазах ратников от неимоверной усталости? Андрей Дубов, стоя плечом к плечу со своим десятником, отбивал, колол, рубил, не чуя рук и видя только бесконечное мелькание стали. Кровь, разбрызганная по лицу, перемешанная с потом и каменной крошкой, покрывала его чёрной маской, под которой блестящими остались только глаза и зубы. В какой-то момент Андрей почувствовал, что росских воинов из всей сотни осталось лишь их двое.

— Уходи! — свистящим шёпотом приказал Евстегней Родович вставшему за его спиной Дубову. — Не придут наши. Уже не придут.

Андрей хоть и понимал справедливость сказанного, но отрицательно покачал головой.

— Уходи, кому говорят! — отчаянно вращая мечом, вновь приказал десятник. — Кто поведает о нашей доблести, если никого в живых не останется? Кто детей в память Богуславами да Евстигнеями назовёт? Уходи, богом прошу! Я бы и сам ушёл, коли силы б были. Из ущелья выберешься, вверх уходи! В погоню если бросятся — только там твоё спасение, а я их сдержу, — молил Андрея десятник, понимающий, что здесь их ждёт только погибель, но тот лишь упрямо покачал головой и с места не сдвинулся.

Их окружили. Гора трупов, лежащих под их ногами, множилась, а они всё стояли и сражались. Казалось, никакая сила не сможет их сокрушить и стронуть с места.

— Демоны! — раздался чей-то истошный крик, когда сразу два орка, срубленные мечом Дубова, рухнули на гору своих приятелей. — Демоны! — с ужасом повторила толпа орков.

— Да того быть не может! Где ж это видано, чтобы вои росские с демонами потусторонними сговор держали? Быть того не может! — донеслось откуда-то сзади, со стороны тех, кто напирал, но не видел происходящего.

— Их нельзя срубить в честном бою, заговорённые они! — тогда по рядам атакующих стала гулять другая версия происходящего.

— Точно! — сквозь свист мечей обрадовано поддакнули стоявшие следом за сражающимися, которым предстояло идти в бой вслед за падающими и падающими на землю орками, и которым вовсе не улыбалось попасть под острые мечи росских ратников.

— Отхлынь! — находившийся в рядах атакующих телохранитель самого эмиреда Джаад, до сих пор руководивший сражением и которому стала надоедать затянувшаяся развязка, принял простое и мудрое решение.

— Отхлынь! — повторил он своё приказание ещё громче, и толпа орков, окружившая храбрецов, и впрямь подобно морской волне отхлынула вспять.

— Лучники, готовьсь! — Повинуясь его команде, сразу три десятка лучников нацелили свои стрелы в застывших с поднятыми мечами героев.

— Стреляй! — тетивы тренькнули и утыкали обоих ратников словно иглами, но, вопреки ожиданию, оба росса остались стоять на ногах. По толпе орков пронёсся испуганный шёпот.

— Заговорённые, заговорённые! — перешёптывались они, а ближайшие к ратникам орки вновь попятились.

— Стреляй! — яростно вскричал на чумеющих от происходящего Джаад, и ещё несколько десятков стрел впились в окровавленные тела россов. На этот раз они не устояли и, пошатнувшись, рухнули средь тел порубленных врагов. На несколько мгновений наступила мёртвая тишина. Джаад облегчённо вздохнул и, вытерев пот, заорал на стоявших с раскрытыми ртами воинов.

— Что столпились, белены ягодной обожрались? Живо в дорогу готовиться, уходить всем приказано! — на этом он смолк и, глядя на усеивающие окружающее пространство трупы, невольно подумал, что будь у россов все воины, подобные этой легшей костьми сотне, недолго продержалось бы горное владычество их халифа!

Всеволод спешил, но как ни гнал коней, как ни торопился, а к месту побоища конники прибыли с опозданием. Под кучами орочьих трупов лежали исколотые, истерзанные, обезглавленные тела ратников. Возле сотника Любомира Прохоровича Всеволод сполз с коня и, упав на колени, свесил до земли буйну голову.

— Что ж ты, воевода, так кручинишься? — спросил остановившийся подле него старый тысячник.

— Принесены были жертвы напрасные! — понуро ответствовал воевода и ещё ниже в поклоне склонился.

— Не напрасные, воевода — батюшка, не напрасные! Вон оно, сколько ворогов вокруг полегло, за одного восьмеро!

— Эх, Феоктист Степанович, да мне и за десятерых таких орлов жалко! Чувствую я пред ними долг неоплаченный, пред самим собой и богом не прощаемый. Я не я буду… — воевода хотел сказать что-то ещё, но был прерван громким возгласом.

— Жив, живой! Батюшка — воевода, один жив ратник-то! — обходивший тела конник, остановившись возле большой кучи вражьих тел, услышал тихий стон и, подойдя ближе, увидел истыканного стрелами, но ещё живого Дубова. Орки, так и не посмевшие к ним приблизиться, обошли его и десятника стороной. Да если бы и посмели, Джаад всё одно не позволил бы им истязать тела таких героев. Он хоть и был плоть от плоти своего народа, но ценить мужество и стойкость врагов умел. А эти двое, как никто другие, вызывали его уважение.

— Везёт тебе, паря! — второй раз за день раздалось над ухом у истерзанного болью Андрея, когда его осторожно подняли на руки подоспевшие росские воины. — Ишь как стрелами — то утыкали! Осьмнадцать штук насчитали, так все как одна лишь рядом со смертью прошли! Любят его, видать, боги, коли от такого уберегли! Теперь уж наверняка сто лет жить будет!

— Осторожнее, осторожнее, балаболки! Парень и так едва дышит, а вы вокруг него разговоры разговариваете. Тащите его сюда, на травку тащите! Сейчас мы его, "ёжичка", человеком делать будем! — лекарь вроде бы пытался шутить, а в глазах слёзы стояли.

— В долгу мы пред ним неоплатном! — тихо сказал тысячник, глядя, как ратники осторожно обихаживают раненого.

— Мы пред всеми в долгу неоплаченном, — добавил воевода и, воспользовавшись темнотой сгущающихся сумерек, смахнул с лица ненароком набежавшую слезинку…

Три недели Дубов находился на излечении в войсковом лазарете. Раненых кроме него было много, так что он среди них и затерялся, своего Я не показывал, подвигами не хвастался, так что удивлял лекарей лишь ранами многими да здоровьем дюжим. А вначале четвертой недели, как только на ногах держаться начал, так и вовсе из лазарета утёк. Испросил у сестрички милосердной одежку свойскую, по улице пройтись — прогуляться и сбежал, никому не сказавшись. В войско подался, благо стояло оно недалече, трудами Изенкранцевыми с места не двигаясь. В сотни особые Андрей проситься не стал, понимал, что мало пока здоровьечка, чтобы за прочими на равных угнаться. К своей сотенке прежней, где раньше был, и прибился. А тут как раз Изенкранц, подлостью своей натешившись, в столицу засобирался. А значит, войска росские вновь на врага пойти должны были.

И правда, не успела пыль за повозками вольможными осесться, как приказ отдан был на врага двинуться.

— Давно пора было! — ругая Изенкранца, приговаривали бывалые ратники.

— Ить страшны орки в сражении? — интересовались только что прибывшие из ополчения.

— Так когда ж война-то закончится? — озабоченно вздыхали лазаретные медсестрички.

А ворон войны, не слушая никого, вновь расправлял крылья. Орки, благополучно избежав полной конфузии, пополнили свои ряды и прикупили в западных странах оружие. Крепости подновили родовые, сделав их неприступными, и готовились так, как и надлежит готовиться к встрече противника.

К тому времени, когда россы в поход выдвинулись, ещё малость воды утекло, и воевода раздобыл где-то коняжек тонконогих и отряды летучие создал. Сотню, в которой находился Андрей, отвели на переформирование и тоже на коней посадили. Так и двинулись они дальше, где рысью, где пёхом, где без боя, где мечами булатными себе путь прокладывая. Орки, поспешно покидая свои насиженные места, бежали всё дальше и дальше, оставляя одну малую крепость за другой. Изредка случались тяжёлые стычки, но чаще столкновения не затягивались и, потеряв пару — тройку убитыми, орки кидались врассыпную. Был уже полдень, когда отряд конных ратников приблизился к очередному, вставшему на их пути становищу-крепости.

"Добро пожаловать в ад!" — кровавыми аршинными буквами было начертано на каменной стене, окружавшей это селение, а ворота будто нарочно были широко раскрыты. От налетавших порывов ветра их раскачивало, и тогда они издавали пронзительный, надрывающий душу погребальный скрип. Высланный вперёд разведдозор не заметил ничего подозрительного, и конники, не сбавляя шага, ворвались в центр селения. Внезапно ехавшие бросили взгляд вперёд и остолбенели. Страшная, ужасающая картина открылась их взорам. На широкой, залитой кровью площади, лежали десятки обезображенных кроваво-красных женских тел. Содранная с тел кожа кровавыми ошмётками валялась тут же. Тысячи мух вились над и впрямь царившим здесь адом. Некоторые женщины ещё шевелились. Молодой десятник, по воле случая оказавшийся впереди всех, выхватил из-за спины лук и, не раздумывая, послал стрелу в ближайшее, ещё теплящееся жизнью тело, затем ещё и ещё. Он стрелял до тех пор, пока в его колчане не осталось стрел. Выполнив этот акт милосердия, он сполз с коня, опустился на колени и затаил дыхание, словно умер. Всё застыло в оцепенении. Сотня молча стояла над истерзанными телами женщин, и даже у самых старых, опытных вояк при виде этого ужаса сердца сковывали железные обручи. Да, они уже видели подобные ужасы, но то были истерзанные тела казнённых воинов. Здесь же перед ними лежали ни в чём не повинные женщины.

— Прикройте их чем-нибудь! — приказал бледный, как поганка, сотник. Казалось, ещё чуть-чуть, и его вывернет наизнанку, но он не отворачивал своего взгляда.

— Смотрите! Все смотрите, запоминайте, что они сделали! Запоминайте, чтобы бить этих тварей-нелюдей! Нет, и не может быть к ним жалости… — не успел он досказать, как из окружающих хижин вылетели тонкие длинные стрелы, и сразу несколько воинов почти одновременно рухнули на землю.

— К оружию! — взревел сотник, но упал, сражённый сразу двумя выпущенными почти в упор стрелами.

— Бей нелюдей! — зычный клич, разнесясь над площадью, взлетел ввысь, к белым вершинам гор.

— Руби, поджигай, вперёд! Ура! — казалось, само эхо подхватило зычный клич росского воинства. Запылали первые строения. Несмотря на внезапное нападение, укрытия, защищающие орков от стрел, сражение, ими задуманное, не удалось. Разъярённые россы шли напролом. Они поджигали крыши, прорубали двери и, врываясь в дома, не щадили никого, заваливая пол трупами отчаянно сопротивляющихся врагов. Бой был страшен и скоротечен. Все орки были перебиты до единого. И когда сотня покидала селение, в ней не осталось ни одной живой души, только трупы, которые оплакивало завывание поднимающегося в небо пламени. Из девяноста восьми бойцов в сотне осталось восемьдесят. Тела женщин и погибших ратников были похоронены далеко в лесу, а их могилы тщательно скрыты. Девяносто один орочий труп (и это не считая оставшихся в горящих строениях) со вскрытой брюшиной и по самое горло набитой корнеплодами, был вытащен в лес и оставлен на растерзание диким свиньям.

Тёмный, сумеречный лес, изрезанный многочисленными морщинами бегущих по нему ручейков и речушек, нависал своими кронами над двигающимися по нему ратниками. Преследование поспешно отступающего противника пока закончилось ничем. Казалось бы, вот — вот, ещё немного, но легконогие, привыкшие к дальним переходам орки стремительно ускользали. Вся война ограничивалась скоротечными стычками. Выставив заслон, орки отступали, каждый раз уклоняясь от навязываемого им боя. Уставшие, изголодавшиеся россы, добивая последние припасы, без устали костерили и никак не желающего вступить в схватку противника и своего, не намеренного останавливаться, полутысячника.

Истерзанные тела росских женщин и сожжённое орочье селение осталось далеко позади, но воспламенённая в сердцах ненависть продолжала пылать неугасимым пламенем. На четвёртые сутки командирам, да и простым ратникам стало окончательно ясно, что противник водит их за нос — ряды врага значительно поредели, и теперь вместо трёхсотенного орочьего отряда впереди ратников двигалось не более полусотни легконогих горных орков-гоблинов. Остальные, пользуясь удобными развилками, каменистыми руслами рек, устеленными галькой откосами, по два, по три, по пять разбредались в разные стороны, чтобы вновь встретиться в назначенном месте. Разозлённый неудачей полутысячник, идущий в авангарде ратного воинства, был в ярости. Все его планы, все его надежды настигнуть и одним махом уничтожить уходящего противника рухнули. Тех, кто остался, им было не догнать. Впереди двигались самые лучшие, самые выносливые воины оркского племени. Но надежда блеснула своим светом, как всегда, неожиданно: посланный на догляд разведдозор на закате обнаружил искру малую, вроде как в распадке равнинном мелькнувшую. Отправленные туда лазутчики обнаружили крепость с домами глинобитными, умело спрятанную за деревьями да за увитыми плющом стенами каменными. Всё, как есть, разузнали разведчики и двоих с докладом к командиру отправили. Остальные на месте остались, дальше за врагом приглядывать. Приглядели они вражеских наблюдателей. Приглядели, а под утро и пригладили, да так, что никто не пикнул и тревоги не поднял… Вслед за этим, ещё затемно, полутысяча Урядникова спустилась к крепости.

Заняв позиции вокруг селения, россы не торопились напасть. Уже и утро уступило своё место ослепительному дню. Солнечные лучи, подняв с постелей самых ленивых, высушили оставшиеся от ночного дождя лужи. Оркские женщины молча работали, оркские мужчины, рассевшись небольшими группами в тени фруктовых деревьев, степенно попивали чай и вели неторопливую беседу. На окраине селения непривычно громко закуковала кукушка. Один ку-ку, второй ку-ку, третий ку-ку, и над очумевшим селением пронеслось грозное "Ура!", затренькали тетивы, засвистели стрелы. Две сотни ратников, с разбегу перемахивая через высокие каменные стены, в считанные секунды сломили сопротивление не успевших придти в себя орков. Часть их полегла под стрелами, часть была зарублена, лишь самые шустрые (или трусливые?) успели скрыться и забаррикадироваться в своих домах. Из бойниц, расположенных под самой крышей строений, стали вылетать оркские стрелы. Один из ратников, споткнувшись на ходу о валяющийся вражий труп, повалился на землю, и только это спасло его от просвистевшей над головой смерти. Ещё один, совсем юный, упал на землю, неуклюже пытаясь выдрать стрелу, угодившую в самое сердце. Силы его слабели. Заскорузлые пальцы, скребанув об оперение в последний раз, неподвижно застыли. Голова свесилась набок, а открытые глаза с выражением величайшей несправедливости так и остались, не мигая, смотреть на этот, уже ставший ему далёким, мир. Росские лучники не остались в долгу. Вот мелькнувшую в проёме тень настигла тонкая россланская стрела, и длинный худой орк, вскрикнув, не удержал равновесия и сверзился вниз, на твёрдую, утрамбованную тысячами ног землю. Сражающийся на острие атаки десяток, уже потеряв двоих ранеными и одного убитым, меткими выстрелами снял засевших под крышей противостоявших им лучников, и теперь ратники прочёсывали здания, добивая раненых, разя сопротивляющихся. Шум сражения шёл уже в самом центре селения. Воины головного десятка двигались впереди прочих, изрубили трёх бросившихся им навстречу оркских воинов и, высадив кованую дверь самого большого в селении здания, ворвались в его внутренние помещения и оказались в центре просторного, устеленного цветными коврами и украшенного разноцветными мозаиками зала. В дальнем от входа углу, прикрывая ладонями свои страшненькие лица, стояли десятки оркских женщин.

— Мочи их всех! — взревел рослый, забрызганный кровью ратник, разящими ударами меча настигая голосивших от ужаса женщин. — Никого в живых не оставлю, никого! Что вы стоите? Разве не видели, что эти изверги с нашими девчонками делали? Глумились, а потом кожу заживо содрали! Сдохните, сдохните, сдохните!

Кровь залила стены. Молодая женщина, почти ребенок, подняв над головой руки, попыталась защититься от острой стали и рухнула с расколотым надвое черепом. Ратник, увидев её залитое кровью лицо, остановился. Меч вывалился у него из рук, и он, медленно пошатываясь, побрёл к двери, ведущей к выходу. Дикое завывание за его спиной стихло, превратившись в долгий, тоскливый плач.

Наступала зима, накрывая своей дланью пожухшие под её взглядом просторы. Изредка с небес сыпал снег, тая и вновь падая. Росские войска, методично наступая, всё теснили и теснили слабеющие силы орков. Варнаки, как сами себя именовали зверствовавшие на дорогах бандиты — орки и их союзники "горные витязи", под давлением шедших с севера росских войск начали постепенно откатываться на юг, в необжитые, продуваемые всеми ветрами горы. Холодная осень и рано опавшая листва лишь ускорили продвижение росских войск, заставив многочисленные, но разрозненные банды метаться в поисках зимнего пристанища. Не подготовленное, без надлежащего запаса продуктов и оружия некогда грозное воинство десятками, сотнями попадало в плен и гибло в участившихся стычках с разведывательными группами россов. Верховный эмиред всерьёз подумывал о сдаче войска в обмен на своё свободное бегство на запад…

В тесной, спрятанной в лесу землянке пахло сыростью. Плесень, покрывающая её стены, настойчиво переползала на расстеленные под ногами дорогие персидянские ковры. Дым, летящий вверх из небольшого глиняного камина и забиваемый обратно порывами холодного ветра, резал глаза.

Выпив чашку чая и отставив её в сторону, Караахмед вытер губы тыльной стороной ладони и, потупив взор, почтительно обратился к сидевшему напротив правителю.

— Великий повелитель Рахмед, Вы не можете отрицать того, что Ваши силы тают. Недалек тот день, когда войско орков погибнет. Не отрицайте! Вы же не хуже моего знаете, что это так. Такой день уже близится и…

— Вы вновь предлагаете мне сделку? Я же сказал: — Нет. Мы можем покориться, чтобы выждать и, дождавшись своего часа, отомстить.

— Нет, мой дорогой Рахмед, Вы столько раз это уже делали, что, боюсь, на этот раз выжидать будет просто некому. Сердца россов пылают ненавистью. Они вырежут вас как никчёмных скотов.

— Я не верю Вам! — голос Рахмеда стал суше. — Но если и так, то мы всё одно будем сражаться до конца, мы найдём выход…

— У Вас нет, и не будет другого выхода, кроме как призвать силы тьмы.

— Нет, никогда! — голос Рахмеда дрогнул. — Силы тьмы слишком могущественны, чтобы я мог рассчитывать на их покорность. Что, если предложенного мной покажется им мало? Что, если и мой народ будет "удостоен" их гнилостного внимания?

— Вы зря беспокоитесь, дорогой Рахмед! Заверяю Вас, мы сумеем с ними справиться!

— Нет! Моё слово — нет, и покуда я правитель — этого не случится! Я не пойду на союз с силами тьмы!

— Хорошо, хорошо, как скажите. Пока Вы правитель халифата — Ваше слово и впрямь нерушимо! — склонив голову, согласился Караахмед, делая едва заметное ударение на слове "пока", затем прижал правую руку к груди и, не смея больше беспокоить халифа, покинул его землянку.

— Отец! — едва ли не плача, Айдыр влетел в двери и рухнул на колени пред стоявшим посередине шатра халифом. — Почему, почему ты не хочешь принять предложенное Караахмедом? Наши силы с каждым днём тают, в моей тысяче скоро не останется воинов, способных сопротивляться. Разбегаются целые сотни! Войска отказываются повиноваться. Отец, чародей даст нам спасение!

— Ты подслушивал?! — констатировал Рахмед. Глаза повелителя орков сверкнули недобрым светом и погасли. Он посмотрел на скорбное лицо сына и, распахнул полог, прикрывающий вход приземистой землянки, давая простор ворвавшемуся вовнутрь свежему воздуху, тут же зашуршавшему сложенными на ковре бумагами.

— Можно совладать с малой стихией, — он снова задёрнул полог, и игра ветра прекратилась. — Но сможешь ли ты остановить ураган? Можешь ли удержать поток разбушевавшейся реки? Сможешь прекратить камнепад? — владыка орков замолчал, ожидая ответа.

— Нет, не смогу! — покорно ответил сын, ещё не понимая, куда клонит его отец.

— Тогда почему ты считаешь, что сможешь удержать силы тьмы? Послушай, сын, может мне и не удастся убедить тебя, но прежде чем разбудить бога, задумайся, а что он может потребовать за свою помощь?

Ответом было молчание, взгляд Рахмеда стал жёстче.

— Тогда иди и никогда, слышишь, никогда не вмешивайся в дела, не посильные твоему разумению! — Айдыр, повинуясь велению родителя, поспешно удалился, оставив Рахмеда наедине со своими мыслями.

— Они жгут наши деревни, они убивают наших стариков, а детей и женщин угоняют в негостеприимные дали! — искренне негодовал оборванный, кривой на один глаз, сгорбленный и кривоногий орк по имени Дервиш-шан, словно совершенно забыв, что это не люди с равнин, а они — орки и присоединившиеся к ним горные витязи первыми стали нападать на мирные земледельческие селения, радуясь лёгкой и обильной добыче.

Он неистовал уже не первый час, рассказывая сидевшим у костра воинам истории жутких расправ, творимых воинами росского государя. Он так увлёкся и вошёл в роль, что уже и сам не отличал правды от самим собой придуманного вымысла. Его речь, изредка прерываемая всхлипами и стенаниями, взывала к благочестивой мести.

— Грозно встретим мы их! — кричал Дервиш уже в другом месте, находящимся от прежнего на расстоянии нескольких десятков километров. — На стрелы острые да мечи булатные примем сердца их! Найдут они гибель свою бесславную у стен городов и селений наших! — потрясая кулаками и брызгая слюной, кричал он на всю площадь. — Били мы войска их малые, побьём и дружину всю росскую, и восславится имя пращура нашего!

А меж тем время бежало дальше. И сколь не бились орки, на какие хитрости не шли, а кольцо войск росских вокруг них сжималось. И настал тот день, когда гонец от Всеволода, прискакав ещё тёмной ночью, с утра раннего ко дворцу явившись, принёс радостные вести: орки выбиты из всех крепостей и прижаты к отрогам Скалистых гор. Ещё один удар, ещё месяц сражений — и наступит долгожданная победа!

— Победа, говоришь? — шипел советник Изенкранц, бегая по своему кабинету. — Мне не нужна скорая победа! Пусть прольются полноводные реки кровавые, пусть пропитаются камни горные кровью росскою! Пусть война на погибель короля затянется! Пусть придёт мор в города и веси росские! Мне — то к чему их погибелью печалиться, коли мне много больше обещано! — брызгая слюной, верещал он, уже стоя перед зеркалом и глядя на своё в нём отражение.

А утром на докладе, посвящённом этому знаменательному известию, главный советник улыбался вместе со всеми. Шутил и, казалось, много пил, пил так много, что, наконец, сославшись на лёгкое головокружение, покинул трапезную залу. Вернувшись в свои отшельнические апартаменты, он не удержался и, дав волю бушевавшей в сердце злости, разбил мраморную статую заморского понтифика. Звон и грохот падающих осколков немного успокоили расшалившиеся нервы Изенкранца. Он понимал, что может значить столь нежданная победа, а видеть в своём доме нахального чародея с его постоянными напоминаниями о взаимных обязательствах ему не хотелось.

— Победа? Опять эта чёртова победа! А что Вы, господин генерал, станете делать, ежели у Вас кончатся продовольствие и стрелы, поломаются луки и мечи, а новых Вы не получите? Что Вы будете делать тогда? — брызжа слюной, восклицал главный советник. — Что? — и тут же: — Ивашка, скотина! — окликнул он своего писаря. — Пиши указ государев!

Сего числа, сего года и сего месяца, настоящим повелеваю: ввиду победы над врагом оркским поставки вооружения, как то: мечей острых, копий длинных, стрел каленых и луков гибких прекратить, дабы не загружать армию нашу излишеством. Кузнецам и ремесленникам вдругорядь повелеваю: торговлю выше означенным не вести, дабы средства государственные к экономии привести, а кто в нарушении сим замечен буде, бить батогами и в топь сослать на вечное поселение.

Король и благодетель всея Росслана и Рутении Прибамбас 1.

Продиктовав указ, Изенкранц задумался: "Уж не мало ли будет такого ограничения? А что, если воевода и своими силами без помощи государевой с орками справится? Хребет о колено переломит?" Рисковать советник не хотел. Он вновь поманил пальцем попытавшегося было ускользнуть Ивашку.

— Пиши, — сказал он, тыкая пальцем в бумагу, — указ ещё один новый государев.

Сим повелеваю: дабы отдыху солдатскому быть в терзаниях и подвигах ратных, объявить врагу перемирие, волею нашей означенное. От числа сего месяца до дня, нами отмерянного, сроком месяц один и четыре дня. И солдат отвести на границы росские. И коль будет кем перемирие то нарушено, генерал-воеводу лишить звания да генеральских почестей, от командования отстранить да в рудники ФИГЛянские выслать, да и прочих полковников, с ним злоумышляющих, не жаловать.

Внизу дата и подпись, как в другом документе сказано. Написал? Тогда на конюшню скорей беги, три десятка гонцов отправь. — Потом Изенкранц подумал и добавил: — С наущением чтоб указ огласили в прелюдии без начальства, а чтоб средь ратников. Воеводе пошлём отдельное повеление-предписание. — Изенкранц, оставшись довольным собственной придумке, откинулся в кресле и незаметно для самого себя уснул.

Указ королевский войскам объявлен был без генеральского ведома, да ещё и оркам записочки были подброшены, вот и поволочились те из берлог своих зимних без опаски, безбоязно, как были при оружии, так и пошли…

— Чего же творится, воины? — спрашивал, обращаясь к своим ратникам, выбившийся в десятники Дубов. — Что же это такое делается? Уже думали мы — и войне конец, а оно вона как обернулось! Совсем что ль сдурели в граде стольном? Неужели кровь наша напрасно пролита? Нет, вы как хотите, братцы, а я бить их пойду! Терпеть не можно, сколь они нашей крови попили!

— Да нельзя, Андрей батькович, аль указа царского не читал? Там чёрным по белому писано: коли будет орочьей крови капля пролита, так сошлют воеводу — батюшку в рудники Фиглянские на работы вечные. Нельзя нам орков бить, никак нельзя!

— Так что же, братцы, делать-то? — это уже спросил кто-то из ратников только прибывших.

— Что-что… — недовольно отозвался кто-то из бывалых. — На зимние квартиры поедем. И помяните слово моё: только весна затеплится, только листочки на деревьях залапушаться — война вновь завяжется, и мы опять этой дорогой пойдём!

— Кто бы спорил с тобой, кто бы спорил! — качая головами, согласились с ним стоявшие в кругу ратники. Но если бы только они так думали! О том же рассуждал, сидя за столом и потягивая горькую, и сам воевода — батюшка.

— Как их бить, воевать будешь, ежели королевским указом им милость обещана?! — спрашивал у самого себя воевода, глядя на свет сквозь мутный от наполняющей его жидкости стакан. — Как же ворога победить, ежели такая несправедливость творится? Эх, надо езжать к государю — батюшке, чести искать для войска Рутении.

— Лёнька! — крикнул он, вызывая дремлющего за палаткой ординарца. — Коней готовь, к государю в столицу поедем. Коль придётся, то и мечом дорогу прорублю, а с королем с глазу на глаз побеседую! Заодно и государево повеление на войско особое востребую. Чтобы оно всё по закону было, а не только моими приказами, и с оплатой шло, трудам ратным соответственной.

Объявленное королём перемирие пришло как нельзя вовремя. Воспользовавшись им, уже издыхающие от голода и безысходности орки спустились с холодных гор в родные поселения, где в тепле и сытости пребывали до тех пор, пока шли переговоры. Наученные горьким опытом, они добывали оружие (по-прежнему разбойничая и нападая на мелкие фуражирные обозы), носили в горы, складывая в тайные склады и пещеры, муку, вяленое мясо и прочее продовольствие. Невольники высоко в горах день и ночь трудились над оборудованием больших и малых баз — орки готовились к новым боевым действиям. А король новую депешку прислал: в Рутению халифат оркский звал, посулами всяческими умасливал. Вот и собрал эмиред старейшин, чтобы сообщить им своё решение. Лёжа на троне, Рахмед вытащил из бороды здоровенную вошь и, покачав головой, сжал её меж ногтей. Негромко щёлкнуло.

— Ишь, сколько крови выпила! — разглядывая оставшееся от насекомого кровавое месиво, задумчиво процедил эмиред. — Теперь бы ей лежать да полёживать, а она погулять захотела! Попалась меж пальцев, а с таким пузом разве ускользнёшь?! Сын мой и соратники мои, подскажите, что ответить королевскому посланнику?

— А тут и думать нечего: на кол его, пусть к королю через всевышнего взывает! — сердито проворчал Айдыр.

— А вы что думаете, почтенные? — даже не посмотрев в сторону сына, спросил он снова.

Сидевшие у костра командиры оркских отрядов понуро молчали.

Ухмыльнувшийся в бороду Рахмед посчитал молчание достаточным ответом и продолжил:

— Вошь — тварь вредная. Как вы, почтенные, думаете: не напейся она моей крови, я бы её отпустил? — спросил он, вовсе не нуждаясь в ответе. — Нет. Не напейся она моей крови сегодня, она стала бы пить её завтра, не напилась бы завтра — втрое выпила бы послезавтра, и так до конца дней, покуда род её не прервался бы. Мы ныне, да простят меня почтенные, как та вошь между пальцев оказались, крови напились, обозами обременились, не уйти нам, не скрыться. Щелчок ногтей — и только бжик по сторонам — кровавое месиво.

Айдыр, протестуя, вскочил на ноги.

— Ты, сынок, молод ещё, горяч, ветрами не обветрен, водами холодными не мыт, обвалами не бит, многого не понимаешь! Кроме гордости, удали оркской да злобы волчьей надобно ум иметь змеиный, хитрость лисью, чтобы во всём, даже невыгодном, углядеть прок и выгоду. Король глуп. Сегодня с нами одним махом покончить можно, — кто — то из почтенных кивнул, кто — то нахмурился, — на веки вечные род варнакский-оркский перевести, а он переговоры да мир предлагает! Недолго я думал… Тут и решать — то нечего было! Нет у нас иного выбора, кроме как с королём торг вести! Посла королевского с миром отпустим, предложение примем, переговоры поведём, как подобает, и мириться до тех пор будем, пока все отряды наши из теснин горных не выберутся, к местам родным не вернутся. Как мечи да стрелы заточите — гонца ко мне шлите. А как все готовы будут — так по тылам вражеским и ударим, на благосклонность пращура рассчитывая. Ежели не прав я где, поправьте, посоветуйте. — Рахмед со своей извечной улыбочкой, игравшей на его губах, пристально посмотрел на сидящих. Под его пронзительным взглядом некоторые неуютно заёрзали, некоторые втянули голову в плечи. Выступить сейчас с другим предложением означало навлечь на себя немилость, и кто знает, во что эта немилость могла бы вылиться! Да и протестовать-то, собственно, никто и не собирался. Теснимые со всех сторон росскими дружинами, испуганные, измотанные постоянными неудачами войска были уже неспособны к сопротивлению. То там, то здесь отдельные орки, а то целые группы сдавались на милость победителей. Королевское предложение пришло как нельзя вовремя.

— Сын мой, послушай отца своего. Жизнь вождя — это не жизнь простого воина. Только тот может стать великим, кто с поклоном примет судьбу, и радости её, и печали. Только тот вождь, а не воин, кто не в день сегодняшний и даже не в день завтрашний зрит, а на многие года вперёд. Смири гордыню, сын мой! Можно поступить, как тебе нашёптывает гордыня юношеская и костьми лечь в бою великом с честью и доблестью, только сколь той доблести будет? Сам видишь, каково сегодня наше воинство. Неудачи сломили дух и силы, вступить в бой сейчас — стать лёгкой добычей!

— Всё равно, отец! Лучше так умереть, чем с землепашцами проклятыми беседы мирные вести! Зато песни станут петь о нашей доблести!

— Песни петь? — эмиред горько усмехнулся. — А кто петь — то их будет? Старики да женщины? Но и те сгинут от клыков спустившихся к нашим трупам зверей да от объятий вылезшей на зов смерти нечисти. — Разве же я не прав? Айдыр пристыжено промолчал.

— Я сказал, король глуп, но везение наше не только в его глупости. Золота я выслал в их столицу меру немалую, нужного человека умасливал, ибо видел давно гибель нашу неизбежную. Дары мои ко двору пришлись. Советник короля продажен, к тому же свою выгоду имеет, а какую — не скажу и сам не знаю, только помяни моё слово: ещё будет что-то нам неведомое. Не зря Караахмед дни и ночи в горах отирается! Что-то они замыслили, но без нашей помощи им, похоже, никак не обойтись.

— Отец! — смирившись или скорее осознав свою неправоту, Айдыр уже не смел поднять взгляда на родителя. — А когда ж проклятых собак северных бить станем?

— В битву рвёшься? Что ж, будут тебе сражения! Как воины наши отдохнут, раны телесные да душевные излечат, так и ударим.

— Вырежем их, как овец жертвенных, без милости и сострадания! К чему собакам сострадание? Пусть визжат, души тешат горские! — на лице Айдыра появилась радостная улыбка. Увидев её, Рахмед посерел лицом.

— Рано, сынок, ты радуешься! Силы росской ещё не меряно. Не одержать победы нам, только время выиграть. Вновь прижмут к горам бесплодным нас росские воины. Не жилые места там, не подготовленные. Нам бы времени чуть больше. Но не будет его у нас, по — другому с Изенкранцем оговорено! — Рахмед умолк, подумав, что упомянув имя советника, сболтнул лишнее, затем махнул рукой. Когда — никогда, а раскрывать сыну тайны придётся, не ровен час что случится, как он сможет править орками, коли нити правления потеряны?

— Айдыр, запомни: всё, что здесь сказано, здесь и остаться должно. Многого ты не знаешь, от того и смятеньем душа твоя полна. Нити мира паутиной тайной переплетены. Даже в войне великой владыки меж собой так или иначе общаются. Гордыня воинская гнетёт тебя! Гордость наша от непобедимости нашей, а того ты не знаешь, что непобедимость эта не на доблести нашей — на вражде сильных мира сего зиждется. Не мотай головой, не бычься! Как есть, тебе говорю, тайну страшную, для твоего разума неприемлемую раскрываю. Что наш народ оркский? Песчинка на земной тверди, морями-государствами перекатываемая. Ныне, на что Росслания слабая, и то одного воинства хватило, чтобы наших воинов по горам рассеять и в прах обратить. Но не посмеет она этого сделать! Даже без моих даров советнику не посмела б! Побили б ещё нас малость, но всё одно отступились бы. Бароны да вольные демы западные не позволили. А что до моих даров, так мы их завтра же стократ вернём, на обозах, да на людях, нами захваченных. Есть и у меня каналы тайные, с нужными людьми в узел дружбы завязанные. Пришло время поделиться с тобой тайнами…

Неделю спустя после начала столь удачного примирения Рахмед вновь собрал членов своего военного совета. Халиф помнил, что изредка его мудрецы давали ценные советы, но сегодня он не нуждался в чьих бы то ни было поучениях. Сегодня он призвал их, чтобы собрать войско и покарать изменника. Он уже принял решение, и никто не смог бы поколебать его. Рахмед не привык прощать тем, кто осмеливался противиться его воле. Но прежде чем начать убивать, он хотел убедиться, что в стенах его замка нет малодушных и тех, кто колеблется в выполнении его воли. К тому же он желал прослыть среди своих подданных не только жестоким, но и мудрым. Говорил он недолго, но убедительно, и речь свою закончил заранее приготовленной фразой, обращённой, как ему казалось, к светлым чувствам собравшихся:

— …И наказать его приметно должны за отступничество и предательство подлое, — в эту секунду Рахмед даже самому себе казался строгим, но справедливым правителем.

— Верно говоришь! — закивали головами собравшиеся. — Пока мы кровь проливали, он с нашими врагами торг вёл, жизнь да привилегии себе выторговывая, думал, что мы больше с гор не спустимся. За нашими спинами да нашей кровью разжиреть хотел.

— Смерть ему! — вскричали наиболее ретивые. — Ему и его выводку смерть! Всех вырежем, чтобы и семени его на земле не осталось!

— А россы не воспротивятся? — осторожно поинтересовался не по почёту сидевший в самом дальнем углу старец. Оживлённые разговоры стихли. В зале наступило неловкое молчание.

— Не воспротивятся! — заверил собравшихся Рахмед. — Верный человек сказал, воевода в столицу поехал, а без него никто и пальцем не пошевельнёт.

Уставшие от безделья и покоя, дарованного перемирием, орки довольно загалдели. Праведная месть в их сердцах потеснилась, уступая место возможности лёгкой добычи, ибо род Рахимбека славился своей добродетелью и накопленными богатствами.

Отряды орков собирались быстро, и на третий день на виду всего войска Рутении спорым конным шагом выступили к стенам крепости рода Рахимбека. Вышли ещё затемно, чтобы светлого времени на разграбление было достаточно. Шли, не таясь, копья опустив, поводья да головы повесив. Будто и не на штурм шли, а великое горе провожали.

— Эй, хозяева! — выкрикнул ехавший впереди всех Айдыр. — Великий Рахмед челом бьёт, приюта у соплеменников просит, так как нет у него сегодня ни крыши над головой, ни очага тёплого!

— Коль с добром пришли, так и не впустить грешно! — старый Рахимбек, стоя пред бойницей, в довольстве своём поглаживал седую бороду. — Говорил я вам, не к чему зло творить и Рутении козни строить! Не послушались вы меня, вот теперь и плачете. Но кто старое помянет… Приютить и обогреть вас — долг мой. Открывай ворота братьям нашим! — повинуясь его приказу, несколько воинов рода бросились отпирать тяжёлые железные ворота крепости. Айдыр спрятал под низко опущенную шапку широко озарявшую его губы усмешку и, направив коня, неторопливым шагом въехал в раскрывающиеся ворота.

— Бей! — раздался пронзительный крик командовавшего захватом и спрятавшегося под ликом простого воина Рахмеда. Ехавшие впереди воины, уже успевшие оказаться за воротами, вытащив тяжёлые кривые мечи, обрушили их на голову оцепеневших от такого вероломства воинов рода Рахимбека. Воздух прорезали десятки стрел, и сам Рахимбек с прострелянной навылет грудью сверзился со стены крепости. Немногие из уцелевших защитников, отчаянно сражаясь, стали отступать к стенам глинобитных родовых строений, но превосходство наступающих в численности было столь велико, что их просто смяли хлынувшей на улицы людской волной. Брошенные под копыта лошадей израненные сыновья Рахимбека напрасно просили о пощаде и призывали к совести, их никто не услышал, а ошалевшие от крови воины Рахмеда уже врывались в дома, вытаскивали на снег кричавших женщин, насаживали на копья плачущих детей. Несколькими часами позже воинство халифа отправилось в обратный путь. Впереди колонны медленно двигались тяжелогруженые волокуши, доверху заваленные награбленным, а позади донельзя довольных орков осталась чадящая пожарами крепость да окрашенный кровью снег. Темнело. На высоких тонких шестах чудовищной изгородью возвышались головы мужчин рода Рахимбека от почти столетнего отца Рахимбека Ибрагима до недавно народившихся младенцев. Их невидящие глаза с немым укором глядели вслед удаляющимся воинам Рахмеда, печатью позора покрывая росское войско, за них не вступившееся…

В этот раз Караахмед получил записочку, тварью ночной принесённую, и лишь три слова сказано в ней было: "Воеводу убить немедленно". Письмо без имён, без печатей, без подписи, но чародей знал и кем записочка та писана (исчезла она при прочтении, даже пепла от неё не осталось) и какого именно воеводу убить надлежало. Чародей сперва хотел обратиться с просьбой о таком щекотливом деле к советнику короля Прибамбаса Первого, но затем передумал. Если бы владыка считал, что в это дело нужно вмешивать третьего, он бы не поскупился на лишнее слово, а раз на это не было даже намёка, значит, чародей должен был всё устроить сам. Не успел Караахмед придти к такому выводу, как в пещеру к нему влетела ещё одна громко пищавшая ночная мышка, из-под её левого окровавленного крыла торчала лёгонькая стрелочка. Чародей щёлкнул пальцами, и на пол упала обугленная тушка, а стрелка малая превратилась в записочку. Новое послание от владык мира гасило: "Исполнить первый приказ немедленно, а как будет он выполнен, разыскать и прикончить Николая князя Тамбосского, что из мира другого вскорости к нам явится". Прочитав эту записку, Караахмед крепко задумался. Не так просто было до воеводы добраться, а уж до князя, поди, тем более. Перебрав в уме всех известных кровавых дел мастеров, Караахмед понял, что во всей Рутении есть лишь один "специалист", способный выполнить данное поручение. К нему он и отправился. В способностях данного человека маг не сомневался, а уж чем прельстить, привлечь убивца к выполнению данного задания, чародей если и не знал, то догадывался.

— Родыч, тебя к Их Превосходительству! — вестовой из штаба красиво приподнялся в седле. — Срочно! — довольно лыбясь, он сжал круп коня коленями, разрывая в кровь конские губы, натянул поводья, затем дал в шпоры и умчался в направлении штабных палаток.

— Родыч, а ты, поди, так скакануть не смогёшь! — худой жилистый ратник по имени Михаил, или как его чаще звали, Михась, лукаво прищурившись, посмотрел на своего командира.

— А то! Где уж мне так скакать, на маршах да сражениях не больно наскачешься. Это у них тут в штабе прыть да удаль бесшабашная, а у нас, "быдл окопных", откель такой прыти взяться?! Пёхом в рейд пойдёшь по тылам вражеским, за недельку так наскачешься, что тут уж не до скачек. Как бы до баньки парной, да постельки тёплой косолапками измученными добрести. Мнится мне, неспроста генерал меня вызывает, сейчас чё ни чё да удумает. Вот и отдохнуть — то не дали. Вчерась, кажись, только возвернулись.

— Позавчера, — поправил его Михаил, не заметив иронии в голосе десятника.

— Вот и я об том же! Не успели отдохнуть, квасу с устатку отведать, как уже что-то в штабе измыслили. Да ладно, чего уж там! Пойду я. А вы тут мне чайку крепкого заварганьте, не ровён час, собираться придётся, а я чайку и не пивши?! — с этими словами десятник поднялся и, что-то бурча себе под нос, побрёл в сторону генеральских "апартаментов".

"Доколь, Ваше Величество, препятствия чинить да палки в колёса вставлять мне будут? Доколь вороги над людьми росскими измываться станут? Или нет… не так", — нынче воевода выглядел разгневанным — он репетировал и никак не мог отрепетировать свою речь перед государем. То ему хотелось разразиться праведным гневом, то явиться смиренным просителем, то бросить всё к чёрту и вернуться в войска простым ратником. Но, вспоминая взгляды провожавших его воинов, Всеволод вновь и вновь сдерживал рвущийся из груди гнев и возвращался к основной цели своего визита. Не в словах гневных, не в деяниях поспешных, неразумных, было его желание с королём видеться, а в единственном стремлении войску росскому, ему подвластному, пользу да заступничество произвести. Вот поэтому он и усмирил свой гнев, входя в королевские апартаменты.

— Нельзя к Его Величеству, нельзя! — первый советник заступил дорогу широко шагающему генералу. — Занят Его Величество. Государевыми делами занят.

— Ты, юродивый, поперёк меня не вставай! — генерал грудью двинулся на оторопевшего Изенкранца. — Переломишься! Мне до твоих интрижек дела нет! А войска, мне вверенные, в обиду не дам! — Всеволод Кожемяка слегка задел плечом задохнувшегося гневом советника и, не останавливаясь, ворвался в тронную залу. Хлопнув дверью, он защёлкнул щеколду и повернул торчавший из замочной скважины ключ. За дверью тут же раздался топот многих ног и робкие пока попытки открыть дверь.

— Ваше Величество! — сняв шлем, прямо от порога воскликнул раскрасневшийся от быстрой ходьбы воевода. — Не вели казнить, вели слово молвить! Тяжело нынче войску росскому. Нет нам помощи от государства родного. Но я так скажу, по — прямому, не по — писанному. Коли воевать ворога решили, так будьте добры радеть и способствовать! И нынче нужно мне для воинства росского мечей острых да копий длинных полтораста штук да ещё четыреста, стрел калёных — два воза не считано. Коней борзых да лошадей тяжеловозных пятьсот штук. Провизии да трав лечебных от моров и ран всяческих на всё войско с избытком. А ещё отряды создать особливые разрешение испрашиваю, с первейшей выправкою да задачами, ворогу непонятными. И положить тем воям оклад полуторный за труды и радения воинские. А ежели просьбу мою униженную не исполните, так — таки и в отставку подам сегодня же!

Его Величество, оторвавшись от раскладывания пасьянса, удивлённо воззрился на рассерженно — опечаленное лицо своего лучшего генерала-воеводы.

— Так разве ж мы не радеем, не заботимся? Вот намедни ещё мечей воз выслали…

— Так то ж разе мечи? Сыры, не закалены. Они не то что от брони, от кожаных шеломов вражеских тупятся! Другие мечики нужны: ветрами да водами закалённые, чтобы вражья кость под ними секлась, а не крошилась!

— Так они же стоят, почитай, денежки немалые!

— А что, государь, разве кровь людская меньшего стоит? — глаза Всеволода Эладовича метали молнии.

— Так-то оно так, только где ж его взять нам, золото? Государство — не курочка, чтоб яички золотые день на день из закрома вытаскивать!

— Золото, говоришь, где взять? — генерал медленно обвёл взглядом тронную залу, облицованную золотыми пластинами. — Вон его вокруг сколько покладено, положено, чай, и в закромах толика для войска росского найдётся.

— Нет золота. Вот, ей — богу, нет, — клялся король, тщательно скрещивая пальцы. — Ты уж потерпи малость. Вот побьёшь иродов, к труду мирному ратники воротятся, тогда казна и пополнится. Сам знаешь, некому у меня войска в пределы вражьи вести. Воеводы — кто младые, кто уж по старости безумные, один ты сёдни остался. Тебе и воз весть!

— Ваше Величество, и не упрашивайте! Либо выполните просьбу мою невеликую, либо сложу я с себя полномочия. Не могу вести войска к погибели! — генерал был непреклонен. И король, на которого давили со всех сторон, был в отчаянии. Исполнить просьбу командующего горными частями значило навлечь на себя гнев главного советника, а не исполнить — значит потерять и последнего толкового военачальника и надежду на скорое разрешение конфликта.

— Ах, была — не была! — царь махнул рукой. — Убедил! Пиши! Ах да, не пристало воеводе чернилами руки марать! Эй, Яшка! — из ниши в стене показалась заспанная морда придворного писаря.

— Да я б ради такого случая и сам бы не побрезговал, дело — то больно славное!

Король, задумался, пытаясь сообразить, как это указы-то придумываются. Наморщил лоб, но ничего путного в голову не шло, затем его лицо озарила улыбка.

— Диктуй-ка ты сам, воевода, а я посля всё и подпишу! — и, строго взглянув на писаря, добавил: — В четырёх экземплярах пиши. Для меня, для народа, для воеводы и для, будь он неладен, советника. — Писарь согласно (совсем не по — этикетному) кивнул, а воевода начал диктовать требуемое:

— Указ его величества Прибамбаса Первого от числа такого — сегодняшнего, месяца славного осеннего, года…надцатого от сотворения. Сим повелеваю:

(дальше шло перечисление требуемого) и заканчивался указ так:…и организовать воинство специальное, для догляда за ворогом, в лесах укрывающимся, дабы войско то тайными тропами тайно хаживало, сведения ценные добывало да малыми силами врага побивало.

Ещё раз дата, число, подпись. Государь Прибамбас 1…

Тут же воевода надиктовал и своё повеление — приказание:

Людям воинским с велением государевым ознакомиться, изучить и к исполнению принять. Слово государево — дар, богом даденный, по сему повелеваю: в войсках, мне вверенных государем, воинству особому быть!

Генерал — воевода батька всего войска росского (горного) Всеволод Кожемяка.

Поскриптум: сотникам да десятникам отобрать (дополнительно две сотни) людей сильных да умеющих, дабы будут такие, и пред очи мои грозные представить.

В дверь барабанили всё настойчивей. Наконец она не выдержала, и в зал ввалилась ощетинившаяся пиками королевская гвардия. За спинами дюжих молодцев маячила тощая фигура главного советника.

— Взять его! — гавкнул Изенкранц, и при этом почему-то (словно ожидая удара по куполу) втянул голову в плечи.

— Стоять! — король предостерегающе выставил вперёд левую руку, затем одним махом всосал стоявший на столе большой стакан самогона и занюхал его чёрным хлебушком, после чего довольно крякнул и уже повеселевшим взором оглядел безмолвно застывшую толпу. — Ну, и чего припёрлись? Мебелю поломали, шуму наделали. Лексей Карапетович, это к чему? Я, между прочим, эту безобразию из твоей зарплаты вычту. И не филюгань больше! А теперя все вон отсель, у меня с генералом приватная беседа будет.

— Садись, воевода, выпьем! — предложил Прибамбас, когда в коридоре наконец-то затихли последние шаги.

— Некогда мне, Ваше Величество, бражничать, меня войско, дела ратные ждут! — генерал, прижав руку к груди, слегка поклонился, намереваясь отправиться восвояси.

— А меня что ли дела не ждут? — король пьяно рыгнул. — Ты что ж, думаешь, я тут самогон пью да вино закусываю? Не-е-е, врёшь! Я дела государственные здесь вершу, за усю Россланию радею… Садись, кому говорю! А не то ить и передумать могу. Это што эт за генерал такой, с коим выпить государю не можно? Пей!

Всеволод Эладович протянул руку, и одним движением опрокинув штопарик в глотку, выпил его мутное содержимое.

— Молодец! — царь довольно потёр руки и поспешно наполнил опорожнившиеся стаканы. — А теперь за Россланию! До дна, до дна! — поддержал он на этот раз пьющего мелкими глотками воеводу. Затем был тост за народ, за войско государево, за здоровье Его Величества… И поскольку выпили они много, а закуски было мало (три огурца да половина горбушки чёрного хлеба), то наклюкались до неприличия. Щуплый король хоть и пил больше, но к финалу оказался более трезв, чем рослый, но не привыкший к выпивке воевода. Уснули тут же, посреди тронного зала. Писарь Яшка организовал для них кое — какую постельку, подоткнув перинки и под Его Величество и под Их Превосходительство, и обеспечил покой государев, выставив на дверях охрану. Ночь прошла без происшествий. А на утро, лишь только солнышко забрезжило на горизонте, генерал, с трудом оторвав голову от подушки, поднялся на ноги и, испросив у писаря две грамотки с указами (для себя и для народа) отправился в путь. Выведя из королевской конюшни своего верного Орлика, он в сопровождении немногочисленной свиты направился к выезду из города. Впереди него, держа в руках грамотку для народа и громко выкрикивая королевскую волю, скакал королевский глашатай, а в спину воеводы глядели пристальные глаза знаменитого убивца, известного в определённых кругах под кличкой Стилет. Нанятый ещё вчера Стилет никак не мог смириться с досадным обстоятельством, не позволившим завершить свою миссию ещё с вечера. Означенный для устранения "клиент", вместо того, чтобы ещё вечером выйти из дворца и оказаться мишенью, остался в оном на всю ночь. А когда, слегка покачиваясь, вышел оттуда, уже рассвело, и на улице было совершенно пустынно. Метнуть нож сейчас означало верный проигрыш. Если бы ему даже удалось смыться с места убийства от стражи, окружавшей чуть хмельного воеводу, то ещё не факт, что до него бы не дотянулись руки пущенной по свежим следам королевской сыскной полиции. Рисковать подобным образом Стилет не привык, а между тем "клиент" уже покидал город. Убивец мысленно выругался и, проклиная бога за столь неудачное начало мероприятия, отправился на конюшню, где стоял уже готовый к выезду конь (ведь как бы ни был он уверен в своих силах, но на всякий случай предпочитал перестраховаться). И вот теперь ему предстоял путь, долгий ли, близкий, он ещё не знал, но предложенная нанимателем сумма была, а точнее, сопровождавшее её дополнение были слишком значительны, чтобы вот так одним махом от них отказываться. К тому же человек, нанявший его, был (как предполагал сам Стилет) представителем слишком влиятельных сил, чтобы ему позволили отмахнуться от взятого на себя обязательства. И потому, смирившись с неизбежностью дальнего путешествия и надеясь на счастливое окончание дела, Стилет взобрался в седло и, стегнув хлыстом нетерпеливо грызущего поводья коня, неторопливо направился вслед за удаляющимся отрядом. Одинокому всаднику гораздо опаснее передвигаться по дорогам Росслана, кишащим всяким сбродом, зато он не в пример маневреннее и быстрее любого военного обоза и купеческого каравана, и потому уже этой же ночью, обогнав медленно волочившийся отряд росского воинства, Стилет поспешил дальше. Он знал одно отличнейшее местечко, где можно было устроить западню для генерала, но прежде нужно было к этому тщательно подготовиться…

Штаб-с-полковник Феоктист Степанович Волхов, правая рука Всеволода Кожемяки, лично решил проинструктировать десятника, отправляя его на весьма важное и "сурьезное", как он выразился, задание.

— Батюшка-воевода, уезжая к порогу государеву, наказал мне за врагом пригляд иметь. Так что вот такое тебе, Родович, заданьице — на запад в догляд идти — пути проведать, тропы тайные выведать, дабы таковые имеются. Станы вражьи да схроны потаённые выискать. Ежели нет никого: ни следа, ни ворога, в полесьях диких не задерживаться, поспешать домой незамедлительно, ни к чему чашу судьбы испытывать, вверх тормашками держучи.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство! — десятник щёлкнул каблуками и преданно посмотрел в глаза развалившемуся в кресле тысячнику.

— Командующий крепко флангами нашими обеспокоился. Пойдёте в путь к востоку-северу. До порогов с ладьями дойдёте, а дальше своим ходом следуйте. Там же у порогов вас и ожидать будут. С сего дня до прибытия семь дён вам отмерено. Не успеете к утру числа восемнадцатого — буду считать погибшими. До полесья дойдёте топкого, по станицам пройдите заброшенным, может в пепле-золе что сыщется, что-то главное в малом воеводе-батюшке чудится. Вот наказ наипервейший: до последней крепости брошенной по тропинкам дойти, всё выведать. А дабы будете врагом где встречены, отсылай до меня посыльного.

— Всё, как надо, исполню, как велено! — теребя шапку, десятник попятился назад к распахнутому пологу шатра.

— Что же, с богом! И чтоб не встретиться вам с большой армией зла и нечисти!

— Благодарствую! — низко кланяясь, Родович скрылся за намокшим от падающего дождя пологом.

Вышли в рейд уже в полночь — заполночь. Заскрипели уключины в ладье, и десяток ратников, рассевшись на корме и притулившись друг к другу, попытались хоть немного вырвать времени, чтобы вздремнуть, прежде чем ступить на Брошенную землю, где уж не будет им ни сна, ни отдыху.

Коренастый стражник по имени Алексий, чуть приоткрыв створку северных ворот, внимательно посмотрел вдаль на вьющуюся средь многочисленных пней (оставшихся от ещё недавно росшего здесь елового бора) дорогу.

— Кажись, кто-то едет, — приложив ладонь ко лбу, задумчиво произнёс он.

— Сколь их там? — осведомился, выглянув из окошка маленькой будки, лысый городской писарь, сидевший за широкий дубовым столом и от безделья пальцем выводивший каракули на его давно уже не мытой поверхности, покрытой толстым слоем дорожной пыли. На левой половине стола лежала большая книга в серой пергаментной обложке, на которой косыми буквами было начертано: Учётная книга убывающих и прибывающих в славный град Трёхмухинск и плату за оное вносящих.

— Сколь? Да кажись, один, — ответил вглядывающийся вдаль стражник.

— А пеший или конный? — по-прежнему выписывая в пыли вензеля, поинтересовался писарчук и небрежно вытер рукавом покрывшуюся потом лысину.

— Да кажись конный, от пешего разве столь пыли-то поднимется?!

— Так и запишем, — писарь потянулся за лежавшей на столе книгой, — один конный.

— Постой, постой Ираклич, мож и писать не надобно, видишь, народу как повымерло…

— Это что ж ты меня, на должностное преступление толкаешь?

— Так ить на благое ж дело денежку — то пустить собираюсь. Городу-то убыток небольшой, а нам какой — никакой прибыток да будет. Да мы ведь всё во благо, всё во благо. Чай, ты вон как посля вчерашнего головной болью-то маешься! Ежели что случится, как городу без писаря быть, а?

Казалось, писарь на некоторое время задумался. Голова болела невыносимо. Какоё тут уж было думать. А погуляли они вчера славно (между прочим, тоже на денежки, вынутые не из своего кармана).

— И то верно, — наконец согласился совсем добитый болью писарь. — Здоровье — то дороже всяких денег будет! Только, Алексий, чур, чуть что — я не причём! Сплю я, понял?

— Как не понять, Фенопонт Ираклич, всё в лучшем виде будет! А Вы и впрямь глазоньки — то закройте, а то, не дай бог, и что злое случится, а так оно всё одно безопаснее. — Сказав эти слова, стражник (тот, которого звали Алексий) незаметно подмигнул своим товарищам и, уступив место у ворот своему более молодому товарищу, принялся ждать уже отчётливо видимого в пыли наездника.

Одинокий путник на гнедом тонконогом жеребце поспешной рысью приблизился к воротам города. Даже не взглянув на выскочившего навстречу стражника, он швырнул ему в ладонь двойной медный гривен и, слегка придержав коня, въехал в приоткрытые ворота. Лицо всадника было скрыто под тенью широкополой шляпы, сдвинутой на глаза и закрывавшей своей тенью большую его часть. Одежда же его была ничем не примечательна, даже более того, весьма похожа на одежду большинства местных жителей, и потому стражи, стоявшие у ворот и призванные охранять город от непрошеных гостей, в свою очередь, не удостоили въехавшего излишним вниманием.

Принявший монету стражник посмотрел на своих, стоявших у ворот, товарищей.

— Никого! — быстро оглядевшись по сторонам, прошептал Алексий, державший одну из дверных створок. Стаж с монетой в руках понимающе кивнул и поспешно сунул монету за пазуху. Когда же на свет божий вновь появился его кулак, оказалось, что на его ладони лежит не двойной медный гривен, а простой, положенный за проезд четверик. Этот четверик и был представлен ничего не подозревающему писарчуку и с мальчишкой — разносчиком отправлен за кувшином зелёного пунша. Прочие денежки, укрытые от бдительного ока писаря, предназначались для вечернего винопития сразу же воспрявшей духом стражниковской троицы. Правда, надо было ещё отстегнуть долю десятнику, но ведь день ещё только начинался, и можно было надеяться на не менее приятное его окончание.

Несколькими минутами позже всё тот же самый путник пылил в направлении одинокой кузни, стоявшей на отшибе города. Около неё он остановился, оставил своего коня на попечении мальчишки, отиравшегося подле кузни, и пружинящей походкой направился вовнутрь.

Полог, прикрывающий вход в кузню, отдёрнулся, и в открывшемся проходе появилась фигура в широкополом плаще, накинутом поверх белой рубахи, заправленной в широкого покроя холщёвые брюки.

— Ты? Тогда здравствуй, — без особой радости поприветствовал вошедшего хозяин кузни, но в ответ не был удостоен даже холодного кивка.

— Пять ножей, таких как прежде делал, скуёшь мне, — вместо приветствия хрипло пробасил вошедший.

— Так куда тебе столько-то? — кузнец вздрогнул и удивлённо развёл руками. — Я тебе вон сколь их уже перековал. А коли ты их продаёшь — так ведь и прибылью делиться надо… — сказал кузнец, обиженный неучтивостью вошедшего, и тут же поняв, что сболтнул лишнее, прикусил язык.

— Много говорить стал, так много, что недолго и языка лишиться! — глаза заказчика блеснули холодом мёртвой стали. Кузнец хоть и был не робкого десятка, попятился и, быстро покрываясь бисеринками холодного пота, поспешил к разгорающемуся горну.

К исходу дня довольный заказчик отсыпал кузнецу условленную плату и удалился.

Отряд росского войска, возглавляемый самим генерал-воеводою, обогнув по широкой дуге суверенный Трёхмухинск, медленно втянулся в узкую горную котловину. Вот уже которые сутки они беспрестанно двигались, останавливаясь лишь для того, чтобы дать отдых измученным коням. Вести, полученные генералом с голубиной почтой, были безрадостными. Мысли хоть нет-нет да и окутывались дремой, всё одно возвращались к вынужденно покинувшему завоёванные позиции росскому войску.

Сотня сопровождения медленно втянулась в горную теснину. Высившиеся по обе стороны дороги скальные уступы, казавшись неприступными, поднимались на десятки метров. Высланный вперёд дозор, не заметив ничего необычного, выехал из каменного мешка, и старший дозора условно махнул рукой. "Всё тихо, никого".

Впрочем, Всеволод и сам видел, что в этом каменном сифоне с его голыми скалами не сможет укрыться ни один мало — мальки большой отряд. Увидев условный сигнал, он отпустил поводья и в прежней задумчивости поехал дальше.

— Ложись! — внезапно вскричал Лёнька и, натянув поводья, сдержал коня, прикрывая собой пребывающего в молчаливой грусти генерал-воеводу, и тут же тяжёлый блёкло-белый предмет, выскочив, словно из ниоткуда, со смачным хрустом ударил верного ординарца в правую половину груди. Брызнула кровь, Лёнька схватился руками за рукоять стилета и повалился с коня в придорожную лужу. Мгновенья понеслись с неимоверной скоростью. Воевода вскинул щит, пытаясь закрыться от невидимого врага, но было поздно. Холодная, тонкая сталь, пробив кольчугу, впилась в самое сердце. Тихо застонав, Всеволод уронил оружие и распластался на шее коня, громко храпевшего от ударившего в ноздри запаха крови.

— К оружию! — сразу десяток глоток призвали ратников к бою.

— Наверху…

— Где? Где?

— Да вон же, вон!

— Лучники! — вскричал сотник, но выпущенные стрелы пропали втуне.

— Воевода ранен! — чей-то надрывный крик заставил сердца воинов болезненно сжаться.

— Не упусти сволочь!

— Живее, живее! — воздух наполнялся голосами. Ратники стали стремительно взбираться на, казалось бы, неприступные склоны. Где-то высоко вверху мелькнула серая фигура и исчезла в глубине леса.

— Ушёл! — тяжело выдохнул сотник, когда до его слуха донёсся приглушённый расстоянием цокот копыт стремительно удаляющейся лошади. Всё было кончено. Продолжать погоню было бессмысленно. Понуро опустив голову, воины стали медленно спускаться к оставленным внизу коням. Ожидание страшного известия заставляло их сердца сжиматься от чувства вины и изнуряющего бессилия.

Некоторое время спустя без вины виноватые ратники, стянув с голов шлемы, осторожно погрузили на телегу бездыханное тело воеводы. На другую телегу, выпростав место из-под припасов, два дюжих ратника положили его доблестного ординарца.

— Помрёт парень, не сдюжит! — до мутнеющего сознания Лёньки не сразу дошёл смысл сказанного. "Кто? Я? Нет!" — и с этими мыслями он на мгновение провалился в чернеющее зево бездны.

— Мож до лекаря-то довезём? Приворот какой — никакой на здоровье сделает, чай, и оклемается.

Ординарец с трудом преодолел пелену, окружающую сознание. Тела он не чувствовал, только видел чернеющую со всех сторон тьму и ощущал накатывающие волны ускользающего в бесконечность пространства.

— Всё едино помрёт, тут уж никакие привороты не помогут! Да — а — а, жалко, славный парень, — тяжело вздохнул укладывавший раненого седой ратник. — Как он за воеводу — то кинулся, а? Не всяк бывалый на такое б отважился. Вот ты б жизню свою не пощадил?

— Я? — растерянно переспросил второй, более молодой, но тоже далеко не юный, ратник. — Я — то? А то! Всенепременно! Разве ж по — другому возможно?

— А вот я даже и не знаю. Это ж как надо зубы-то сцепить, чтоб на такое решиться? Эх, хе, хе, паря, знал бы ты, что всё едино воеводу-то убьют, может и живой бы остался. А так и командира не уберёг, и сам богу душу, почитай, отдал.

— Да погодь ты хоронить-то его, живой он ещё!

— Живой — то живой, а хуже мёртвого. У него ж и сердце, почитай, не бьётся, и душа ещё не отлетела. Вокруг темнота одна.

— А ты-то почём знаешь?

— Да уж знаю… — стараясь не вдаваться в подробности, ответил седой. — Нет, не довезём мы его до лекаря, ей — богу, не довезём. По дороге тут, считай, миль сорок с гаком будет. Пока доедем, пока лекари освободятся, пока то, пока сё, он и спечётся.

"Воевода — батюшка умер"? — хотел крикнуть Леонид, но не почувствовал своей гортани.

— А ты кинжалу — то видел? — осведомился тот, что был помладше.

— Ещё бы! Я, почитай, едва ли не сам из груди воеводы его вытаскивал… Стилет — то был метательный. Справное оружие, славным кузнецом, будь он трижды проклят, кованное.

— Да я не об том. Слышал, что сотник — то говорил?

— А что?

— А то, что стилета эта самая — не простая, вензеля на ней узорчатые выведены. Сотник сказывал, что только один человек ведает тайный смысл этих вензелей вычурных.

— И кто ж он таков?

— Знамо кто, хозяин.

— Тьфу ты, господи, а то я не понимаю, что хозяин. А у хозяина — то имя есть?

— Имя? А, ну да, так ведь сотник так и сказал, что, мол, только одному Стилету вензеля энтовые тайну свою раскрывают. Стало быть, Стилетом его и кличут.

— Стилетом, говоришь? — Тихоныч поправил у неподвижно лежавшего ординарца сбившийся на сторону войлок. — Стилетом, — повторил он снова, и в памяти всплыло всё известное ему о легендарном, неуловимом и беспощадном убивце с таким странным именем-прозвищем Стилет. Да, убийцей генерала действительно мог быть именно он. Во всяком случае, это объясняло, почему гаду удалось с лёгкостью провести ехавший впереди дозор, а потом так же легко уйти от бросившейся вслед погони.

"Стилет, я найду тебя! Я выживу и найду! Я клянусь!" — в слабеющем теле Леонида тёплой волной стала разливаться всё возрастающая ярость. Кожей лица он почувствовал ветерок, доносивший прохладу с виднеющихся впереди предгорий, и ощутил в правой икре боль от давившей на неё рукояти выпавшего из рук и случайно попавшего за голенище сапога стилета.

Часть 2

Возвращение.

На пятый день блуждания вдоль тянущихся на многие мили болот, поросших чахлыми деревьями и непролазными кустарниками, не найдя на земле следов вражеских, следопыты Родовича повернули в обратный путь. На этот раз десятник приказал забирать на восток, а затем к северу, выбирая места посуше да поудобнее, дабы всю местность, что генералом наказано, разведать. К вечеру отряд наткнулся на тропинку, оставленную ими же, протоптанную до места, где их должны были ждать корабельщики, осталось полтора дня пути. Смеркалось. Огромное багровое солнце уже опустилось за горизонт, на небе появился отблеск первой ночной звезды. Уставшие от многодневного пути ратники выбрались на небольшую высотку, окружённую каменными развалинами какого-то строения, и остановились на привал.

— Костёр разводи, — десятник тяжело опустился на землю, — хоть одну ночь согреемся. До орков ныне далече, а зыры-оборотки в ночи приблизиться не отважатся. Хлад ночной да костёр огненный отпугнёт.

— Родыч, — Михаил ссыпал на землю большую охапку мелкого валежника, — вот ежели оборотки-то в нас поутру вцеплются, чего делать-то будем?

— Тьфу, дурак, типун тебе на язык! Ты мне беды не накаркивай, и без того на душе сумрачно. Больно складно дорога наша складывается.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — вслед за десятником поспешно поплевался Михаил. Он много слышал об этих странных даже по меркам тьмы полузверях — получудовищах и встречаться с ними ему не хотелось.

Вскоре огонь лизнул сухие ветки валежника, и в весёлом потрескивании пламени как-то сразу забылись и орки, и бродившие в этих местах силы тьмы.

— Евстигней Родович, там, кажется, человек, — десятник покосился в сторону окликнувшего его воина.

— Чушь, откуда ему здесь взяться, в этих местах людей нет уж, почитай, лет так полтораста. Как последнюю заставу вывели, так места и обезлюдели…

— Говорю, человек! — Михась ткнул пальцем в темноту, показывая десятнику направление, где ему почудились контуры рухнувшей на землю человеческой фигуры.

— Так иди, проверь, коли тебе сидеть не можется, мож зверина какая за задницу тяпнет. Иди, иди, не гляди на меня! Да копье-то возьми, дурень, а то и впрямь кто во тьме прячется!

Ратник уже и пожалел о сказанном, но делать было нечего. Выставив вперёд копьё и поминутно оглядываясь, он осторожно приблизился к одинокому кустарнику сирени, за которым ему вновь почудились очертания лежащего человеческого тела. "Померещилось, ей — богу померещилось", — бормотал себе под нос ратник, всей душой надеясь, что среди высокой травы и впрямь никого нет.

— Ну, чего, Михась, есть там кто, али это белочки у тебя в голове прыгают? — окликнул его из-за спины кто-то из сидевших у костра ратников.

— И впрямь показалось, — ответил тот, не обращая внимания на скрытую в вопросе издёвку. — Нет тут никого, — он начал поворачиваться, чтобы уйти, и в этот момент до его слуха донёсся приглушённый стон, идущий из-за тёмных ветвей кустарника. "О, дьявол, что это"? Михась повернул голову в сторону костра, желая окликнуть кого-нибудь из товарищей, но передумал. Если за кустом никого нет, шуток и дружеских подначек не оберёшься. Быть всю следующую неделю шутом не хотелось, и ратник, превозмогая бегающую по спине дрожь, стал настороженно обходить чёрное окружье одуряюще благоухавшей сирени.

Тёмное пятно на отливающей в лунном свете траве и впрямь напоминало своими очертаниями лежавшего на земле человека. Михаил коснулся его кончиком копья, но тёмное пятно не пошевелилось. В высокой траве, шевелимой дувшим с востока ветром, ни рук, ни ног было не разглядеть, лишь вытянутое очертание человеческого тела. "А если упырь"? — Михась почувствовал, как его спина покрывается холодным потом, на лбу выступила испарина. Отступать, звать товарищей было поздно, засмеют. Михаил тяжело вздохнул, мысленно попросил снисхождения у Всевышнего, дрожа всем телом, опустился на корточки и осторожно коснулся рукой лежавшего на земле предмета. Материя, укрывающая его, была тёплой. "Слава богу"! — она не могла скрывать животное, а тепло принадлежать исчадиям смерти. Михась почувствовал облегчение и вслед за ним навалившуюся на плечи неимоверную усталость. Его руки осторожно ощупали лежавшее тело. Сомнений не было- перед ним был человек. Михась чуть привстал, ухватил лежавшего перед ним чужака за пояс и, крякнув, взвалил его на свои широкие плечи, опираясь на копьё, выпрямился и, слегка пошатываясь, побрёл к заинтересованно взиравшим на него товарищам.

— Ну и тяжёл! — Опустив свою ношу на руки повскакивавших со своих мест ратников, Михаил вытер рукавом выступивший на лбу пот, и победно окинув взором своих товарищей, добавил: — Я ж говорил, человек шавелится!

— Да ты погоди радоваться, ещё не знамо кого ты к нам приволок, как бы оно бедой не обернулось! — десятник строго посмотрел на не в меру развеселившегося ратника.

— Как это, как это кого незнамо? Что, сами не видите — человек это!

— Человек-то он человек, тока больно странный, — десятник сурово хмуря брови, покачал головой. — Ты на его одёжку глянь. Не ведомо мне такое одеяние.

— Ну, так всё одно, человек же… — уже не так уверенно протянул ратник, понимая, что в чём-то десятник и прав.

— И впрямь похож. Ежели б наши одежды одеть — то б не отличил. Дак ведь оборотки да колдуны всякие — они и не на такое способны…

— Так разве ж колдун будет валяться, словно куль беспомощный, его, поди, и зараза никакая не берёт!

— Хм, колдун колдуну рознь, и с ними разные оказии случаются.

— Мож в костер его, пока не поздно? — предложил кто-то из самых робких, прячущихся за чужими спинами ратников. — Костёр — он ведьмаков всяк распознаёт!

— Ты, Витясик, погодь с кострами-то! — возразил десятник, по голосу узнавший говорившего. — В костёр ещё завсегда успеется, а вот поохранять надо бы. Михась, ты его нашёл, тебе и службу нести.

— Да чего уж теперь там! — понуро пробасил ратник, почёсывая в затылке и по-хорошему завидуя товарищам, готовившимся завалиться спать. Впрочем, он был не единственный, кто оставался на страже, только остальные ратники несли службу посменно и по двое, но, правда, далече от костра, затаившись в черноте ночи.

А ночь, как назло, тянулась томительно медленно. Маявшийся у костра Михаил, уже чего только не делал, чтобы не уснуть: и звезды считал, и сам себе загадки загадывал, и ходил вокруг костра, мурлыкая под нос похабные песенки, и разглядывал своего "крестника", и всё едино, чуть было под утро не окунулся в объятья Морфея. И лишь только раскрасневшийся восток да первые лучики солнышка смогли разогнать окутавшую его дрёму. Светало, в свете солнца наряд незнакомца хоть и казался странным и чужим, но был сшит вполне по — человечески и даже чем-то был похож на покрой Трёхмухинцев, но, конечно же, из совсем другого, более тонкого материала. Михась внимательно осмотрел незнакомца, подумав, осторожно расстегнул и снял стягивающую его тело странную сбрую-амуницию с многочисленными карманами и кармашками. Затем, оглядевшись по сторонам, поспешил всё к тому же кусту сирени и, аккуратно сложив, спрятал его в тёмной глубине кустарника. Осмотревшись, он увидел валяющийся средь высокой травы и незамеченный им в ночи мешок зелёного цвета, такой же странный, как и чужеземец, но всё же чем-то очень похожий на солдатский ранец воинов его величества. Тут же лежало нечто ещё более непонятное: то ли колдовская палка, то ли какой-то научный предмет. Хорошенько помыслив, Михась решил всё это тоже убрать от греха подальше. Ему, принесшему незнакомца к их бивуаку, вовсе не улыбалось, чтобы товарищи приняли того за посланника тёмных сил. Ведь в тяжкий момент можно было попасть под горячую руку и разделить уготовленную колдуну участь. Тщательно замаскировав спрятанное, Михась, ещё раз пошарив по округе взглядом и не заметив ничего подозрительного, возвратился на свой пост. "Крестник" лежал на спине и по-прежнему не шевелился. Был он коренаст, широк в плечах, ещё совсем недавно брит (на щеках незнакомца пробивалась двух — трёхдневная щетина), возраста неопределённого — по лицу что-то между тридцатью и сорока годами, а по стати и сложению так и не больше тридцати. Всё это Михась отметил машинально, всё больше и больше убеждаясь, что перед ним самый обыкновенный (хоть и очень странный) человек. Теперь предстояло убедить в этом остальных.

— А этого понесёт кто? — буркнул кто-то из стариков ратников, коснувшись ногой лежавшего на земле незнакомца.

— Кто нашёл, тот пусть и тащит! — Витясик, как всегда спрятавшись за спинами товарищей, увязывал на груди завязки старенького ранца.

— А что, и понесу, и понесу! — упрямо закусив губу, Михась склонился над лежавшим на земле телом.

— Михась, отставить! Итак, чай, всю ночь глаз не сомкнул, намаялся, — вмешался в их разговор строгий голос десятника. — А ты, Витясик, смуту не заводи. Это дело божеское — всякой твари земной милость оказывать. Покель мы врага рода человечьего в нём не углядели, ношу, нам даденную, сообча нести будем.

— А ежели и впрямь обороткой окажется, что тогда? — не унимался не желающий брать на себя, как ему казалось, чужую ношу Витёк.

— А коль и так, бог, чай, за помощь немощному серчать не станет, чести нам нет никакой — слабого до погибели довести. А чтобы оторопь тебя не мучила, ты первым его и понесёшь, телом прочувствуешь, колдун али кто он будет.

Витёк хотел было заупрямиться, но взглянув на суровые лица товарищей, взвалил на горбушку тяжёлую ношу и, покряхтывая, поплёлся вниз по склону, следуя за уводящей вдаль, извивающейся, словно гигантская змея, тропинке.

Топот бегущих ног — это было первое, что я услышал. Меня трясло и подбрасывало. Каждый толчок отзывался тяжёлой болью внизу живота. Похоже, меня куда-то тащили. Я открыл глаза и увидел непередаваемую картину: я лежал на плече какого-то детины. Позади поспешали несколько странно одетых, увешанных средневековым оружием людей, впереди слышался топот ещё десятка ног.

— Поднажми, Михась, поднажми! — поторопил мою "конягу" бегущий вслед за нами седоволосый воин. — Если устал — подменю.

Моя "коняга" упрямо помотала головой и, сопя, припустила чуть быстрее. Меж тем бежавший позади дядечка поднял взгляд, и его глаза встретились с моими.

— Глядикось, очнулся! — выдохнул он, не останавливаясь.

— Да уж! — процедил я, не найдя в своих путавшихся мыслях ничего более лучшего.

— Идти сможешь? — похоже, смотревший на меня дядечка решил сразу взять быка за рога.

— Гм… м, — неопределённо промычал я, ибо ещё не сообразил, что же со мной произошло.

— Что идти, бежать надо! — сквозь хрипы, клокотавшие в его лёгких, просипел тащивший меня Михась.

— А что, может и побегу… — я мысленно прощупал своё тело и не нашёл ничего, что могло бы этому помешать. Боль внизу живота, образовавшаяся от неудобного лежания на костлявом плече тащившего, должна была быстро исчезнуть. В остальном (если не считать величайшего тупизма, царившего в моей голове) я чувствовал себя совсем неплохо.

— Ну, пусть попробует! — с сомнением в голосе процедил мой верный "Боливар", осторожно опуская меня на землю.

Я ощутил под ногами земную твердь и тут же почувствовал лёгкое головокружение. Мысли мои двоились, во всём теле чувствовалась дрожь, но бежать я, кажется, мог.

— Что, побежали?

Я постарался держаться как можно бодрее, но, похоже, впечатления не произвёл.

— Бледноват ты, паря, ну дак и впрямь побёгли, что ли?! — седовласый, подхватив своё копьё, легкой трусцой припустил по извивающейся вдаль тропинке.

"Ну, так-то я, пожалуй, сумею", — появившаяся неведомо откуда самоуверенная мысль придала мне силы. Свежий утренний воздух приятно освежал разгорячённое тело, бежать было на удивление легко, но так было первые десять минут, потом прошло ещё десять минут, потом ещё десять, потом ещё, а мы всё бежали всё той же "лёгкой трусцой", которая не казалась уже такой лёгкой. Я держался из последних сил, лёгкие мои сопели и разрывались нестерпимой болью. Радовало (если это, конечно, могло радовать) то, что я по — прежнему держался в лидирующей пятёрке, остальные стали потихоньку отставать.

— Не оторваться… — выдавил седовласый и, махнув рукой, перешёл на шаг. Вслед за ним на шаг перешли бегущие рядом и, тяжело дыша, стали дожидаться отставших.

— От кого бежим? — набравшись наглости, спросил я, смахивая ладонью текущие по лицу капли пота.

— А то ты не догадываешься? — полуобернувшись, бросил Михась и, считая, что разговор окончен, отвернулся.

"А я что, должен знать"? — такой простой, заданный самому себе, вопрос породил кучу новых. — А кто собственно, я такой? Что я тут делаю? Оказалось, что я о себе ни хрена не помню. Вот таки и приехали… Нет, ну это неправильно! Вот он я: руки, ноги, соображалка тоже вроде на месте, а вот что было до этого — тут, извините, тьма. Надо сказать, в тот момент я здорово расстроился, даже про свой вопрос забыл. Нет, правда, человек же — не тень, хотя и тень отчего-нибудь да берётся.

— Что молчишь, или и впрямь не знаешь? — вывел меня из размышлений чуточку потеплевший голос Михася.

Я отрицательно покачал головой.

— Вот те раз! А ты здесь откель взялся, коль такой простоты не знаешь? — он, чуть сбавив шаг, поравнялся со мной и, ступая по краю тропинки, пошёл рядом.

Я неопределённо пожал плечами. Если учесть, что делал я это на ходу, получилось довольно забавно, Михась улыбнулся.

— Да паря, чудно получается, а звать — то тебя как?

Я, тяжело вздохнув, простёр к небу руки, "мол, одному богу ведомо".

— Забыл, али совсем не помнишь? — теперь настала моя очередь улыбнуться.

— Не помню, забыл, наверное, — в тон ему ответил я, и не желая больше обсуждать собственную персону (благоразумно решив, что придёт время — всё выяснится, а как же иначе?) повторил свой вопрос.

— Так кто же за нами гонится-то?

— Оборотки распроклятущие.

— Кто? — оборотки, оборотни, если я не ошибаюсь, это нечто ночное, а тут при светлом дне…

— Оборотки! Ты чего, не слыхивал?

— Так они вроде ночью… — неуверенно протянул я, глядя, как мой собеседник сердито смотрит в мою сторону.

— Ночью оборотни, а оборотки — горгуны по — гоблински, зыры по — ванахски, днём промышляют, — ответил он и добавил совсем сникшим голосом, — стаями.

— Большими? — не найдя ничего лучшего, на всякий случай уточнил я.

— Чтобы нас сожрать, и половины хватит, — усталость от бега и последующей быстрой ходьбы постепенно переходила в давившую на плечи безысходность. Я видел, как на лицах ратников появляется тень чёрной тоски, тоски, что появляется у людей, прощающихся с собственной жизнью.

— И что, ничего нельзя сделать? — похоже, я был единственный, кто ещё на что-то надеялся.

— Можно, но нам не убежать, они слишком близко. — И впрямь, позади отчётливо слышалось чьё-то пронзительное завывание, не то стон, не то странная песня. Вой-песня приближалась, наполняющая тоской душу и парализуя волю.

— А сражаться? — я не терял надежды.

— Сражаться? Естественно, мы будем сражаться, но никто ещё не видел смельчаков, похвалявшихся своей победой над горгунами. Они хитры и на большое войско не зарятся, а раз за нас взялись, значит, мы им по зубам придёмся. Прежде тут гарнизоны стояли, а как твари объявились, так никому житья и не стало. Говорят, искали их логово не единожды, тока мелкие отряды сгинули, а крупные ничего не нашли. Так и ушло войско государево отсюда, а вслед за ним и места эти обезлюдели, то ли покинули люди места родные, то ли сгинули, то мне не известно. А сражаться будем, как же не сражаться? Вот догонят нас твари и сразимся. Тебе кинжал — то хоть дать? Владеть умеешь?

Я неопределённо пожал плечами. Михаил хмыкнул и, сунув руку за пазуху, вытащил на свет божий узкий клинок длиной в добрый локоть, а вслед за ним и тонкой работы ножны.

— На, держи! — вложив оружие в ножны, он рукоятью вперёд протянул его в мою сторону. Кинжал оказался тяжёлым, с деревянной резной рукоятью, украшенной каким-то едва видимым орнаментом, каким именно, рассмотреть на бегу мне не удалось. Сталь клинка, хоть и потемневшая от времени, оказалась весьма острой — едва прикоснувшись к лезвию, я располосовал указательный палец. Бинтовывать его было некогда, топали, не останавливаясь, хотя, впрочем, и бинтовать — то было нечем. А шум, издаваемый преследователями, всё приближался.

— Надо остановиться, перевести дух, — отрывисто бросил я, пригибаясь, чтобы не задеть головой склонившуюся на пути ветку.

— Что, притомился? — ехидно поинтересовался семенивший позади меня Витясик.

— Не больше тебя, — мне хотелось добавить "сам дурак", но я сдержался. — Надо передохнуть, чтобы встретить врага со всеми силами.

— Так ведь догонят! — отозвался кто-то из шедших впереди ратников.

— Да ведь всё равно догонят!

— А может, ещё убежим?! — отозвался всё тот же голос, с тайной мыслью, что его надежду кто-нибудь поддержит.

— Феофан, чё чепуху — то молоть, — тяжело дыша, Михась перескочил через лежавшую на пути валежину, — всего ничего до погибели осталось! Пришлый прав, остановиться бы надо. А надышаться теперь уж всё одно не надышишься. Кто позорче — ищи место, что поудобнее. А, вон я и сам вижу! Гряда каменная, туда забирай! — Михась принялся командовать ратниками, забыв, что не он здесь старший, но десятник, давно плетшийся позади, не вмешивался. Ему, старому воину, было всё едино где принимать смертушку, со своей гибелью он уже смирился. Поэтому предложение встретить врага глаза в глаза его вполне устраивало.

Каменная гряда, на которую нам предстояло забраться, убегала куда-то вдаль, постепенно расширяясь до размеров полноправного горного хребта. Огромный каменный монолит, невидимый снизу из-за заслонявших его деревьев, располагался точно по его середине. Левая сторона гряды, по которой мы взбирались, была относительно пологой, зато правая почти сразу переходила в глубокий, зияющий бездной, обрыв.

— Лезьте на каменюку! — сквозь рвавшиеся на волю хрипы приказал выползший на гряду десятник.

— Здесь погибель встретим, — нестройно отозвались ратники, никак не желая карабкаться наверх по скользкой поверхности камня.

— Лезьте, мать вашу! Умирать они порешили… Ишь, какие скорые, может и поживем ещё! — десятник размахивал своей саблей в воздухе, подгоняя наиболее упёртых ратников.

Едва сам Родович, лезший последним, оказался на вершине так кстати попавшегося нам монолита, как до вершины гряды, прыгая огромными скачками, добрались наши преследователи. Огромные (с доброго быка) чёрные, с длинными отвислыми рылами, с кривыми острыми зубами, торчавшими в разные стороны, они удивительным образом были похожи на обыкновенных разжиревших вепрей, только сзади, вместо закрученных поросячьих хвостиков, толстым поленом свисали лохматые волчьи хвостяры. Почуяв близость добычи, чёрные "кабаняры" разразились радостным заунывным пением, ту же секунду сменившимся единым вздохом-воплем разочарования, ударившим по моим ушам, словно грохот пушечного выстрела. Вся их кровожадная кодла на минуту застыла, уставившись своими поросячьими глазами — бусинками на притихших на вершине монолита ратников. Затем самый большой и страшный зверь-оборотень с седыми или просто светлыми щетинными залысинами, сделав короткий разбег, оттолкнулся всеми четырьмя ногами и прыгнул. До ближайшего к нему ратника он не долетел добрые полметра, но седины бедному служаке наверняка добавил. Видя, как зверина готовится к новому разбегу, нам пришлось потесниться. И вновь зверь не допрыгнул те же самые полметра. Третий его прыжок слегка ободрившиеся ратники встретили копьями. "Кабан", ударившись грудью о поставленное на его пути копьё, взревел, заскрежетал копытами (более похожими на трехпальцевые лапы) о камни и, сердито сопя носом, рухнул вниз. На его груди осталась лишь одна маленькая, едва видимая царапина. Ратник, державший копьё, от силы удара едва не слетевший с камня вниз, очумело таращился на треснувшее у основания древко. Вожак стаи какое-то время то отходил назад для разбега, то снова возвращался к камню, то ли не решаясь, то ли понимая всю тщетность своих попыток достать нас своими зубами. Наконец, ему это, по-видимому, надоело. Он почти по-поросячьи хрюкнул, брякнулся на свой толстый зад и, вперив взгляд в безоблачное небо, застыл в полной неподвижности. Остальные зверюги рассредоточились вокруг давшего нам приют камня и, следуя примеру своего вожака, застыли в молчаливом ожидании. Я сосчитал эту угрюмую компанию зверооборотней — их было пятнадцать, ровно на три больше, чем нас.

— Чего делать-то будем? — Витясик, вцепившись дрожащими руками в холодную твердь камня, словно завороженный, следил за замершими животинами.

— Ждать, — ответ десятника был лаконичен.

— Чего ждать-то, разве ж они уйдут?! — голос ратника дрожал.

— Уйдут, — уверенно заявил широкоплечий воин со свеженаложенной повязкой на правой руке. Это его копье треснуло, ударившись о грудь столь рьяно бросавшегося на нас оборотки. — Долго не насидят, сильнее проголодаются и уйдут оленей да кабанов по лесам гонять.

— А мы шо? Доколе тут сидеть будем? — Витясику не полегчало.

— Да сколько надо, столько и просидим. Нам — то что, еды да питья вдосталь, три — четыре дня продержимся, а там, если что, и наши, поди, подоспеют. Не могёт такого быть, чтоб не хватились! Мы ж сегодня к вечеру вернуться обещались. Да ты, малый, не дрефь, уйдут они, завтря же и уйдут. А ежели…

— Помолчали бы вы оба! — сердито гаркнул на них десятник. — Почём мы знаем, может, они наш язык разумеют. А вы о наших планах да надеждах треплетесь!

Все смолкли. Воцарилась тишина. Наши "разговорчивые" пристыжено молчали, да и остальным говорить было не о чем. А между тем в "стане" врага началось непонятное брожение. Оборотки по очереди подходили к своему вожаку и, ткнувшись ему в ухо, подолгу стояли, словно что-то нашёптывали, затем отходили в сторону, а место подле вожака занимали другие. Складывалось ощущение, что эти тупорылые "морды" проводят совещание. И впрямь, чем больше я вглядывался в происходящее действо, тем больше в этом убеждался, и поверьте, ощущение было не из приятных. Наконец, к вожаку подполз самый мелкий, самый шелудивый зверь. Что есть мочи виляя хвостом и унизительно поскуливая, он приблизился к своему вождю и так же, как все, ткнулся ему в ухо. Даже я смог разглядеть (или вообразить?), как на морде главного оборотки появилось брезгливо-презрительное выражение, но по мере того, как время шло, выражение морды менялось. Сначала она стала задумчивой, затем и вовсе радостно-восторженной. Вождь поднялся на ноги. Удостоив столь угодившего "начальству" "кабанишку" поощрительным тычком в спину, "высшее руководство" в лице седовласого "вепря" заунывно ноя, принялось разъяснять своим соплеменникам дальнейший план действий. Что они там напридумали, стало ясно в последующие пять минут. Вся эта свора, ворча и лязгая челюстями, принялась ковырять носами (именно носами, а отнюдь не свинячьими пятачками, которых у них не было) каменистую почву как раз с той стороны, где располагалась глубокая пропасть. Всё стало ясно. Похоже было, что они не такие уж и голодные, если решили нас просто угробить, скатив валун в необъятные глубины пропасти. А может, рассчитывали, что мы предпочтём сражение?

— Что э-т-то они задумали? — вновь обеспокоился Витясик, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Чаго, чаго, болтать меньше надо было! — зло бросил десятник, сплёвывая слюну на толпящихся внизу обороток. Зверюга, на которую ветром отнесло плевок десятника, истошно взвыла и принялась кататься по траве, пытаясь стереть пропитавшие шерсть слюни.

— Чего это с ним? — пятясь на происходящее вытаращенными глазами, не понятно к кому обращаясь, спросил Евстигней Родович. Но кто ему мог ответить?

— А ну дай — кось я, — Михась нагнулся вперёд и плюнул. Слюна попала на лоб скребущего почву "вепря" и, скатившись по морде, растворилась в густой шерсти подбородка. Мы все молча наблюдали за зверем, ожидая его реакции, но никакого эффекта, кроме поднятых вверх глаз, осмысленное выражение которых наливалось кровавой злобой безмерной обиды, не заметили.

— Чёрт! Ничего! А ну, командир, плюнь ещё разик!

Десятник откинулся назад, метнул свой взгляд вниз, тщательно прицеливаясь и… роющие нам яму зверюги, расталкивая и топча друг друга, разбежались в разные стороны. Мы, не сговариваясь, уставились на сидевшего с открытым ртом десятника.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — больше слов не было.

— Родович, ты, часом, чародейством не владаешь, а? — робко поинтересовался сидевший рядом со мной ратник. Десятник отрицательно помотал головой, а у меня внезапно мелькнула странная догадка.

— Дыхни? — приблизив лицо к всё ещё сидящему с оторопевшим взором Евстигнею Родовичу, попросил я.

— Чего? — тот, кажется, не понял.

— Дыхни, — тихо, но настойчиво во второй раз попросил я, никак не желающего выходить из ступора десятника.

— А — у, — невнятно пробормотал тот, но просьбу мою выполнил. Так и есть: смесь чеснока и перегара. Если вдуматься, и впрямь вещь убойная, я — то и то чуть с верхотуры не сверзился. Итак, причина столь убийственного действия его слюны мне стала понятна. Теперь оставалось придумать, как её свойством воспользоваться. А оборотки тем временем вновь принялись за своё, столь неприятное для нас занятие. Только держались они сейчас подальше, и их маленькие злые глазки всё время взирали вверх в ожидании новой пакости. Нет, до них было не доплюнуть, а то, что они стали копать не у самого основания монолита, лишь на часок или другой отсрочивало нашу гибель. Когда будет выкопана приличная яма, край её под весом нашего камня всё одно обвалится и, аля-улю, гони гусей. Впрочем, теперь я уже знал, как помешать их планам. Помешать-то было совсем легко, а мне хотелось большего…

— Михаил, пошуми, посуетись малость, покуда мы с Родовичем покумекаем! — Михась молча кивнул, а я пересел поближе к нашему "руководителю".

— Чеснок есть? — десятник отрицательно покачал головой. — А самогон? — тот уставился на меня вытаращенными глазами, "мол, ты чего, совсем офигел, нешто б я сегодня так бежал, если б последние сто грамм не принял?" Так, ясно, и впрямь не врёт, что ж, тем хуже для него. Я незаметно подтянул к себе чей-то невостребованный колчан со стрелами, лежавший на небольшом уступчике и, никуда не торопясь, пересчитал стрелы с легко отличимым красным оперением. Тридцать одна, мне столько не нужно, для перестраховки я отобрал двадцать. Закрыв собой страдающего головной болью Родовича, я протянул их ему.

— Слюнявь! — прошипел я приглушённым шёпотом.

— Чаго? — вновь не понял меня десятник.

— Слюнявь наконечники.

— А- а- а, — протянул он, с трудом понимая суть сказанного. Наконец до него дошло. Отбросив все сомнения, он взялся за дело. На пятом наконечнике десятник скривился, сплюнул столь драгоценную слюну на камень и, зло покосившись на сидевших к нам спиной ратников, изрёк:

— Всё, чистка оружия и снаряжения, по три раза на дню! Это ж надо, железо всё исчаврило, грязью болотной покрылось! Уже я им припомню как своему старшому такое дело подсовывать…

— Не отвлекайтесь, десятник! — я поспешил спустить его с небес на землю. Вопреки моему ожиданию, тот больше не протестовал, а угрюмо насупив брови, (видимо, представляя, как он заставит безалаберных ратников до блеска драить оружие) продолжил своё сколь нужное и столь неприятное (в свете открывшихся обстоятельств) занятие. Наконец, всё было готово. Я осторожно сгрёб стрелы и, прикрыв их полой своего маскхалата, постепенно перебираясь от одного ратника к другому, отдавал им по одной-две стрелы и разъяснял, что и когда делать — одним словом, определял каждому цели. Основную роль в отведенном действе я отвёл Михаилу, и надо сказать, сыграл он отменно.

— Бей гадов! — надрывно заорал он пятью минутами позже того, как я закончил своё хождение. В его руке, словно по мановению волшебной палочки, появился тяжёлый лук, и длинная стрела, сверкнув белым оперением, полетела в направлении первой "жертвы". Сразу трое ратников, повскакивав со своих мест, метнули в сторону врага свои засвистевшие в воздухе стрелочки, но среди них не было ни одной с красным оперением, до поры до времени они оставались в оставленных подле ног колчанах. Первая стрела, выпущенная Михаилом, ударив стоявшего боком "вепря" и войдя в его тело лишь на две трети наконечника, вызвала переполох в рядах обороток, и они так стремительно рванули в разные стороны, что ни одна из стрел, выпущенных позже, не достигла своей цели. Раненный "вепрь", если, конечно, царапину на его боку можно было назвать раной, взвыл и, разбрасывая лапами землю, бросился в сторону близлежащего кустарника, но на полпути остановился, принюхался и, поняв, что никакая опасность в виде подло подсунутого яда ему не грозит, помахивая хвостиком, повернул обратно. Видя его безмятежное спокойствие, и остальные оборотки стали постепенно упокаиваться, и вскоре, понукаемые грозным рёвом своего вожака, приближаться к месту "проведения работ". От первых, вновь полетевших в них, стрел они сперва вздрагивали и пытались уворачиваться, но видя, что они не приносят им никакого вреда, обнаглели и, кажется, даже стали хвастать друг перед другом количеством стрел, утыкавших их тела. Во всяком случае, складывалось впечатление, что некоторые из гадин специально подставляют себя под наши удары. Что ж, время пришло! Я как бы ненароком подтолкнул стоявшего передо мной Михася. Тот только этого и дожидался.

— Хватит воду мутить, мужики, поозорничали и хватит, всё одно наши стрелы их не берут! — почёсывая макушку, задумчиво процедил он и, махнув рукой, милостиво разрешил столпившимся подле него лучникам: — Ну, давайте ещё по одной и будя стрелы тратить!

Повинуясь его команде, в руках лучников оказалось ещё по одной стреле, но на этот раз они все до единой были с красным оперением. Оборотки и взвизгнуть не успели, как в каждом из них торчало по краснеющейся на общем фоне стреле. Сперва нечисти лишь победно захрюкали, затем их хрюканье сменилось истошным визгом, быстро перешедшим в быстро затихающие хрипы. Страшные клыкастые порождения зла бились в предсмертной агонии, загребая лапами каменистую, покрытую трещинами землю.

— Вот, так — так, кто бы мог подумать, — покачивая головой удивлялся наш "ядовитый" десятник. — Это ж надо, чеснок, а? — вопрошал он, ни к кому, собственно, не обращаясь, но я счёл нужным спросить:

— А что, никто чесноком против этих тварей бороться не догадался? Почему?

— Так ведь всем ведомо, что чеснок — он против тварей ночных действенен, а эти днём шастают, вот никто и не подумал…

"Век живи — век учись", — хотел сказать я, но сдержался, сообразив, что может быть дело и не в чесноке вовсе, а в этой, столь любимой десятником, сивухе?!

Мы ещё некоторое время сидели на приютившем нас камне, дожидаясь полной неподвижности обороток, и только потом спустились на истоптанную, испоганенную множеством лап землю. Вонь стояла невообразимая. Твари тьмы источали такой аромат, что у меня едва не вывернуло желудок. Похоже, эти чудовища разлагались с непостижимой быстротой. Под толстой шкурой, проступая прямо на глазах, обнажались тяжёлые кости животного и страшные, украшенные длинными вытянутыми рылами, человеческие черепа. Больше смотреть здесь было не на что. Мы поспешили покинуть столь негостеприимное урочище, и вскоре уже очертания приютившего нас камня скрылись за толстыми стволами уродливо перекрученных деревьев.

В восторженно-радостной суете, вызванной нашей победой, никто из нас не догадался пересчитать валяющиеся на земле туши, а между тем в это самое время в дальних кустах зашевелились ветви, и самый маленький "кабанчик", осторожно переступая ногами, скрылся в тишине леса.

Мы постепенно удалились от смердящих туш и получасом спустя оказались близ живописного озера, образовавшегося на дне неглубокой ендовы*. Пред моими глазами раскинулась широкая голубая гладь. Камыши высотой в несколько метров окаймляли его берега, словно изумрудная оправа, в самом центре озера высился правильной круглой формы песчаный остров, отливавший на солнечном свете сусальным золотом.

— Глаз дракона, — приглушённо прошептал двигавшийся позади меня Михаил. Только тут я обратил внимание, как только что стучавшие, гремевшие, спешившие скорее спуститься в долину мужики притихли и, затаив дыхание, стали забирать вправо, стараясь по возможности дальше обойти эту завораживающую взгляд "жемчужину". Неописуемая красота манила и притягивала. Расстилающийся пред нами пейзаж заставлял меня горько сожалеть, что из меня не вышел художник.

— Михаил, — спросил я таким же тихим шёпотом. — Почему все притихли?

Мой добрый друг приложил палец к губам, призывая меня к молчанию, я всё понял и, больше не настаивая на ответе, заткнулся.

— Про это озеро у нас много бают, хотя и немногие видели. Сказывают, живёт в нём чудище трёхголовое, огнём пышет. В небесах птиц быстрых изводит — орлов да соколов, а как услышит, увидит человека, мимо идущего, так давай загадки загадывать. Кто не отгадает — того в полон возьмёт или сожрёт заживо! — пояснял мне Михаил часом позже, когда мы остановились у заросших сиренью развалин небольшой деревеньки. — А когда пережрёт особливо, в озере прячется и пузыри горючие пускает. Чиркнешь подле них кресалом, они и загораются. Фьють!

— Что-то следов я около озера не видел, что ж он, на берег и не вылезает?

— Вылезает, как же не вылезать, тока лапищи у него большущие да мягонькие, в воде озёрной разопревшие. Ступит и следка не оставит.

— А как же когти? Они, что ж, по земле и не царапают?

— Царапают — не царапают, а мне отколь знать? Мож, у него они, как у кошки, вовнутрь вбираются?!

— Так кошка — она же зверюга лесная, а Змей, куда не глянь, вроде как рептилия.

— Это какая такая ещё репетилия? — услыхав незнакомое слово, встревожился ратник.

— Обыкновенная рептилия, ну, ящерица по — простому.

— Тоже сказанул, ящерица! Змея — вот он хто. Ишь слово — то какое мудрёное — репетилия! — в сердцах махнув рукой, ратник дал понять, что разговор окончен и дальше пошёл молча. Мне, собственно, тоже сказать было нечего, тем более что тропа повернула на крутой подъём, и стало не до разговоров. В течение часа слышалось лишь тяжёлое дыхание, изредка приглушённые стоны (давали себя знать перегруженные колени).

Мокрые, с пропитанными собственным потом одеждами, пошатываясь от усталости, мы, наконец, выбрались на долгожданную вершину. Михась снова подозрительно покосился в мою сторону.

— Дивлюсь я с тебя, паря! С виду и неказист вовсе, а глянь — кось, почти и не взопрел… и идешь так, будто всю жизнь по горам хаживал, хоть бы один шаг лишний сделал. Чудно! — только после его слов я обратил внимание, что и впрямь не чувствую себя уставшим, наоборот, после подъёма, который не показался мне слишком утомительным, мышцы стали упругими, налились силой, тело рвалось вперёд. Что ответить Михаилу, я не знал, и лишь растерянно развёл руками.

— Мож ты и впрямь из наших? От какого — нить другого особливого отряда отбился, а мы тебя и подобрали?

Я снова развёл руками.

— А что одёжка на тебе странная… — процедил он задумчиво, и тут же сам себе принялся объяснять: — Так ведь мало ли какая теперь хформа в войске государевом имеется! Щас не поймёшь кто во что одевается. Государь рехформы проводит, что ни день, так что — нить новенькое появляется. — Он снова пристально осмотрел меня с ног до головы. — И впрямь из наших ты! Одёжка на тебе хоть и странная, но в нашем деле незаменимая, незаметная будет, — замолчав, Михаил смешно поцокал языком. — Странная, но уж, пожалуй, не в пример получше нашей! — И, видимо, желая меня подбодрить, шлёпнул по плечу и, подмигнув, заверил: — Да ты не сомневайся, найдём твой отряд, непременно найдём! Сыщется, не иголка он, чтоб не сыскаться! — оставшись довольным окончанием своей речи, Михась гордо расправил плечи и поспешил в начало колонны, наверное, чтобы поделиться своими мыслями с шедшим в авангарде десятником.

Мы шли долго. Многие из ратников изнемогали от усталости и уже едва переставляли ноги. Их взор потух и, наверное, настигни их сейчас смерть, приняли бы её как избавление. Когда мы начали подниматься на очередной взгорок, на моих плечах уже висело три котомки и одна скатка. За взгорком, теряясь в зелёной листве леса, начинался спуск. Километры пути оставались за спиной, я чувствовал, что и на меня постепенно начинает накатывать присущее измотанному человеку безразличие…

Почти смерклось, когда десятник остановил ратников и объявил привал. Бережно раскладывая припасы, готовились к вечернему (а заодно и дневному или наоборот) перекусу. Молодые организмы быстро восстанавливали силы, постепенно до меня стали долетать приглушённые разговоры.

— Тише вы, оглашённые, не шуметь и костер не разводить, от греха подальше! — приказал десятник, слегка поводя плечами от окутывающего нас промозглого, но быстро таявшего тумана. — Кто знает, мож оборотки к кострам присматриваются, ночью жертву выискивают, а уж днём в погоню пускаются. А у меня, меж прочим, ныне слюна обыкновенная будет, самогон да чеснок, почитай, весь кончился! — При этих словах некоторые из ратников негромко прыснули.

— Чего гогочите, будто гуси перелётные! Ежели б не моя запасливость, вами уж давно лес удобрили. Смеются они тут! Но теперь я без припасов онных по лесу и шага не ступлю! А моя баба всё твердила: "сивуха твоя — зло". Мож и зло, но как оно обороток уделало, любо — дорого! А теперь кончай скалиться, в рот по коржу закинули и спать. Утром чуть заря в путь поднимемся.

Я лежал спина к спине с Михасем, быстро жующим свою часть разделённой меж нами краюхи.

— Так отчего же "эти" не появляются ночью? — называть этих уродов оборотками язык не поворачивался. Как мне помнилось, оборотки — это же милые, почти родные существа, то бишь старые беззубые старушки, превращающиеся в ночи свиньями и с радостным повизгиванием вспоминая свою поросячью молодость, гоняющиеся за случайными ночными прохожими. По — моему, особого вреда они никому не приносили и легко обращались в бегство любой мало-мальски правильно прочитанной молитвой.

— Хлад ночной их стращает, колдовство чуждое их породило, злоба древняя из гробов подняла. Сильный колдун чарами лес опутывал, совмещал кровь живую звериную и разум мёртвый человеческий, дав силы супротив солнца небесного. Но видно, и у него сил не достало, чтобы дать силу злой магии твореньям хладу ночному противиться, холодно им, немощными они в ночи становятся. Оттого как только сумрак ночной на землю опускается, зарываются они в твердь могильную, — я почувствовал, как от этих слов по телу ратника разбегается дрожь холода.

— И давно ли они в мир сей явились-ся? — ей-ей, ещё немного, и я стану как мои спутники окать, акать, менять окончания. Нет, за своим языком надо следить!

— Да лет полтораста, когда сей нечистью мир полнился, — ага, понятно, это как раз тогда, когда стылые да упыри по Рутении шастали. Много же тогда "зверья" всякого повылазило! То, что это было, мне откуда-то известно, как-то незаметно прошло мимо моего сознания. Вопросов у меня больше не было, и я мог спокойно завалиться спать. Но не спалось. Над моей головой висело бездонное звёздное небо. Крупные, непривычно крупные звёзды сердито перемаргивались друг с другом, посылая вниз холодное мерцающее сияние. Я не слишком хороший поэт и совсем никакой художник, чтобы суметь достойно описать всю эту безоблачную красоту, но я слишком человек, чтобы не восхищаться ею. Но это ночное великолепие не могло затмить странного непреходящего чувства, что тьма, не эта ночная темнота, дающая отдых всему живому, а другая, зловещая тьма вселенского зла, окружающая меня со всех сторон, начала сжиматься.

Утро наступило, едва я успел погрузиться в сладкие объятья сна. Выставлять меня на пост никто не стал, то ли по-прежнему не доверяли, то ли не посчитали нужным. Костра (как и было велено) не разводили вовсе. К утру изрядно продрогли. Поэтому, поёживаясь, наскоро перекусили и поспешили к ладье, ожидающей нас в уже недалёкой излучине.

До ладьи добрались без приключений, быстро погрузились и без промедления отчалили. Про меня если и вспоминали, то нечасто. Корабельные старшины ничего не выпытывали, не их ума дело было, кто и как с особым десятком ходит. На довольствие временное меня в десятке поставили (мужики сообща на мой котёл скинулись). Но насовсем (на правах ратника) вливаться в войско королевское я пока не торопился. Сперва надо было выяснить, кто я и откуда, а уж потом и "контракты" подписывать. Торопиться мне было некуда, с вопросами ко мне больше не приставали, и только по их взглядам было видно, что жалеют они убогого. Да я о своем убожестве и не спорил, а кто же я есть — то, коли самого себя не помню?

Под течение плыть — грести не надо, вода и сама быстро несёт. Вскоре добрались мы до стана росского. Хорошо стан стоит, грамотно. На холме высоком шириной локтей в пятьсот шатры-палатки понастроены. На самой вершине сруб — терем высится, чуть пониже, близ ключа бьющего, большая хоромина бани виднеется. А как же на войне и без бани? Баня на войне — первейшее дело! Лес на два полёта стрелы вокруг стана вырублен, лишь одна узкая полоска посреди имеется. Это, как я понял, для скрытого глазу вражескому перемещения, чтобы не видел враг, кто в лес ушёл, а кто из леса прибыл. Прямо под холмом река широкая протекает, там наша ладья и остановилась. Только что-то сразу странным мне показалось. Костры не горят, люди не ходят, сидят кое — где понуро. И тишина. Флаги приспущены. У бани нет ни стирающихся, ни… Стоп! Флаги приспущены!

— Михаил, гляди, умер что ль, кто? — коснувшись рукой спускающегося по трапу ратника, спросил я.

— Мож кто и умер. Нам — то какое дело? Война. Почитай, кажный день кто — никто умирает! — отмахнулся от моего вопроса радующийся предстоящему отдыху ратник.

— Да нет, ты погляди! У вас что, каждый день флаги приспущены?

— Что ты сказал? Флаги? Какие флаги? — его глаза округлились. — И впрямь, что ж это такое, а? Случилось чего? Эй, ты! — окликнул он пробегающего подле ладьи санитара-подростка, бегущего куда-то с ворохом красных от крови бинтов. — Чего случалося-то? — от этого вопроса мальчонка будто споткнулся, посерьёзнел лицом, тяжело вздохнув (как и положено при большом горе) шмыгнул носом и слегка дрожащим голосом ответил:

— С генерал-воеводой прощаемся…

— Как с воеводой? Мы ж кода уезжали, он в здравии пребывал! Что случилося? — растерялся десятник.

— Убили его.

— Погиб, что ли?

— Говорю ж, убили, эк непонятливый! Кинжалом — финком метательным в спину и убили!

— Горе — то какое! — запричитал, едва не пуская слёзы, Михаил. Шедшие за нами ратники медленно стянули шапки. Царившее в душе ратников воодушевление, вызванное возвращением, быстро улетучилось, сменившись безысходностью охватившего их несчастья.

— Неужель и впрямь не стало нашего воеводы-батюшки Всеволода свет Эладовича? — срывающимся от рвущихся наружу слёз голосом вопросил (скорее у неба, а не у окружающих людей) сразу же постаревший десятник. А я от его слов вздрогнул.

— Кого, говоришь, не стало? — что-то смутно знакомое показалось мне в этом имени.

— Генерала — воеводы нашего, — скорее даже не ответил, а отмахнулся от назойливого чужака десятник. — Спрашивает он ещё!

— Нет, ты имя повтори, имя? — не испугавшись его грубости, вновь потребовал я.

— Всеволод Эладович, — не желая превращать вопрос в ссору, ответил за десятника кто-то из стоявших рядом ратников.

— Всеволод… Всеволод… — повторил я, но так и не смог вспомнить, что в его имени мне показалось столь знакомым. А может и впрямь всего лишь показалось?

— Не стой как пень, вижу и впрямь задумался, — уже без прежней злобы обратился ко мне десятник. — Сейчас тока пожитки сложим и с воеводой проститься пойдём. И ты с нами пойдёшь, мож что и вспомнится, а нет, так с хорошим человеком простишься. — Он отвернулся и решительно зашагал к виднеющемуся на склоне, небольшому, потрёпанному ветрами шатру его десятка.

Скорбная лента, состоявшая из сотен и тысяч воинов, бесконечной чередой тянулась мимо соснового свежевыструганного гроба, в котором покоилось тело убитого воеводы. Очередь прощающихся двигалась до бесконечности медленно, я уже проклял себя за столь поспешно высказанные мысли. Имя почившего из моей головы уже выветрилось. Да оно, и правда, что могло быть общего у меня (невесть каким образом здесь оказавшегося) и командующего росским воинством? Вот и говорю, никакого. Тем не менее, ляпнув не подумавши, я, вместо того, чтобы спокойно сидеть в тенёчке и ожидать окончания церемонии, тащился под лучами жаркого солнца в этой нескончаемой веренице искренне скорбящих людей. За этими не столь радостными мыслями я не заметил, как оказался напротив гроба, и хотел было отвести глаза, чтобы не смотреть на воскового цвета лицо, но взгляд как бы сам собой коснулся чела покойника и скользнул вниз. Время и смерть, конечно, изменили черты лежавшего в гробу человека, но не узнать его было невозможно. Высокий лоб, прямой нос, небольшой шрам на левой губе, широкие славянские скулы — передо мной застывшим безмолвным телом лежал Всеволод Эладович. Его имя отчётливо всплыло в моей голове. Я вздрогнул. Казалось, время повернуло вспять. "Мы же спасли его!" — пронеслась мысль и тут же померкла под потоком появляющихся образов и видений. Моё сознание, не в силах выдержать потока информации, затуманилось, и я свалился во тьму беспамятства.

— Я же говорил, что он из нашего воинства! — сквозь пелену, ещё по-прежнему окутывающую мой разум, до меня донёсся приглушённый голос Михася. — Видно, из отряда дважды секретного и трижды специального, раз самого командующего в лицо знает! Надысь (я что здесь, не первый день лежу?) с есаулом из второго полка беседовал. Говорит, что одёжка на нашем друге уж больно ему знакомая, только, грит, "никак вспомнить не могу, где ж я её видел?". Ну, ничего, раз воеводу вспомнил, даст бог, и всё вспомнится… — он говорил что-то ещё, но я, убаюканный его голосом и пронизывающей меня насквозь слабостью, погрузился в объятия спокойного сна.

Проснулся я утром следующего дня. Туман, сковывающий моё сознание, рассеялся. Всё вспомнилось, но вводить всех в курс дела я не спешил. Сперва нужно было осмотреться, понять, что к чему, а потом и объявляться. В моих "школах" меня недаром учили осторожности. Тем более, что слухи о странном "найдёныше" уже поползли безудержной рекой. Ещё бы, засветиться сильнее было просто невозможно. Конечно, были такие, что пред гробом воеводы голосили, лили слёзы и рвали на себе волосы, но грохнуться в обморок и не просто грохнуться, а пролежать без памяти десять суток — это было похлеще номера с говорящей лошадью. Итак, теперь мне предстояло прощупать обстакановку, отыскать своих друзей (видя незавидную участь Всеволода, я и за них стал не на шутку опасаться), а затем пойти вершить подвиги ради… Нет, не ради прелестной красавицы и не ради почестей богатырских, а ради такого прозаического, но такого желанного возвращения домой. Хотя, признаться, ничего хорошего я от первых минут возвращения не ждал. Уж больно отчётливо помнился первый визит в Росслан, когда я ускользнул от смерти, едва не настигшей меня во время боя, но в него же и возвратился. Правда, закончилось тогда всё благополучно, но я ведь и на этот раз не помнил, откуда меня выдернуло, может, за секунду до прилёта снайперской пули? Да, именно так и могло быть. Тем не менее, я всей душой стремился вернуться на Родину.

Правое лёгкое хрипело, от разрывающей его боли темнело в глазах. Леонид осторожно приподнялся на локтях и, застонав, едва не рухнул на жёсткое изголовье госпитальной койки. Мысли, последние три дня (с момента прихода в сознание) витавшие в его голове, не давали покоя. Он, впервые за много лет познавший отеческую заботу, испытывал невообразимую боль от постигшей утраты. Леониду хотелось рыдать, и он до боли закусывал губы, чтобы не сделать этого. Временами на него накатывал приступ неимоверных угрызений совести, словно он действительно мог не допустить гибели воеводы и не сделал этого, и тогда ему не хотелось жить. Он, может быть, и умер бы, если бы не затмевающая все чувства ярость, неустанно клокотавшая в его груди, и подобно бушующему урагану, раздувающему искры готовой угаснуть жизни. Убивший воеводу-батюшку не имел права жить! Леонид осторожно свесил ноги. Трясущимися руками натянул на них стоявшие тут же сапоги, при этом из правого сапога он вытянул никем не замеченный, перепачканный кровью стилет и сунул его в стоявший у изголовья узел со своим скарбом и выстиранной, высушенной и поштопанной добрыми сиделками одеждой. Одевать их он не стал, а как был в одном исподнем, так, с трудом приподняв над землёй узел, пошатываясь от слабости, вышел на свежий воздух. Слабый ветер, дувший со стороны ближайшего хребта, заставил поёжиться. Леонид попеременно то дрожа, то потея, добрался до ближайшей конюшни.

— Стой, хто идёт? — громко окрикнул его стоявший у ворот ратник. — Стоять на месте, злыдня ночная, не то стрелой калёной проколю!

— Я это, дядь Матвей! — прохрипел Леонид, угадав в говорившем старшего конюха командирской конюшни.

— Хто, ты? — в голосе конюха слышались нотки пока ещё лёгкого испуга.

— Да я это. Воеводы-батюшки ординарец, — Лёнька почувствовал, как ноги его подкашиваются.

— Уйди прочь, злыдня ночная, умертвия бледносочная! Знаю я — Лёнька — то ещё намедни помёр, царствие ему, бедолаге, захрустальное! А ты геть отседова, а то стрелой серебрённой враз попотчую! — вновь погрозился конюх, всё же не спеша приводить свои угрозы в исполнение, по — видимому рассчитывая разойтись с миром.

— Дядько Матвей, да это и впрямь я, Лёнька! — взмолился едва стоящий на ногах ординарец. — Живой я, а что белый, так в подштанниках. Сил — то одеться нету. А узел с одёжкой у меня с собой, — на всякий случай добавил ординарец и, не в силах больше стоять, опустился на этот самый узел.

— Живой, говоришь? — конюх недоверчиво покосился на белёсую фигуру. — А ну-ка, давай, выходи к огню! — приказал он, трясущимися руками пытаясь поймать тетиву и прилаживая к ней никак не желающую прилаживаться стрелу.

— Сейчас передохну малость и выйду, — хрипло ответил ординарец, пытаясь удержать в груди рвущийся наружу кашель.

— Я те передохну! Что ты там, злыдня ночная, замыслила? А ну, живо выходь! — Леониду показалось, что он увидел, как изогнулись кончики туго натянутого лука. Сжав губы, он поднялся и, пошатываясь, побрёл к стоявшему в свете освещённого факелом круга конюху.

— Дядька Матвей, я это, я! — из слабеющей руки ординарца вырвался узел и с лёгким шорохом упал в высокую траву. Когда, наконец, он выбрался в свет пламенеющего факела, сил в нём не осталось, ноги дрожали, сердце рвалось из груди, как пойманная в силок птичка, лёгкие жгло болью. Потеряв сознание, Леонид рухнул под ноги едва успевшего отскочить в сторону конюха.

Возвращался он из тьмы беспамятства медленно, то видя отблески света и слыша чей-то озабоченный голос, то вновь погружаясь в небытиё.

— И что это ты, хворый такой, удумал в ночах-то бродить? — Леонид очнулся, чувствуя, как его голову приподняли чьи-то заботливые руки.

— Дядько Матвей! — слабо пролепетал ординарец, едва шевеля губами.

— Молчи, молчи, юнец неразумный, я ж тебя едва на стрелу не насадил. Ох, избави господи… — конюх настороженно огляделся по сторонам. Раненый раненным, а служба службой. Конюшня хоть и находилась в самом центре росского лагеря, но бдительности ослаблять было нельзя. Закон подлости никто не отменял.

— Конь мне нужен, дядько Матвей…

— Конь? — переспросил удивлённый конюх. — Куда ж ты, дорогой, собрался?

— Надобно мне, — тихо, но твёрдо ответил ординарец, не желая раскрывать своих планов.

— Уж не убивца ли разыскивать вознамерился? — глаза конюха расширились от возникшей у него в мыслях догадки.

— Надобно, очень надобно, дядько, — на глазах Лёньки появились бисеринки слёз.

— Стало быть, и впрямь Стилета искать пойдёшь! — конюх покачал головой. — Может, погибель свою сыщешь, но мне ли в чужие судьбы вмешиваться? Ить оно иной раз и косулица малая льву противостоять может. А может и не лев он вовсе, а шакал, подо льва ряженный?! Хотел бы да не стану тебя отговаривать. Вижу, всё одно от этого не отступишься. Тока, прежде чем в путь тронешься, подарок тебе царский сделаю. Есть у меня на конюшне жеребец мастью огненной, с виду неказистый, формами угловатыми, но нет ему цены ни в беге, ни в выносливости. Для сына сберегал, а нынче и беречь стало не для кого, погиб сын-то мой в сражении. Так что дарю его тебе, как сыну своему названному. Будет срок — свидимся. Знаю я, у тебя никого нет, и у меня никого не осталося. Ежели живой возвратишься, мой дом твоим домом станет. Как родного приму.

— Спасибо на добром слове! — поблагодарил конюха ординарец, поднимаясь на ноги. — А теперь пора мне. Скоро рассвет по небу застится.

— Постой здесь покамест, посмотри округ, — попросил конюх, отворяя тяжёлые ворота конюшни. — Я к стойлам сбегаю. Коняшку тебе запрягу, в дорогу снаряжу.

Конь, выведенный дядькой Матвеем, был и впрямь неказист с виду. Рыжей, а вовсе не огненной масти, он был низкоросл, тощ и удивительным образом угловат. С обоих боков его были приторочены тяжёлые баулы, в одном из которых (висевшем с правого бока), Леонид углядел тщательно уложенные доспехи, во втором (том, что отягощал конька с левой стороны), судя по торчавшему вверх горлышку медной бутыли, находились едовые припасы. Сперва ординарец хотел возразить против подобного подарка, затем передумал. В его положении (теперь, когда он стал уже бывшим ординарцем, едва ли можно было рассчитывать на своего прежнего резвого коня), не пристало требовать чего — либо более приличного.

Облачившись в доспехи, и с трудом взгромоздившись в оказавшееся удивительно мягким седло, Леонид тронул поводья и направился к единственным воротам, ведущим из росского лагеря.

Рассвет застал его уже в нескольких верстах пути. Коняга хоть и казался никудышным, но мчался вперёд неспешной рысью, не замедляя хода даже на попадающихся на пути подъёмах. Раза два Лёньке мерещились впереди неясные силуэты, и тогда он на всякий случай хватался слабеющей рукой за рукоять меча, но по мере приближения к этим фигурам они оказывались всего лишь переплетёнными ветвями кустарников. Вскоре бывший ординарец перестал обращать внимания на дорогу и, предоставив право конику самому выбирать путь, полностью предался своим мыслям, а мысли те крутились вокруг столь неуловимого убийцы. Всё, что о нём было известно — это то, что звали его Стилетом и что он был неуловим. Королевским сыщикам было обещано огромное вознаграждение за его голову, но, увы, их усилия были напрасны. Стилет уходил от облав, с лёгкостью распознавал расставленные сети и убивал, убивал, убивал. Убивал дерзостно и неотвратимо. И всегда уходил незамеченным. Но неизменно оставляя на месте убийства свой вензель, начертанный на рукояти оружия убийства. Поговаривали, что у странно написанных букв-рун есть свой тайный смысл, но прочесть их не мог никто. Говорили, что даже кузнец, кующий столь страшное оружие и накладывающий буквы-вензеля, не знает их значения. И никто не знал, где стоит та кузня, на которой куются эти стилеты. Итак, самым, как казалось, слабым звеном человека — убийцы был кузнец. С него-то бывший ординарец и собирался начать свои поиски. Но волею судьбы лёгкий бег лошади завёл его в глухие дебри. Обессиленный раной и бессонной ночью Леонид уснул, а когда проснулся, понял, что заблудился. Тогда он попробовал вернуться по своим следам, но вскорости потерял и их.

Едва ли не весь день бывший ординарец ездил по кругу, ругая то себя, так некстати уснувшего, то своего бестолкового коня, завезшего его в такие дали и дебри. В конце концов, когда солнце стало клониться к горизонту, а под загустившейся листвой потянулись длиннополые тени, Леонид, натянув поводья, остановился и, с трудом сползши с коня, опустился на землю. Передохнув и собравшись развести костёр, он с запоздалым сожалением понял, что забыл трут и кресало на больничной тумбочке. Настроение, и без того грустное, стало и вовсе удручающим. Леонид притулился спиной к дереву и, уткнувшись лицом в колени, закрыл глаза. Хотелось плакать. Сколько он так сидел — не ведомо, но когда поднял голову, вокруг стояла глубокая ночь, а где-то не так далеко впереди мерцал призрачный, едва угадываемый в просветах деревьев огонёк. Лёнька резко, так, что захолонуло сердце и зашумело в голове, поднялся на ноги и пристально посмотрел вдаль. Из-за сомкнутых стволов деревьев и впрямь пробивался неясный лучик света.

"Жильё", — подумал Лёнька и, не раздумывая, схватив конька под уздцы, не взирая на путавшиеся под ногами сучья, бьющие в лицо ветви, пошёл, точнее, почти побежал в сторону этого свечения. Единственное, что сейчас его заботило — это не сбиться с пути и не потерять из виду источник света. Вскоре он к своей вящей радости понял, что света становится больше. И через несколько минут ноги вывели задыхавшегося, захлёбывающегося болью Лёньку на маленькую полянку, большую часть которой занимала просторная крестьянская изба.

— Хозяин, хозяин! — робко постучал в мутное стекло окна Лёнька и едва не убежал снова в лес, когда дверь избушки скрипнула, и на пороге показалась сгорбленная годами, страшная на вид старушенция. Она зыркнула по сторонам горящими красным огнём глазами, и с шумом втянув ноздрями воздух, пробормотала:

— Кого это тут тварь ночная носит? Чую дух росский, но не ведаю, каким ветром носимый он. Отвечай, откель и зачем явился сюда, негодник? — внутри ординарца всё ухнуло. Желание добраться до огонька пропало как-то само собой, но и отступать, скрываясь в постыдном бегстве, было, как бы это получше сказать… немного неловко, и потому Лёнька дрожащими руками вытащил меч.

— Я человек росский, добрым людям зла не желающий, а тебе, ведьма ночная, смерть несущий!

— Ишь он, как раскричался! В гости просится, а сам же смерти мне желает! Разве тому тебя учили отец да матушка? Разве пристало воину смелому на старую бабку с ножичком кидаться? Ты что, вой али тать подзаборная, коль ни в чём не разобравшись, на людей кидаешься? — от этой старушечьей отповеди ординарцу стало стыдно. И правда, пусть ведьма и впрямь тварь злобная, тьмы ночной исчадие, но ведь она пока что ничего ему плохого не сделала. А как это там вести себя с людями незнакомыми надобно? Кажется, так:

— Прости меня, старушка добрая, за слова неучтивые. Путнику, в ночи затерявшемуся, все кошки чёрные. Накорми, обогрей, расспроси ласково.

— Ну, так это совсем другое дело! — сказала старушенция, выпрямляясь. Одним движением она сняла с лица устрашающую маску и взору совсем растерявшегося юноши предстала миловидная женщина, годами чуть старше самого Лёньки. — Бабулька — то моя спит, вот я заместо неё под чужой личиной и представляюсь. Да ты не боись, она у нас вовсе не такая страшная и скрюченная. В ловкости и умении ещё и тебя перещеголяет. А вот окошко — то сегодня я и впрямь ненароком открытым оставила, да видно было, на то твоё счастье. Дороги — то в нашем лесу заклятиями многими путанные. Кто забредёт — сам уже и не выберется. Так что повезло тебе, мил человек. Да что ты стоишь, проходи в дом, а я покудова коняшку твоего распрягу да овсу засыплю.

Когда Августина — а это была именно она, дочь короля Прибамбаса Первого, вернулась со двора, бывший ординарец, притулившись на углу скамеечки, уже спал. Королевская дочь расстелила на полу подле скамейки большую медвежью шкуру и со всеми предосторожностями переложила на неё дрыхнувшего горе-вояку.

Августина, несмотря на то, что поздно легла, встала раньше всех. Она успела напечь пирогов, прежде чем с печных палатей высунулась заспанная физия хозяйки дома. Баба-Яга сладко потянулась, втянула воздух носом и, почувствовав нечто странное, громко поведала о своём открытии окружающим.

— Кажись, милая, росским духом пахнет!

— А как это, росским? — старательно делающий вид, что спит, ратник не выдержал и подал голос. — Эт что, колдовство такое, али нюх особый иметь надобно?

— А это, милок, проще простого! — пряча улыбку, ответила праздно любопытствующему ратнику слезающая с палатей Тихоновна. — Ежели портянки неделями не стирать, то любой человек, нос имеющий, росский дух почуять сумеет! — И, видя зардевшегося от такого объяснения ратника, Яга постаралась немного подсластить горькую пилюлю: — Да ты не красней яки девица, мы ж тоже с понятием, где бойцу королевскому да ещё хворому портянки да порточки свои стирать! Ты уж у нас денёк поживи. Мне, чай, не впервой раненых — то обихаживать! И здоровье твоё подправим, и бельишко простирнём — заштопаем. А ты — то сама ль солдатика встренула? — это Яга обратилась к хлопотавшей у печи принцессе.

— А кто ж, кроме меня, выйти на порог мог, ежели Вы спали? — Августина радостно заулыбалась. — А сколь я страху на него нагнала, любо — дорого! — возвестила она старушке, показывая на своего ночного гостя. В этот момент из-за палатей выглянул с любопытством таращившийся на гостя маленький мальчонка. Лёнька, разинув рот от удивления, покосился в его сторону, но, видя, что никто не спешит ему его представить, благоразумно решил не проявлять излишнего любопытства.

— И кто ж тебя, горемычного, в слабости такой в дорогу-то погнал? — выпытывала Яга, напоив- накормив служивого.

— Да вот… дела у меня, домашние, — запинаясь, промямлил краснеющий от необходимости врать Лёнька.

— Домашние, говоришь, — Баба-Яга подозрительно прищурилась. — А для чего в амуницию полную приоделся? Коровам на завалинке хвосты крутить будешь? — Лёнька понуро молчал. — Да ты не молчи, здесь доброму человека зла не пожелают, да и тайну чужую не выдадут. Так что не боись, всё как есть сказывай. — В голосе Яги было столько мягкости, столько материнской нежности, что Лёнька решился.

— Убивца я ищу, генеральского. Про воеводу нашего слыхали, небось?

— Слыхали, как не слыхать, правильный был человек. Слыхали, и слезами горькими оплакивали, чай, знавала я его. Видела не единожды.

— Вы знали генерала-батюшку? — Лёнька открыл рот от удивления.

— Знала, ещё как знала! Сама бы его убийцу искать отправилась, только есть у меня сейчас и другая кручинушка. Но не об том речь. Ты мне про убивца, что знаешь, сказывай.

— Да мне, почитай, про него, кроме имени, ничего и неизвестно будет.

— Так порой и имени бывает достаточно, ежели оно настоящее.

— Стилетом его кличут, бабушка. А большего я пока и впрямь не знаю.

— Стилет, говоришь? Странное имечко. Жаль, не имечко это вовсе, а прозвище, самому себе данное. Да добрые люди таким именем и не прозываются. — Яга задумчиво посмотрела в стоящее на столе зеркало, словно силилась увидеть в нём невидимое. — А давай я тебе, милок, погадаю? — предложила она понуро сидевшему Леониду и, взяв в руки деревянную погремушку, украдкой посмотрела на играющего в уголочке мальчика.

По детской погремушке гадание старое, к разгадке сложное, но котов в доме не было, в тину болотную вглядеться негде было, а пряжа путеводная год, уж считай, как кончилась. Гадала Яга долго, почитай, с утра до ночи гадала. А как гадать закончила, ещё полчаса сидела, гадание своё измысливала.

— Странное имя и гадание странное, — наконец очнувшись от оцепенения, Яга поведала о нагаданном. — Стилет — это то, что не совсем то, что ищется, — Тихоновна замолчала и пристально посмотрела на притихшего ординарца.

— А как же это понять, бабушка?

— Так и понимать. Искать будешь, ищи не то, что видится. Странное и непонятное приглядывай, глядишь, и сыщется твой враг истинный. А больше я тебе подсказать не могу, по прозвищу большего не увидится, вот бы имя убивцы того узнать, тогда б и гадание другое бы вышло. Ты у нас ещё ноченьку переночуй, пущай раны твои затянутся. Я тебя мазями жгучими в вечёр натру, пожжёт малость, зато к утру словно новенький станешь.

— Бабуль, — тихонько проговорил Лёнька, вытаскивая из-за пазухи завёрнутый в тряпицу стилет. — Оружие это евоное, таким же и воеводу убили.

— Стало быть, тебя этим ранили?! — скорее утверждая, чем спрашивая, сказала Баба-Яга и, протянув руку, попросила: — Дай — ка я над ним шепну слово тайное, может, оно магии моей малой поддастся и хозяина своего укажет. — С этими словами Тихоновна взяла в руку сверкающий синевой клинок и, поднеся к губам, что-то забормотала. По лезвию пробежала едва заметная искорка и, ткнувшись в рукоять, исчезла. — Ну вот, — отдавая оружие Лёньке, довольно сказала ведунья. — Может, что и получится. А теперь раздевайся, мазями моими рану натри и спать ложись. Утро вечера, оно всегда мудренее будет.

Так он и поступил.

Утром чуть свет Яга поднялась и Лёньке в дорогу припасы готовить начала, Августинка — то спала нынче, вчера за день умаялась, раненого обихаживая. Да собирать многого и не требовалось: съестного малость, сухариков там да ветчинки. Чуть позже и Августина поднялась, по хозяйству хлопотать стала. А самому ратнику отоспаться дали. Только к полдню в путь — дорогу проводили, тропку прямую, тайную показали.

В Трёхмухинске Лёнька долго не задержался. Не мог, по его думам, обретаться такой враг в Трёхмухинске. Городок маленький, все друг другу на виду, знакомые (чужаков здесь не жаловали), а кто б чужой под своего рядиться начал, запросто на чистую воду вывели бы. Тут уж город какой покрупней нужен был. А таких только два было. Первым на пути Лохмоград стоял, туда наш путник и отправился. Уже на самом выезде у ворот северных он внезапно натянул поводья: знак, намалёванный оранжевой краской на дверях покосившейся кузни, показался ему знакомым. "Мастеровой по части кузнецкой Крел Урядный", гласила начертанная под знаком надпись. Леонид присмотрелся, сомнений не было: завитушки на этом цеховом знаке и орнамент, выбитый на эфесе стилета, были чеканены одним мастером. Лёнька спрыгнул с коня, накинул поводья на один из кольев ветхой, стоявшей о бок с кузней коновязи и решительно шагнул под своды чадившего на весь белый свет здания.

— Ты, случаем, друга моего не видел? — едва войдя, спросил он и, осторожно вытянув стилет, показал его обмершему от неожиданности кузнецу. — Ты ковал? — вопрос, заданный в лоб, не давал возможности на обдумывание.

— Я. Моя работа, — тупо ответил кузнец, и тут же, спохватившись, замахал руками. — Так мож и не моя, мало ли ножиков по свету белому бродит, легко и обознаться!

Но Лёньку было уже не провести. Он ринулся вперёд, и хоть кузнец сам был малый не хилый, но злоба и удаль молодецкая позволили парню, схватив кузнеца за грудки, тряхнуть так, что ноги его оторвались от земли и повисли в воздухе.

— Говори, кто клинки забирал? Кто заказывал?

— Не знаю я, — перепугано пробормотал кузнец. — Человек один. Не впервой ему ковал, монетой золотой расплачивался Трёхмухинской, но не наш он, вот ей — богу, не наш.

Бывший ординарец опустил на пол перепуганного до смерти Урядного Крела.

— Значит, не ваш?

— Не наш, — подтвердил кузнец, украдкой отступая под защиту наковальни, стоявшей посредине кузни.

— Раз не ваш, так и спросу с тебя не будет. Скажи мне только, как он выглядел?

— Мужик как мужик, — кузнец виновато развёл руками. — В одёжке нашей Трёхмухинской, но точно не наш. Глаза такие холодные, ледяные вроде, и брови… брови, будто оспинами побитые, да голос хриплый помнится…

— А лицо? Лицо как выглядело?

— Лицо я не видел. Ты уж, господин, не гневайся, лицо у него завсегда сокрыто было.

— А раз сокрыто, что ж ты не догадался, что для злого дела оружие-то твоё предназначено? — на эти слова кузнец лишь горько усмехнулся и смущённо пожал плечами.

— А разве нынче поймёшь, что для доброго, а что для злого дела делается? Когда кривда с правдою под ручку бродят, у всякого только своя выгода имеется. А я что, хуже других?

— Может и не хуже, — сказал Лёнька, поворачиваясь к выходу, — но знать, пожалуй, и не лучше будешь.

Без промедления выехав из города, ординарец попылил в нужном направлении. Дорога у него была неспорая, припасов оставалось ещё много, и лошадку он жалел, сильно не гнал. По пути лишь деревеньки попадались заброшенные да сенокосы застаревшие. Косить — то их некому стало: кто помёр, кто в города подался, кого в армию взяли, а кто и разбойничать начал. Сами изредка встречавшиеся на Лёнькином пути разбойники, лениво лежавшие на придорожных полянках под солнышком, одиноким путником не интересовались, то ли совесть имели, то ли справедливо рассудив, что с человека служивого взять нечего, а получить много можно, напасть не решались. Одним словом, добрался Лёнька до Лохмоградских стен без приключений. Первым делом по кузням бродить отправился (кто знает, может и здесь следы убивца остались), да сколь ни ходил, ничего не выведал. На постоялом дворе остановился и принялся искать, как было сказано Ягой, нечто "неприметное". Дни своим чередом шли, денежки в кошельке таяли, а нужного не находилось, вроде бы можно было в Кривоград отправиться, да всё время что-то удерживало, будто вело куда-то. Но что именно — ответа не было.

— Воевода умер, — Караахмед пристально посмотрел на Изенкранца, тот понимающе ухмыльнулся. — На войне это случается, но росское войско не может оставаться без предводителя, иначе может произойти что-нибудь нам нежелательное.

— У Вас есть какие-то конкретные предложения? — Изенкранц не любил в разговорах с чародеем ходить вокруг да около, а эта манера мага тянуть кота за хвост его всегда раздражала.

— Да, — нисколько не смутившись прозорливости советника, Караахмед позволил себе лёгкую улыбку. — Мы предлагаем на эту должность генерала Горлопанова.

— Кто так решил и почему? — казалось, Изенкранц выглядел не слишком довольным.

— Ты знаешь, но он, — маг сделал ударение на слове Он, — очень настаивал.

— Настаивал, говоришь… Что ж, я устрою такое назначение, но запомни, это не лучшее решение, далеко не лучшее. Вы ещё убедитесь в этом. Ещё убедитесь! — на лице советника играла нехорошая ухмылка. — Они ошиблись, и эта ошибка может нам, точнее вам, слишком дорого стоить.

— О цене не стоит беспокоиться. Владыки способны заплатить любую цену, к тому же они никогда не ошибаются! — произнося последнюю фразу, чародей внезапно подумал, что, может быть, Изенкранц прав? Кто как не сами Великие лорды учили его, что ни в чём, связанном с россами, нельзя быть до конца уверенным. Он вспомнил фразу, обронённую одним из них: " Мы почти ничего не знаем о природе силы, поддерживающей Рутению, и никогда ни в чём не можем быть до конца уверенными, когда идет вопрос об этой проклятой стране или о её жалких жителях".

Лорды.

На этот раз Караахмеда приняли в главном зале роскошного замка, стоявшего на вершине поросшего деревьями холма.

— Назначенный по велению короля (с нашего тайного на то одобрения) воевода, хоть и крут на расправу, хоть и помешан на муштре и учениях, и к тому же совсем не имеет боевого опыта, но, к сожалению, с лихвой компенсирует его своим служебным рвением. — Лицо властителя мира искривила горькая усмешка. — Если так пойдёт и дальше, рано или поздно россы выследят наши приготовления. Изенкранц своих слов не сдержал, не сумел отозвать отряды вольные-особые, что в горах тайно рыскают. Выпустил нити управления из своих рук. Но ведь прав был сукин сын — Горлопанов — то тот с норовом оказался — за букву закона от королевского советника спрятался. И если о тайном месте россам станет известно, ничто не сможет их остановить. Орки разрозненны. И про их повадки слишком много известно отрядам Рутении. Их охраной вдоль болот не выставишь. А охраны должно быть достаточно много, чтобы могли они выдержать удар любого воинства. А много орков потребуют много пищи и много чего прочего. Да и следов будет не скрыть, и тогда рано или поздно наша тайна раскроется.

— Мой лорд! — Караахмед низко склонил голову. — У нас есть лишь один выход — существует только одно воинство, что и следов не оставит, и без еды и питья сможет ждать в засаде сколь угодно долго. — Маг осмелился чуть приподнять голову и посмотреть в лицо своего хозяина.

— Силы тьмы? Тут ты прав, без них нам никак не обойтись, но я не хотел бы пускать их в бой раньше времени. Ты же знаешь, против тьмы могут объединиться и самые непримиримые враги. Не помешает ли это нашим планам? Нет, не будем торопиться. Пока, я думаю, нам хватит того, что осталось от твоих чарожников. И кстати, нам просто необходимо согласие властителя этих мест. Без его помощи нам не обойтись. Потребуется вскрыть могилы его предков.

— Боюсь, это невозможно, — нерешительно возразил маг. — Вы же знаете, как к этому относится презренный Рахмед.

— Значит, нет… — старый лорд задумчиво закрыл лицо ладонями.

— Но у него есть сын…

— Что? Сын? Ах, да! Ты думаешь, что сын вполне может оказаться не столь твёрд, как его отец?

— Я почти уверен в этом. Только нужно правильно его направить.

— Но как он займёт трон? Его отец ещё молод и силён.

— О, поверьте мне, люди умирают и в более молодом возрасте!

— Ты хочешь, чтобы наши люди…

— Избави боже, мой лорд, как Вы могли такое подумать! Наши люди не станут пятнать руки кровью какого-то жалкого халифа, это сделает его сын.

— А он не станет жертвой своего отцеубийства?

— О нет, для этого он слишком хитёр и осторожен. Никто ничего даже не заподозрит.

— Да, а захочет ли он устроить заговор против собственного отца? Склонится ли к нашим замыслам?

— О да, мой лорд, это будет легко. Наши замыслы совпадают с его мечтами, нужно лишь легонько "подтолкнуть" его в спину.

— Что ж, значит так и поступим…

Много воды утекло с того дня, как Рахмед рассказал свои тайны сыну, многое открыл пребывающему в невежественной дрёме разуму Айдыра. Сначала погрустнел он, затем задумался, а потом осмыслил всё и понял, сколь широкая дорога ему вдруг открытой представилась. Коли есть нити тайные и владыки, миром правящие, то можно и свою игру повести. Какие нити обрезать, какие так закрепить, чтобы и не дёрнули, а позже и Владыку мира, лик свой ненароком показавшего, врасплох застать, в сторону отпихнуть да нити те из его рук и перехватить. Но начинать надо было с малого — с познания тайного и простым глазом не видимого. С этого момента мысли и дела Айдыра были подчинены лишь одному — познанию. Добытое в разбоях золото он стал пускать на подкуп людей знающих и на поиск тайных сведений. Вскоре ему и впрямь стало известно многое, и то, что его отцу было неведомо. Желание властвовать разгоралось в груди юноши подобно кузнечному горну всё жарче и жарче. А снизошедший однажды на него сон был подобен откровению. В тот день он долго выслушивал отцовскую отповедь, а вечером мысли о делах тайных и явных закрыли для него путь развлечений. Отослав прочь явившуюся наложницу, Айдыр долго не спал, попивая душистый чай из цветов белой розы и вчитываясь в древние тексты. Собранные им пергаментны были исписаны различного рода пророчествами — одни предрекали оркскому халифату гибель, другие процветание и благоденствие, третьи — природные катаклизмы и чёрные, голодные годы, четвёртые — благоденствие через мир и дружбу с соседями, пятые он вообще не сумел прочесть, но больше всего ему нравилось пророчество самое древнее. Написанное дрожавшей рукой полубезумного старца, оно гласило:

"И придёт враг войском несметным, и будут гореть леса и деревни наши, и пополнятся реки кровью нашей и вражеской, и будет враг жесток и милостив, и склонятся головы наши, силой да лестью вражеской подкупленные, и не будет нам ни надежд, ни спасения. Но явится миру властитель великий, чёрному воинству присягнувший, греха страшного не убоявшийся. И поднимется рать несметная, войско великое, из тьмы и света сложенное. И дрогнут враги наши, и побегут вспять они, свои жизни спасая, но не будет к ним милости. И выйдут из берегов реки и смоют следы вражеские. И станет ханство величиной необъятное, покорится Властителю и север, и земли западные, и земли южные, и будет править он, докуда смерть до него не дотянется".

Так с пергаментом в руках Айдыр и уснул, а во сне явился ему человек в чёрном одеянии под чёрной маскою, с чёрным посохом, и сказал человек следующее:

— Внемли мне, ибо я есть путь истины. Сделай так, как судьбой велено. Перво-наперво, не убоись греха великого. Взойди на престол, стань великим халифом халифата оркского, а став халифом, назовись ханом оркским. По истечении трёх дней явись к огню священному в пещере Оливия и призови Караахмеда Тёмного.

— А коли он не явится? — так же во сне переспросил тяжело заворочавшийся Айдыр.

— Явится, ибо есть он лишь тень могущества моего извечного. Явится он и повинуется. А чтобы не осталось твоего сомнения, слушай его тайну великую: на болотах, на острове скальном, день и ночь невольники трудятся, кровью и потом своим землю умасливая. Горн великий в пещере возводится, и рыцарь славный, скованный кольцами, на заклание отдан. Меч великий там будет выкован, меч великий владыки чёрного. Им владеть суждено лишь избранным, только магу о том не ведомо. Помоги ему меч тот выковать, огради те болота нечистью, чтоб и духу не стало там росского. Ведь в твою ладонь меч попросится.

Сон был сном, но с этого времени давно зародившаяся мысль о свержении Рахмеда день и ночь занимала думы Айдыра, день и ночь он придумывал, измышлял и отвергал планы убийства своего родителя. День и ночь он ходил по своей комнате, пребывая в тяжелых раздумьях. И, наконец, решился. Вызвал верного слугу своего — Трёхлимора и отдал приказание…

— Он мёртв? — встретившись на тайной тропе, властно спросил Айдыр своего преданного слугу.

— Да, мой господин, — слуга низко склонил голову.

— Хорошо, а теперь прими мою благодарность, — с этими словами Айдыр, выхватив из ножен кривой клинок, полоснул им по низко опущенной шее Трёхлимора.

Тщательно отерев лезвие об одежды убитого слуги, Айдыр выпрямился и вразвалочку направился к поджидающим его конникам. Он улыбался, дело сделано, тайна смерти Рахмеда умерла вместе с Трёхлимором, ведь никто не посмеет даже заикнуться о судьбе пропавшего прислужника, а если кто и прознает, так что с того? Властелин имеет право сам отмерять срок жизни своих слуг.

Три дня спустя Айдыр взошёл в пещеры и, воздев руки в сторону чёрных сводов, воскликнул:

— Я хочу видеть Караахмеда!

— Но, мой господин, великий чародей приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, — один из служителей священного огня низко склонился пред новым владыкой халифата.

— Я хочу его видеть! Найдите его! — приказал Айдыр — Хан земли оркской.

— Мы сделаем всё возможное, — казалось, что спина склоненного сейчас лопнет от излишнего усердия.

— Я даю вам трое суток, если к истечению этого срока он не явится пред мои очи, вы все сгорите в очистительном пламени священного огня. Ищите!

— Меня не надо искать! — донёсся надтреснутый голос, идущий как бы из ниоткуда, и в мерцании красного света медленно проступили очертания высокого человека в чёрной, ниспадающей до пят мантии. — Я здесь, о сын глупомудрого эмиреда. Чего ты хочешь от великого мага?

— Не здесь, — глядя куда-то за спину Караамеда, тоном, не терпящим возражения, сказал новый владыка халифата.

— Ты думаешь, что можешь диктовать мне условия? — грозно взревел чародей, вздымая вверх свой чёрный от копоти и спекшейся крови посох. — Ты, который столь нуждается в моей помощи?

— Да, — твёрдо произнёс Айдыр. — Я и впрямь нуждаюсь в тебе, но, — отцеубийца пристально посмотрел в глаза стоящему пред ним чародею, — и ты нуждаешься в моей помощи!

— Что? Ха — ха, ты смеёшься? — грохот его голоса, усиленный сводами пещеры, поверг наземь перепуганных служителей. Однако эмиред остался стоять, с прежним упрямством вглядываясь в глаза чародея.

— Я знаю про болота, — одними губами произнёс он, и с удовольствием отметил, как чародей вздрогнул.

— Какие болота, что ты мелешь? — голос Караахмеда прозвучал уже гораздо тише.

— Там, где строят великий горн, где…

— Тише, тише! — поспешно перебил его, казалось бы, не на шутку перепугавшийся маг. В его глазах и впрямь виднелся отблеск нешуточного беспокойства, словно не он сам сочинил, а потом подбросил Айдыру ту столь запомнившуюся ему "древнюю" рукопись-пророчество, будто не он сам явил ему сон, заставивший, точнее, нет, всего лишь подтолкнувший Айдыра на давно замышленное злодеяние. — Не здесь!

— И я говорил не здесь, — донельзя довольный Хан земли оркской Айдыр развернулся и пошёл к выходу.

— Так ты предлагаешь союз орков и нечисти? Странно, твой отец этому противился, — Караахмед задумчиво посмотрел на стоявшего перед ним Айдыра. — А не испугаешься? Силы тьмы — они простому человеку не подвластные.

— Не пристало воину ночных тварей бояться!

— Что ж, есть твари и дневные, — Караахмед дивился наивности нового оркского правителя.

— Всё едино. Судьбу мира в ноги повергнем, тогда и над нечистью суд учиним.

— Хорошо, но знай, немногие из твоих воинов в битвах уцелеют, немногие возвратятся к своим хижинам.

— Воин должен мечтать о столь славной гибели. Кто не вернётся — по тем тризну спразднуем. Зато все наши враги и на юге, и на севере, и на западе будут повержены!

"Ты забыл сказать про восток", — подумал Караахмед, но говорить этого вслух не стал. Что ж, раз этот человек решил владеть миром, пусть владеет, но взывая к Повелителю тьмы, он забыл, что миром может править только один тиран, второй должен исчезнуть. Караахмед, никогда не желавший быть первым, низко поклонился и вышел.

Далеко на западе багровое солнце ещё только садилось в тёмные тучи, когда молодой правитель, опустошённый длительным переходом, уснул, опустившись на шёлковые подушки. Ночная нега, ещё по — настоящему не успела овладеть его телом, когда измотанному за день Айдыру вновь приснился не менее странный и не менее реальный, чем прежде, сон. В сполохах бледно-розового, чуть коптящего пламени, пред ним предстал халиф Рахмед. Голый, с немилосердно истерзанным телом, он выглядел почти как обыкновенный орк, но вовсе не казался живым, и оттого внушал ещё больший суеверный ужас.

— Сынок, я не обвиняю тебя! — голос его был подобен голосу горного обвала. — Сделанное сделано, но вслушайся в мои слова, всмотрись в глаза мои, преисполненные слёз и мучений (на месте глаз Айдыр с ужасом увидел пустые окровавленные глазницы). Я рыдаю не оттого, что познал смерть от собственного наследника, не оттого, что столь печалюсь оставшейся за спиной жизнью, нет, я рыдаю оттого, что вижу тьму, накрывающую наши леса и города. Страшись, я вижу руины и тёмные облака зелёных мух, оседающих на орочьих трупах, я вижу реки, отравленные трупным ядом и деревья, превратившиеся в трухлявые пни. Очнись, сын мой, и внемли: тьма, открываемая тобой, несёт только тьму и смерть! Опомнись и отрекись от своих слов, опомнись и отрекись, опомнись и отрекись… — Айдыр увидел, как с трупа скатились и поползли в его сторону два огромных, противных гробовых червя. В страхе хан проснулся и открыл глаза. Рядом никого не было, но ещё долго в сгущающихся сумерках ночи ему мнился расплывающийся силуэт бывшего орского правителя…

С этого мгновенья его решительность призвать тёмные силы стала ослабевать. Возникший в ночи покойник не отпускал его мысли ни на минуту. Казалось, упавшие с него могильные черви цепкой хваткой вцепились в сознание халифа, противопоставляя его желания воле гнившего в земле Рахмеда.

Ворвавшийся в апартаменты халифа Караахмед выглядел разгневанным. Его лицо казалось вытянутой мордой зверя, а глаза в отблесках горящего камина казались налившимися кровью. Едва за ним захлопнулись двери, как и в без того полутёмном помещении стало черным-черно, лишь лёгкое свечение, исходившее с ладоней мага, озаряло его внутреннее убранство.

— Мне нужны рабы и прах твоих предков, чтобы осуществить задуманное. Время не ждёт, мы и так слишком долго пребывали в бездействии. Я жду твоего ответа! — чародей навис над растерявшимся Айдыром. — Я сказал: мне нужно твоё согласие и твои люди!

— Послушай, Караахмед, но разве твоей силы, твоей мощи не хватит, чтобы остановить войска россов? — на лице правителя Орского Халифата отразился страх.

— Нет, моя магия не всесильна! Ты же сам видел, что проклятые россы сделали с чарожниками. В следующий раз они окажутся достаточно умны и умелы, чтобы уничтожить самого меня. К тому же, я сказал, что мы слишком долго ждали, в Рутению вновь явился воитель, владеющий мечом Света. Против него моя магия бессильна. Даже сейчас, а если он овладеет всеми его тайнами… А ты всё медлишь! В твоих словах я слышу лишь слабость, так свойственную твоему отцу. Айдыр, ты начинаешь меня разочаровывать! — голос мага стал вкрадчивым и шелестящим, как звук, порождаемый песком, падающим в могильную яму.

— Если бы я и согласился воззвать к силами тьмы, — затравленно озираясь по сторонам и дрожа от внезапно охватившего его озноба, Айдыр, чтобы не заикаться, едва шевелил губами, — я бы всё равно не посмел потревожить прах предков.

— А разве твои предки не желают победы своим детям? — Караахмед отступил назад, и его голос вновь стал прежним, ровным и сильным. — Разве они не готовы пожертвовать малым, чтобы защитить своих чад от гибели?

— Я не могу так поступить! — Айдыр замолчал, больше не в силах справиться со всё возрастающим волнением.

— Но мы возьмём по одной косточке, всего по одной косточке, и у Вас в руках будет несокрушимое войско! Каждый из поднявшихся будет стоить десятка живых! Мы завоюем весь мир! Оркам будут принадлежать все земли на западе, на востоке, на юге, на севере! Везде, куда не кинь, распространится власть орского халифата! Разве не об этом мечтали ваши предки? Разве не ради этого учили они вас убивать, грабить инородцев? В мире не станет ничего чужого, всё будет ваше, и вы будете владычествовать над всеми! К тому же частица праха твоих предков просто не может навредить своим потомкам! Ведь на самом деле ты больше всего боишься именно этого, да?

Айдыр молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. И Караахмед продолжил.

— Ты боишься своего отца! Так сделай так, чтобы он подчинился тебе, пусть его прах падает ниц у твоих ног! Только представь, что гордый правитель лобызает пыль на том месте, где ступала твоя нога?!

— Он подчинится мне? — Айдыр дрожал, и Караахмед едва заметно кивнул. — Я… я… я… — начал, не в силах закончить свою речь, хан, но чародей не стал ждать его слов.

— Ты согласен! — воскликнул он и, не давая правителю орков опомниться и запротестовать, быстро затараторил, не спрашивая, а утверждая. — Что ж, я всегда знал, что из тебя выйдет достойный правитель. Теперь за дело. Нам нужны тысячи погибших. Прикажи своим воинам, нет, лучше отбери несколько воинов, которым ты можешь доверять как себе, пусть берут рабов и несут прах павших к священному огню. Пусть ночами всколыхнутся могилы, обнажив кости погребённых. Только помни, нам нужна лишь небольшая часть тела каждого, хватит и одной косточки, пусть даже мизинца. Если ты всё сделаешь правильно, то вскоре будешь иметь непобедимую, невиданную по силе армию. А сейчас я уйду, где искать меня, ты знаешь. Я жду там твоих воинов и рабов к исходу недели. Ты сам их возглавишь. И помни, если этого не случится, то я сам приду к тебе! — в последних словах мага звучала угроза, которую он даже и не пытался скрыть от по-прежнему дрожавшего хана.

Несколько дней спустя после начала очередного перемирия, сидя у костра, мужики — ратники, плюясь, обсуждали королевскую милость, гласившую:

"… Своим велением повелеваю: выдать из казны золотом сто рублев, серебром тысячу для поощренья пущего в битвах с ворогом отличившихся".

Указ и впрямь был неплох, но это пока он был на бумаге во дворце писан, а покуда до войска доехал, до ратников дотелепался, от него (читай от казны выделенной) ничего и не осталось. Весь как выветрился да по карманам вельможным порастерялся. А если какие крохи до войск добрались, так и те средь штабного люду поделены были. Вот простые ратники да их невеликие командиры и бузили потихоньку, у костров сидя да своим скромным пайком перекусывая.

— Чего собачитесь? — ходивший вместе со мной за водой для коллектива Михаил, остановившись у одного из костров, вклинился во всё разгорающийся спор между ратниками, обсуждавшими вопрос, сколь теперь кому из отпущенного серебра положено. — Нисколько вам всё одно не отколется. Обозники да люди вельможные все наши деньги наградные давно растащили. Смерти в бою не видели, а глядишь-ка, в реестре воинском вояками славными обозначены, — Михась покосился в сторону "штабных" палаток. — Всё им мало, ишь как медалями да бантами Первозванными увешаны! А кто из них меч с врагом скрещивал? То-то. Задницы-то свои поотсидели в шатрах белых, на подушках атласных сидючи. Вот ты мне скажи, — повернулся он лицом к пожилому ратнику, накладывавшему заплату на свой прохудившийся зипун, — могёт ли воевода, в войне не сведущий, сам каши солдатской не хлебнувший, спознать замыслы вражии, стратегу и тактику вражью промыслить? Смогёт ли он план чудной выдумать такой, чтоб неприятеля вокруг пальца обвести? Что головой качаешь? То-то, не смогёт. Вот и получается, враг де наш на ошибках своих учится, как нам противостоять лучше кумекает, а мы всё, как есть, по старинке, стенка на стенку прём! Что где враг повыдумал, нам не сказывают, что в каком бою случилось — не анализируют.

"Ни фига себе, каких он словечек понахватался! — я даже растерялся. — Уж не от меня ли? Я такого вроде бы ничего и не говорил".

…опыта не обобщают, — тем временем развивал свою мысль всё более распаляющийся Михаил. — А, чего гуторить всё бестолку! — махнув рукой, он внезапно замолчал и, понуро повесив голову, побрёл подальше от так раздражавших его "штабных шатров". — Вот Всеволод Эладович — тот всё мог, и сам немало ратился, и учителя каковы были, а? Один князь Хмара Толбосский чего стоит! А рыцарь Георг Ротшильд, а граф Дракула! — и уже с грустью стянув с головы шапку: — Э — эх, каких людей теряем!

— А ты вот так-то власть ругать не боишься? — спросил я. Пристроившись чуть сбоку, я едва сдерживался, чтобы не задать так интересующие меня вопросы, касаемые моих друзей.

— А чего бояться-то? Ныне у нас декрет новый вышел, это значит, говорить что думается, власть уму — разуму учить — вразумлять. Только што толку-то? Им што ругай, што хвали, всё едино. Мол, мы и так лучшие, с власти нам слазить никак не можно, другие придут — хуже будут, а по мне так уж хуже и некуда. Эх, Рутенья, Рутенья — была да вся исчаврилась!

Последнего слова я не понял, но переспрашивать не стал, и так было ясно, что стране Рутении кирдык.

— А что, великие вои были все те, кого ты назвал? — я всё — таки не выдержал.

— А то, князь Табосский тысячами врагов побивал! Силён как тур дикий был да мечом волшебным владел как никто, а уж про хитрость тонкую, змеиную и ум драконий и говорить нечего. Такие, говорят, штуки придумывал, что и представить неможно! Почитай, он всю нашу Россланию от погибели оберёг. Нас спас, а сам исчезнул… — он замолчал, задумчиво вперив очи в темнеющее над нами небо.

— А те, другие, где они нынче бродят?

— Так тож, и они сгинули. Дракула в сече лютой своей кровью землицу обагрил. Наверное, где-нибудь в развалинах крепости его косточки до сих пор белеют, а рыцарь Георг, — Михась на минуточку задумался, — как на поиски меча волшебного отправился, так и не слыхать о нём ничего — он снова задумался. — Кажись, зарубили его в лесах оркских. А как, где — не подскажу, не знает никто, — ратник виновато пожал плечами. — А ты что про них спросил, никак вспомнил чего? — он с подозрением покосился в мою сторону.

— Да так, интересно просто! — я в свою очередь пожал плечами.

— Ты, брат, с этими вопросами поаккуратнее, уж больно многие последнее время ими интересуются, словно тайны их выведать желают. А с тайнами теми соприкоснуться пострашнее в сто крат, чем хула власти будет. Чуть что не так — и без головы недолго остаться. Чай, не простой меч — то запропал. — Внезапно он пристально посмотрел в мою сторону, оглядел меня с ног до головы, будто видя впервые и, приблизив лицо к моему уху, зашептал: — Хотя и поговаривают, что как хозяин меча исчез во тьме сгустившейся, за ворогом своим тайным кинувшись, так Перст Судьбоносный в обыкновенную железяку и превратился, якобы даже камень бриллиантовый, что на эфесе был, исчез, словно и не было. Но, думаю я, брехня всё это, для пущего отвода глаз придуманная. Меч — то ведь так и не сыскался! Уж как только его не искали, как у сотоварищей князя не выпытывали, а всё одно не нашёлся. Говорят, у спутников князевых один ответ был: "Как исчез Князь Туча, так и меч изржавел весь, захоронили его на месте исчезновения князя". Это, стало быть, для того, что коль суждено тому вернуться, чтоб меч его на прежнем месте ждал. Говорят, королевские наперсники всю пустошь изрыли — перекопали, а меча так и не нашли.

Слушая его, я позволил себе мысленно усмехнуться хитрости моих друзей. Мои труды по их обучению азам дезинформации не прошли даром, историю они и впрямь животрепещущую придумали (во всяком случае, хотелось верить, что история, рассказанная Михаилом — сплошь вымысел, ведь тогда оставалась надежда, что и гибель моих товарищей — всего лишь ими же придуманные враки).

Окончив говорить, Михаил сделал безразличное лицо и отвернулся в сторону, но от меня не укрылась лёгкая улыбка, внезапно появившаяся на его губах.

— А я бы на месте князя без меча волшебного на людях и не появлялся, коль друзья его один за другим гибель находят, знать и вкруг него смерть — злодейка увивается. Кто знает, может, кто ему уже ножик в спину вонзить изготавливается?! Бежать ему надо, покуда поздно не стало, — он замолчал, затем вновь окинул меня взглядом, заговорщески подмигнул и, ускорив шаг, скрылся в густеющих сумерках. А я, ошарашенный его странным поведением, остался стоять на дороге с полными вёдрами воды и переваривать услышанное. Если чувства меня не подводили, то я был узнан, но одним ли только Михаилом? А если он был не первый, то вскоре о моём появлении могли прознать многие, очень многие, если не все. И это, кажется, было плохо. Во всяком случае, в устах Михаила прозвучало неприкрытое предостережение, а я не привык чураться чужих предостережений.

Раздумывая, я опустил на землю внезапно потяжелевшую ношу и словно в полусне побрёл по разгорающемуся огнями становищу в обратную сторону, к руслу реки. В голове медленно созревал план будущих действий. Уже почти спустившись к реке, я оказался в свете ярко горевшего костра и поспешил побыстрее уйти в тень, когда внезапно моё внимание привлёк сидящий чуть в стороне от других огромного роста совершенно седой ратник. Я бросил ещё один мимолётный взгляд его фигуру. Контуры этого по — старчески сгорбленного человека были мне незнакомы, но всё же что-то заставило меня сбавить шаг. Какое-то старое, забытое воспоминание мелькнуло на задворках моей памяти. Я вздрогнул, вслушался в себя, но так и не смог его уловить, видение исчезло. Я уже окончательно решил пройти мимо, когда нечто в профиле его лица, освещаемого бликами то вспыхивающего, то гаснущего костра, показалось мне ужасно знакомым.

— Андрей! — произнёс я внезапно всплывшее в голове имя. Ратник обернулся. В его затуманенных глазах стояли слёзы.

— Николай ибн Михайлович? — его изумление и радость, проступившая на лице, были неподдельными. — Вы ли это? Уж не чаял и свидеться. Как Вы, где Вы? — я был заключён в его медвежьи объятия. Он улыбался, а в глазах блестела такая невыносимая мука, что я невольно отпрянул.

— Стоп, друг мой, стоп, обо мне позже. Поведай лучше, что с тобой-то стряслось? Поседел как лунь, как старик сгорбился, людей чураешься, в стороне от общего костра сидишь. Расскажи мне про горе своё горькое, — улыбка на лице Андрея, вызванная нашей встречей, пропала. В глазах вновь появились слезы, и он, кусая губы и прерываясь, чтобы проглотить то и дело подступавший к горлу комок, начал рассказывать.

Оказалось, эту историю, рассказанную другими лицами, я уже слышал. Слышал я и про зверства оркские и про женщин оркских, в отместку порубленных, только не знал, что ратником тем, от зверств вражеских обезумевшим, Андрей был. Вот, стало быть, откуда его слёзы, а на голове седина. А между тем он продолжал рассказывать.

— Они мне и сейчас снятся, — ратник опустил голову на руки. — Николай Михайлович, скажите мне, разве может человек с таким грехом жить? Разве ему позволено?

— Андрей, друг мой, в этой жизни нам многое позволено, многое дано и многое не велено, но если душа твоя до сей поры болит, и ты не спишь ночами, значит, раскаяние твоё искреннее. Человек слаб в горе, и ненависть над тобой власть взяла. Зло и ненависть — это от тьмы, любовь от бога. Нет в любви места для наказания. Как говорит отец Клементий — проси прощения и прощён будешь, не может бог не простить, бог любит искренность. Сделанного не вернёшь, теперь тебе нести свой крест до конца, — я, словно маленького ребенка, погладил склонившегося передо мной ратника по голове. Тот уже едва сдерживался, чтобы не заплакать.

— Как мне… как, скажите, быть — то теперь? Что делать? Чем искупить грех свой? Может, мне в храм податься в послушники безмолвные? — я чувствовал, как его огромное тело сотрясает дрожь.

— В храм? Укрыться от мира? Нет. Твоя доля не такова. Ты воин. Опытный, умелый воин. Твоё место здесь. Но направь силы свои и думы свои не на убийство врагов, а на спасение товарищей. Думай о том, чтобы спасти как можно больше людей, пусть даже при этом тебе придётся убивать. Пусть твои помыслы будут направлены на спасение. Не убить стремись, а защитить. Война рано или поздно кончится. Вернись к труду мирному, женись, расти детей, поступай по чести — по совести и простится тебе грех твой невольный. — Я стоял, глядя в полные слёз глаза своего старого друга и спутника и чувствовал, как успокаивается его душа, как появляется в глазах свет надежды и цель в жизни. Мы молчали. Ему нужно было время, чтобы переосмыслить прошлое и устремиться в будущее. Его дыхание стало ровным, он как бы ненароком отстранился от моей ладони и, чуть двинувшись в сторону, освободил мне место рядом с собой. Можно было подумать, что на десятиметровом бревне для того, чтобы усесться двоим, кому-то ещё надо двигаться, но я сел именно тут, рядом, и чтобы нарушить столь затянувшееся молчание, спросил:

— Что-нибудь про наших друзей отца Клементия и отца Иннокентия слышно? Что с ними стало? Где живут, чем занимаются? — а сам подумал: если и с ними что-нибудь стало, то я прокляну этот мир к чёртовой бабушке! Хотя, если честно, какое дело этому миру до моего проклятия?

— В Кривграде они ошивались, переодетые, — приглушив голос, ответил Дубов. — Ищут их. Они у Семёныча — старшего покуда приют нашли. Что у них там случилось — не знаю, тока говорят, больно уж святые отцы настоятелей храма обозлили. Отец Клементий утверждает, что это всё злые языки придумали: и про статую, с коей тот во хмелю обнимался, и про дурня и жеребца старого, коими он старшего жреца храмового обозвал, и про лампадку золотую, которую в одеждах отца Иннокентия обнаружили. А потом они ещё всем морду били и епитимью какую-то на всех наложить обещались. Николай свет Михайлович, епитимья — это колдовство такое или сглаз чёрный? — задал вопрос наивный Андрюха, и я отрицательно покачал головой.

— Ни то, ни другое. Наказание такое церковное, ну, молиться там день и ночь или поститься неделями.

— А, понятно. А ещё бают, что они ночью по крышам скачут да за голыми девками гоняются. Тока я так думаю: откуда ж на крыше голым девкам взяться?

"Ну, может про лампадку и впрямь наговаривают, — подумал я, глядя на постепенно приходящего в себя Андрея, — а вот всё остальное уж больно на наших товарищей похоже. А девок на крышу наши святоши в подпитии затащить могли запросто, с них станется…"

— А Дракула, а Георг, а Яга, да и вообще все? — спросил я, надеясь, что он опровергнет сказанное мне Михасем и увидел, как вновь погрустнели глаза моего товарища.

— Сгинул Дракула, как есть сгинул, — у меня захолонуло сердце. — Вместе с замком своим, крепостью. Как что было и сам толком не знаю — не ведаю. Вы уж простите, но об этом Вам святые отцы лучше расскажут. У меня и слов-то таких не будет… И про Ягу я тоже ничего не знаю с Августиною, — при звуке её имени я вздрогнул. Хотелось узнать про неё хоть что-то, спросить, что ему про неё известно, но не спросил. И как не хотелось мне ещё посидеть побеседовать, но издерганному и, похоже, не спавшему много дней подряд Андрею требовался отдых.

— Что ж поделать, раз так жизнь сложилась! — чувствуя, что несу чепуху, сказал я и, положив свою руку ему на плечо, тихо добавил: — Иди отдыхай, друг мой, день у тебя сегодня трудный выдался. И я тоже пойду, бог даст, ещё свидимся. — Я оставил его и поспешно, словно куда-то торопясь, удалился.

Спрятавшись в тени деревянного щита, служившего для метания ножей, я долго смотрел, как тяжело поднявшись, сгорбленная фигура Дубова побрела в сторону призывно распахнутого полога палатки. Когда он уже скрылся из виду, я двинулся своей дорогой, но, задумавшись, как лучше пересечь светлую полосу, оставляемую всполохами разгорающегося костра, я, оставаясь в тени, невольно прислушался к степенному разговору двух ратников, старого с прямой окладистой бородой и молодого, в грязной платяной рубахе и остроконечной кожаной шапке (точь-в-точь будёновке). Говорил старый.

— Ты ить из ополчения призван, а я весь как есть кадровый. Почитай в ратниках без малого двадцать годков будет. Рехформы всё идуть, идуть, а легше не становиться. Помню ишо, когда рядовым ратником начинал, десять медяков на каждую седьмицу получал. Бывало, зайдёшь в трахтир, яствов накупишь, да ещё мужикам проезжим выпивку поставишь от щедрот душевных… да девкам беспутным сладостей прикупишь. Э-хе-хе, теперь — то особо не разгудишься, не разгуляешься.

— Дядько Фрол, так ты вроде щас как отделённым десятником стал, в седьмицу ажно серябряк в ладонь загребаешь.

— Тю на тебя, сгребаю мож я и серебряк, а тока прикупить на него как на медяк давешний можно. Раньше-то петух на веретеле сколь стоил, а?

Молодой парень, сидевший напротив десятника, развёл руками.

— То-то же, копеечку, а сколь теперяча? Во-во, энтот самый серебряк и стоит. Оклада моя и впрямь растёть как тесто дрожжевое, тока в цены, видать, дрожжей поболе добавлено.

— А скажи — ка, дядько Фрол, ты по семье-то тоскуешь?

— Да вот нистолечки!

— Эт как же, разве ж можно так: жёнка, детки — кровиночки… Я по своей Настьке и то обстрадался, хоть и не женаты ещё.

— Так ведь и я не женат, дурень.

— Шуткуете? — увидев отрицательное покачивание головой, разинул рот от удивления. — Да неужто? Разве ж можно в Ваших-то годах да без супруги законной? Это ж грех — то какой…

— Ишь ты, грех! А откель же ей появиться, коль я и дома, почитай, не бываю?

— Энто как же, вы ж, ратники, народ свободный! Послужил государю днём, вечером роздых.

— Эх, мало ты знаешь нашей службы. Эт тока на бумаге королевской всё гладко описано, а на деле — то как?

— Как?

— На деле с петухами на службу явишься, по ночи тёмной в халупу свою вернёшься, если, конечно, она есть, твоя халупа-то. А бывает, что и ночь в учениях проведёшь. У нас и сотники, почитай что все неженатые будут. Тока в дни седьмые куда и вырвешься, а какая любовь да женитьба, когда на неё времени нету? Это не любовь, это морока да непотребство одно! А служба — то у нас какая: тысячник орёт, сотник орёт, десятник… — Он смолк, вспомнив, что он сам и есть десятник, потом всё же досказал: — Десятник тоже орёт. Чуть что — батогами грозят, мошну урезают. Я вона прошлый раз за ратником — то не углядел, порвал он упряжь казённую, так с меня пол — серябряка и удержали, за недогляд, значится.

Я бы ещё послушал этот показавшийся интересным и даже чем-то знакомый разговор, но мне нужно было идти. Я повернулся и пошёл прочь во всё сгущающуюся темноту вечерних сумерек.

Получасом позже, вплавь преодолев быструю, но не слишком широкую реку, я выбрался на другой берег и, слегка дрожа от холода воды и окружающей меня ночной свежести, торопливо оделся. За рекой, озаряясь многочисленными кострами, на сотни метров раскинулся лагерь росского воинства. И только бросив взгляд туда, где должен был гореть костёр моего десятка, я, наконец, до конца понял, что моя дорога с так полюбившимися мне ратниками нынче расходится. Что ж, другого пути у меня просто не было. Я намеревался побывать в Трёхмухинске и Кривгороде, найти святых отцов, и от них разузнать, что же сталось с остальными. Идти до ближайшего (не выбитого войной) селения, как я помнил, было не больше, чем четыре дня ходу, до Трёхмухинска шесть. Поклажей я был не обременён, а оно всей поклажи-то у меня мешок заплечный с краюхой хлеба, (как знал, с плеч снимать не стал) да кинжал длинный, Михаилом дарёный. К тому же, если постараться, то можно было пройти это расстояние и побыстрее. То, что съестного было немного — так это не беда, как-нибудь выживу, кореньями или чем бог даст пропитаюсь, основы выживания в голове накрепко сидят. А если по пути ничего подходящего не попопадётся — что ж, человек и без еды больше месяца обходиться может, лишь бы вода была. Три-четыре дня не емши — неприятно, конечно, но ничего, выдержу.

С этими мыслями я и отравился в своё путешествие. Если бы только в тот момент я мог себе представить, как близко была ко мне смерть, а точнее её вестник — Стилет. Но я того не знал и потому без всякой поспешности начал свой путь, а между тем щит метательный, в тени которого я прятался, не только ратниками добрыми для улучшения своих навыков использовался. Тать, воеводу погубивший, в тот день не единожды в него свой кинжал вонзал. И в эту ночь он искал средь воинства князя Тамбовского, в этих краях, по слухам, вроде как объявившегося. Так что по — всякому получалось, что ушёл я вовремя.

Близких друзей у меня в Трёхмухинске не было. Разве что с Ларионом я побольше прочих общался. Вот и решил я сперва к Лариону двинуть. Чтоб не смущать народ своим появлением, переоделся я в холщовые одежды, за день до моего бегства Михасем подаренные, надвинул шапку пониже и тихим-тихим сапом в город прокрался, то бишь нашёл в стене дырочку пошире да поудобнее. Дыр — то, как оказалось, в защитных стенах города хватало. И не враг, как потом оказалось, их понаделал, а сами Трёхмухинцы — кому дом строить надо, у кого амбар покосился, вот и таскали помаленьку, покудова в трёхметровых стенах дыры не образовались. Короче, дыру я нашёл, понаблюдал малость, и как только стемнело — в городок пробрался. А как же иначе, денег — то у меня не было. А под местного у меня замаскироваться не получилось бы, да я, собственно, и не старался, а зря. Понял я это сразу же, когда с рассветом выбравшись из скрывавшего меня до поры до времени полуразваленного строения, вышел на улицы ещё не слишком оживлённого города.

— Глянь — кось, росландец, а вырядился — то как! — зашипели сзади две идущие на небольшом удалении женщины. — Тьфу, поганец! Сколь нашей-то кровушки попили! На наших горбах свой Лохмоград отстроили!

— И не говори, соседка, мой — то муженёк грыжу себе нажил! — поддержал говорившую хриплый голос её соседушки.

— Окстись, Марусия, у твого же грыжа повыперла в прошлом годе, когда он домину твою перестраивал! — попеняла соседку женщина, начавшая говорить первой.

— Ты совсем с ума сберендила, что ли? Он же с Россландии таким приехал. Вот ужо который год мается.

— Это я сбрендила? Я? Да ты сама не в своём уме!

— Да я…

— Да ты…

Кажется, женщины переключились друг на друга, временно оставив меня в покое. А ведь и впрямь что-то не в порядке в королевстве "Датском". Конечно, я краем уха слышал, что Трёхмухинск и король Прибамбас рассорились, но не до такой же степени?! Даже при моём христопамятном пребывании Трёхмухинские хоть и именовали себя вольным городом, но от общности Рутеньской или, если хотите, Россландской, не открещивались. А эти говорили так, что можно было подумать, мы не на одном языке разговариваем. Так что настроение у меня подпортилось, но что дело совсем дрянь, я понял тогда, когда увидел впереди нескольких добрых молодцев, совсем не двусмысленно выламывающих штакетины из близстоящего забора. Похоже, парни принадлежали к одной шайке. Их волосы имели неестественный рыже-оранжевый цвет. Увидев их злорадные ухмылки, я понял, что решение надо было принимать немедленно. Вариантов было три. Первый — дать себя немного побить (отбирать у меня всё равно нечего), но если парни на немного не остановятся? Вариант два — накостылять оным самому, но стоит ли привлекать к себе внимание, когда я сам ещё не понял, зачем я тут оказался?! И вариант три — делать ноги. В этот момент вариант три мне почему-то показался наиболее предпочтительным, и я, с лёгкостью перемахнув тот самый штакетный забор, из которого "добрые молодцы" добывали своё оружие, припустил наутёк.

Побег удался. Парни немного поулюкали, пробежали за мной десяток метров, но, видимо, на серьёзное преследование их боевого запала не хватило и, бросив мне вдогонку пару оскорбительных реплик и угроз типа "Трус лохмоградский" или "Попадись ты нам только, росс проклятый", они отстали. Кстати, мне всегда "нравилось", когда толпа подлецов, нападая на одиночек, в случае их отступления (а отход от превосходящих сил противника бегством я называть бы не спешил) обзывает этих людей трусами. Вообще — то легко быть смелым, когда за тобой толпа, которая, ты знаешь, не даст тебя в обиду. А если ты один? Многие ли из крутых будут храбрецами в одиночку? Многие ли не дрогнут один на один с равным противником, когда ставка — жизнь? То-то же! Помыкают другими и сбиваются в стаи в первую очередь слабые духом. Может, потому так живуча мафия, что она помимо всего прочего даёт слабому, но плохому человеку чувство защищённости, которое не может дать ему государство? И возможно, мафия потому и сильна, что кто-то желает государству оставаться слабым. А ведь чем меньше будет в обществе опасностей и крепче закон, тем меньше людей захотят преступить этот закон и влиться в ряды мафии. Но, кажется, я отвлёкся. Теперь мне предстояло вернуться к своим баранам. Встреча с молодцами не принесла мне ничего полезного, кроме того, что я понял: Лохмоградцев здесь не любят. Очень не любят. Впрочем, одна из их реплик дала мне ещё и дополнительную почву для размышлений. Получалось, что Трёхмухинцы уже и не россы вовсе. Вот такая картина. Что ж, чудненько! Хотя, почему бы и нет? Разве у нас не так? Разве не разделили нас на разные народы наши правители? Опа, опа, опять меня понесло. Неужели я обо всём этом раздумывал, пересигивая через штакетники, перелезая через окружающие дома заборы?

Бежал я куда глаза глядят, но, кажется, мне наконец-то повезло, и этот двор показался мне знакомым. Правда, он значительно обветшал, искусная лепнина отлетела с окружающих дом стен, сам же дом шелудивился обвалившейся штукатуркой и казался нежилым. Я остановился, приглядываясь: к моему счастью, по некоторым, весьма заметным признакам было видно, что в доме всё же живут. Я отдышался и, рискуя вновь нарваться на неприятности, постучал в толстые дубовые двери.

— Кто там? — тут же донёсся до меня недовольный, но такой знакомый и почти родной голос магистра Иллариона. Конечно, было дело, я отстранил его от власти, но чувства мы сохранили друг к другу весьма тёплые, или мне только так казалось? Вот сейчас как раз наступал момент истины.

— Илларион! — мой звучный командирский глас пронёсся ввысь, заставив не привыкшего к подобному обращению магистра (бывшего) вздрогнуть.

— Кто? Кто там? — вновь повторил бывший магистр, подглядывая одним глазом в замочную скважину.

— Не узнал? — довольно улыбаясь, я снял закрывающую лицо шапку и посмотрел в сторону на так и прилипшего к отверстию Иллариона.

— Вы ли??? — в голосе магистра послышалось узнавание.

— Мыли, мыли, — подтвердил я, улыбаясь ещё шире.

— Господи шь боже шь мой, а мы — то по Вам, почитай, не первый годок службу правим. Вот тебе и ошибочка вышла! А это, правда, Вы?

— Да я, я, открывай! — мне послышалось, как в замке поворачивается ключ, и тяжёлая дверь нерешительно распахнулась. На пороге стоял Илларион, облачённый в белый, давно нестиранный халат, в такие же грязные тапочки, в помятый, серый колпак клоуна, но он, тем не менее, не выглядел смешным. По лицу магистра текли слёзы.

— Вы, Вы! — повторял он, протягивая руки для объятья. — А я, дурень, панихиды заказывал. Простите меня, простите! — он едва не упал на колени. Я с трудом успел подхватить его на руки. Он прижался ко мне и заплакал как ребёнок.

— А у нас тут… у нас тут… — беспрестанно повторял он. — У нас тут такое… Да что теперь говорить! Только поверили в лучшее, только зажили по — человечески и нать те вам, рехформировать всё стали. Дорехформировались! Вон гляньте кругом — как волки теперь живём, ни с кем кроме вражин давешних не дружим, а тем наша дружба до кой поры нужна будет? До той, пока Росслания стоит, а как только рухнет — и по нашим землям баронская конница протопчется. Говорил я людям, говорил! Да разве кто меня послушает? Меня бы уж давно шпионом Россландским выставили, если б не моё прошлое, как — никак магистр бывший! А ты знаешь, — Ларион нашёл в себе силы улыбнуться, — я теперь этим себе и пропитание добываю? Не веришь? А оно так и есть. Я теперь по свадьбам, по именинам хожу, меня там как клоуна балаганного представляют, на место почётное садят, кормят — поят, да ещё и денег дают. Вот так-то.

Я понимающе кивнул головой. Что-что, а про свадебных генералов мы проходили.

— А что ж мы здесь-то стоим? — спохватился мой старый приятель, опомнившись. — В дом, пошли в дом.

Перво — наперво меня накормили, а потом в курс происходящего вводить стали. Во-первых, Илларион в основном дома сидел, хотя официально служил на старом месте в магистрате. Потому что к управлению его не допускали, держали как раритет из прошлого — такой, "понимаешь ли", невинно пострадавший от революции, (а революцию, как теперь стало доподлинно известно, учинили агенты Рутении). Изредка его вызывали на службу рассказывать заезжим инвесторам-иностранцам (по местному меценатчикам) об успешном развитии города, попутно вставляя тезисы из собственного жизнеописания. По "гениальному" замыслу организаторов подобных мероприятий, только услышав о горьком прошлом одного из глав города и столь динамично развивающемся дне сегодняшнем, заезжий "кошелёк" должен был разомлеть и выложить кругленькую сумму на продолжение бесконечных реформ. Конечно, иностранец и знать не знал, что реформы бесконечные, но иных отцы города и не планировали. "Если реформы закончатся, — совершенно справедливо рассуждали они, — то кто же даст денег на продолжение реформ"? И они были по — своему правы.

После того, как мы откушали и малость о дне сегодняшнем поговорили, Илларион вспомнил, что у него как раз сегодня банька. "Словно чувствовал, что гость дорогой придёт". От баньки я, понятное дело, отказываться не стал, да и шмотки мои где-нигде простирнуть надо было. Так и поступил. И пока моя одежда в предбаннике сохла, мы парились. А банька была и впрямь хороша, жаркая, с душистым (уж из ветвей какого дерева не знаю) веничком, с маленьким, но наполненным студёной чистейшей слезы водицей бассейном. Пока потом истекали, вновь беседы вели, прошлое вспоминали.

— Эх, Миколай свет Михайлович, — похоже, Илларион и впрямь зла на меня не держал. — Вот веришь ли, как ты к нам явился да свойную власть учредил, будто солнце в окошке глянулось, показалось да за тучкой чёрной вновь спряталось. А ведь каково жить стало, а? Гордость за государство брала, за мощь его великую. Это ж надо, какую битву выдюжили, какого ворога одолели! А как сообща объединились, так я уж думал, вот и заживём! — втолковывал мне свою программу развития слегка повеселевший Илларион. — Я ж как малой переменам радовался. Мне ж и самому костры кровавые в печёнках сидели. Да што делать, — Илларион, разведя руки в стороны, пожал плечами, — традиции. Народ — то ведь зрелищ требовал…

— Ага, а народ, все, кого не спроси, на власть пенял, — я плеснул водицы на огнедышащие камни. — Но ты не думай, верю я тебе. Иногда и народ такое чудит, чего ни один злодей не выдумает! Но да ладно, то дело прошлое, коль в омут кануло — не воротится. Ты лучше скажи мне, как так получилось, что народ ваш весь как есть рассорился, Рутения вновь на Трёхмухинск да Росслан развалилась?

— Да кто теперь разберётся. Вроде бы и не было ничего, мирно жили, а потом глядь, слово за слово, и разругались, словно подначивал кто… — Илларион внезапно оцепенел от высказанной мысли, словно раньше она ему в голову и не приходила. — А может и впрямь кто подначивал, а? — он задумчиво посмотрел в мою сторону. Я пожал плечами, а что я мог ему сказать? То, что в таких делах без подстрекателей не обходится? Ну, сказал бы, ну утвердил его в этой догадке, ну и что? Он с палкой на танки не попрёт, не таков он человек. Хотя… может и попрёт… Одним словом, всё равно не стоило его баламутить. Я промолчал, а он продолжил (будто испугавшись своего вывода) уже совсем на другую тему. — А ныне народ на всё заморское позарился. Молодежь совсем обленилась, работать никто не хочет. А с другой — то стороны, кому за гроши вкалывать захочется? А вот старики да те молодые, кто ныне работает, смотришь, горбушку так гнут, ни один раб не сравнится.

— Достопочтимый Илларион, а ты мне вот что скажи, где сейчас друзья мои и товарищи: Тихоновна, Дракула, Иннокентий, Клементий, Георг, Велень, наконец?

Казалось, Илларион задумался, на его лбу появилась лишняя морщинка.

— Вот это я тебе не подскажу, от мировых дел далёк я стал, — по сразу помрачневшему, осунувшемуся лицу Иллариона я вдруг понял, что он что-то знает. Знает, но столь неприятное или, даже точнее, скорбное, что и говорить мне об этом не решается. — Тебе к Петру, сыну Якова заглянуть, к трактирщику нашему, надо, к нему новости со всех сторон стекаются, вот он бы тебе, может, что и подсказал. Я бы и сам дошёл, да должок там за мной числится, могут и напомнить ненароком.

Я улыбнулся.

— Я бы рад трактир "У дяди Яши" проведать, — я почти согласился с его предложением, тактично не спрашивая почему, собственно, к сыну, а не к самому хозяину? — но тоже опасаюсь, что моёму наряду там не слишком обрадуются.

— Да, покройчик на тебе не самый подходящий, но ты не переживай, одёжку-то я тебе дам. Нашенскую. Правда, по секрету скажу, мы её для всего города частью в Лохмаграде, частью у баронов западных заказываем. А как же иначе, — он по — своему интерпретировал мою странную улыбку, — ежели свою мануфактуру разграбили?!

А я улыбался и по этому и не совсем по этому поводу. Ведь и у нас (в нашем мире) так же и обойтись один без другого не могут, и глотки друг друг перегрызть за лишнюю копейку готовы.

Трактир "У дяди Яши" процветал, хотя хозяин заведения давно помер (вот и причина, по которой мне с ним самим перекалякаться было нельзя). Поговаривали, что отойти ему в мир иной малость поспособствовали соседи по кулинарному цеху, но слухи остались неподтвержденными и заправляли трактиром совершенно мне незнакомые шустрые девицы. Впрочем, кухня по-прежнему оставалась великолепной.

Спрятавшись от посторонних глаз в дальнем, полутёмном углу и неспешно наворачивая гороховую похлебку, я вслушивался в приглушённый голос достопочтенного Иллариона, который хоть и поворчал малость, вытаскивая на свет божий свои денежные запасы, но отпускать меня одного бродить по городу не решился. А город изменился до неузнаваемости. В вечор его окраинные трущобы скрылись во тьме, и он раскрасился разноцветными огнями, осветив старые улицы и слегка подреставрированные дома, совершенно безумно раскрашивая их блёклыми, но разноцветными отблесками. Воздух наполнился запахами шашлычного дыма и каких-то приторно-сладких духов. Как мы выходили из дома, можно рассказывать неделю, а наше передвижение по городу — это вообще отдельная тема. В общем, не успели мы выйти на улицу, как меня ухватила за рукав девушка совершенно определённого вида и профессии. Пришлось отпираться проверенной фразой из "Бриллиантовой руки" "русико туристо, облико морале". Девица шарахнулась от меня как от чумного. Идя дальше и сталкиваясь с многочисленными праздными гуляками, я пару раз чувствовал, как чьи-то ручонки пытаются дотянуться до богатств, сокрытых в моих карманах. Тщётно. Мои карманы были пусты, ловить же карманников я не собирался, дабы не привлекать к себе внимания и, оставляя их в полном самодовольстве от своего умения, я мысленно желал им залезть в карман столь же чувствительного, но не обремененного своей секретностью человека. В том, что вор должен сидеть в тюрьме, я с Жегловым был совершенно согласен. В конце — то концов поняв, что у нас им поживиться нечем (Илларион свои богатства надёжно прижимал к груди), воровская шайка отвалила в сторону. Потом (на полпути к трактиру) нам дорогу перегородили два типа бомжеватого вида с уничижительными просьбами подать на пропитание. Обойти побирушек, не соприкослувшись с их перемазанными чёрт те чем одеждами, было невозможно, и пришлось добросердечному Иллариону раскошелиться на пару медек. Получив требуемое, попрошайки разошлись в стороны, пропуская нас вперёд и вновь сомкнулись за нашими спинами, поджидая очередную жертву. В целом город хоть и казался праздничным, но за цветными фасадами вывесок чувствовалась неухоженность и запустение. Чуть отстоявшие от центра дома выглядели совершенно обветшалыми — призраки прошлого с потрепавшимися от времени крышами и осыпавшейся штукатуркой стен. То здесь, то там виднелись развалины бывших производств: кожевенного, ткацкого, а заложенный ещё при мне большой кузнечный цех являл собой чёрное от копоти пепелище. Похоже, крупных производств в городе больше не было, зато присутствовало полное изобилие торговых палаток, пивных и прочих увеселительных заведений и бань, предлагавших всякие сомнительного рода развлечения.

Встретили нас ласково и перво- наперво у Иллариона о долге осведомились, а после соответствующей оплаты в трактир провели, на самое почётное место в центре усадить хотели, да я отказался и, усевшись в самом дальнем и тёмном углу, принялся ждать хозяина.

Но, к сожалению, и сын Якова ничего путного мне не сказал, только в Кривоград идти посоветовал. Покушали мы не спеша и, расплатившись, вышли на свежий воздух. Обратно в дом Иллариона добрались уже без приключений, а так как делать мне здесь больше было нечего, то я, тепло распрощавшись с бывшим магистром (не забыв прихватить и свою одежонку и котомочку, Ларионом мне в дорогу собранную) сразу в путь — дорогу и отправился…

До Кривгорода добрался быстро и в город не через стены полез, а как все белые люди через ворота прошёл. Деньгами меня на первое время Илларион снабдил, так что расплатиться было чем. Кривгород не слишком изменился. Мишуры всякой побольше стало, а так что ему меняться? Как место отдыха короля — батюшки он всегда неплохо жил, да и сейчас, похоже, не бедствовал, хотя и тут имелись некоторые изменения не в лучшую сторону (как принцесса замуж выскочила, король-то сюда вовсе ездить перестал). Но мне до этих изменений никакого дела не было, ибо задача у меня была простая — найти кого-нибудь из знакомых. Проще всего было добраться до травника. К нему я и направился.

— Вы ли это, сокол наш ясный, Николай свет Михайлович?! — всплеснув руками и удивлённо качая головой, восклицал Семёныч, пристально разглядывая мою милость. — А мы уж и не чаяли. Похоронили, можно сказать. — Пожалуй, этот пожилой человек мог позволить себе говорить без обиняков. — Как же Вы? Да что же Вы? Ах, и стоим-то мы здесь как тополи, в дом заходите. Заходите в дом, — по лицу Семёныча было видно, что его переполняют чувства. Он говорил без умолку, невпопад, глотая слова, в общем, он был мне искренне рад. Приглашая в дом, он стоял в дверном проходе, закрывая его своим изрядно располневшим телом, наконец, догадался отступить вовнутрь.

— Кушайте, кушайте! — несколькими минутами спустя мы сидели с ним за обильно (ну, может, и не так, как в былые времена, но вполне, вполне) уставленным блюдами столом и вели неспешную беседу. Я не торопился задавать ему вопросы. Пусть сперва хозяин выговорится, расскажет, что у него на душе, а потом и о своём можно будет спросить.

— …Видишь, как живём, вроде и неплохо, а всё одно не то. Дни и ночи трудимся, а прибытка еле налоги платить хватает. У меня-то теперь в лекарне в основном дети да внучата работают, а я сам стар стал. По полдня на печи сижу, думы перебираю, больно мне, за прошлое наше обида грызёт, о будущем и задуматься страшно. Живу — свой век доживаю, одно радостно, что людей лечу. А вон на днях с братом — прощелыгой рассорился. Это ж надо такое удумать! Травы и зелья настоянные, водой да водкой разбавлять?! Так они ж после того не то что лечить, калечить станут. Хворь-то приглушить приглушат, да совсем извести не изведут, она же чуть что втрое сильней поднимется. Он мне и говорит: "Не могу, мол, иначе всех страждущих исцелить, трав в полях и лесах не хватает". Я ему: "Так ты ж разве лечишь, калечишь ты, половинщик окаянный"! А он, вроде, как и не в обиде. "Меня, говорит, люди уважают, я нынче такой почёт имею, что ты и сроду не слыхивал! А что если и не долечиваю слегка, так ведь всё одно, чуть что, ко мне бегут, свою казну мне тащат". А, да что говорить, не поняли мы друг друга, разругались. А сердце всё одно жжёт. Хоть он и негодяй порядочный, а всё одно брат мне меньшой. Ты уж его вразуми, если свидишься. Ни к чему нам на старости лет обиды да злобу копить. А что за золотым тельцом погнался, так то оно тоже, видать, болезнь такая — поветрие заморское, но нет у меня от него ни трав, ни противоядия. Видно, каждый человек сам с ним бороться должен, по своей по совести…

Наконец он выговорился.

— А не подскажите ли мне, где друзья мои неразлучные, где Яга Тихоновна, где Дракула, где Кот-Баюн, где отцы Иннокентий с Клементием?

Посерело лицо Семёныча, да и у меня, глядя на него, сердце захолонулось.

— Так ты ничего не знаешь?

Я отрицательно покачал головой.

— Горе — то на нас какое свалилось! Нет теперь уже в живых не Яги моей бабушки, ни Дракулы, князя Улук-ка-шенского, ни Августины, нашей принцессочки…

— Что??? — кажется, теперь моё сердце окончательно остановилось.

— На границах вновь война была, только наши-то управители с графом рассорились. Он один всему западному воинству противостоял, а сзади наши войска лагерем стояли, чтобы, значит, если в леса Росслании за спасением пойдёт — ему в спину ударить и не пустить. Вот он и бился до последнего. Да где уж там, разве против войска объединённого западного в одиночку устоишь? Полегли они все, никто не спасся. И Августина с бабушкой бесследно сгинули.

Он замолчал, давая мне осмыслить произошедшее. Я вскочил на ноги. Сердце давило неимоверной тяжестью, хотелось бежать и мстить. Мстить всем виновным в их гибели. Хотелось рыдать, но слёз не было. Я молчал.

— А вот про Кота-Баюна всё знаю! — с нарочитой весёлостью воскликнул Семёныч, пытаясь отвлечь меня от невесёлых раздумий. — Он сеансы зрелищные показывает, даже бывал однажды. Занимательная штуковина! Заходишь…

— Не надо, Семёныч, я нормально, — положив ему на плечо руку, сказал я. Он понимающе кивнул и уже без прежнего нарочитого энтузиазма продолжил:

— Больше-то я ничего не ведаю. Отцы Клементий да Иннокентий в розыске. Хулу на них служки государевы возвели напрасную, столь всего навесили, что теперь и не упомнишь. Одно точно знаю, сыскари Изенкранцевские их пытали (в смысле выпытывали), всё познать секрет пороха твоего чудодейственного хотели, но никто не сознался. Может, кто и признаться готов был бы, тока и сам не знал, а вот отец Клементий — тот кремень.

— Их пытали? — спросил я, чувствуя, как моё лицо покрывается мелкими капельками пота.

— Ну да, пытали, а что ж такого-то, всё одно, говорю ж тебе, не сознались.

— Но ведь как же они… как же они выдержали-то?

— Ой ли, сынок, чую я, не о том мы с тобой беседуем! Я ж тебе о том, что выпытывали, говорю, вопросы задавали, а те отвечать отказывались.

— И я о том же! — тут, кажется, до меня начало доходить. — Семёнович, пытали — это в смысле выпытывали? Вопросы задавали, то есть, да? — Семёныч кивнул. — А я — то думал…

— Да нет, что ты! Нынче у нас времена другие! Чтоб тебя в казематах королевских замордовали, то ни-ни, а вот ножичком в подворотне пырнуть, да голодом на свободе заморить — это пожалуйста, это слава богу. А ты, Николай, коль завтра уходить собрался, то вот тебе мой совет: ищи сперва тех, кто по поприметнее, кто на виду, а уже через них и про других может что проведаешь.

Совет — то был неплохой, но я им уже пользовался.

Вечер и ночь я у Семёныча пробыл, а когда от него в путь — дорогу отправился, к кузнецу знакомому заглянул. Слава богу, и меня помнил, да и благодарил за всякое. А я ему заказ сделал: идея у меня появилась преглупая. Острые иглы такие сделать, что вместо мин на тропе ставить. А то чёрт его знает, что со мной ещё в этом мире может случиться. Стало быть, было к тому в душе какое-то предчувствие. Обрисовал я кузнецу существо вопроса, схемку на золе набросал, тот кивнул, нахмурился, головой качнул неодобрительно, но глупых вопросов задавать не стал. Через час требуемое было готово. Предложенных за труд денег он не взял. А я, поблагодарив его, высыпал готовый заказ в котомку, вышел из кузницы и прогулочным шагом направился к городским воротам.

Лохмоград от Трёхмухинска ничем особенным не отличался, разве что огней побольше да роскошь вокруг немереная. С учётом разрухи, виденной мной в деревеньках да сёлах Россландских, выглядело это, по меньшей мере, кощунством. И плата за вход была по — столичному высока. Чтобы пройти, мне пришлось выложить едва ли не половину оставшихся у меня монет. А так как к воротам города я подошёл, едва начало светать, то у меня было полно времени на поиски. А поиски я свои начал с личности, приметной во всех отношениях, коей было тяжело затеряться даже в бурном круговороте последних лет. Правильно: свои поиски я и впрямь начал с Кота-Баюна.

Оказалось, наш кот открыл видеосалон. Наткнулся я на него почти сразу. На помпезного вида здании, ниже прилепленного под самой крышей аршинной величины родового герба, изображавшего греющуюся под солнцем кошку, на бело-голубой вывеске так было и написано: Видеосалон Кота-Баюна. На входе в помещение висела большая разноцветная афиша: Мир грёз из волшебного царства Кота-Баюна. Два часа счастья. Медяк за час — разве это дорого? Представление первое. "Счастливое будущее. Часть первая". Кроме того, дополнительные сеансы: — Бесплатные угощения (дешевле не бывает); — Мир мясных изделий (окорока, буженина, колбасы, жаркое, копчености и прочее); — Сладости (торты, конфеты, пирожное, мороженое, прочие кушанья). И помните, попадая к нам, вы забываете все свои горести!

Видеосалон??? О господи, боже ж ты мой, когда я всё это успел порассказать-то? Нет, ей — богу, здесь определённо ничего нельзя говорить! Люди до того ушлые, чуть что услышат, тотчас в производство. Вон с литьём как развернулись! Правда, король сперва монополию на это дело завёл, потом (с новыми веяниями) патент себе оформил, теперь в казну оброк с каждого изделия собирает, но литейщики, кажется, тоже не в накладе оказались.

На входе в "видеосалон" стояли два дюжих молодца в красных навыпуск рубахах, перепоясанных широкими кожаными поясами.

— Куда прёшь? — грозно вопросил один из громил, совершенно не двусмысленно поворачивая оказавшуюся в его руках толстую и отнюдь не резиновую дубину.

— Не видишь что ли, написано: два медяка в кассу! — добавил второй, кивая в сторону маленького окошечка, расположенного чуть дальше от входа и больше напоминающего прорубленную к стене дырку, чем знакомую всем нам билетную кассу. Я пожал плечами и повернул в её сторону. Платить два медяка за сомнительное развлечение не хотелось, но ведь как-то надо было увидеть хозяина заведения. Можно было, конечно, попросить охранников-контролёров позвать хозяина, но те почти наверняка не стали бы это делать для незнакомца, а своим собственным именем я предпочитал не называться. Итак, я направился к кассе и уже почти вынул из кармана денежку, когда двери заведения распахнулись, и на пороге показалась восторженно улыбающаяся морда Кота-Баюна барона СИЦИЛИЙСКОГО.

— Николай Михайлович, святейший… — начал было он, кидаясь ко мне с распростёртыми объятьями, но я предостерегающе приложил палец к губам, и кот, понимающе заткнувшись, обнимал меня уже молча.

— Как Вы, где Вы? — уже отстранившись, Баюн принялся за расспросы. Морда его светилась от счастья, а на глазах заблестели слёзы умиления. При этом он, к моему удивлению, тащил меня не к дверям входа, а к окошечку кассы. Я снова полез в карман за деньгами. — Полно — те, полно — те, Николай, для Вас всё бесплатно, но я должен провести всё через кассу. — Он испуганно огляделся по сторонам. — Последнее время не стало отбоя от королевских ревизоров и соглядатаев, пару раз заведение закрыть обещались, такие деньжищи отвалить пришлось, не поверите.

Я успокаивающе кивнул. Зная, какие бабки платятся крыше у нас, как мне было не поверить ему? Меж тем мы оказались у окошечка. Я не удержался от того, чтобы не взглянуть на баюновского кассира. К моему удивлению, за конторкой кассы сидела серенькая кошечка с довольно забавной мордочкой и такими же огромными, как и у Ништяка Палыча, глазами.

— Лапонька моя, пробей, пожалуйста, билетик нашему гостю, — сказал Баюн, протягивая ей обозначенную на вывеске плату, затем посмотрел в мою сторону и слегка склонил голову.

— Позвольте представить. Моя племянница Тиграша. Вся в меня! — с нескрываемой гордостью произнёс кот и, грациозно показывая лапой в мою сторону: — А это наш несравненный… — под моим грозным взглядом он осёкся и, стушевавшись, докончил: — В общем, хороший человек Никола. Проездом он у нас. — Кот замолчал, но по его морде я понял, что о том, кто я таков, своей племяннице он расскажет, как пить дать, расскажет! Уж больно ему хочется похвастать своим знакомством с самим воеводой, князем, спасителем отечества. Значит, мне придётся с этим смириться. Что поделаешь, не вырывать же его паршивый язык? А кот, меж тем уже спеша в помещение, тянул меня за рукав, увлекая вслед за собой. Охранники, распахнув двери, отступили в стороны, уступая дорогу и почтительно кланяясь.

— А сейчас простите, уважаемый, — втянув меня в просторный холл, воскликнул, извиняясь, Ништяк Палыч. Похоже, и без моих слов он понял, что я пришёл сюда не его сеансы проглядывать. — Бизнес, понимаете ли, клиенты ждут-с, — и виновато виляя хвостом, Баюн откланялся.

— Заходите, заходите, рассаживайтесь! — ворковал Палыч, оглядывая ряды зрителей. — Убедительная просьба к уважаемым посетителям: пристегните ремни, положите ваши локти в подлокотники, нажмите правой рукой встроенную в подлокотник кнопочку. — Кот поманил меня пальцем, а когда я нагнулся, шепнул мне на ухо: — Требуются их покрепче привязать, а то были ужасные прецеденты, некоторые обгрызали себе руки, а то и сидящего рядом соседа.

— И что, это "представление" имеет успех?

— Ещё бы! — Кот-Баюн прямо — таки млел от распирающего удовольствия. — Не поверите, некоторые по два — три раза на дню приходят! Я уже трижды повышал цены, а клиенты всё прут и прут. И Вы знаете… впрочем, простите, меня действительно ждут. — Он слегка поклонился и вышел на центральную часть сцены.

— Господа, внемлите моим словам! Закройте глаза. Расслабьтесь. Вы слышите только меня, вы идёте за моим голосом, — замогильно вещал кот. — Вы поворачиваете голову. Вы ищите. Вы смотрите. Вы видите горы окружающих вас продуктов, вы выбираете самое лучшее, самое дорогое и начинаете есть, сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее! — на мгновенье он замолчал, окидывая взглядом разношерстную толпу, сидящую в зале, а затем, подбадриваемый дружным чавканьем и стуком челюстей, продолжил: — Вы едите, вы жрёте, вы едите много, в вас может поместиться всё! Ешьте, наслаждайтесь, вам предстоит есть ещё два часа. Можете уже не торопиться, — под конец добавил он, но сидящих в зале уже было не остановить. Щёлканье челюстей, чмоканье и сопение превратилось в нескончаемый гул.

— Идёмте отсюда! — сказал кот и на мой вопросительный взгляд только лениво отмахнулся. — Эти ещё будут жевать часа полтора. А мы пока пройдёмте в мою каморку, чтобы можно было спокойно поговорить и отведать кофею. Я вам скажу, кофей — это нечто!

К сожалению, моя беседа с Баюном ничего не дала. Добавить что — либо существенное к тем сведениям, что я знал, он не смог, да оно по — другому просто не могло и быть. Кот был затворником, в гости никого не принимал, сам ни к кому не ходил. Его коммерческий ум вертелся лишь вокруг своего частного бизнеса. Второй час кряду кот, попивая ароматный (слишком уж ароматный, чтобы быть настоящим) кофе, рассказывал на все лады о своей заветной мечте. А мечта у него была проста и пряма, как натянутая нитка: накопить золота и отлить златую цепь такой толщины, чтобы можно было, закрепив её на толстенной мраморной колонне, долгими зимними вечерами "ходя по цепи той кругом" диктовать писарю мемуары. Мне не оставалось ничего другого, как время от времени поддакивать. Я уже было отчаялся, когда Ништяк внезапно хлопнул себя по лбу своей мягкой лапкой.

— А я и забыл совсем! — он понизил голос до шёпота. — Клемент да Иннок- то наши к старшому Семёнычу лыжи вострили. Может, и до сегодняшней поры у него?!

К сожалению, его сведения были неверны. У Семёныча их не было, это я знал лучше него. Куда же теперь идти?

Засиделись мы с котом полночь-заполночь. Потом мне выделили гостевую комнатку со всеми удобствами и оставили один на один со своими мыслями.

И боже ж ты мой, разбудили ни свет ни заря!

— Вставай, князь, вставай! — тормошил меня кот, виновато опустив морду. — Пора тебе.

— Пора так пора, — согласился я, в душе негодуя за подобное гостеприимство. — Что ж, за ночлег спасибо, и как говорится, здравы будьте.

Пока я умывался, племянница Баюна принесла завтрак — жареное мясо (я на всякий случай предпочёл не интересоваться чьё, но на вкус оно было отменное), картошечка и, похоже, неизменный в этом доме кофе. Пока я завтракал, всё та же заботливая хозяюшка собрала и уложила мне в котомку запас продуктов и в небольшом кошельке несколько медяков.

— Ну что ж, ступай с богом! — произнёс кот, едва я успел перекусить. (Вот ведь зараза, как торопится от меня избавиться! А я — то и впрямь подумал, что мне здесь рады!) — Племянница моя Вас проводит. Он решительно шагнул в мою сторону, поспешно обнял и так же поспешно выскочил за двери, при этом мне показалось, что на его глазах снова блестели слезы. Странно.

— Идёмте, — сказала Тиграша, увлекая меня к выходу. Голос её был мягкий, бархатистый. Я молча кивнул и двинулся следом.

— Дядя просил меня показать Вам убежище святых отцов.

— ???

— Что Вы на меня так странно смотрите? — Тиграша, в свою очередь, посмотрела в мою сторону. Я развёл руками, слов не было. Я вчера весь вечер выпытывал у Баюна местонахождение своих товарищей и весь вечер он отнекивался, весь вечер отпирался незнанием и даже вроде бы советовал искать в Кривграде, где их заведомо не было.

— А как же он вчера сказал, что не знает, где их искать? — наверное, на моём лице была написана такая растерянность, что Тиграша невольно разулыбалась.

— У стен бывают уши! — многозначительно уверила она.

— ??? — я и правда не понял, к чему это было сказано.

— Так ведь разве Вам неизвестно, что они в розыске? — спросила Тиграша, и я отрицательно покачал головой.

— Ищут их! — заверила она. — А дядя мой страсть как шпиков боится, вот и поостерёгся в доме — то говорить! — Ага, понятно, тотальная слежка: налоговая, полиция, карточки, паспорта, отчёты и подотчёты, мафия и прочее — проходили. И куда бедному крестьянину податься?

— Так где же они? — спросил я, заинтригованный столь динамично развивающейся детективной историей.

— Конечно же, на постоялом дворе, где ж им ещё — то быть? В других местах их бы давно нашли, а на постоялом дворе "У ОЧАГА" всё оплачено, там им бояться нечего. Цены, правда, о-го-го, но дядя мой для друзей скупиться не станет. Двойной люкс им определил, — гордо заявила Тиграша, шагая впереди меня. — Зато там безопасно, как во дворце. (Ну, что во дворце безопасно, в этом я мог бы посомневаться, ну да ладно, ещё будет время проверить, когда к королю на свидание пойду. То, что меня примут официально — большие сомнения, а с Прибамбасом повидаться надо). — И кто там только не живёт: и разбойники, и воры бывшие, и никого стража не трогает, потому, как говорят, самому Изенкранцу проплачено. — Она замолчала, а я подумал: "Опять этот чёртов Изенкранц на моём пути вертится, чёрт бы его побрал".

— А что так рано поднялись-то?

— Дядя считает, что утром раненько — оно безопаснее, службы царские всегда поутру спят. К тому же мне уже скоро кассу открывать! — Тиграша, извиняясь, пожала плечами, да я на неё обиду и не таил. — А вот мы и пришли! — радостно возвестила она, показывая лапкой на высотное строение. — Я дальше не пойду. Святые отцы в 13 комнате проживают. Вас пропустят. Вы только скажите, что от Ништяка Павловича кланяетесь, и Вас обязательно пропустят.

— Спасибо! — за всё поблагодарил я, едва сдерживаясь, чтобы не погладить Тиграшу по шелковистой шёрстке, но она, видно угадав ход моих мыслей, ткнулась мордочкой в мою руку и, повернувшись, поспешно побежала обратно.

Итак, кажется мои поиски дали определённые результаты. Я по привычке осмотрелся по сторонам и решительным шагом направился к широкому гостиничному входу.

Тиграша оказалась права. Магические слова "я от…" явились ключиком к свободному пропуску в гостиницу. На предложение обслуживающего персонала проводить я ответил отказом. Ни к чему, чтобы кто-то раньше времени знал, к кому я намеревался совершить визит. Так что бродить по коридорам постоялого двора я отправился в одиночестве. Впрочем, долго бродить мне не пришлось, ибо на тринадцатый номер я наткнулся почти сразу. Расположен он был вправо по коридору, а входная дверь в него оказалась под небольшой аркой.

Я встал в тень арки и, взявшись за свисавшую вниз цепочку, слушая раздающиеся трели внутреннего колокольчика, несколько раз несильно за неё дёрнул. Почти сразу мне ответили.

— Кто там? — недовольный голос отца Иннокентия спутать с кем другим было невозможно.

— Открывайте! — как можно небрежнее сказал я, хотя меня едва не трясло от волнения.

— Никола??? — донеслось удивлённое, и я услышал звуки поспешно снимаемой щеколды. Дверь распахнулась, и в её проёме показались две смутно знакомые рожи, ибо одеты они были не в столь привычные мне рясы, а в одежды простых горожан. Глаза у обоих были мутные и сонные, но больше всего меня ошарашило то, что святые отцы сбрили бороды. Я так и застыл на пороге, разинув от удивления варежку.

— Николай свет Михайлович, Вы ли это? — восклицал отец Клементий, обнимая меня своими лапищами. — А мы уж и не чаяли! А у нас тут такое, такое… Да что ж мы стоим-то? Проходите, проходите, — бормотал он, едва ли не насильно втаскивая меня в номер. — Брат мой! — это он обратился к отцу Иннокентию. — Позвонь в колоколец, пусть нам завтрак несут и… пусть по такому случаю утку изжарят с яблоками. — Иннокентий что-то недовольно буркнул, но отправился выполнять сказанное.

Пока мы то да сё, пока друг друга разглядывали да о здоровье расспрашивали, принесли завтрак (не знаю, как Иннокентий посредством колокольца заказывал блюда, но среди принесённого и впрямь была запечённая в яблоках большая, жирная домашняя утка с хрустящей от поджаренности корочкой).

Всё было очень вкусно, и первое время мы только работали челюстями, как говорится, полностью погрузившись в сам процесс. Потом по мере насыщения разговор, что называется, пошёл.

— Уйти нам пришлось из суеты людной, спрятамшись яко звери в берлоге, — сетовал отец Клементий, развалившись на широкой спинке мягкого пружинного дивана. — Едва на кол не сел, но тайну пороха твоего огненного не выдал! Уж чего только не сулили: и злата, и земель, и девиц озорных толпами, а стращали и того пуще.

— А я тебе тогда говорил и сейчас говорить буду: надо было соглашаться! — встрял в нашу беседу, казалось бы, только что дремавший Иннокентий. — Тока всё оптом брать: и земли, и злато, и прочее. Эх — хе — хе, не послушал ты меня, и теперь как две сиротиночки безродные из края в край бегаем, чужими именами прикрываемся, смертушки безвременной ищем.

— Это что ж так мрачно? — я вымученно улыбнулся.

— А ты не лыбься! — Иннокентий угрюмо посмотрел в мою сторону. — Тебя б столь раз стрелами калёными метили да отравами заморскими паивали, ты б, поди, не улыбался.

— Это правда? — на всякий случай поинтересовался я у вцепившегося в вилку Клементия.

— Да пару раз было, — с видимой неохотой отмахнулся тот, по-прежнему глядя вперёд мутными от бессонья глазами. Ворошить прошлое ему не хотелось. Будущее представлялось безрадостным. Первым начав рассказ, он всеми силами пытался отвертеться от его продолжения. Что ж, не будем приставать с расспросами. Придёт время — сам всё расскажет. А разговор шёл своим чередом.

— Да разве же при короле полноправном плохо жилось?! — тихо и даже как-то виновато произнёс отец Клементий. — Масла с икрой да заморских увеселений захотелось, вот и получили… Зато как звучало: низложен! Вот так и низложили. Да прости ты нас, господи! Рехформаторы… Тьфу… Потом, правда, опомнились и вновь на место возвернули, но что толку? Страна порушена, законы новые, король спит, Изенкранц правит, ничто не меняется.

— Да король — то сам во всём и виноват! Новых веяний ему захотелось, вот и навеяло, — святые отцы продолжали вводить меня в курс дела. — Кругом скопища искусов адовых, вечор по улицам не пройтись, срамота одна! Купцов более чем народу рабочего, и все, как один, заморской мануфактурой торг ведут, чародеев и тех словно моли повылетело. А вот Яга наша куда-то запропастилась. Дракула-то, мил наш друг, совсем сгинул, всё в княжестве сожжено, замок порушен. А последний год Яга вроде как у него жила, за сыном Августины нашей ухаживала. Может, вместе с ним и сгинула, а может, и жива осталась, только следов нигде не видно! — они рассказывали, а в моём сознании постепенно всплывали картины гибели маленького княжества. — Уж мы и по урочищам хаживали, и в тайном доме её бывали, а нет никого и следов не видно. Один дядько Леший жив — живёхонек, так и тот не ведает, где наша Тихоновна обретается. Про Георга, про Веленя тоже ничего не слыхать. А вот Семёныч — младшой остался, по-прежнему здесь же, в Лохмограде, живёт. Только изменился до неузнаваемости, цехов понастроил, в театры да бани хаживает. Ба-а-а-льшим человеком стал. Эх, Николай, Николай! Мы уж и тебя, грешным делом, оплакали, а жизнь — то, гляди, нас вновь свела так, что может и всех соберём. Вместе — то мы теперь кого хошь одолеть сможем, нам бы только меч твой найти! — Иннокентий уже давно замолчал, и теперь говорил лишь отец Клементий.

— Может и соберём, может и меч сыщется, — согласился я. — Там да сям поищем, глядишь, и найдём. Может, Яга нам какую — никакую весточку да оставила. Не верю я, что погибли они. Опять же, мёч-то мой нигде не проявился, значит, хранит кто-то. А сперва Георга поищем. Он — рыцарь, должен на виду быть, а в войске его нет.

— И где искать — то теперича будем, коли сам говорил, что ни в палатах царских, ни средь витязей Трёхмухинских да Лохмоградских его не сыскалось?

— Знать не там искали, — я не собирался сдаваться. — Дальше по знакомым пройдём, у народа порасспрашиваем…

— Нельзя нам по базарам толкаться да людей расспрашивать, — отец Клементий виновато развёл руками. — Мы и сами, почитай, год как в розыск государем объявлены, вроде как ересь богопротивную людям втолковываем, хотя, сам понимаешь, всё из-за пороха получилось. А насчёт храмовников ихних, то мы что? Мы ничего! Разве ж мы не знаем, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят? Знаем, и веру свою правильную не проповедуем! — отец Клементий махнул рукой. — А всё одно, у них, у жрецов у энтих, всё неправильно, не по — божески… Я об том и Махаону, жрецу их главному, говорил… — Клементий осёкся, а мне после этих слов стало ясно, как они "веру не проповедуют". Но я заклиниваться на этом не стал и попытался их успокоить.

— Хорошо, не будем мы по базарам лазить, а вот по знакомым нашим всё равно пройдёмся, может чего и узнаем.

— Так это другое дело! Вон к Семёнычу сегодня же и отправимся! — охотно согласился Клементий, косясь на убирающего со стола Иннокентия. Лицо нашего "Горация" было преисполнено величайшей грусти. Да, с тех пор, как я домой подался, много воды утекло. Священники мои изменились, старые одежды поизнашивались и в целях безопасности были сняты. Ходили они в том же, что и все, а от святых отцов остались только кресты да шапочки.

К Семёнычу — младшему мы выдвинулись уже далеко за полдень. Город ещё освещали лучи постепенно уходящего за горизонт солнца, но и без того длинные тени, падающие от зданий, стали практически бесконечными.

Улица нас встретила не только ожидаемым шумом и гамом, но и плакатами или, скорее сказать, рекламными щитами, на которых во всю ширину было написано следующее:

От имени и по поручению, указом Его Величества Прибамбаса 1 разыскивается: особо опасный преступник рецидивист и душегубец, выдающий себя за Великого и знатного генерал-воеводу Николая Михайловича Хмару ибн прапорщика Тамбовского, контрактного военнослужащего Российской Армии, владетельного князя города Трёхмухинска, почётного донора де ветерана, того, чей девиз "Никто кроме нас" (это надо же, как они всё точно запомнили, а ведь и нёс — то эту ересь раза три, не больше), и да пребудет о нём светлая память, невинно убиенного проклятущими исчадиями ада Клементием и Иннокентием да ведьмой старой Ягой Тихоновной с сотоварищи. Приметы особые и не очень: на вид…

Далее следовал длинный перечень особых и не особых примет, которые были обрисованы довольно-таки точно. Радовало лишь то, что меня как такового в розыск подать они всё же не решились, мало ли что. Народ — то мог и не понять. Как — никак, легендарная личность — человек, спасший город от иноземных захватчиков (Как я о себе? А что? Может и не совсем так пафосно, но, видит бог, я старался!), а прошлое ещё помнилось. Кто-то в городе не без моей помощи в живых остался, а кто и на стене плечо к плечу сражался, но легче от этого не стало. Спалить — то на костре или голову отрубить на плахе мне могли и как сумасшедшему. И главное, и им при этом было бы хорошо, и мне разницы ну никакой. Пришлось задуматься, остановиться и заняться собственным гримом. Теперь нам следовало поторопиться, ибо стоило хоть на немного опередить весть о моём очередном появлении. И если я правильно понял, то власти государства Росслания не слишком жаждали моего возвращения, а если и жаждали, то лишь с одной целью: поскорее от меня избавиться. Всё это становилось весьма интересно. Мои планы несколько менялись, но нашего визита к Семёнычу я решил всё же не откладывать.

Знакомый двор мы нашли быстро.

— По какому поводу? — довольно грубо окликнул нас стоявший у ворот охранник. Ростом он был неказист и, судя по всему, выполнял здесь декоративно — оповещательную функцию.

— К Семёнычу мы.

— Знамо, что к Семёнычу, — охранник поправил сбившийся на сторону чупрун и подбоченился, — у нас тут боле ни к кому и не ходят. По какому поводу, спрашиваю, по праздному али по коммерческому?

— По коммерческому, — без раздумий ответил я, быстро сообразив, что в мире денег это самая верная причина для визита.

— Тогда вам к самому надо.

— Так мы тебе так и сказали: к Семёнычу. Балда ты деревенская! — это встрял отец Клементий. Я испугался, что охранник обидится и начнёт качать права, но в того, видимо, крепко вбили формулу "клиент всегда прав", и он перенёс обиду молча.

— Так мы пойдём? — уточнил я, протискиваясь в приоткрывшуюся щель ворот. Охранник кивнул и показал рукой куда-то в глубину двора.

— Там наш хозяин только что крутился, видимо, специи лекарственные в растворы добавлял. Я кивком поблагодарил охранника и, не оглядываясь на спешивших вслед за мной священников, направился туда, куда мне было указано. На большом, но приземистом здании, к которому я направлялся, было написано: "Производственные цеха. Лекарский отдел". Ещё не дойдя до него, я почувствовал, что началась химическая атака.

В больших цехах лекарни стоял противно-тухлостный запах брожения. А навстречу нам бежал ещё более раздобревший Семёныч.

— Господа, господа! Прошу Вас, пройдёмте в мой кабинет. Все беседы только за дружеской кружечкой кофе! — Похоже, лекарь нас не узнал, а вот то, что после обильного стола все вопросы решаются значительно легче, это ему было хорошо известно. — Кроме того, у нас на сегодня прекрасная буженина с ясноградским вином десятилетней выдержки и… — Семёныч осёкся, его лицо вытянулось. — Вы ли это? — он побледнел и, кажется, едва не рухнул в обморок.

— Мы это, мы! — подтвердил его догадку я и, не давая ему опомниться, спросил: — Про Тихоновну и других друзей наших что — нибудь слышал?

Семёныч отрицательно покачал головой.

— Я затворником живу, ни к кому в гости не хаживаю, разговоры пустые не вожу. Я дело делаю. А хотите, я вам производство моё лекарское покажу?

Что предпринять дальше, я не знал, и потому, кинув взгляд в сторону своих спутников, кивнул головой. К запаху "производства" я уже успел малость принюхаться, и теперь можно было немного побродить. Мы медленно двинулись по узкому проходу, заставленному корзинами с пожухлыми, местами заплесневелыми травами и плохо очищенными от земли коренями, и всё это перемежалось с большущими лоханями картофельных очисток. По всем производственным площадям стояли столы, были разбросаны печи с потухшими сейчас топками, на которых стояли большие медные чаны с лекарственным варевом.

— Здесь у меня микстура против болей головных готовится, — указывая на огромный чан, источавший запахи сивушного самогона, гордо пояснил Семёныч. — Очень большим спросом пользуется, в аптеках нарасхват идёт. А тут двуперстник замачивается, — в таком же чане плавало нечто напоминающее осклизлые мышиные тушки. — От бессонницы очень пользительно. (Ага, выпьешь такое, а потом и вовсе про бессонницу забудешь, рад будешь не заснуть). Мы шли дальше. Ткнув в сторону очередных лоханей с картофельными очистками, Семёныч решил пояснить.

— Да вот разбавлять приходится, это ж где я столько трав найду, чтоб, значит, поспособствовать всем желающим? Приходится вот так изворачиваться! — говорил он об этом так легко, как будто разбавлять лекарства — вещь для него обыденная и само собой разумеющаяся, и главное, всем нужная.

— Так это что ж получается, люди ослабленное лекарство принимают? Значит, не долечиваются?!

— Вы прямо как мой брат старший! — Семёныч недовольно поморщился. — Тот тоже всё стыдит. И что с того? Ежели всех вылечить, кто ж мои микстуры покупать станет?! — логика лекаря была убийственной. Нет, это уже был не тот радушный, немного суетливый и слегка напуганный мой знакомец. В глазах лекаря появилась страсть к бесконечной наживе, густо замешанная на ненависти ко всему, что не приносит дохода. Его загребущие руки так и шарили в окружающем пространстве в надежде изловить лишнюю денежку.

— Так что ж, может, откушать изволите? — похоже, наш экскурсовод решил перевести разговор на другую тему.

— Что ж, можно и откушать. Мы — люди не гордые, коль предлагают перекусить, мы не откажемся!

После этих слов Семёныч довольно улыбнулся и засеменил впереди нас, ведя в знакомые нам комнаты.

Перекусили мы неплохо, а когда уже уходить собрались, тут Семёныч и отчебучил.

— Вы уж простите, други мои верные, — прикрываясь слащавой улыбочкой, он посмотрел в нашу сторону, — но мы ныне производством расширяемся, траты непомерные, стены возводить да в казну налоги опять — таки… Так что уж не гневайтесь, за еду с вас пять рубчиков!

— Что? — взревел слегка окосевший от такого гостеприимства Клементий. — Да в такой дыре, как твоя, больше полтины за всё не наскребается!

— Не стоит он того, батюшка! — положив ему руку на плечо, я удержал его от опрометчивых действий. Его лапища уже тянулась к рукояти большого глиняного кувшина. Не надо пояснять, что стало бы с этим кувшином, сумей она до него дотянуться. — Не к чему нам к себе шум привлекать, расплатимся…

— И то верно, и то верно, — лепетал лекарь, с жадностью принимая от меня злосчастные рублики. — Шум — то вам ни к чему, чай, награда за головы ваши немалая назначена, сам еле удержался!

А вот это он зря сказал!

— Ах ты, гнида! — взревел отец Клементий, и тот злополучный кувшинчик всё же раскололся о голову взвизгнувшего лекаря. Секунду он ещё стоял на ногах, а потом рухнул на пол, как подкошенный.

— Вот только смертоубийства нам и не хватало! — вздохнул я, опускаясь на корточки, чтобы пощупать пульс "усопшего". Пульс был ровный и отчётливый. Слава богу, мне даже подумалось, что Семёныч притворяется.

— Живой! — объявил я во всеуслышание.

— Мож добить? — робко высовываясь из-за спины Клементия, предложил наш добрейший отец Иннокентий.

— Никаких добить! — я встал и огляделся по сторонам. Ни в зале, ни в соседней с ним комнате никого не было.

— Так ведь как очнётся, так сразу к стражникам и побежит. Может, хоть свяжем потуже и засунем поглубже?!

— Ага, в прорубь! Всё, на эту тему разговоры отставить, уходим! — я первый двинулся к закрытым на толстый засов дверям.

— Зря мы так уходим, всё одно сдаст! — это уже пробасил мне в спину топавший по пятам Клементий.

— Сказал — не сдаст, значит, не сдаст. За нами, если что, и его жизнь верёвочкой потянется. Он хотя и изменился, но всех мозгов ещё не подрастерял, — уверенно заявил я.

Мы вышли на улицу и снова оказались в промозглом и слякотном зимнем сумраке. Зима в этот год была на редкость тёплой и влажной. Мы выбрались на центральную улицу и не спеша побрели к залитой разноцветными огнями площади. Тысячи лампад высвечивали призывно раскрашенные вывески всевозможных увеселительных и не очень увеселительных заведений. Ярко напомаженная бабища, крутя своими едва прикрытыми телесами, зазывала праздношатающуюся публику в только что открывшуюся (очередную) баню, обещая неземные блаженства в "тёплом пару и горячих ручках девушек — массажисток". Чуть дальше две девицы неопределённого возраста предлагали всем желающим свои прелести уже открыто. Ещё дальше весёлая компания малолеток за приемлемую цену вкушала "прелести" выставленного на всеобщий обзор восточного кальяна. Судя по отупевшим отсутствующим взглядам, курили они отнюдь не табак.

— А как же храм? Жрецы — то как на всё это смотрят? — не выдержав, поинтересовался я у своих спутников.

— А что жрецы? Жрецы — они мирскими делами не занимаются, да и долю свою со всего этого непотребства имеют. А ты как хошь? Жрецы — они ж тоже кушать икорочку желают! — Клементий был, как всегда, саркастично-реалистичен. — Эхма! — воскликнул он, показывая пальцем на мелькнувшую тень. — А вот вперёд погляди. Видишь того чёрного? Догадайся, куда он топает?

Чёрная фигура в просторной сутане неторопливо поворачивала в сторону одного из массажных заведений.

— Эт он зачем туда? — растерянно пробормотал всегда долго познающий истину Иннокентий.

— Да уж не чаи гонять! — ответил я, вспоминая свою оставшуюся за незримой чертой Родину и, увидев мелькнувшую в моём направлении серебряную искру, отпрянул в сторону. Узкий стилет, пролетев мимо моего лица, ударился о стену каменного здания и, заскрежетав по мостовой, рухнул в чёрный провал канализационного колодца.

— Дьявол! — воскликнул я, выдергивая из ножен узкую полоску отливающей синевой стали и бросаясь в открытую дверь стоявшего напротив многоэтажного здания. Нож вылетел из окна второго этажа слева. Если поспешить, то можно было изловить киллера на месте преступления. Но я, видимо, бежал не слишком резво, мой "доброжелатель" успел смыться. В комнате с распахнутым окном никого не было, на лестнице тоже, бегать по всем закуткам и кричать: "Я тебя видел, я тебя видел!" — было глупо и неохота. Поэтому, развернувшись на каблуках, я пошёл прочь, навстречу моим спешившим на выручку товарищам. Не повезло (в смысле повезло, что не попали и не повезло, что не поймал), но оставалась ещё одна надежда выйти на след киллера — кинжал. Если судить по американским детективам, на нём должна была остаться уйма улик, способных привести меня к преступнику, но я не американский детектив, а Российский прапорщик, и мне вовсе не улыбалось возиться в городской, столь сладостной для каждого западного режиссера, канализации.

…Фигура в чёрном балахоне бесшумно скользнула в тень и, юркнув в чёрный квадрат потолочного лаза, растворилась в темноте сгустившихся сумерек. Я этого не видел, но с огорчением подумал: "Неужели Прибамбас решил от меня избавиться таким методом?" Как говорится в старых романах, "Моё сердце полнилось печалью". Значит, хочешь — не хочешь, а визит Его Величеству нанести придётся. Сегодня денёк отдохну, похожу — поразведаю, а завтра к вечеру…

Сумраки — самое лучшее время, если вы хотите проникнуть в хорошо охраняемое помещение. Ещё довольно хорошо видно, чтобы вовремя заметить вражеских часовых и прочую опасность, но уже достаточно темно, чтобы суметь (при определённых навыках) слиться с местностью.

Я действовал быстро и почти не раздумывая. Двух с половиной метровый забор перемахнул на раз, даже шестом не пользовался. Опустившись на руках, мягко спрыгнул по ту сторону и, слегка пригнувшись, перебежал за угол здания. Первого часового снял, слегка придавив сонную артерию, со вторым пришлось повозиться, но спустя пару минут и тот был спеленован и лежал в полной отключке. Связав обоих стажей их же разорванными на узкие полосы портянками, я накинул на свою одежду солдатскую робу одного из бедняг и, уже совершенно не стесняясь, внаглую прошмыгнул мимо "бдительного" часового, стоявшего у дверей.

— Куда прёшь, солдатское быдло? — увидев меня, идущего по ковровой дорожке, взревел какой-то вельможа, замахиваясь для удара тросточкой. — Сгнить в холодной захотелось? — тросточка рассекла воздух и, каким-то "непостижимым" образом оказавшись в моих руках, врезала вельможу по раскрытым в злобе губищам. Что-то шлёпнуло, стукнуло, хрупнуло. Давясь своей кровью и осколками зубов, этот хлыщ раскрыл пасть, чтобы зайтись в крике, но остаток солдатской портянки (так удачно прихваченный с собой) забил это готовое разразиться воплями "дупло". Осадив его прыть несколькими хорошими ударами, я затащил это чудо природы в первую попавшуюся комнату и произвёл мирный обмен одеждами. Теперь в дальнем углу, за широкой стенкой шкафа, лежал связанный какой-то розовой ленточкой солдат, а из комнаты вышел щеголеватый, хотя слегка и растрёпанный вельможа.

Мне везло — на пути к тронному залу больше не было ни одной души. А вот и знакомая дверь. Я осторожно потянул ручку и вошёл…

Исхудавшая морда, облысевшая голова с остатками некогда густой русой, а теперь совершенно седой шевелюры, мантия да корона, съехавшая на левое ухо — вот и всё, что осталось от некогда бестолкового, но доброго и весёлого Его Величества. Я неслышно приблизился и, встав чуть сбоку от трона, слегка щёлкнул пальцами. Прибамбас встрепенулся и открыл глаза.

— Ты? — его зеньки едва не вылезли на лоб. По его реакции было видно, что моего убийства он не затевал. Тогда кто? Изенкранц?

— Что происходит, король? — Его Величество под моим взглядом съёжился в кресле и стал похож на лысого, свернувшегося клубком, ёжика.

— Я, я… — запинаясь, начал говорить он, косясь на стальное лезвие моего кинжала. Чтобы не смущать Его Величество, я кинул оружие в ножны. — Я хотел как лучше.

— А получилось как всегда, — закончил я за него, применив расхожую фразу. — Так что же Вы сделали, твоё величество?

— Я подписал бумаги… Я всего лишь хотел отдохнуть… Я хотел покоя, — кажется, всё стало понятно. Нашего старого алкоголика развели как лоха. Кстати, бутылка самогона и сейчас стояла на столе, но хотите верьте, хотите нет, но Прибамбас был трезв, как стёклышко.

— Ага, понятно, подписывали, не глядя, да?

— Угу, — послушно согласился слегка успокоившийся король.

— И что же там было?

— О-о-о-о, — Его Величество схватился за голову.

— Ясно, — похоже, кому-то, а точнее ВРИО, одного отречения показалось мало. Было там что-то и похуже, но что именно — сейчас было не так важно. Внезапно дверь в тронный зал решительно распахнулась и, сопровождаемый целой толпой стражей, в зал ворвался сам господин Изенкранц.

— Взять! — срываясь на фальцет, взревел Его Превосходительство, но стоявшие за его спиной солдаты едва сдвинулись с места. — С семьёй, в рудники, сгною, вперёд, быдло! — гвардия пришла в движение. Слова Изенкранца не были просто угрозой, это понял даже я. В королевском дворце делать мне было больше нечего. Конечно, можно было попытаться стремительным манёвром прорваться к ВРИО, но я не переоценивал свои силы. Солдат было слишком много, кое-кого из них я, кажется, учил некоторым приёмам. Замордовать и даже прирезать Изенкранца я бы, пожалуй, и впрямь сумел, но что дальше? Машина зла им была уже запущена, а кто, кроме меня, её остановит? К тому же, кто сказал, что главный кукловод здесь Изенкранц? Не всегда следует спешить с выводами, — подумав так, я больше не медлил. Развернувшись, в три прыжка преодолел расстояние до окна, уцепился за тяжёлую портьеру и, быстро подтянувшись, прыгнул в окно. Тонкое стекло, треснув, разлетелось в разные стороны. Я же, сгруппировавшись, шлёпнулся на мягкую траву газона. Вокруг никого не было. Слегка прихрамывая, я добежал до забора и успел перемахнуть его прежде, чем выбежавшие во двор лучники натянули тетивы. Чуть отбежав от дворца, я перешёл на шаг, скинул с себя неудобную одежонку вельможи и, поглубже надвинув на глаза шляпу, направился в сторону знакомой гостиницы.

А сплетни в этом городе распространялись с быстротой молнии. Не успел я подойти к постоялому двору с гордым названием "Отель", (в который мы, на всякий случай, перебрались ещё загодя), как из торговых рядов, вытянувшихся по всей улице и освещаемых ночными фонарями, до меня стало доноситься нечто знакомое. Я прислушался.

— Как тать обезьянная, по стенке голой пробежав, в окно замковое выпрыгнул, — шептались досужие языки, столпившиеся подле лавки с завядшими корнеплодами.

— К горлу королевскому нож приставил, отдавай, говорит золото! — вторили им в мясном ряду.

— Да не золото ему надобно было! — шептались в переулке третьи. — Корону и скипетр царский унести хотел!

— Слава Всевышнему, что Изенкранц со стражею вовремя подоспел! — донеслось откуда-то сверху, из-за раскрытых настежь окон терема. А дальше я не успевал поворачивать голову, как узнавал всё новые и новые подробности.

— А говорят, у часовых-то кровушку всю повыпил и глаза повыел!

— Брешуть! — протестовал десятый. — Он их чарами бесовскими околдовал да сердца каменными сделал, а так, вроде, и живы — живёхоньки они, тока радости жизненной и вовсе не стало!

— А граф-то Отрепьев каков герой! Грудь в грудь, яки лев гордый, с татем бился, весь в кровище, одежда когтями аспидовыми изодрана, лицо всё шрамами покрытое. Так его, бедного, и нашли, в предсмертных муках корчащегося.

— Помёр? Да неужто?

— Не — е, говорят, выдюжил. Жавой!

— Слава Всевышнему!

— Прости нас, господи, грешных! Страсти — то какие!

— А ещё говорят, у него три хвоста было…

— Огненных!

— Да нет, огненный один и два железных с шипами огненными.

Что ж, похоже, мой визит во дворец принёс нам больше вреда, чем пользы. Нужно было срочно смываться, но уходить в ночь не следовало. Во-первых, и на воротах сцапают (ни за что не поверю, что Изенкранц ещё не оповестил стоящую у них стражу) и разбойникам, что близ города ошиваются, прямо в лапки попасть можно. А во-вторых, спать снова на свежем воздухе, на природе, с её чёртовым количеством комаров никак не хотелось. Эта лесная романтика и песни у костра у меня уже в печёнках сидит! Хочется чего-нибудь простого: душного (слегка) помещения, обыкновенной жареной курицы, а не картошки (объеденье, — денье, — денье, пионеров идеал), печёной в углях, обыкновенного кофе взамен столь целебного кипятка из трав (чёрт те знает каких) вприкусочку с обыкновенной же печенюшкою, а не столь романтичной чёрствой коркой.

Слава богу, до гостиницы (тьфу ты, постоялого двора) я добрался без приключений. Рассказав спутникам о своих злоключениях, я предложил им два варианта действий: смываться тотчас или отложить это дело на завтра. Выбрали (согласно мудрой русской пословице) второе и, отужинав, завалилась спать, отложив наше бегство на утро. Но ещё ночью я передумал и решил, не рискуя своими товарищами, отправиться на поиски остальных в гордом одиночестве.

Я неторопливо собирал котомку, укладывая в неё свои нехитрые пожитки. Хочешь — не хочешь, а за снаряжением моим надо идти, и чем раньше — тем лучше, но прежде нужно было похоронить, как подобает, графские останки.

— Это куда ж ты один, без нас, собрался? — вышедший из своей комнаты отец Клементий погрозил мне пальцем. — Ишь, хитёр! Сам мир посмотреть хочет, а мы, значит, здесь, в глуши, оставайся. Не пойдёт! Хочешь — не хочешь, а мне кажется, что это стезя нас так ведёт. Как бы мы не хотели вырваться из круга бытия нашего, он всё одно заворачивает нас на прежний путь. Так что и идти нам вместе суждено. Правильно я говорю, брат мой?

— Воистину, воистину! — поспешно согласился Иннокентий, которому извечное беганье от облав уже порядком надоело. — И нам следует вкусить чистого воздуха и свежих впечатлений.

— Что ж, я не возражаю, — не стал сопротивляться я, — тогда вперёд!

— Это что ж, прям щас и выходить, не откушавши, не отзавтракавши? — на лице отца Клементия отразилась вся боль земли росской. Можно было бы ещё малость над ним поизгаляться, но я поспешил его успокоить.

— Нет, не сейчас, — на лице Клементия появилось выражение облегчения, словно он только что сбросил с плеч тяжёлую обузу, — и позавтракать успеем и пополдничать. Ближе к обеду пойдём, когда к городу караваны заморские подтянутся. В суматохе про нас, может, и не вспомнят.

— Наверняка! — согласились с моим мнением святые отцы.

Сказано — сделано. Пошли ближе к обеду и правильно сделали, ибо уже наутро число плакатов, знакомящих жителей с приметами моей личности, заметно увеличилось, к тому же их слегка подправили. И теперь разыскивался не просто подлый убийца и сумасшедший, а я, собственной персоной (чудом уцелевший и объявившийся), только с маленькой приписочкой для народа росского: тёмными силами околдованный и злу продавшийся. Если честно, то я так и не понял: что имелось в виду: околдованный я или продавшийся? Кроме того, предполагалось, что путешествую я совместно со своими сообщниками. Так что из города мы выходили поодиночке, и дабы не подвергать народ искушению, очень долго перед этим гримировались.

За воротами мы оказались уже ближе к вечеру и повернули свои стопы не туда, куда предполагали мои святоши, не к царству — государству оркову (ибо там осталось моё снаряжение), а в сторону, от него противоположную, в леса, где стояла избушка столь милой моему сердцу бабушки Яги. И как в сказках говорится, долго ли коротко, но миновали мы стороной восточной Трёхмухинск и вошли в лес.

Сначала мои спутники шли по моим следам в готовой покорности, но чем дальше мы углублялись в лесную чащу, тем беспокойнее становились выражения их лиц.

— Слышь, Никола, куда эт мы направились? — отец Клементий отодвинул посохом свесившуюся вниз ветку орешника и, переступив через сучок, смачно раздавил большущий красный мухоморище.

— К Матрёне Тихоновской избушке, — совершенно беззаботно ответил я, без остановки продолжая свой путь.

— А не заплутаем? — на всякий случай поинтересовался отец Иннокентий, шедший в замыкании.

— Не должны, — ответил я со всей присущей мне беззаботностью. Дома (в нашем мире) я неоднократно вычерчивал на бумаге карту Росслании, строил макеты знакомых мне мест, и вот теперь пришло время проверить мои выкладки на практике. В кармане моего маскхалата оказался абсолютно рабочий компас (последнее время у меня появилась шиза: я стал таскать их по две — три штуки, рассовывая по карманам и рюкзаку), и теперь я двигался по лесу, ориентируясь на его стрелку. Двигаясь по компасу, я не рассчитывал ни выиграть время, ни сохранить силы (по моему многолетнему опыту, хождение даже по извилистым и не слишком ровным дорогам гораздо быстрее и приятнее любого прямого пути по пересечённой местности). Я добивался одного — безопасности. И это мне удалось, правда, мы малость поныряли в болоте, поспотыкались на гигантских муравейниках, но всё же к полудню следующего дня достигли искомого места. Не буду приводить все те глаголы и эпитеты, что прозвучали за истекшую ночь в мой адрес, но их вполне бы хватило, чтобы написать маленькую книжечку из жизни портового грузчика. Но не о том речь…

Наконец, мы выбрались на поляну перед Матрёниной избушкой. Я оглядел прилегающую местность и ничего подозрительного не обнаружил. Но прежде чем расслабиться и перевести дух, я всё же поспешил укрыть всю нашу троицу под пологом бабулиной маскировочной сети. И только оказавшись на пороге скрытого от глаз терема, позволил себе минуту блаженного отдыха.

Деньжат мы в Матрёниных закромушках набирали, не спеша и не балуя. Слишком много не брали. Излишние деньги, как говаривала Тихоновна, зло притягивают. А их, лишних-то, в сундуке и не было. С тех пор, как я тут последний раз был, Яга многонько поистратила. Я набрал малость медяков, отцу Клементию серебра отсыпал, а Иннокентию досталось нести жменю золота. Я — то, что чужие деньги брал, так с разрешения — мне ж ещё в прошлый раз Яга наказала: "Дабы нужда тебе будет, а меня дома не застанешь, в терем заглянь. Ларец в тайном месте стоять будет, твоим глазам видимый, другому он и не откроется, а ты только руку на него положи. А там бери, сколь хочется, сколь душе твоей пожелается. Мне ж злато-серебро, сам знаешь, в лесу без надобности, тока для людей хороших да сироток нищих приберегаю". Вот, помня те слова, я тут и оказался, а нужда у нас и впрямь великая была. Идти на прокорм себе зарабатывать времени не было, дорога в путь звала. Я же ещё не всех друзей — товарищей разыскал, ещё и о своей судьбе ничего не выискал, да и меч Судьбоносный где-то затерялся. А в ларце и письмецо для меня сыскалось:

Здравствуй, свет мой Колюшка! Поклон тебе шлю нижайший. Как ушёл ты от нас — недолго счастие длилось. Думали, мир навек и детишкам радуга, а оно вона как обернулось. Прибамбас — то наш совсем осколюжил, с ума выветрился, отдохнуть захотел, вот советник теперь от его имени государством и заправляет. Всё, что трудами сиротскими восстановили, склеили, всё в единый миг порушили. Нынче всяк себе вновь царем царствует, сосед соседа со света сжить пытается. Не по — божьим законам — то живём, а по бесовским. Коль письмо чтёшь моё, знать, казна тебе ныне потребовалась, тока казны той в десять разов от прошлой осталося. На мирские дела я бы и всё потратила, да чую, что тебе сгодится ещё. До свидания, Коленька, а Род даст, ещё свидимся. Твоя бабка Матрёна. Внизу размашистая подпись.

Прочитав письмо, грустно мне стало. Какой человек всё же хороший эта Матрёна Тихоновна! Ей и самой, видать, трудно живётся, а она всё обо мне думает. Всё сделаю, дни и ночи по стране идти и скакать буду, а о судьбе её выведаю!

Отдохнуть решили в тереме, а наутро в путь отправиться. Так оно и получилось. Вышли, когда солнышко над лесом вышло. Шли неторопливо, ноги не сбивая, красой природной наслаждаясь. По пути к Степанычу заглянули. Поговорили малость, чайку с бубликами попили. (Интересно, где он бублики берёт? В самом деле, уж не сам же выпекает?) Про Ягу и прочих наших он знал меньше нашего, но в погибель бабкину не верил, так и сказал.

— Я её, старую, знаю, поди где-нибудь в лесах дремучих до лучших времён прячется.

Распрощались с Лешим и дальше пошли. Славный дед всё же всучил нам по свёрточку, в каждом по туесочку, кому с вареньем сахарным, кому с грибочками. Грибочки у меня и Клементия оказались (к ним бы сейчас картошечки), а варенье сахарное у Иннокентия, он его на первом же привале и сожрал. Перемазался, воды — то рядом не было, потом шёл, мухами да всякой всячиной облепленный. Смех, да и только!

Из леса мы на следующий день вышли, но не у Трёхмухинска, а южнее, близ Осинового тракта. Прежде чем на дорогу выползать, сперва осмотрелись, а потом и попылили. Отцы святые хоть здесь вдохнули с облегчением. А мне, признаться, и самому блуждание по чащобам смерть как надоело.

Прошло долгое время поисков, и решил Лёнька ввечеру очередной седьмицы с постоялого дома съехать, дабы последних денег не поистратить, а прежде по улицам пройтись, последний раз средь людей базарных потолкаться, может, и удастся чего выведать.

"Не проходите мимо, не проходите мимо! — гласила надпись, красной краской широко размалёванная на ветхом заборе тянувшейся издалека улицы. — Только сегодня и только для Вас! Чудеса манежа: непревзойдённый метатель ножей, великий и неповторимый факир Аль — бара — бу Бей". Внизу надписи виднелась приписочка мелкими, красиво выписанными буквами: " А также по вторникам, четвергам и пятницам, не считая субботы и воскресенья. Понедельник выходной". Пройти мимо этой вывески Леонид действительно никак не мог.

До начала представления оставались считанные минуты. Лёнька позвенел в своих карманах и безропотно выложил перед билетёром последние оставшиеся монеты, коих хватило только на места в последних рядах зрителей.

Представление ему не понравилось. Глупые бездарные клоуны, лупцевавшие друг друга, сменялись укротителями кур и прочей домашней живности. Но бывший ординарец ждал не этого. Наконец на арене появился он: великий факир Аль-бара-бу Бей. Одного взгляда, брошенного на его коренастую, словно приплюснутую фигуру, хватило, чтобы понять: неуловимым убийцей со столь красноречивым прозвищем Стилет он быть не мог. Лёнька сквозь всполохи жгучей боли помнил гибкую, высокую фигуру, одетую в серый плащ воина, мелькнувшую средь скал, прежде чем раствориться среди каменных нагромождений. Меж тем факир прямо с порога начал метать широкие, светящиеся в сумрачном зале кинжалы. Его представление действительно завораживало, но бывший ординарец сидел, глядя в пол и сожалел о последних, зря выброшенных монетах. "…Ищи не то, что видится. Странное и непонятное приглядывай", — слова Яги, постоянно вспоминавшиеся в его голове во все дни странствий, вновь выплыли и засветились перед глазами малиновыми всполохами. Только они и заставили Леонида досидеть до конца представления. "Странное и непонятное".

— "А где тут это странное выглядеть, если и так всё, как на ладони, видится, — огорчённо думал Лёнька, спускаясь за кулисы цирка и жалея потраченных денег. Зачем его понесло за кулисы, он и сам не знал, но уйти просто так не мог. Вдруг факир и окажется тем странным-непонятным, о чём говорила лесная бабушка? Во всяком случае, вниз, в подвал, где находились гримёрки артистов, Лёнька спустился, уже вполне определившись со своим поведением. Жизнь безродного забитого мальчишки приучила его к некоторым простым хитростям. Вот и сейчас в его голове зрел некий план…

— О Великий! — начал он от самого порога гримёрной, глядя обожаемым взглядом на застывшего перед зеркалом коротконогого мужика с лысиной, оказавшейся на месте снятого ярко-огненного парика, призванного изображать на манеже его переливающиеся огнями волосы. — Я не в силах высказать восторг, переполняющий мою душу от увиденного! Ваше выступление божественно, Ваши взмахи рукой легки, точны, сильны и грациозны одновременно! А шар… этот летящий шар, пробитый точно посередине! Я всего лишь усталый путник, падающий у Ваших ног! — при этих словах бывший ординарец действительно повалился в ноги ошеломлённому артисту. — Я Ваш раб и почитатель. Я видел многих мастеров Вашего ремесла, но Вы, без сомнения, лучший!

— Ну, что Вы, ну, что Вы! — едва ли не краснея от ложной скромности, отмахнулся не ожидавший такого восторженного отклика на свои таланты факир. — Это всего лишь… Это всего лишь маленькая толика моих умений! Я ещё многое умею, но лучший… — его голос умолк, и казалось, артист уже никогда не продолжит начатой фразы, но видимо, в нём уже давно жила потребность выговориться. — Есть мастер, который многократно превзошёл меня в своих умениях!

— Но я не верю! — запротестовал по-прежнему коленопреклонённый ординарец. — Это невозможно!

— Возможно, — с какой-то непонятной грустью в голосе подтвердил свои слова факир. — Я всего лишь бледная тень этого мастера!

— Тогда скажите, кто он? — не слишком поспешно, но всё же настойчиво попросил Лёнька, едва не дрожа от внезапно появившейся надежды. Но артист отрицательно покачал головой.

— Вы не хотите сказать, кто он? — Лёнька решил рискнуть. — Тогда я уверен, такого человека нет!

— Ты смеешь сомневаться в справедливости моих слов? — вкрадчиво спросил факир, бегая пальчиками по острию лежавшего под рукой кинжала.

— Да! — Лёнька решил идти до конца. — Никто, уверяю я, никто не может превзойти показанного Вами!

Пальцы на острие кинжала сжались, затем на лице факира появилась улыбка, и он, оставив кинжал в покое, скрестил руки на своей груди.

— Тем не менее, это так, — казалось, артист вот — вот рассмеётся, но кончики его губ упали вниз. — Это моя сестра.

— Что, женщина? — удивление на лице странного почитателя было настолько естественным, что факир вновь невольно заулыбался.

— Да, женщина, моя бедная маленькая Телиста! — услышав имя девушки, Леонид вздрогнул. — Я — то что, я так, а вот сестра моя действительно мастер, муху на лету бьёт без промаха!

— Я верю, я Вам верю! — вскричал Леонид, вскакивая на ноги и выказывая уже совсем непритворное волнение. — Я хочу видеть её! Припасть к её ногам, облобызать кончики её изумительных пальчиков! Я хочу лицезреть её неземную красоту, ибо только божественно красивой женщине могло быть подвластно столь высокое искусство!

— Нет, это невозможно, — лицо факира мгновенно стало мрачным.

— Но почему? — взмолился вновь рухнувший в ноги почитатель.

— Потому, что моя бедная сестрица уже пять лет не выходит к людям. Даже меня, своего брата, она предпочитает встречать лишь при свете неяркой луны и звёзд.

— Что же случилось, что за тайна заставляет Телисту прятать свой лик от солнечного света?

— Тайна? — удивлённо переспросил факир ожидающего ответа почитателя, — в нашем горе нет никакой тайны. О, эту историю знает каждый уличный попрошайка! Моя бедная сестрица и впрямь на свою беду красой своей затмила всех красавиц великого Лохмограда, а в мастерстве нашем ей и вовсе не было равных. И жить бы ей, как в сказках, долго и счастливо, если бы не любовь неразумная, её сгубившая. Когда к ней Артур Авромян, богач Лохмаградский наипервейший посватался, (да горит пусть в геенне пламенной его бренное тело, а душа никогда не упокоится!), её сердце не занято было, но сестра моя строптивая не хотела за не любого идти, сколько уж ей не советовали. Да ещё и прилюдно оскорбила Артура, назвав его желчным толстопузиком. Затаил Артур злобу, заплатил деньги немалые татям ночным. Сестрицу мою на пороге дома родного подкараулили, плеснули в лицо зловонной водой жгучей. Всё как есть лицо повыело, и взамен красы только жуткая маска на костях осталась. Искали мы не мести — справедливости и у города и у королевского величества. Только попусту. Все наши защитники были им куплены. Только недолго Артур над нами потешался. Купаться пошёл по делу пьяному, да и утонул, головой о камни ударившись. Но с тех пор моя сестрица любимая от взора людского прячется. И тебе не дано видеть её, ибо в доме она сидит безвылазно. Даже мне, брату родному, месяцами дверей не открывает. Уж не знаю порой, чем и питается. А теперь уходи, добрый человек, растревожил ты мне раны тяжёлые! Один побыть хочу, погрустить, слёзы полить малость.

— Прости меня, мастер великий, за то, что потревожил душу твою воспоминаниями, и ещё раз прости, коли что не так будет! — с этими словами бывший ординарец поднялся на ноги и вышел вон, осторожно притворив за собой слегка скрипнувшие двери гримёрки. Ноги сами понесли его в конец бедняцкого квартала, туда, где ему однажды почудилось лёгкое шевеление кинжала — будто рукоять куда дёрнулась. Тогда он не придал этому значения, но теперь, когда он знал, что искомое могло находиться совсем рядом, он снова поспешил к тому месту.

И впрямь, ещё не доходя до стоявшего на отшибе строения, он почувствовал, как рукоять стилета стала поворачиваться. Лёнька, поглядывая по сторонам, замер на месте, но никого не увидел, только в дальнем проулке мелькнула лёгкая тень и так же почти незаметно исчезла. Но тень не имела никакого отношения к шевелению стилета, ибо рукоять его стала нагреваться. Значит, цель была близко. Бывший ординарец подошёл к дому и осторожно потянул входную дверь за металлическую ручку. Она чуть скрипнула, но оказалась закрытой. Лёнька задумался: если Телиста — именно та, кого он ищет, то в этом доме наверняка должен быть потайной ход, неизвестный даже её брату. Раздумывая над этим, он отошёл от дверей и осмотрелся по сторонам: с севера к задней стороне дома примыкал поросший густыми кустарниками небольшой овраг, похоже, уже давно служивший городским канализационным стоком. Обойдя дом со двора, Леонид глубоко вздохнул и, зажав ноздри пальцами левой руки, стал спускаться на дно оврага. Пробираясь сквозь сплошные переплетения ветвей, он оказался почти в самом низу, когда стилет на его груди снова дёрнулся. Леонид остановился и внимательно посмотрел по сторонам. Взгляд зацепился за куст сирени и, приподняв висевшую у самой земли ветку, он обнаружил искомое. Чёрный лаз был прикрыт небольшой деревянной заслонкой, зачернённой печной сажей. Недолго думая, Лёнька отбросил в сторону эту заслонку и, согнувшись в три погибели, влез в чёрную глотку подземного хода.

Хорошо, что идти пришлось не слишком долго, иначе бывший ординарец задохнулся бы от смеси запахов, устремившихся вслед за ним из городской канализации и тухлости, источаемой самими земляными стенами. Наконец его голова упёрлась в деревянную крышку и, надавив на неё, он вывалился в закрытую от посторонних взглядов полутёмную каморку. Узкая полоска света сочилась из-за неплотно прикрытой двери. Тяжело дыша и отряхиваясь от налипшей на одежду грязи, Лёнька встал на ноги, осторожно ступая, подошёл к двери и, толкнув её, вошёл в большую тёмную комнату. Рукоять стилета на его груди накалилась, став едва ли не огненной. Присмотревшись, он обнаружил три ведущие из неё двери и, обнажив меч, осторожно шагнул в ближайшую.

Когда он вошёл, она даже не шелохнулась, оставшись на мягких подушках своего ложа, лишь лёгким движением руки набросила на лицо тёмную вуаль. В правой руке девушка держала стилет и, похоже, она вовсе не боялась вошедшего. Леонид бросил на неё взгляд и застыл, поражённый красотой её фигуры, которая действительно напоминала изящность тонкого стилетного жала.

— Я пришёл, чтобы убить тебя! — почему-то едва слышно произнёс Лёнька, в котором ещё недавно огненным потоком бурлившая ярость смешалась с нерешительностью, вызванной необходимостью убить женщину.

— Меня? За что? — казалось, что девушка искренне не понимает причину столь жестокой цели этот внезапного визитёра.

— Ты убила моего… — Лёнька хотел сказать начальника, но вместо этого произнёс, — друга.

— Я никого не убивала! — твёрдо заверила девушка, и её тонкие пальчики сомкнулись на острие лезвия.

— Оставь стилет! — приказал юноша, делая шаг вперёд и приставляя к горлу девушки остро отточенное лезвие.

— Хорошо, — девушка согласно кивнула, и её ладонь, отстранившись от витой рукояти, сжалась в чуть подрагивающий кулачок, — но я действительно никого не убивала.

— Ты лжёшь! — вновь наполняясь яростью, воскликнул бывший ординарец. — Я шёл за тобой по пятам, и этот клинок, что лежит на твоей постели, разве он принадлежит не тебе?

— Да, это мой клинок, но на нём нет крови! — всё так же спокойно парировала девушка и, оставаясь неподвижной, закрыла глаза, словно о чём-то задумавшись.

— Зато есть на других! — вскричал Леонид, всё больше распаляясь от её лжи и отчётливо понимая, что ещё немного, и он будет готов перерезать ей глотку. — Я следил за тобой! Разве не ты была в Трёхмухинске и заказывала ножи за день до того, как убили великого генерала? Разве не по твоим следам вёл меня твой обагрённый кровью клинок, разве не ты…

— Постой, юноша! — голос девушки, спокойный и ровный, оборвав его на полуслове, не дал продолжить. — Многое из того, что ты говоришь — правда. Я действительно бываю в Трёхмухинске, чтобы заказать себе оружие. Но я никого не убивала!

— Ты врёшь! — в который раз за день Леонид был вынужден повторить эту фразу. — Ты была в Трёхмухинске, потому что гналась за генералом. Если бы дело было только в оружии, ты могла бы заказать его здесь, в Лохмограде живут не худшие оружейники!

— Здесь я не могла бы заказать себе оружие, — слова звучали тихо, но до странности уверенно и правдиво, — надо мной стали бы смеяться. Я слишком уродлива, чтобы обладать такой красотой! — девушка кивнула в сторону лежавшего на покрывале стилета. В лучах проникающего из окошка солнышка отполированный клинок сверкал чуть голубоватой позолотой, изящные линии узоров на его гарде казались рассыпавшимися по металлу морозными узорами.

— Но ты бы могла попросить брата… — чувствуя, что начинает ей верить, уже не так уверенно произнёс Леонид, и его клинок, дрогнув, оставил небольшую кровоточащую царапину на изящной девичьей шее.

— О, нет! — не дрогнувшим голосом произнесла она, словно и не почувствовав боли. — Наше оружие должно принадлежать хозяину. При его изготовлении мы накладываем на него чары, каждый свои, чары повиновения. По остаткам этих чар ты смог раскрыть мою обитель. И это оружие может принадлежать только одному, иначе оно начинает обладать собственной волей.

— Да, это так! — охотно согласился её брат, появляясь за спиной ординарца, вздрогнувшего от звука его голоса. В руке он держал стилет, готовый к броску. Точно такой же, как и у его сестрицы. — Но я брал её оружие и пользовался им, и мне всегда всё удавалось. Но вмешался ты — мерзкий ординарец "великого" генерала, ввёл меня в волнение, моя рука дрогнула и впервые познала горечь промаха. Я, непревзойдённый метатель, промахнулся, я не убил Владетеля Судьбоносного меча, я не выполнил обещанного Верховным Владыкам мира, и теперь моя сестра навсегда останется мерзкой уродиной. Ибо в награду именно за эту смерть ей было обещано исцеление. Ты мне не нужен, но ты захотел докопаться до моей тайны, и ты умрёшь. Когда ты появился, я сразу понял, что ты пришёл неспроста. Ты — никчёмный актёр. Я разгадал твои уловки и решил заманить тебя сюда, чтобы беспрепятственно с тобой разделаться. Кстати, мою сестру зовут Незабудкой, а это новое имя Телиста при твоём появлении придумал ей я. А теперь отойди от моей сестры, и умри, единожды неубитый! — факир довольно улыбнулся, затем его чело помрачнело. — Похоже, ты сомневаешься, что это я убил генерала? Ты по — прежнему думаешь, что это она? Тогда смотри, — и циркач, не сводя взгляда с замершего в неподвижности Леонида, отбросил в сторону мантию. Взору ординарца предстали ноги факира, обутые в сапоги на неимоверно длинных каблуках, но это было ещё не всё. Циркач начал левой рукой убирать свои накладные плечи, и вскоре предстал перед бывшим ординарцем в своём истинном виде: стройным маленьким мужичком, почти карликом. Леонид, наконец, всё понял. Он действительно видел стройную убегающую фигуру, но ошибся расстоянием. Неуловимый Стилет был гораздо ближе, чем показалось теряющему сознание ратнику. А на арене только накладные плечи создавали образ этакого медведя.

— Что, неплохо? — хихикнул разоблачённый факир. — Нетрудно стать неуловимым убийцей, пребывая в маске ребёнка. Кто сможет заподозрить в разрывающемся криком мальчике дерзостного убийцу, только что подсыпавшего яду королевскому племяннику, или в щуплой страшненькой девочке силача, сумевшего ударом стилета пробить бронь, прикрывающую грудь королевского наместника? А кто станет обвинять юродивого, едва не попавшего под копыта бегущей и рыщущей по всем сторонам стражи в том, что это он кинул дротик в главного промышленника королевства? И многое, многое другое? Тебе нравится?

— Ты — Стилет? — воскликнула искренне удивлённая девушка. Она приподнялась на локтях, и сползшая вниз вуаль обнажила багровое, истерзанное шрамами (словно оплавленное) лицо. — Вот куда пропадало моё оружие! А я думала… — что она думала, так и осталось неизвестным, ибо другая мысль заполнила её сознание. — Неужели все эти люди убиты тобой? Зачем ты это делал? Зачем? Неужели ты и впрямь убивал? Убивал…

— Да, это так, — подтвердил её предположение брат, вовсе не смущаясь открывшейся правды. — Я — тот, при упоминании чьего имени трепещут сильные этого мира, но убивал я только ради тебя! Я копил золото, много золота, я хотел тебя вылечить! Но одного золота было мало. И когда мне предложили сделку… И когда мне предложили… Я согласился. У меня ещё есть шанс всё исправить, но этот ублюдок может мне помешать выполнить обещанное. И сейчас он умрёт! — Стилет отвёл рук, державшую оружие, чуть назад и…

— Стой! — закричала девушка. — Я не хочу! Я не допущу новой крови!

— Но сестра, он должен умереть! — на лице факира появилась довольная улыбка.

— Я сказала — нет. Да, я всегда знала, что это ты убил изуродовавших меня наёмников, а потом ты убил и Авромяна. И… я была тебе почти благодарна за это. Но я не хочу, чтобы ты убивал невинных!

— Сестра, мы должны это сделать!

— Нет! — голос Незабудки сорвался.

— Не стоит просить его о снисхождении, он всё равно не остановится! — Леонид убрал меч и повернулся грудью к своему противнику. — Ты убил их во имя сестры, но ты не смог остановиться. Осознание своей неуязвимости, своего мнимого превосходства толкало тебя на новые убийства. Ты убивал не ради сестры и даже не ради денег! Ты убивал, потому что в эти секунды ты чувствовал себя всемогущим. И теперь ты не остановишься. Даже ради своей сестры.

— Ты умён! — вкрадчиво проговорил Стилет, не торопясь покончить со стоящим перед ним ратником. — Но даже ты не понял главного. Я ненавижу свою сестрицу! Я её ненавижу! Я был в бешенстве, когда мою сестру называли красавицей, а меня мелким уродцем. Я всегда её ненавидел! И это мне было обещано исцеление! Это я должен был стать красавцем в обмен на жизни двух никчёмных людишек, но ты, мерзкий слизняк, помешал этому, и потому умрёшь.

— Стой, Лютик, стой! Ради меня, не убивай этого ни в чём не повинного юношу! — кажется, девушка плакала.

— Ради тебя? — с издёвкой в голосе повторил Стилет, широко разинув свой рот в такой же издевательской улыбке. — У меня, оказывается, ещё есть сестра? Я надеялся, она уже умерла. Мне нет до тебя никакого дела! И не называй меня больше этим противным именем.

— Но я люблю тебя, брат, я люблю тебя! — уже рыдая во весь голос, кричала запутавшаяся в своих мыслях Незабудка.

— Зачем мне любовь жалкой уродины, когда я мог бы стать красавцем и купаться в роскоши? Когда ты была красавицей, я ненавидел тебя, но, по крайней мере, тогда я мог тобой гордиться! Сейчас у меня нет сестры! А знаешь, — уродливая улыбка факира стала ещё шире, — а ведь это я, а не Артур нанял тех двоих, что облили тебя ядом, а потом я убил и их, и начавшего о чём-то догадываться Артура. Так что ты зря благодарила меня, сестра! А теперь, раз ты против его смерти, вы умрёте оба! — с этими словами он чуть повернулся, и Леонид увидел, что и в левой руке карлика поблёскивает тонкое остриё оружия.

Словно искры блеснули в глазах бывшего ординарца. Он зажмурил глаза и, почувствовав тупой удар в грудь, повалился на пол, готовый провалиться в объятия бесконечной бездны. Но тьма не наступала. В комнате, несмотря на зловещую тишину, было светло, свет проникал сквозь плотно прикрытые веки, и Леонид открыл глаза. Он по-прежнему находился в комнате. Трижды сморгнул и сел. Казалось, ничего не изменилось. Бывший ординарец ощупал свою грудь и ухватился за торчащее из груди лезвие, потянул за него и понял, что клинок что-то держит. Тогда он ощупал грудь руками. Оказалось, тонкое остриё, пробив стальную пластину брони, ударило в рукоять лежавшего за пазухой стилета и, застряв в нём, остановилось. Осознав, что он жив и даже не ранен, бывший ординарец встал на ноги и, наконец, смог осмотреть всю комнату. Бросок Лютика был точен. Незабудка, из сердца которой торчал ушедший по самую рукоять кинжал, разметав по сторонам свои пышные волосы и залив кровью лежавшие под ней подушки, казалась умиротворённой. Лицо же самого Лютика, залитое стекающей из — под торчавшего в центре лба стилета, было искажено ненавистью и страхом. Бывший ординарец, некоторое время молча постояв над неподвижными телами, накрыл лицо девушки чёрной вуалью и, осторожно ступая, покинул ужасное своими тайнами здание. Уже раскрывая дверь подсобного помещения, он задумался и вынул из кармана огниво… Леонид уже находился далеко в городе, когда из сердца осиротевшего здания с рёвом вырвалось пламя и, быстро пожирая сухую древесину, переметнулось на крышу. Но, впрочем, ему до этого уже не было никакого дела…

Скрипучая телега, выехав из-за бугра, медленно нагоняла нашу топающую по дороге троицу. В конце концов, это странное сооружение на четырёх колёсах, запряжённое лохматой коротконогой лошадкой, поравнялось с впереди идущим Клементием и словно приросло, не обгоняя и не отставая. С телеги на нас пялился заросший бородой мужик в старой потрёпанной кацавейке, в драных полосатых штанах да лыковых сандалиях на босу ногу.

— Добрый человек, не подвезешь ли? — обратился я к этому восседавшему на передке возчику, грамотно рассудив, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

— Подвести?! — переспросил мужик, словно это предложение было для него сверхнеожиданностью и, не дожидаясь повторения вопроса, ответил: — Отчего ж не подвезти! По нынешним временам медячок какой всё не помешает! — мужик, сразу расставив над i все точки, криво улыбнулся, дожидаясь моего ответа.

— И то правда ваша, медяк — всё одно в хозяйстве приварок, от одного медяка и от нас не убудет! — согласился я, высматривая на телеге место поудобнее. — Но медяк-то у нас только один и, если что, тут и идти-то всего ничего осталось.

Последние слова возчику пришлись явно не по вкусу, но, видимо посчитав, что он в любом случае в накладе не останется, милостиво показал рукой на свою скрипящую "шаробагу".

— Присаживайтесь, — мы не заставили себя долго ждать, и вскоре мы, сняв с плеч тяжёлые котомки, уже катили по петляющей средь холмов дороге. До селения мужика было и впрямь не слишком далеко, но и не так уж близко, чтобы не успеть завязаться обязательному пустопорожнему разговору. Постепенно беседа как-то сама собой перешла на последнего из рода Дракул.

…Сами на его шее петлю затягивали, теперь вот криком кричим. Как сгинул наш благодетель, так нет нам ни житья, ни спасения. Что ни ночь — с гор спускаются всякие, народ режут, скотину угоняют. Оберегаться пробовали, да разве ж от них убережёшься? Тут их целые колды бродят. Кто сопротивляется — тех под корень вырезают. Вот Муравку-то всю сожгли, людей то ли порезали, то ли в полон угнали, не ведаю, но никто с муравкинских в наших краях не объявлялся. Соседние деревни, почитай, все поближе к столице подались. Скоро и мы с насиженных мест снимемся, а то, не ровён час, и к нам пожалуют. А вы — то, добрые люди, куда путь держите?

— Родню ищем, — торопливо ответил я. — В Муравке на окраине вроде как проживали.

— Эт не Муратовы ль, часом, жена с мужем бездетные?

— Они самые, — буркнул я, надеясь, что так оно и есть в самом деле, а не этот ушлый мужик пытается прощупать нас на предмет лживости.

— Вы — то сами откель будете? — мужик подозрительно покосился в нашу сторону.

— Лохмоградские мы, служилые люди — ратники.

Мужик, кажется, поверил и немного повеселел.

— На местных-то вы не больно и похожие, — заметил он, с оттягом нахлёстывая итак упирающуюся изо всех сил лошадку. — Время позднее, в Муравку-то сразу пойдёте, али ночлега искать будете? — А мы и впрямь уже подъезжали к высившейся на пригорке деревушке.

Я покосился на своих товарищей и не увидел на их лицах поддержки моим дерзаниям.

— Да уж видно придётся у кого и заночевать, — ответил я, поддавшись угрюмому нажиму святых отцов.

— А что искать-то, у меня и заночуете. Лишнего не возьму: пятак за ночлегу знатную, пятак за постелю мягкую, пятак за еду сытную. — Я скептически посмотрел на нашего "благодетеля". Откуда с его-то нарядом у него возьмется, первое: постеля мягкая, второе: еда сытная и третье: ночлега знатная. По-видимому, верно угадав мои мысли, мужик вытянул вперёд правую руку и, указывая куда-то в центр деревушки, выдал:

— А вон она, моя хоромина. — И впрямь посередине села, блистая свежевыкрашенной крышей, стояла большая бревенчатая изба, точнее сказать не изба, а небольшой терем. Мужик довольно лыбился. — В пути — дороге по другому рядиться ныне не можно: супостаты да люди лихие по дорогам бродят, покажи им копеечку — на кусочки мясистые поразрывают. Вас — то я ещё издали заприметил, на татей лесных повадками не похожи, а то бы я к вам и не подъехал вовсе, другой бы дорогой путь наверстал.

— Хитёр ты, мужик! — не похвалить возчика было грех.

— Ну, так как, на мои условия согласные?

— Пять алтын нынче на дороге не валяются, но быть по — твоему, но что бы и постельки мягкие и еда сытная да приятная.

— Об чём речь! Не извольте беспокоиться! Жёнка моя — та ещё кудесница, такой пир закатит — пальчики пооблизываешь! — с этими словами он в последний раз взмахнул кнутом, одарив ударом свою доходягу, и мы въехали на широкую, устеленную крупным камнем, деревенскую улицу.

А насчет удобства и прочее шельмец не соврал: и ужин был вкусен и постель мягкая. Даже каждому досталось по отдельной комнате. Но что-то мне не спалось, то ли не давала покоя рана старая, то ли какая-то мысль, бившаяся на краю сознания. Во всяком случае, когда в коридоре послышались крадущиеся шаги, я не спал. Чтобы бесшумно вскочить на ноги, мне хватило мгновенья, как — то сам собой в руке оказался длинный кинжал, оставшийся от милого моей душе Михася. Щеколда на моей двери, казалось бы, закрытая изнутри, тихонько приподнялась и дверь, висевшая на тщательно смазанных петлях, стала медленно открываться. Я осторожно отступил в сторону и, крепко зажав в кулаке рукоять кинжала, встал за открывающейся дверью. Слабый свет ночника осветил высокую худощавую фигуру вошедшего. Незнакомец держал обеими руками длинный остро отточенный меч. Одет он был в тщательно подогнанные кожаные одежды, на голове топорщилась меховая шапка, а ноги были босы. Вот тут-то мне стало понятно, с какого дохода у этого деревенского мужичка такие хоромины. Вслед за ним в комнату тихо, едва дыша и слегка горбясь, протиснулся над "добродушный" хозяин. В левой руке у него блистала золотом большая, украшенная чеканкой, чаша; в правой — масляная, слегка чадившая, лампадка. Хозяин прошёл в центр комнаты, поставил лампадку на стол и сделал знак рукой, направляя второго к моему ложу.

Высокий, повинуясь, приблизился к кровати и на мгновение застыл. Намерения этой дружной пары были видны как на ладони, можно было начинать действовать, но чтобы наверняка не ошибиться в своих выводах, я решил подождать. Ждать пришлось недолго, благо худому уже надоело прислушиваться, и он, воздев над головой клинок, с силой вонзил его в жалобно скрипнувшие доски деревянного ложа. Понять, что под одеялом никого нет, было несложно. А соображал он быстро, гораздо быстрее своего сообщника, но всё же развернуться не успел. Мой кинжал вошёл в его тело по самую рукоять. Я же больше не раздумывал и ударом левой ноги отправил хозяина дома в полёт. Грохот падающего тела был ужасен (в углу, куда он отлетел, располагался сервант, снизу доверху забитый изящной фарфоровой посудой). Тяжёлая золотая чаша, описав замысловатую дугу, треснула своего носителя по куполу. Следить за его дальнейшей судьбой (в смысле, судьбой хозяина теремка) было некогда. В коридоре послышались быстрые шаги, и в мою комнату ввалилось сразу четверо лиц неизвестной национальности с ярко выраженными мордами уголовной направленности. Мой кинжал намертво застрял в рёбрах худого, до воткнувшегося в доски меча было не дотянуться, а между тем вломившиеся ко мне амбалы были вооружены длинными ножами и толстыми дубинками.

— Помогите! — что было мочи заорал я, надеясь разбудить криком своих товарищей. Если кто думает, что воину кричать не пристало, то, во-первых, я сейчас как бы и не совсем воин (а какой может быть воин в одних трусах, даже тельняшка лежала в изголовье); а во-вторых, как я ещё могу разбудить своих дрыхнущих товарищей, кроме как заорав на всю Ивановскую "полундра". Нападающие от моего крика сперва малость опешили, затем один был вынужден отступить к двери и взять под наблюдение коридор. Теперь против меня было трое, вполне достаточно, чтобы не спеша раскромсать на кусочки бедного прапорщика, но мой очередной крик заставил их поторопиться.

В атаку они кинулись одновременно и, столкнувшись плечами, едва не повалились на землю. Я слегка подпрыгнул, и мне удалось ногой вышибить из рук первого нападавшего нацеленный мне в грудь ножик, и с разворота слегка заехать ему в ухо правой рукой. Озверев, он бросился на меня с дубиной и получил ногой в промежность. После чего бандит взвыл и повалился на пол. Второй бандит оказался более расчётливым. Пока его третий товарищ пытался достать меня ножичком, он подскочил ко мне сбоку и нанёс удар своей толстой, как полено, дубиной. Если бы я не оказался на пару дюймов дальше, мой череп разлетелся бы на кусочки. А так его дубина просвистела мимо и со всего размаха грохнулась на стоявший посередине комнаты стол.

От удара, потрясшего это искусное творение неизвестного мастера до кончиков ножек, проснулся бы, кажется, мёртвый. Столешница на нём лопнула, из расколовшейся лампадки вытекло масло и огненной струйкой потекло на пол. Дымно зачадил ковёр, вслед за ним вспыхнула занавесь. Огонь начал быстро распространяться по комнате. Несколько капель горящего топлива попало на до сих пор лежавшего в углу мужика, и одежда на нём начала медленно разгораться. Когда пламя лизнуло его спутанную бороду, он, видимо придя в сознание, взвизгнул и опрометью кинулся вон, по дороге сшибив с ног стоявшего у дверей разбойника. Воспользовавшись моментом, я отправил к праотцам одного из нападавших, использовав для этого его же собственный ножик. Мою спину стало заметно припекать. Меж тем, оставшиеся бандюки, тесня меня в сторону разгоравшегося пожара, одновременно зажимали в клещи. Стоило мне кинуться на одного, как я тут же рисковал схлопотать по черепушке от второго. Гибель товарища кое-чему их всё же научила. Ситуация медленно, но уверенно выходила из-под моего контроля.

— Ох, и накурено у вас тут! — бас отца Клементия было невозможно спутать ни с каким другим голосом. — Не подсобить?

Все три оставшихся уркагана повернулись в его сторону.

— Самую малость! — я присел, длинным выпадом всадил нож в печень противника и ударом кулака отправил в накаут следующего.

— Эхма! — посошок Клементия, взлетев под потолок, смачно шмякнулся о шею ближайшего к нему бугая. Второго удара не потребовалось.

— Тушить будем? — лениво поинтересовался священник, покосившись на всё более и более охватывающее комнату пламя.

— Ага, спешу и падаю! Притопчите малость, чтобы не опалиться, пока штаны одевать буду. — Я быстро стянул со стула свои одежды и в считанные секунды оделся. А вот с кинжалом пришлось повозиться. В конце концов, я сплюнул на условности и, упёршись ногой в труп худого, выдернул своё оружие. К этому времени в комнате, несмотря на открытое окно, стоял такой дым и жар, что вытаскивать застрявший в кровати меч я не решился. Истекая потом и громко кашляя, мы выскочили в полутёмный коридор, освещенный лишь отблесками пламени разгорающегося в моей комнате кострища и, не останавливаясь, направились дальше. Клементий заскочил в свою комнату, чтобы одеться поприличнее (до этого на нём были лишь просторные шаровары да высокие кожаные боты), а я побежал к "келье" отца Иннокентия. Но стоило мне лишь пару раз стукнуть, как из-за двери донёсся его заспанный голос.

— Кто там? — точнее, наш священник хотел казаться заспанным, но это у него получалось плохо, и я уловил в его голосе нотки неподдельного беспокойства или, скорее, даже испуга. Когда дверь открылась, я увидел совершенно одетого Иннокентия. Его посох и дорожная сумка стояли возле дверей наготове.

— Что, уже уходим? — поинтересовался он с наигранным равнодушием. — Раненько что-то.

— Уходим, — нарочито громко сказал я, едва сдерживаясь, чтобы не наорать на нашего товарища.

— Что-то случилось? — невинно поинтересовался Иннокентий, при этом его глазки бегали из стороны в сторону, как перекатывающиеся по решету горошины.

— Хм! — слов у меня не было. Я развернулся и, краем глаза отметив показавшегося из комнаты Клементия, осторожно двинулся к выходу. Мой кинжал, матово поблёскивая окровавленным лезвием, был поднят высоко вверх, наподобие горящего факела. И только вступив в тёмный переход, я понял всю нелепость подобного действия. В моих руках был самый обыкновенный кинжал, а не безумный, но такой привычный меч с удивительным названием Перст Судьбоносный.

Наконец мы вышли из слишком душных помещений хоромины и оказались в освещённом светом пылающего пожара дворике. Наш давешний мужик, совершенно не стесняясь нашего появления, тащил в сторону горящего окошка здоровенную бадью с водой. За ним вприскочку неслась его завывающая дурниной баба. На своих плечах она тащила толстое коромысло с двумя огромными вёдрами.

— И что ж это мы, позволим этим душегубцам спасать своё имущество? — почёсывая макушку, задумчиво процедил отец Клементий.

— Да нехай тащат, чай, накормили и какую — никакую развлекательную программу предоставили, — я сегодня был снова добр. А, впрочем, исход борьбы за имущество был предрешён. Пламя, вырвавшись из окна горящей спальни, уже лизало конёк крыши. Никто из деревенских пока не спешил прийти на помощь своему пиратствующему соседу. Дом полыхал с неудержимой силой, не выдержав жара, стала трескаться черепица. Пришлось отойти подальше. На грохот и тепло кострища постепенно стали стекаться самые смелые.

— Что, мужики, погреться пришли? — спросил я у толпящегося в сторонке люда.

— Да, мы тут, вот, — столетний дед, выступив вперёд, виновато развёл руками. — Пришли, стало быть, значица.

Позади него что-то негромко забубнили, я уловил лишь только одну сказанную фразу. "Стало быть, уцелели касатики, — пробормотала какая-то баба, — а мы — то думали и этих порешат. Видать, ангел над ними кружился и…". Дальше её голос перешёл на шёпот, и я больше ничего не услышал.

— Это хорошо, что пришли, — я обвёл взглядом сразу притихшую от звука моего голоса толпу. — Этих-то, — я ткнул пальцем в сторону оплакивающих своё жильё супругов, — судить будем или как? — в голосе моём не было ни обвинения, ни угрозы. — А, мужики, может они и так крепко наказаны? Ишь, как убиваются!

— Ишь, по дому они убиваются, а у самих, поди, где-нибудь золотишко-то прикопано. Уж, наверное, не убивались, когда людей убивали да грабили. На кол их, и вся недолга! — предложил кто-то из самых "сердобольных".

— Сурово! И впрямь, может, стоит на кол, а? Отец Клементий, ты как думаешь?

— На кол, говоришь? Что ж, можно и на кол. А что с подельниками его делать будем? — при этих словах народ испуганно отшатнулся. В разговоре о горящем доме все как-то позабыли об остальных членах банды.

— А вы что шарахаетесь? Те подельники, что греха смертного не убоялись, в очистительном огне крестятся. Я о других говорю. О тех, что всё видели, всё знали и помалкивали, — народ под его взглядом засуетился. — О вас я говорю, о вас, не сомневайтесь! Неужто всем миром с пятью бандитами не совладали? — деревенские, испуганно поглядывая друг на друга, немного попятились, готовые дать дёру. — Да не пужайтесь, не я вам судья, бог на небе рассудит! Стыдно мужики, стыдно! Сперва под вашим боком и не с вашей ли помощью защитника и сирых благодетеля графа Дракулу извели, а после притон бандитский открылся. Но ежели хоть капля стыда в вас ещё осталась, ежели внемлите совести и разумению светлому, не к бегу постыдному готовьтесь, а точите мечи, да топоры поострее, косы пиками обращайте. Бабы, старики да дети малые пущай уходят! А вы край свой защитить должны, вражьей силе свою хитрость да удаль крестьянскую противопоставить. А этих, — Клементий махнул ладонью в сторону притихшей четы, — на королевский двор тащите, пущай государь сам судит! — народ робко, но одобрительно загалдел.

К полудню слегка выспавшись, всласть откушав и порасспросив местных о путях — дорогах и новостях деревенских, мы, неспешно шагая, отправились в путь. Каждый из нас вёл в поводу по упитанной, справной лошадке (каждая не чета той, что была впряжена в телегу местного мафиози). Собственно, и эти коники были из той же конюшни. Так что мы без малейшего стеснения включили их в оплату ночных хлопот. Остальных лошадей и прочее оставшееся у погорельцев имущество раздали местному люду.

— Как жа им теперича без всего обходиться-то? — под самый занавес разграбления спросила какая-то сердобольная старушка. "Раскулаченная" мать мафиозо разревелась ещё пуще, но если она рассчитывала на хоть малейшее сострадание, то добилась обратного. Я ответил со всей жестокостью, на которую только был способен:

— А вы их, бабуля, к королю поскорей везите! Уж государь — то их казённым имуществом обеспечит, не обидит! Если надо, то и домик деревянный выдаст, на каждого, да ещё и землицей присыплет! — больше что — либо говорить или объяснять кому бы то ни было мне не хотелось. Мы торопились и, оседлав коней, двинулись в путь. А жена главаря банды зло зашипела, словно рассерженная кошка и, не отрываясь, стала смотреть в мою сторону. Её губы, скривившись в хищном оскале, стали нашёптывать неудобоваримую тарабарщину. Я решил, что она слегка тронулась, и мы, более не обращая на неё внимания, отправились в путь. Но, похоже, я оказался неправ. Мы уже порядком отдалились от деревни, а я всё ещё чувствовал на спине прожигающий взгляд сидевшей на взгорке женщины. Наконец я не выдержал и, остановившись, обернулся. Женщина и впрямь по-прежнему смотрела в мою сторону, а её связанные руки пытались вычертить в воздухе какую-то странную извилистую фигуру… Я вздрогнул, но возвращаться не стал и, отогнав мрачные мысли, поспешил вслед за удаляющимися товарищами.

На щитах, стоявших на дороге, аршинными буквами было вырезано всякое непотребство, и чем дальше — тем чище, но сквозь эти "веяния времени" отчётливо просматривалась вычурная вязь королевских указов. Один из них гласил:

…и посему повелеваем людям дворовым да народу подлому замка чёрного сторониться. А да буде замечен кто близ замка, того, без дел отиравшегося, изгнать на вечное в местностях безлюдных поселение, либо сечь розгами нещадно прилюдно на площади. А кто торговлю тайную поведёт, у того имущество в оброк обратить да в Тьмутаракань выслать, денег княжеским людям в долг не давать, в начинаниях не способствовать".

Это было лишь одно из королевских предписаний, но были и другие, что-то запрещавшие, что-то требовавшие. Вскоре мощёная дорога кончилась, на месте бывших камней остались едва заметные ямы да рытвины — похоже, победители и "добрые люди" вывезли всё.

Близился полдень. Ветер, порывами прилетавший нам навстречу, приносил освежающую прохладу. За очередным поворотом нашему взору открылось огромное, казалось бы, хаотичное нагромождение камней. Я всмотрелся в очертания окружающих гор и понял: пришли. Чёрная пустошь — обломки скал и россыпи почерневшего, обуглившегося от нестерпимого жара кирпича, покрытого густым слоем пепла, вот и всё, что осталось от некогда величественного сооружения. Две последовавшие друг за другом осады стёрли родовое гнездо графа Дракулы с лица Земли. Всё, что могло гореть, было сожжено, сам замок и стены разрушены до основания, глубокие рвы заспаны щебнем и побелевшими от времени костями. Меж уродливых, изломанных скелетов, принадлежавших оркам, и огромных, жёлтых костей странных животных, с огромными зубами на массивных, вытянутых челюстях, среди множества скелетов в истлевших одеждах западников нет- нет да и попадались белые кости, обряженные в чёрные, отливающие вороновым крылом латы, покрытые сотнями вмятин, пробоин, с торчащими из костей стрелами и топорами. Я живо представил, как войско Дракулы таяло, как наполнялись рвы кровью и телами убитых, как рухнули замковые стены, как медленно таяли силы защитников, как отступали они, оставляя на улицах горы вражеских трупов.

Мы ступили на улицы города и двинулись дальше, следуя по следам давно утихнувшей битвы. Вот лавина вражеских скелетов хлынула через главную башню, затем заполнила двор и вытекла за внутреннее ограждение. Вражеских трупов не убывало, а скелеты защитников стали попадаться всё реже и реже, наконец, их не стало вовсе. Я присмотрелся к оставшимся на костях следам. Я мог ошибаться, но складывалось впечатление, что все без исключения враги повержены одним мечом. Я остановился. У самого края стены, выходящей к бездонной пропасти, волна нападавших словно упёрлась в невидимую стену. Кости врагов лежали белеющим валом. На самом краю пропасти лежал иззубренный, с избитым эфесом меч князя Улук-ка-шен, графа Дракулы. Самого графа, а точнее, его истлевшего скелета нигде не было. "Наверное, упал и разбился", — подумал я, стаскивая с головы шапчонку. Грудь защемило болью утраты, но внезапно меня словно окатило невесть откуда набежавшим ветром озарения. На мгновение мне показалось, что я увидел знакомое, сильно постаревшее, но живое лицо князя.

— Он жив! — воскликнул я, плохо видя от вспыхнувшего у меня в сознании образа. — И, по-моему, я знаю, где его искать.

— Граф жив? — подавшись вперёд, одновременно переспросили оба священника.

— Я думаю, да, только не спрашивайте, откуда и почему. Мой ответ вас не убедит. Будем надеяться и верить.

— Твои слова да услышит господь, сын мой! И да сбудутся чаяния твои! — отец Иннокентий смиренно склонил голову.

— С воинами что делать? — Клементий кивнул на обряженные в чёрное скелеты. — Похоронить надо бы! Не по — христиански вот так под дождями стылыми костями лежать!

— Угу, надо, только это как в анекдоте про муравья, до самой смерти слона хоронить будем! — мои слова прозвучали кощунственно, но отрезвляюще подействовали на не в меру правильных священников.

— Упокой, господи, ты души детей твоих неразумных, костьми здесь за счастье людское павших! — отец Клементий широко перекрестился и, склонив голову, застыл в почтительном поклоне.

— Пошли, нечего нам здесь надолго задерживаться! — прервав скорбное молчание, я почти бегом поспешил к восточной оконечности бывшего замка, где, привязанные к каменному столбу, стояли наготове запряжённые кони. И тут моя спина почувствовала приближение чего-то холодного и страшного, я не мог понять, что так меня обеспокоило, но отчётливо осознал, что пора уносить ноги.

Быстроногие кони легко мчались вперёд, неся на своих спинах не слишком обременённых имуществом всадников. Нахлёстывая своего коника, я, чувствуя спиной то приближающийся, то удаляющийся от нас незримый холод, время от времени оборачивался назад. За спиной никого не было, но, глядя на обеспокоенные лица своих спутников, я понял, что не один я испытываю это странное, мерзопакостное ощущение.

— Стылые? — повернув ко мне лицо, спросил Клементий и поспешно перекрестился. Я отрицательно покачал головой. Холод, заползающий в меня, хоть и был схож с тем леденящим холодным ужасом Стылого, но на этот раз он проникал, казалось бы, в самую душу, в самые потаённые глубины сознания, завладевал мыслями, и как тогда на кладбище, опутывал и пеленал волю.

— Быстрее! — крикнул я и, стеганув коня плетью, поскакал во весь опор. Тянущаяся сзади рука тьмы стала постепенно отставать. "Только бы под копыто не попала рытвина, только бы не рытвина!" — молил я, мысленно радуясь, что провидение или промысел божий подсказали мне, что, приближаясь к замку Дракулы, надо вести коней в поводу. Сейчас их нерастраченные силы очень нам пригодились. Наконец, хлад надвигающейся жути выпустил нас из своих тисков и, удаляясь всё больше и больше, рассеялся, как рассеивается туман под лучами солнца.

А далеко на западе Тёмный лорд, глава тайного ордена, зло бросил в волшебное зеркало чёрную замшевую перчатку. Он был взбешён. Всей его силы, всей его тысячелетней мощи не хватило, чтобы нагнать, совладать с одним — единственным человеком, пусть даже и явившимся из другого мира, но всё же остающимся таким же жалким и никчёмным, как и все прочие людишки, пресмыкающиеся под его ногами.

Постепенно наши кони перешли на шаг. Теперь, когда я знал, что тела Дракулы на месте битвы нет, я ещё больше уверовал в его "бессмертие". Дорога в страну орков пролегала близ Трёхмухинска, и прежде чем двинуться на поиски своего снаряжения, я решил заехать в город и ещё раз порасспросить о нём моего незабвенного Иллариона. Мы ехали медленно. Неторопливость нашего путешествия располагала к беседе. И мы невольно разговорились о том, о сём, о жизни и о бытие.

— Не стало порядку на земле росской, храмы жрецовые людьми полнятся, а храмы души пребывают запустении, — отец Клементий вернулся к своей излюбленной теме.

— Всё так серьезно? — скрыв свой сарказм под личиной учтивости, спросил я, беззаботно разглядывая окружающую местность. Почему беззаботно? А потому, что мы давно выбрались на третью гряду Осинового тракта — кругом степь, травка такая, что не спрячешься, деревья если и попадаются, то одиночные, и от дороги отстоят за пределами выстрела лучника. Одним словом, засады временно можно было не опасаться.

— Ещё как! — не заметив моего безразличия к мучившим его вопросам, мой спутник продолжил изливать душу. — Разбойники на дорогах балуют, что ни день — кого — никого ограбют, а то ещё и прибьют! С них станется.

— Кто балует? Лешалые?

— Да нет, говорю ж тебе — разбойники! Деревни-то как налогами да податями разорять стали, так многие в леса и подались.

"Ага, всё стало понятно: разбойники — это те, кто в леса только-только подался, а лешалые — они, вроде, как и не разбойники вовсе, а иной род — племя. Впрочем, о них и неслышно теперь, их, как я понял, во время последней войны почти под корень извели, но это так, к слову".

А спутник мой тем временем продолжал: — А в городах-то что творится?! Мракобесия, да и только! Улицы огнями разноцветными увешали, ночами не то, чтоб спать, игрища бесовские да песнопения блудные устраивают. Содом и Гоморра! И куда только власть смотрит! Э-хе-хе, хотя власть, она тут же, вместе со всеми блудует!

Далеко впереди показались небольшие, чахлые на вид кустики. Время близилось к вечеру.

Впереди вспыхнуло, затем ещё и ещё. Я пристально вгляделся в озарившийся светом горизонт. Разноцветные вспышки с каждой секундой становились всё ярче и всё красивее. Небо над Трёхмухинском превратилось в одну нескончаемую радугу.

— Магия, — безошибочно определил Клементий, вглядываясь в блистающее сполохами небо. — Чародеи заморские шабаш устроили. У торговцев местных сёдни праздник большой — именины самого Самуила Ловкого, самого богача наипервейшего. (Интересно, откуда он всё это знает?) Вот они праздник ему и уготовили. Чародеев заморских наприглашали, вин да кушаний привезли. И всё не нашенское, не росское, будто у нас лягушек нельзя изловить и заморских блюд из них поизготовить. Я такое лягушачье болото знаю, — святой отец мечтательно поцокал языком, — залюбуешься. Может, мне тоже свой бизнес открыть, а?

Я молча покрутил пальцем у виска.

— Да шучу я, шучу! — устыдившись, Клементий поспешно отрёкся от своей идеи.

— Да когда ж они уймутся-то? — в сердцах воскликнул Иннокентий, разглядывая продолжающие искрить всполохи. — Так ведь и Россланию на фейерверки спустить можно!

— Так ведь уже, почитай, и спустили. Лохмоград — столица вон как сорняк на навозе пышет, а чуть за стены белокаменные ступил и… Оба-на, кажись, приехали… — бросив взгляд вперёд, я заткнулся.

— Недопонял, приехали — што?

— Мы приехали, — ответил я, и вновь замолчал, нащупывая рукой рукоять засунутого за пояс кинжала. Прямо на нашем пути как по мановению волшебной палочки появился десяток неприятных личностей. Лица и бороды их были тщательно раскрашены в зелёно-серые тона, на голове, ниспадая до пят, красовалась такая же зелёно-серая накидка, сформированная из множества беспорядочно пришитых лоскутков серого и зелёного цвета. И опять я поймал себя на мысли, что привносить нечто новое в чужой мир не следует, обязательно найдутся такие, что эти знания во зло используют.

— Эй, вы, коли жить хотите, то вещи и деньги на дорогу, а сами можете восвояси возвращаться. Мы сегодня не дюже голодные и потому добрые! — если этот урюк думал, что его зеленуха и странный вид приведёт нашу компанию в трепет, то он сильно ошибался.

— Да идите вы… (знаете куда)! — если вы решили, что это сказал я, то вы ошиблись. Я такими словесами и в нашей-то жизни не очень, а уж в чужом мире и подавно. (Прослыть невежей и бескультурщиной как-то не хочется. Я ведь, как — никак, честь и свет иного мира, лицом в грязь за просто так не ударишь!) Да, да, это был… Ни за что не угадаете… Отец Иннокентий собственной персоной. Правда, сказав это, он засмущался и, виновато потупив взор, трижды перекрестился.

— Чаво? — переспросил опешивший от такой отповеди разбойник.

— Чего слышал, прокажённый, убирайся с дороги! — это уже я начал свою психологическую атаку. — А то ваши зелёные морды будут иметь бледный вид. Живо!

— Чё эт он, идиот, что ли? Нас же дюжина, а их, малохольных, всего-то трое!

— Вы что, козлы, не слышали, что вам приказано?! — отец Клементий угрожающе поднял свой тяжёлый посох. Правильно, давить их психически надо было заранее, пока расстояние, нас разделяющее, не уменьшилось до критической отметки.

— Кыш отседа, а то выпадете в осадок согласно геометрической прогрессии! — это вновь я.

— Чаво он грит-то? Не по — нашенски, что ль, а? Он чё, иноземец, а?

— Так то ж, кажись, сам рыцарь Тамбосский, мамочки!!! — ахнул кто-то в толпе сразу же попятившихся бандитов.

— И впрямь он! — толпа стала медленно разворачиваться. Я вложил в рот два пальца и пронзительно свистнул. Что тут началось… Разбойники, бросая дубины, толкаясь и сбивая друг друга с ног, бросились врассыпную. Да, в отличие от средств маскировки с дисциплиной и моральным духом у них было неважно.

Я поспешил вперёд и уже на месте методично переломал все брошенные дубины. Конечно, вырубить новые им будет не слишком трудно, но оставлять дубьё на дороге, чтобы разбойники просто пришли и подобрали, мне не хотелось. Покончив с последней дубинкой, я и мои спутники двинулись своим путём…

Первый визит в Трёхмухинск я, как помнится, наносил один, и с обстановкой в целом был знаком.

Итак, графа (в смысле его истлевшего трупа) в руинах замка не было. Проще было предположить, что Дракула бросился в пропасть, и род князя Улук-ка-шен прервался, ибо о сыне его тоже ничего не было известно. Но забрезживший в окошке свет надежды не давал мне покоя.

В Трёхмухинск мы вернулись к полночи. На въезде красовались всё те же "рекламные" щиты с нашими рожами. (Трёхмухинск хоть и не дружил с Россланом, но с удовольствием бы поймал для него, за деньги, конечно, кого-нибудь — например, нас). Но, слава богу, сегодня нас не ждали. Широкие городские ворота были распахнуты, подле них, плотно притулившись друг к другу, спала "неподкупная" стража.

— Стой, кито идёт? — сонно пошевелившись, спросил один из стражей и, икнув, вновь оказался в объятиях сна. Куда податься, мы уже знали, и три всадника, никем (как нам казалось) не узнанные, неторопливо ехавшие на статных конях, въехали в город и растворились в ночной суете его улиц. Остановились мы на постоялом дворе среднего пошиба, в одном из немногих заведений такого рода, разросшихся, словно грибы на дожде. Выбирая это заведение, я, в отличие от моих спутников, стремившихся уехать подальше, спрятаться поглубже, не колебался. Три путника, двое из которых вполне могли сойти за приехавших по делам мелких чиновников, а третий — за одного из многочисленных сопровождавших их иностранных советников, коих ныне развелось как собак нерезаных, не могли вызвать никаких подозрений. Как вести себя соответствующим образом я приблизительно представлял. Впрочем, истины ради надо отметить, что мнения моих спутников разделились. Отец Клементий считал, что нам стоит податься в бедняцкие кварталы и там заночевать в какой-нибудь ночлежке, а отец Иннокентий настаивал на ночлеге в самом фешенебельном "отеле" города с интиммассажем и хорошей выпивкой (вряд ли наш богобоязненный спутник понимал значение интимного массажа, хотя зная его ищущую, увлекающуюся натуру, с него станется). Но я — то знал, куда нам ехать, и потому без обиняков направился к дому магистра. Разговор у меня к нему был. Кроме того, оставлял же я ему поручение кое-что доразведать. Вот теперь пора пришла спросить о сделанном.

Встретили нас приветливо. Едва дождался, когда спутники мои и бывший узурпатор налобызаются. Лошадей в конюшню поставили и корма задали. Затем, по обычаю, сперва перекусили, потом, время — то было позднее, спать завалились, все расспросы, все разговоры на утро отложив.

А утро началось с расспросов.

— Ты мне вот что, Илларион, скажи, про графа тебе что — либо ведомо? При первой встрече ты, я понял, огорчать меня не захотел и про судьбу графскую не рассказал. Что ж, я на тебя обиды не держу! Расскажи, что знаешь. Надежда в груди моей теплится, вдруг да живой он?! Расскажи, коль что ведомо.

— Ведомо, как же не ведомо, про него, почитай, каждому мальчишке известно. И как войско вражье несметное положил, и как отступал, пядь каждую отстаивая, весь израненный, и как в пропасть сиганул, чтобы врагу в руки не даться. Сам сгинул, а враги хоть замок и порушили, но и сами всю силу потеряли. На границах западных до сих пор затишье. Только вот надолго ли? Пока мы тут предками накопленное проедаем да в лото просаживаем, вороги наши извечные силы копят, куют да точат мечи булатные. — Илларион допил свою кружку молока и, громко шлёпнув её донышком, поставил на стол. — Как пить дать сгинет Росслания и Трёхмухинск сгинет, как княжество пограничное графское сгинуло. Эх, жалко мне графа! Вот ей — богу жалко, но… Илларион поднял палец вверх. — После твоего ухода я долго — долго думал и вспоминал. И вспомнил. Вроде видел кто, вроде слышал, будто жив граф Дракула, — при этих словах я встрепенулся, — от миру отрёкся, под чужой личиной скрывается.

— Жив? — я подался вперёд. — А кто сказывал, говори.

— Да теперь разве упомнишь! Это когда ещё было? Мож с год как после побоища, когда замок графа разграбили. Кожемяка говорил? Нет, Кожемяка к тому времени уже месяцев как шесть не появлялся, а теперь и вовсе от руки гадской погибнул. Вот вы спасли, а мы всё одно не уберегли, под стилет убивцы подставили! Кто-то на деньги большие, орками за него обещанные, позарился, — магистр отвлёкся. — Деньги да игрища — с этого всё и покатилося! Запугали народ да блеском огня алчного соблазнили! — Илларион вновь задумался. — А кто ж тогда это был? — в голове у бывшего магистра шла напряжённая работа мысли. — Кажись, помню. На поминках это, помню, было. Али на празднике каком, не помню. Тогда ещё пели что-то про белого лебедя с белою лебёдушкой.

— Не томи душу, изверг, соображай шибче! — Клементий доел свою похлёбку и, отставив миску в сторону, нервно мял свою кожаную шапчонку.

— Вот, вспомнил! — Илларион победно расправил грудь, словно только что свершил нечто великое. — Лекарь мне говорил, как пить дать, лекарь! Или не лекарь? — его спина вновь ссутулилась. — А, не, точно лекарь! Так и сказал: кто знает, может граф и не разбился вовсе, а впрямь бессмертным оказался. Мол, видел он его как-то. Лицо шрамами зарубцевавшимися покрыто, а походка и стать прежними остались и грусть на лице необычайная. Вот.

— А где? Где видел-то? — почти хором воскликнули мы, пододвигаясь поближе к Иллариону.

— А вот этого, хоть убей, не помню! Вы уж лекаря сыщите, он — то, поди, точно помнит. Я ж его тогда спросил, а не обознался ли ты? Он и ответил: "Разе — шь такого с кем спутаешь!"

Обрадованные таким поворотом дел мы отправились искать местного лекаря.

— Да я его и видел-то один раз-то всего! — ни в какую не хотел сознаваться в собственных словах скукожившийся под нашими взглядами лекарь. — Это когда после победы великой войска через город парадом проезжали — проходили, он тогда ещё своего коня за узду вёл, ранен коник-то был.

— Темнишь ты, доктор, как пить дать темнишь! Я ведь и обидеться могу. Меча-то у меня волшебного с собой нет, — я незаметно подмигнул стоявшему сбоку Клементию, — зато кинжал острый найдётся. Я ведь не только спасать людей мастер, но и кое-что похуже умею!

Видя мою решительность, добрый доктор посерел лицом и поспешно принялся рассказывать.

— Не хотел я говорить, не хотел, но вот тебе святая Виктория, не со зла это! — на его лбу выступили крупные капли пота. — Я ж, ох ты, боже ты мой, как вашу троицу углядел, так и понял, быть переменам. А коли теперь Дракулу сыщите, то уж наверняка заварухе случиться. Не люблю я смутное время, сколь живу, а оно всё не кончается…

— Не томи душу, изверг, говори, где видел Дракулу?

— В городе он, — нехотя ответил совсем скисший лекарь. — Пару раз мне на пути попадался, а у меня глаз намётанный, один раз увидел — всю жизнь помнить буду. Вот и вас ещё вчера заприметил, но думал, может, обойдётся?! Не обошлось… Одет он бедно, по — нищенски, говорит по-простому и по бранному, словно и не граф он вовсе, а голь перекатная, безродная. В купечьих рядах день-деньской ошивается, да по кабакам ночлежным судьбину свою горькую в браге топит. Всё вам, как на духу, выложил, а теперь уходите! Не дай-то бог, прознают, кто ко мне наведывался, одними плетьми не отделаешься! Уходите. Хоть и нагнал ты, чужеземец, на меня страха, а теперь ещё больший страх гложет! Зря я тебе про графа поведал. Зря. И ты попусту сгинешь и государство нашенское за собой потянешь. Откажись от печалей своих ветреных, измени судьбу, покудова поворотить можно…

— Не тебе о судьбе моей заботиться! — бросил я, идя к выходу. — Бог даст — сдюжим! А что до народа росского да Трёхмухинского, то если всё как есть останется, но вскоре о нём даже в песнях не вспомнят.

Дверь, за нами взвизгнув петлями, закрылась, и на вбитые в столбы крючья с грохотом легла тяжёлая деревянная запорка.

— Куда ж теперь-то? Вечереет, чай! — поинтересовался отец Клементий, нахлобучивая на лоб шапку.

— А то непонятно, — подал голос спрятавшийся в тени своего собрата Иннокентий. — Щас в трущобы попрёмся кровопивца искать, а то до утра подождать в тепле и сытности не можется!

— Не можется! — подтвердил я его догадку. — Сейчас как раз самое время его искать. Где он сейчас быть может, а?

— В кабаке, где ж ещё! — хмыкнул Клементий, разворачиваясь в сторону ведущего в бедняцкие кварталы проулка.

— Не переживай, батюшка, надолго не задержимся! — сказал я, обращаясь к отцу Иннокентию. — Впрочем, ежели хочешь, можешь в наши "апартаменты" возвратиться.

Но это предложение Иннокентию не понравилось. Он скривил рожу, словно съел кислую ягоду, и как всегда с напущенной важностью произнёс:

— Не задержатся они, как же! Стоит мне хоть на миг по малой нужде отлучиться, как с вами что — ничто да случается. Так что от меня не отвертитесь! Вместе пойдём, непутёвые!

Шли быстро, стараясь добраться до окраины ещё засветло, не оглядываясь и не обращая внимания на попадающихся на пути одиноких прохожих. Хотелось верить, что наша троица всё же являет собой приличную "боевую" единицу и просто так напасть на нас никто не осмелится. Хотя в душе всё же расползалось липкое предчувствие, но, как выяснилось, мои переживания были напрасны. Мы оказались (слава богу!) никому не нужны.

Средь полусгнившего хлама, коим являлись едва поднимающиеся над поверхностью земли халупы, странно было видеть высокий, покрытый дорогой резной черепицей, Терем. Виднелся он издалека и выглядел огромным красным мухомором на фоне серых гнилых поганок.

— Нехилый кабачок отгрохали! — я остановился, как вкопанный, дивясь на резные наличники здания. Кроме того искусная, резная вязь тянулась вдоль фронтона, завивалась вокруг столбов крыльца и юркой змейкой скользила вдоль изгибов порожка. Для чего бы не предназначался данный терем, а срубивший его мастерил своё творение с любовью.

— Где пусто, а где густо! — иронично заметил Клементий, глядя на представшую нашему взору красоту.

— И что, и зачем, и откеля это здесь взялось? — просил я у самого себя, любуясь творением деревянных дел мастера и быстрым шагом подходя к нему всё ближе и ближе. Вечерело. Солнце, подкатив к горизонту, окрасило строение золотисто-малиновой позолотой, отчего оно стало ещё краше. Улочка делала плавный изгиб и, выйдя из-за поворота, я увидел шикарную овальную вывеску, подсвеченную ярким зелёным фонариком, висевшую над входом. Не успел я присмотреться к надписи, начертанной замысловатой вязью, как двери заведения широко распахнулись, и из них, едва держась на ногах, выбрела прелестная пара. Мужик с длинной неопрятной бородой держал в руках огромную краюху хлеба, а за ним топала дородная баба, сжимавшая в правой руке бутыль мутной зеленоватой хмели. Что это за заведение, стало понятно, но я, всё же всмотревшись в вывеску, прочёл следующее:

Богоугодное заведение сие именем святого мученика Евклиптия Виночерия открытое, в миру кабаком прозывающееся. Даёт приют и утешение всякому, кто его возжелает и не поскупится.

Как говорится, заведение было вполне подходящее для опустившегося дворянина. Я кивнул своим товарищам и решительно направился к до сих пор раскрытому дверному проёму. В нос ударила тяжёлая смесь запахов: жареного лука, сивухи, немытых потных тел и переваренной капусты. Я поморщился и шагнул вовнутрь.

Дракулу мы нашли. Но это был уже не тот статный и моложавый витязь, которого я помнил. Сейчас передо мной сидел изрядно располневший и не совсем трезвый мужчина средних лет и неторопливо потягивал из большой пивной кружки мутную, дурно пахнущую жижу. Я присел на свободный стул рядом, а отец Клементий так и остался стоять за моей спиной безмолвной высокой тенью. Я знал, для чего он это сделал. (После неудачного покушения на мою персону мой святой друг предпочитал не рисковать). Мне это не понравилось, но ссориться с ним и заставлять менять свою позицию я не стал. Пусть стоит, если ему так хочется.

— Хочешь эля? — спросил Дракула, глядя на меня остекленевшими, ничего не видящими глазами. Я отрицательно помотал головой.

— А я выпью! — граф решительным движением поднёс кружку и опрокинул её содержимое в широко раскрывшийся рот. Я ожидал, что после этого его окончательно развезёт, но я ошибся. Наоборот, его взгляд стал осмысленным, и на лице появилось выражение тщательно скрываемой муки.

— А ведь я один спасся, вот! — лицо Дракулы мрачнело всё больше. — И впрямь бессмертным оказался. — Он натянуто улыбнулся и я, уже знающий перипетии этого "бессмертия", сделал умное лицо и приготовился слушать длинную, пьяную "авторскую" версию битвы, но вместо этого мысли графа повернули совсем в другую сторону. Хотя так и должно было быть. Битва — она оставляет лишь телесные раны, которые быстро зарубцовываются. Куда больней бьют и мучают всю оставшуюся жизнь раны душевные.

— Августиночку мою да сынишку малого в реке Стремнянке вороги потопили. Так вместе с Ягой и сгинули! — а вот это была для меня новость. Я — то всё гадал, куда бабуля наша запропастилась. Хоть и ждал я со дня на день подобного известия, хоть и готовился к худшему, а сердце всё одно стиснуло, словно железным обручем.

— Это я уж после узнал, — продолжал граф Дракула. — Король-то по суше заслоны поставил, чтобы моих людей в государство своё не пустить, вот мы их по реке и отправили, — увидев мой вопросительный взгляд, он снова тяжело вздохнул. — Да не только моих. Всех детей да женщин, у коих ребятки малые (бездетные да молодухи ни в какую из крепости уезжать не пожелали, в один ряд с мужьями да женихами встали, на равных бились) на байдарах утлых… В ночь… — чувствовалось, что ему тяжело говорить. Слёзы, копившиеся в груди, прямо — таки душили его, но на лице не появилось ни единой слезинки. — Думали, что проскочат, но не сладилось. То ли догляд какой орки на реке поставили, то ли случаем так получилося, но до деревни, что у озера, байдары доплыли в крови красные да стрелами утыканные. Говорят, тела потом две недели кряду вода речная притаскивала. Людские до орочьи. Детишки наши да женщины тоже кое — чему обученные были, да и Тихоновна, поди, не на раз с жизнью распрощалась. Искал я своих. Как на ноги встал — так и побрёл, всех расспрашивал, да оказалось, никому про них неизвестно, ни следа не осталось, ни могилочки. Пустил я по реке веночек из цветов лютиков, поплакал слезами горькими, да под чужой личиной в город подался. Хотел руки на себя наложить, чтоб скорей с кровиночками увидеться, да кто ж тогда веночек им по весне на могилке речной выложит? — он смолк, глядя куда-то в незримую для меня даль, и долго сидел в пустом оцепенении, затем сглотнул подступивший к горлу комок и продолжил свою печальную историю.

— И ведь всё пошло из-за тестя моего проклятущего! На курорты заграничные, к солнышку тёплому съездить захотелось, мир, видишь ли, посмотреть. Изенкранц-то всё ему быстро и обтяпал, растолковал, значит. Бароны — то они чего сперва от короля потребовали? Правильно! Что б, значит, всё как у них в государствах велось-правилось. Вот мой тесть и расстарался. Изенкранц сколь лет вокруг трона увивался, а тут вдруг поблазнилось. Прибамбас, поговаривают, после спохватился, да не тут-то было! Бросил вожжи на землю, кто ж их теперь тебе в руки даст?! Кто подобрал — тот и правит, "от имени твоего и по поручению". Этих-то слов заумных от тебя тут понахватались. Изенкранц — он многое перенял, а кое-что и сам напридумал. Меня-то тогда как в сеть загнали. Впереди враги, позади "союзники", мать твою. Отступать начнёшь — на их стрелы нарвёшься. Хорошо, что враг узнать не смог, что продукты у нас кончаются (не было средь моих предателей), на штурм пошёл, а мог бы и голодом поморить! — он снова замолчал и, махнув рукой, подозвал бегающего средь зала откормленного юношу — прислужку.

— Эля мне!

— Господин, мне приказано не наливать, покуда господин не расплатится за предыдущую кружку. — В устах этого дородного малого слово "господин" по отношению к оборвышу, коим выглядел наш старый друг, звучало издёвкой.

— Или Вы, — он посмотрел в мою сторону, — готовы расплатиться за Вашего, — он мгновение помедлил, раздумывая, как бы назвать Дракулу, чтобы ненароком не прогневить мою особу, — собеседника?

— Да есть у меня ныне монеты, есть! — Дракула порылся в карманах и извлёк на свет божий две пятикопеечные монеты. — И запомни, юноша: Драный Хвост всегда расплачивается по своим счетам сам!

Юноша только хмыкнул, похоже, новое имя Дракулы здесь знали хорошо.

Приголубив очередную кружку местного пойла, в котором, как мне показалось, плавали не только тараканы и мухи, а ещё и чёрт те знает какая грязь, Дракула прикрыл глаза и вновь в который уже раз тяжело вздохнул. Тяжесть, лежащую на его душе, не могла снять никакая выпивка.

— Исцелить твою боль может лишь кровь врага твоего, но и она не излечит её полностью! — вмешался в наш разговор так и оставшийся стоять на ногах Клементий.

— Где нынче того врага искать воину одинокому, когда сёдни их воно сколь по дорогам рыщет! Одним конём поедешь — не разъедешься. Разве сорну траву с поля вселенского одной косой повыкосишь? Я уж лучше боль свою заглушать вином да угощением стану, буду пить с утра до ночи, на деньги, трудом честным, руками своими заработанные.

— Не пристало воину мешки да поклажи таскать, когда враг в дом ломится! — это уже я принялся учить уму — разуму нашего опустившегося на дно товарища.

— А пошто мне ворога головушки буйные, коль у отчего крова стены обрушены? Мои люди сгорели в пламени. Защищать мне некого и нечего!

— А как же доблесть твоя ратная, как же честь да дело, предками завещанное?

— Нет у меня уже ни чести, ни племени. Сирота я, тварь безымянная!

— Говорим мы с тобой, как писано. — Вот те раз, какой разговор у нас получается! — Чешем — то и впрямь как по строчками, не разговор, а былина древняя складывается!

— А чего ж не сказать, коль хочется? И былина в миру ладится!

— Хорошо, ну и пусть, пусть ладится! Только чтобы былина пелася, нужно песню пропеть победную, а иначе пустые хлопоты, имена не воскреснут в памяти не великого воя Дракулы, ни жены, ни сынишки малого! — от моих последних слов граф встрепенулся.

— Неужели и впрямь ты думаешь, коли в грозной године выдюжим, восстановим всю силу росскую, имена их в сказаньях вспомнятся? Будут помнить их люди добрые?

— Запомнят, ещё как запомнят! — перешёл я на простую речь. — Ежели сдюжим, клянусь, сам сложу стих-былину прекрасную. Только надо сперва выдюжить, а потом и былины сказывать! — я внимательно посмотрел на задумавшегося бродягу из великого рода Улук-ка-шен. Казалось, лицо того просветлело, морщины слегка разгладились, а на губах заиграла странная полуулыбка.

— И впрямь, есть в твоих словах истина! Согласен я. Буду бить врага до победного! Вот, ей — богу, будь у меня силы прежние, взял бы грех на душу, пролил кровушку, сверг бы тиранию тайную, народ из тьмы, его опутавшей, вывел бы…

Эти его слова были лишние.

— Всему своё время!

Положив руку на плечо "ожившего" друга и призвав его к молчанию, я кивнул головой и, встав из-за стола, устремился к выходу. Сражаться против ворога южного не возбранялось, а вот за хулу… Нет, не так… Ругай, сколь хочешь, это тоже не возбранялось, но за призыв к светлому прошлому, "за слова грязные, на подрыв единства власти и народа направленные", могли не только по шее накостылять, но и на верёвочке подвесить или и того хуже (хотя поди угадай, какая смертушка милей будет), тайно ножичком под бочок пырнуть. Третье-то, пожалуй, заполучить верней было. Навострились уж так неугодных (народ мыслями своими баламутящих) тайно с пути — дороги убирать.

В тёмной прихожей нас поджидал изрядно продрогший отец Иннокентий. Он холодно раскланялся с бывшим "вампиром", и я распахнул створки жалобно заскрипевшей двери. Вопрос о Персте Судьбоносном я графу задать так и не решился.

Мы вышли на освещённые тусклыми фонариками проулки Трёхмухинска. Некогда вольный (правда, повёрнутый на "иезуитских" обычаях) город ныне формально хоть и оставался свободным, но все его заведения, от верховной городской Слады до последнего морга принадлежали западным миссионерским компаниям. Толпы народа, вкусившего свободно раздаваемого всем желающим рома, бесцельно бродили по улицам, размахивая жёлто-оранжевым знаменем нового независимого государства Трёхмухинскцвета. Десятки глоток, одновременно вскрикивая, призывали к свободе (от кого?) и войне с ненавистной тиранией (непонятно когда успевшей затиранить) Росслана и с его возродившимися имперскими амбициями.

— У них — то и имени своего нет, то Россланом, то Россланией обзываются, никак определиться не могут. Видишь ли, Росслан — это сегодняшнее, а Росслания — имя историческое, они бы ещё древнюю Рутению вспомнили, лохматыри проклятые! Сколько кровушки-то у нас попили, теперь пусть сами поплачут слезами горькими! — залезши на высокий фонарь и всеми силами удерживаясь, чтобы не упасть, орал какой-то прыщавый хлыщ с явно знакомой мне мордой. Я присмотрелся, и впрямь морда была знакома. На фонаре сидел один из бывших магистров, определённый мной в ученики кожевника. Зная, какую любовь он мне выкажет, я отвернул в сторону. Быть узнанным мне не улыбалось. Мои спутники пошли за мной следом. Только оказавшись за пределами освещенных улиц, я позволил себе заговорить.

— Граф, Вам предстоит долгая и неблагодарная работа. Собирай людей, доставай оружие, — я незаметно для самого себя перешёл на "ты", — готовься к битве. Но остерегись, тайные соглядатаи вражеские не дремлют, уши и глаза агентов повсюду, не доверяй незнакомцам, а кого знаешь — трижды проверяй. Мир изменился, изменились и люди.

— Знаю, знаю, — с тоской в глазах подтвердил бывший защитник границы. — Заходил я к одному намедни, встретили… — он вымученно улыбнулся, — и проводили. И вы тоже остерегайтесь. Бог даст, свидимся.

Наша встреча была закончена. Мы крепко обнялись на прощание и разошлись в разные стороны. На душе у меня стало чуть радостнее. Похоже, графа удастся вырвать из пития беспросветного. Теперь, прежде чем продолжить поиски (а я всё же надеялся, что друзья мои живы, было у меня такое предчувствие) следовало снаряжение моё найти и забрать. А то как ненароком выполнишь то, что в этом мире сделать суждено и судьба обратно в свой мир вернёт, а что я там без оружия и снаряжения делать буду? А если там, как и прошлый раз, бой идёт? Ведь я никак не мог вспомнить момента, предшествующего моему переносу сюда, в этот почти сказочный мир. И от этого моё сердце невольно вздрагивало. А что, если по возвращению не будет ничего? Что, если там меня ждёт темнота смерти?

Место, где Михась моё снаряжение спрятал, он же мне подробным образом и обрисовал. Так что несколькими сутками спустя мы наконец-то добрались до моего запрятанного в высокой траве рюкзака. Пахнущий порохом автомат валялся рядом, он был не чищен и до сих пор пах гарью. Значит, незадолго до того, как попасть сюда, я стрелял, но патронов ни в магазинах, ни в кармашках разгрузки не было, гранат тоже. Это могло означать только одно — я круто вляпался… Гнетомый грустными мыслями, я некоторое время ехал, не глядя на компас, и отвернул маленько в сторону. Вроде бы и не заблудился, а так, малость отклонился с пути. А когда спохватился, мы от своей дороги уже далеко были. Спутники-то мои, на меня надеясь, этого даже и не заметили. Я задумался, и из низины, в которую мы въехали, выбираться стал. Одно хорошо было, что места везде проезжие, с коней спешиваться не пришлось. Орков я не опасался, как мне помнилось, в этих местах их не было. А вот с ориентированием у меня что-то и впрямь не то получалось. И как мы в этот тёмный лес забрели — до сих пор не пойму, будто тянуло меня туда что-то. Будто вело. Зашёл и заплутал. Вот ей — богу! И так и сяк выходить пытался, а всё на полянку эту чёртову, что сразу мне какой-то чудной показалась, выбредал. Я уж и компас хотел выбросить, но потом передумал, на груди спрятал и по приметам разным пошёл: по мху на деревьях, по муравейникам, по веткам южным да северным. Большой крюк дал, да всё одно на поляну с тремя ёлками возвратился. То, что дело тут без колдовства не обошлось, это я понял, но как выбраться? Вот и задумался. По солнышку идти — это, я думаю, тоже без толку. Воздухом там или ещё чем отклониться и с пути собьет. Вот и стал я к деревьям внимательнее приглядываться. И заметил всё-таки разницу. Мох на каждом деревце чуть-чуть в сторону да соскальзывал. Слез я с коня, посмотрел, прикинул насколько поправку делать и пошёл. Спутники мои помалкивали и за мной как ниточка за иголкой тянулись. Мне уже казалось, что иду я в обратную сторону, но я всё не сворачивал, и вот уже и просвет впереди блеснул.

— Колюшка! — донеслось сзади едва слышимое, я остановился. Впрямь или почудилось? Мои спутники тоже замерли.

— Колюшка, куда же ты, касатик? — и впрямь, будто голос Бабы-Яги слышится. Может, подождать, когда приблизится? Да и стоять на одном месте нельзя, вдруг мороки?

— Колюшка, назад возвертайся! — голос тихий такой, просительный, будто заманивает. Вернусь назад, а как вновь выбраться? Вдруг во второй раз не получится? Нет, я лучше на месте постою! Подожду, а там посмотрим. Я посмотрел на своих спутников и без слов развёл руками: "Мол, живо в стороны". Они тут же и сгинули, в кустах спрятались, сам я под ёлочкой присел, меч вынул, ко всякому приготовился. Гляжу, а по нашим следам, руками размахивая, и впрямь Тихоновна бежит. Простоволосая, в переднике, словно только что от квашни оторвалась. Такое мороком быть не могло. Морок — он бы что попривычнее придумал. Я улыбнулся и безбоязненно вышел навстречу запыхавшейся от длительного бега старушке.

— Вот ведь, окаянные, еле поспела! — беззлобно ругалась Яга, переводя дыхание. — И как ведь из тенёт заколдованных выбрались, ума не приложу!

— Так ведь голова-то — она дана не токмо шапку носить! — с гордостью заявил я, на всякий случай не распространяясь, с какой это попытки я стал таким умным.

— Эх, шапка ты непутевая! Дай — ка обниму-то тебя хоть, за столь лет, почитай, так соскучилась! — А Яга за эти годы и не изменилась вовсе. — И пусть твои товарищи непутёвые, что по кустам перепёлками перепуганными прячутся, на свет божий вылазят. Мне, чай, и с ними полобызаться охота…

— Дано я тебя в гости ждала, а как прознала по тебя, что ты тут поблизости плутаешь, — рассказывала Яга некоторое время спустя, — так Августину с ейным сыном в надёжном месте оставила да на поиски и отправилась.

— А как же Вы узнали, что я объявился?

— Слухом земля полнится. Нешто ты думал, что твоё появление пройдёт незамеченным?! Шутыник ты одынако! — заметила Баба-Яга, коверкая слова с нарочито южным акцентом. (Интересно, сколь много разнообразного и поучительного привнёс я в этот мир за своё прошлое недолгое пребывание?)

— Сперва земля всколыхнулась. Затем на востоке пазырь полыхал предвестником добрым. А потом и разговоры пошли разные. И что де войско за тобой идёт несметное, и что сам ты весь в непробиваемые доспехи закован и что как тока в нашу многострадальную Рутению явишься, свой порядок наводить начнёшь, власть казнишь, святые храмы закроешь, на их месте свинарников понастроишь…

— А что Вы сами подумали? — всё — таки интересные существа люди, знать ничего не знают, а такого напридумают!

— Про што? Про то, што появился, или про то, што делать собираешься? — она с улыбкой посмотрела в мою сторону.

— Про то и другое, — я тоже улыбался, да как было не улыбаться, коли в нашем полку прибыло.

— Первое я, почитай, и сама почуяла: что-то сердце так сжалося, словно птаха малая, а потом гляжу, отпустилося, так и подумала: уж не Колюшка к нам в гости-то наведался?! Мы тебя тут, почитай, что ни день вспоминали. Тебе там не икалось? — спросила она на полном серьёзе. Я отрицательно помотал головой. — Жаль, — сокрушённо заметила бабуся и наконец-то соизволила ответить на оставшуюся часть вопроса: — А что до второго, то тут и спрашивать нечего, люди, они ж глупые, брешут. Да ты в голову не бери, побрешут, побрешут да перестанут!

— Спасибо, утешили! А меня ведь теперь словно врага народа по всем землям ищут!

— А кого сейчас не ищут? Мы тут, почитай, все в розыске! Прячемся, словно басурманы какие. Зато народ за тебя шепчется, королем видеть желает. — "Не финты себе!" — подумал я, но обольщаться на сей счёт не стал, и потому сказал то, что на этот счёт думал.

— Шептаться он может и шепчется, только попадись я кому на улице, враз за золото обещанное и сдадут.

— Не сердись, Колюшка, слаб человек! Что поделаешь, тут уж не его вина. Вся страна на золоте помешалась! Мерятся, кто сколь скопидомствует. Голодом детей своих морят, а золото в туесок откладывают. Вроде как на чёрный день копят, а что копить — то, коль чёрный день уже какой год по стране из края в край ходит! Крестьян поборами, да работами на государя повывели. Некому стало землю как следует обрабатывать, вот земля родить и перестала. Еле-еле концы с концами сводят. Корешками болотными да желудками лесными питаются, хоть их — то пока вдоволь.

Про Августину и маленького сынка Дракулы, мы, чтобы не накликать беды, долго разговаривать не стали.

— Живы?

— Живы. В надёжном месте лучших дней дожидаются, — и весь разговор, а к чему забор городить? А вот про рыцаря Георга и его оруженосца всё как есть выслушали.

— Поговаривали, что Георг на поиски Перста Судьбоносного отправился, — отвечала Баба-Яга, широко шагая по лесной тропинке. — Не могла я ему весточку подать, никак не могла, Перст-то, почитай, уже по всему Росслану искали. И войском, и ватагами, и одиночки в ночи шастали, догляд проводили, вот и сидела я, даже Дракуле весточку послать не смея. Я уж, грешным — то делом на предсказателя нашего Веленя рассчитывала. Может, думаю, прозрит и словесами тихими да мудрыми отца и мужа горемычного успокоит. Не прозрил видно, да и сам, как безумный, за Ротшильдом увязался. Он ведь с ним рядом так и крутился: "Куда, говорит, ему без меня? Он же со своей честью, что дитя малое, чуть что не так — сгинет". А теперь видишь, что получилось? Ушли оба и пропали. Я тут на котах чёрных гаданье выводила… Да не лупься ты на меня так! Поди, сказок-то понаслушался, не на крови гаданье-то. Тут живые коты нужны, сытые да ласковые. Барсик-то мой тоже запропал, а ведь какой- какой смышлёный был, ты ведь и сам знаешь! — Чтобы успокоить Ягу, я утвердительно кивнул головой, а Барсика и впрямь было жалко. "Может, ещё найдётся"?! — вот я двух лесных котиков и привадила. Конечно, дикие-то они, не в пример ручным-домашним будут, тяжело от них гаданья-то добиться, зато оно верное получается. Так вот что искры-то котовые сказывали: жив Георг-то наш и Велень жив. Ниточка живая от них так и тянется. Только вот окудова — так я и не прознала. Котики-то мои дикие не всё, что мне хочется, поведали. В котах али не в котах дело, сказать не могу, то тайна вне моего разумения. А мож тому и магия какая злая мешала… — добавила она осторожно и замолчала, но, под моим вопросительным взглядом нервно посмотрев по сторонам, продолжила:

— Вот ведь, бестия, ничего-то от тебя не скроешь! Была я ныне у Георга в доме, — она снова нервно огляделась и, приблизившись ко мне, понизила свой голос до шёпота. В её сверкнувших глазах я увидел затаённый страх. — Письмо подмётное видела. Он как в спешке собирался, так его под скатёркой и оставил. В другом бы месте письмо и дня не пролежало, а скатёрка-то моя была. Заговорённая. Доброму человеку всегда видная, чистая да приятная, а злому так и не видима вовсе. В тереме-то всё перевёрнуто, знать искали его. Не нашли. Под скатеркою моей не разглядели, значит.

— Бабуль, не томи, что в письме-то том было? — взмолился я, не выдержав её предисловия.

— Что в письме, говоришь? Что в письме, то не столь важно. Важное то, кем письмо писано. — Яга вновь пристально огляделась вокруг и, на мгновение остановившись, начертила в воздухе охранительный знак. — Чародей то письмо писал, могучий чародей, я таких, почитай, в жизни — то и не встречала… — Яга задумалась. — Вот теперь и гадай, зачем ему наш Георг понадобился. Только не к добру он в наши края свой взгляд устремил, не к добру!

— А что сейчас к добру-то, Тихоновна, а? — подал голос до сей поры не вмешивавшийся в наш разговор Клементий. — Нынче и без чародеев заморских на Руси, ох, что это я? Оговорился. В Росслании одно зло чёрное, бесовское творится.

— А почём ты догадался, что чародей тот тёмный заморским будет? — спросила Яга, сделав какой-то едва заметный (но не укрывшийся от моего взора) пас рукой, легко перепрыгнула через валяющееся на дороге брёвнышко.

— Охо-хо, грехи наши тяжкие! — пролепетал отец Клементий, не в пример Яге с трудом переползая через эту огромную валежину, и не спеша отвечать на её вопрос, подал руку тяжело вздыхающему Иннокентию.

— Отвык ты, святой человек, от странствий, отвык! — немного повеселевшая Яга незаметно мне подмигнула. — А я тут от трудов невеликих гимнастикой заматься начала, всё как Колюшка сказывал, утром и вечером, и энтой, как её… йогой перед ужином. Как козочка горная запрыгала!

— А что ж ты мне о такой системе не сказывал? — с обидой в голосе поинтересовался отец Клементий. — Давай не томи душу, рассказывай, я внимать буду!

— Недосуг сейчас, батюшка, недосуг! — ответил я, в свою очередь сползая с древесного комля и едва сдерживаясь от душившего меня смеха. — Позже расскажу.

— Чего позже, я сейчас знать хочу! — отец Клементий остался непреклонен.

— Ты вот что, святой отец, сейчас с глупостями всякими к Колюшке не приставай! — пришла ко мне на помощь Баба-Яга. — Ты лучше отвечай: как-то тебе мысля про чародея заморского в голову пришла?

— Дак ить, значит, кто ж окромя чародея заморского нам пакости чинить посмеет? Своего-то, поди, ты б уже изыскала да какую — никакую управу на него придумала!

— Ишь, каков, а? — Яга кивнула в сторону священника. — Управу нашла, говоришь?! Мож быть и нашла… Да-а… — Яга покачала головой из стороны в сторону. — А чародей — то и впрямь заморский. Наших-то, как вам помнится, совсем почти извели, некому с ним силой тягаться. Пробовала я и на него управу сыскать, да не тут-то было. Нет его нигде и следов его даже нету. И гаданья пробовала, и кристаллы чёрные по земле бросала, всё одно нет. Будто и не было вовсе, а письмо то живой рукой писано. А вот почему он сам письмо писал, никак в толк не возьму. Это же какой след оставленный? Странно всё это.

— Так что ж получается, того мага и на земле нет, коль его и следов не сыщется?

— Это почему же? Есть он, как не быть, только… — Яга снова бросила на четыре стороны охранительный знак и перешла на едва слышимый шёпот, — круг него ещё большая магия витает, словно сполох чёрный со всех сторон окутывает, во времени и месте теряет. Будто есть он, и нет его одновременно. Странно, как есть странно. Оттого и страшно становится, что познать сущность его не получается. Непознаваемая она у него.

— Ну, это мы его ещё познаем! Придёт время — и голову на предмет прочности прощупаем! — отец Клементий помахал в воздухе своим пудовым посохом. Впереди спрятанная средь густых ёлок показалась приземистая избушка.

— И оторвём нафик! — вставил своё слово заметно оживившийся при виде близкого жилья отец Иннокентий. До того во время всего пути он помалкивал и лишь нервно поглядывал по сторонам.

"Оторвём, как же, как бы самим не поотрывали!" — довольно пессимистично подумал я, но выражать свои мысли вслух не решился. Мы подошли к избушке и вошли в приветливо распахнувшиеся двери.

— А что ж с Судьбоносным-то стало? — глядя на стоявший в уголке молчаливый кусок тёмной стали, я с трудом признал в нём моего болтливого лупоглазого Перста.

— Замолчал он. Как ты ушёл, так он и замолчал, будто умер. Глазик закрыл и умолкнул, — Баба-Яга вытерла уголком платочка набежавшую слезинку. — Я ж о нём, старая, как о человеке думаю. А ить какой озорник был! — Яга покачала головой. — Любо-дорого. Бывало, как скажет…

— Да уж скорее сказанёт, а не скажет, — не выдержав, перебил я её страдания. Моё внутренне чувство не разделяло бабулиной грусти. Что-то подсказывало, что Судьбоносный нам ещё и не таких баек порассказывает! Если уж он сотни лет в склепе пролежал — и никакого урона здоровью, то каких-то пять-шесть лет для него чепуха и подавно. Я решил взять быка за рога. — Эй, ты, лежебока, кончай из себя музейную редкость изображать! Хозяин пришёл, кони храпят, труба зовет, кровь льётся…

— Ну, Михалыч, ты даёшь! — вместо приветствия сказал Перст и, не мигая, вперился в меня своим глазом. — Орёшь, как баран нерезаный, а сам пропустил самое интересное!

— Погоди, ты неправ! Самое интересное только начинается, — ответил стоявший позади меня отец Клементий.

— Вот те крест? — мне показалось, что меч даже подался вперёд.

— Крестись — не крестись, но мы вновь призваны вершить судьбы мира.

— Зашибись! — Перст от радости выскочил из ножен и, приземлившись, вонзился остриём в пол. — Но всё одно, Михалыч, пока ты по своим делам мотался, у нас тут столько всякого произошло, ужасть!

— Постой, постой! — вмешалась в наш разговор Баба-Яга. — Так ты, что ж, окаянный, в курсе всего, что ли, а?

— Да так, кое о чём наслышан… — покосившись на Ягу и почувствовав скрытую угрозу, не совсем уверенно ответил меч.

— Так значит, ты не того, не откинулся, да? И сном беспробудным не спал? — Яга медленно, но верно нащупывала рукой стоящую у печи кочергу.

— Да так, дремал малость… — соврать меч не решился, и в поисках поддержки затравленно засемафорил глазом в мою сторону.

— Ах ты, истукан железный, я тут, можно сказать, глазёнки повыплакала, а он! — правая рука Яги с зажатой в ней кочерёжкой стала медленно приподниматься.

— Ага, повыплакала она, держи карман шире! А кто мной капусту шинковал, а?

— Дак, я так, всё одно не пропадать же вещи! — тут уж пришла очередь защищаться Яге, и под давлением свидетельских показаний она была вынуждена кочерёжку из рук выпустить.

— Михалыч, она, между прочим, меня солью посыпала!

— Так я ж не нарошно, и уронила — то самую малость.

— Не нарошно она! — передразнивая бабкину манеру говорить, меч слегка крутанулся на кончике острия и с грохотом повалился на стоящие подле печи чугунки, но, не смотря на это, своей обличающей речи не прекратил. — А ещё она меня под печку сунула…

— Так я ж, это, от ворогов прятала…

— Михалыч, под печку, представляешь, с кочергой и тараканами! А как плесенью воняло — ужас!

— Ну, в склепе-то у тебя, чай, запахи не лучше были.

— Так то в склепе, я ж там как в тюрьме бессрочной сидел. А тут в гостях у родной, можно сказать, бабули и в таких невыносимых условиях! Михалыч, срочно на воздух меня, на воздух, света белого почти… — Перст замолчал, словно подсчитывая дни, проведённые им без света белого. — А, вот, да вот почти год не видел!

— Да эт как жа не видел, ежели я тебя, пустобрёха, почитай каждую неделю на завалинку выносила да со всех сторон техосмотр делала, на предмет гнили — ржавчины.

— Да подумаешь, мож и неделю, да за неделю, знаешь, как исстрадался? Вот видишь, — извернувшись на чугунке, меч повернулся к нам боком. — Даже блеск потерял.

— Да это ты сейчас как свинья в саже испачкался, — поддел я нашего болтливого "друга".

— Я как свинья?! — будь у Перста палец, он бы наверняка сунул его в район своей предполагаемой груди. Да я, если хотите знать, сияю как бриллиант чистейшей воды… — поняв, что сболтнул лишнее, меч заткнулся.

— Всё, стоп! — воскликнул я, воспользовавшись секундной паузой. — Просьба прекратить дискуссию.

Перст обиженно засопел, а Яга снова потянулась за отставленной в сторону кочергой.

— Не надо! — я предостерегающе поднял палец. — Кого и за что палками лупить — это мы после победы разберёмся, а сейчас нам надо сесть и спокойно обдумать, как дальше быть.

— И то правда! — согласилась Баба-Яга. — Отутюжить эту железяку я и в другой раз успею, когда он в спячку завалится.

— Баб Матрён, ну хватит, а?!

— Молчу, соколик, молчу! Всё, все думы лишь о насущном и победе грядущей и прочее, вот тока рогачи в сторонку уберу, а то уж больно рука чешется.

— Кстати, о Михалыче, — обратился я к по-прежнему валяющемуся на чугунке мечу. — Это когда же мы с тобой на такое панибратство перешли?

— А как же иначе, командир, мы ж с тобой в одном бою были, я ж тебя грудью прикрывал, от смерти защищая. Мы теперь, как это сказать, братаны навек!

— Во-первых, если во век, то не братаны, а братья. А во — вторых, хоть сто боёв вместе, а субординацию всё одно соблюдать надо.

— Ну, ежели тока ради субординации, тогда конечно! — я не услышал, а скорее почувствовал, как меч тяжело вздохнул.

— Да ты не переживай, вот в ста боях победим, тогда и разрешу меня хоть по имени звать.

— Замётано! — оживившись, согласился с моим предложением Судьбоносный и наконец-то заткнулся, сделав вид, что впал в спячку. Можно было приступать к разговору. А может, я зря насчет Михалыча? Чем благородный Никола лучше? Я теперь вроде постарше стал, а как ни говори, если начистоту, то Михалыч звучит не в пример солиднее.

— Прошу трапезничать! — Яга как самая радушная хозяйка пригласила нас к источающему ароматы столу. Мы не заставили себя ждать. Святые отцы тут же уселись на скрипнувшую под их весом скамью, а я, прежде чем усесться за стол и приняться за трапезу, подвёл итоги. (Я — то прежде подвёл, а мои спутники тут же набросились на появившиеся на скатерти деликатесы).

— Итак, про своих мы теперь почти всё знаем. Андрей в ратниках на войне славы ищет, Дракула по нашему наущению верных людей набирает, Августина и сын её сами знаете где, Король врагу продался, Семёныч — младший не лучше будет. Кот-Баюн в городе на базаре прозябается, бизнесмен чёртов, — ругнулся я, правда, без злобы, — смотровой зал открыл, сны сказочные показывает. Семёныч — старший наш человек. Его, слава богу, время не испортило. А вот судьба Георга да Веленя нам неизвестна, но по всему получается, что в беде они. А ещё про Барсика я забыл, но, даст бог, и он сыщется. Вот теперь, кажется, всех назвал.

— А мы? А нас? — донёсся до меня слаженный возглас обоих батюшек.

— А что вы? Вы тут рядом, что про вас-то говорить?

— Ну не знаем… — обиженно засопели оба священника, — что, мол, живы, здоровы и в уме, значитца…

— Хорошо, — под их неодобрительными взглядами сдался я. — Отец Клементий и отец Иннокентий от всех перипетий здешних с ума не сдвинулись, а если и двинулись, то лишь самую малость. А чему двигаться, ежели в голове, почитай, ничего и нет? — несмотря на протестующие возгласы святош, я продолжил своё повествование. — Нынче они в добром здравии и в лёгкой памяти вместе со мной у Яги в гостях пребывают, жрут не в меру, а пьют и того больше… — моё повествование было заглушено всё возрастающим ропотом.

— А меня тут без вас едва ли не собаками травили, — Яга даже улыбнулась, вспоминая давнее.

— Так мы ж тебе, Николай, о том и сказывали! — в один голос подтвердили её слова мои святоши. Я повернул к ним свою голову, ожидая продолжения, но Яга щёлкнула пальцами, привлекая моё внимание.

— Ты слушай, Колюшка, меня. Так ведь и было написано, королевской печатью заверено. — Тут Яга, словно спохватившись, всплеснула руками. — Так что ж я тебе рассказываю? Так вот же оно, предписание-то, на полочке под книгою хранится. Сберегла для памяти, уж больно буковки на нём забавно расписаны. — Тихоновна, засуетившись, раскрыла шкафчик и, вытащив оттуда небольшую грамотку, протянула её в мою сторону. — Накось, Коленька, прочти!

Я аккуратно взял пергамент в руки и, с трудом разбирая буквенные "заусенцы", принялся читать.

От королевского имени Матрёне Тихоновне предписание с добавлением. Предписание.

Сим повелеваю Матрёне — Яге земли росские покинуть в срок семидневный. Решению сему не противиться, ибо меры в противу будут серьёзные. Добавление.

Яга как существо изначально вредное, богу противное, из страны выдворяется. В местожительстве в оной ей отказано. Добавочно указано всем гражданам добропорядочным гнать ведьму старую взашей со двора. Не давать ей ни приюта, ни пропитания, а да буде укроется она в лесах Шумовских, спалить весь лес без остаточка, чтобы не было приюта злу-нечисти.

Наверное, последнюю фразу я произнёс вслух, ибо Яга фыркнула и подбоченилась.

— Тоже мне чисть нашёлся! Это мы ещё посмотрим, кто из нас чище: я или Изенкранц проклятущий! — она замолчала, пряча в шкафу столь историческую бумагу. — Вишь, как оно обернулось! Сражалася я за людское счастие, а меня, гляди — кось, взашей. Хотела я было и впрямь к себе в лес податься, да о лесных жителях подумала. Вспомнила, чем король лесу-то грозится. До меня-то пожар не докатится, а вот зверей лесных, невинных погубит. Вот и пришлось думать, как королевский указ выполнить и не затеряться. У всех на виду оставаться надо было (а иначе, сгинь я с виду-то, полети в края тёплые, и лес-то запалит, как пить дать, запалит, окаянный). Вот к Дракуле я и подалася тогда. У него уже прибавление случилось, я в нянечки и приспособилась. И как видишь, — Яга натянуто улыбнулась, — до сих пор нянькаюсь. Августочка — то моя хоть и рукодилица, умница да воительница, а с дитём малым — сама дитя неразумное. Ни накормить, не перепеленать. Она уж у меня тут на охоту хаживает, утей да перепелов тащит. Вечор придёт — увидите. Ныне на кабанчика пойти сподобилась, я ей и не перечила. К утру я вам карбонатику сготовлю собственной выдумки, ей — ей, пальчики пообгрызаете.

— А ещё есть печаль у меня немалая. Племянник — то мой куда-то подевался.

— Это маг, что ли? — воскликнул я, пристально глядя в печальные глаза бабуси.

— Маг, маг, волшебник! — согласно кивнула головой Яга. — Только пустоголовый. Всё на войну рвался, тока я ему рассоветовала. Не с его способностями с магами заморскими тягаться. Он тут, — Яга довольно заулыбалась, — со мной в игрушки поиграть затеялся, так я ему и выдала по первое число, потом три дня на печи сиднем сидел, парился. А ты — то что на меня так уставился? А-а, — догадалась Яга о причине моего столь странного взгляда. — Так ведь я его сосулькой ледяной по кумполу пришкварила, не помогло… Артефакты да клады старинные искать подался. Сказал, "мол, как найду, всю нечисть, да зло из росского государства повыгоню". А разве ж можно кладами да золотом зло изгнать? Вот то-то и оно. Но ведь ушёл, меня не послушался!

— Давно ли? — с искренней озабоченностью спросил я.

— Да уж поболе месяца будет. Он и раньше подолгу пропадал, но всё одно мне весточки слал: то голубка дикого горлицу с записочкой пришлёт, то зайцу серому до меня доскакать поручит. У него со зверями запросто, с кем хошь договорится!

В окончание этой фразы дверь распахнулась, и на порог ступила Августина. Щёки её раскраснелись, брови сурово сдвинулись, высокая грудь вздымалась двумя холмами, длинные волосы волнами ниспадали на плечи, за которыми у неё висел длинный лук. В правой руке она держала меч, а в левой — короткий тонкий кинжал. Её взор метнулся вглубь хаты, и я увидел, как постепенно её лицо разгладилось, насупленные брови лукаво вздёрнулись, а на губах появилась едва заметная улыбка. Она облегчённо вздохнула.

— А я ужо испугалась. У крыльца понатоптано, а одни следы от сапог невиданных, ненашенских. Вот и подумала, уж не случилось ли чего, лиха какого? Татей не занесла ль нелёгкая? А это Вы, Николай свет Михайлович, вдругорядь к нам пожаловали. Здравствуйте, да и добры будьте!

Во время всего этого монолога я сидел дурень дурнем и, не отрывая глаз, следил за супругою Дракулы. Время, казалось, и не коснулось её. Августина стала ещё краше. Тело налилось статью, а в глазах появилась та самая мудрость, присущая только русской (Вот опять! О чём я — она же россландка) женщине. Похоже, мой пристальный взгляд не остался не замеченным. Её и без того румяное лицо стало медленно заливаться краскою.

— Да я ж кабанчика приволочила! — нашлась она и, чтобы скрыть неловкость, быстро развернувшись, выскочила из хаты.

— А где сынок-то Дракулы? — вдруг ни с того ни с сего спросил отец Клементий, рассеяно водя взглядом по закоулкам избушки.

— Ишь, какой шустрый! Едва в дом ввалился, а уже о самом сокровенном спрашивает. А и нет его здесь. В гостях он от матушки и от бабушки отдыхает. Здесь — то последнее время неспокойно стало. То орки, то люди злые по близости шастают, и не углядишь, как дом спалят! — Яга замолчала, а я понял, что темнит она. Ведь изначально и про Августину, что она здесь, помалкивала, лишь когда время подпирать начало, так про неё словно ненароком и обмолвилась. Да что ни говори, а жизнь с опаскою и к своим подозрения требует. Ведь и правда, а вдруг нас в плен враги захватят да всё выведают? А тут как — никак дитя малое.

— Так кому же вы ребёнка-то доверили? — чтобы хоть как-то отвлечься от образа Августины, спросил я у смеющейся над нашим любопытством Яги.

— Да у Лешего он, у Степаныча.

— Что? — воскликнули мы хором. — Он же нам ни сном, ни духом…

— Может, к слову не пришлось, а может и поостерёгся. Нынче всякие по тропинкам бродят. Может, вы — фантомные образы ходячие?

— Чего? — а хором у нас получается впечатлительнее, теперь всегда так надо делать. Кого хотим напугать, сразу хором бац — и в дамки.

— Да смеётся она над Вами, — Августина широко улыбнулась. — Вон он за стеной призрачной, в кроватке спит. Приболел он малость. Бабулька ему сонной ягодки животворной в молочко и добавила. Что ж вы думали, я своего дитятю в такое время от себя куда отпущу?

И то правда, какая любящая мать ребёнка от себя отлучит, пусть даже лучшему другу доверя?!

Поговорить мы хорошо поговорили, перекусили малость, а вот от ночлега отказались, на дела спешные сославшись. Хоть уж и вечерело уже, а в путь отправились. Чего женщин было стеснять да своим присутствием зло накликивать? Яга на дорогу нам порошка жгучего в туесок насыпала, того самого, что волкодлакам очень "по вкусу пришёлся", как она сказала, "на всякий случай". А вот волшбить да дороги ворогам запутывать она поостереглась. Волшбу хороший маг издалека чувствует, вот она и побоялась. Уходили не без сожаления. У всех своя причина была. Отец Иннокентий страдал по перине мягонькой. Клементий — по буженине, Ягой обещанной. А я… я и сам не знаю, отчего. Может, от столь малого времени, на беседу с Матрёной Тихоновной отведённую (Яга — то с нами не пошла, покой наследника графского хранить осталась), а может… сердце у меня тоже не железное, нет- нет, да и вздрогнет печалью тайною.

А вот ведь как я опять заговорил, прямо по — писанному, по — сказочному… А может, иначе и нельзя, когда кругом, куда ни кинь, сплошная сказка? Жаль, что сказка та больно грустная. Хорошо хоть Яга да Августина нашлись. Теперь вот Герга с Веленем искать пойдём. Только где их искать? Что ж, придётся вновь в орочьи владения возвращаться. Я решил — пешком пойдём, а коней наших у Яги покамест оставим, не нам, так им пригодятся.

— Я тебе, касатик, — шепнула мне на ухо Яга, когда мы стали прощаться, — опаску с собой дам, клубочек такой всевидящий. Чуть что нехорошее ему померещится, так он тебе о том тут же и подскажет, словно в уши шепнёт. А ежели совсем плохо станет, злодейство замыслит кто, враг подбираться станет, так он закричит тихим криком петушиным, тебе лишь слышимым. Я его, старая, в сундуках да котомках старинных выискала. Знала ведь, что лежит он где-то, а вот найти никак не могла. Еле-еле сыскала да для тебя сберегала, знала, что когда — никогда явишься.

— Так что ж, я его кину, а он так и побежит, мне дорогу показывая? — с сомнением покачав головой, спросил я у моей заботливой Тихоновны.

— Ить шалопай, опять где-то сказок дедовских наслушался! То, что люди бают — звон один. Клубочек мой никакой не путеводный. Куда сам пойдёшь- туда он и покатится, и ежели заблудишься, никаким клубком назад не отмотаешься! Клубочек как катнёшь, так он и исчезнет, и станет и впереди, и сзади, и сбоку, везде и нигде одновременно, но словно оберег вокруг тебя расстелется. Пока он вокруг тебя катится — иди, ничего не опасайся. Даже в ночи спать смело ложись, но помни: шептать о плохих намерениях он до бесконечности может, а о смертельной опасности тебе али спутникам твоим грозящей лишь трижды прокричит — "прокукарекает", предупреждая. Четвёртого раза не жди, не надейся. После третьего вся охранная сила в нём кончится. Так что бери его помощи умеренно, ведь ежели сами опасность усмотрите, ни шептать, ни кукарекать не будет. — С этими словами она коснулась рукой бокового кармана на моём рюкзачке, и по её ладони скатился, словно стекая, маленький рыжий шарик, нитками золотыми отсвечивая.

— Спасибо за подарок столь ценный! В дороге усталому путнику он вон ещё как пригодиться! — я согнулся, низко Яге кланяясь, и подумал: "А не от этого ли клубочка произошёл крик петушиный, предостерегающий и зло отпугивающий?", но как следует подумать над этим мне не дали.

— Вы так до вечера прощаться будете? Ишь мне, словно голуби неразлучные, — донёсся до меня недовольный бас Клементия. Они с отцом Иннокентием уже успели отойти от старушкиной избушки на порядочное расстояние.

— Иду, иду! — крикнул я и, повернувшись, поспешил к поджидавшим меня приятелям.

— Ты уж, Колюшко, про подарок мой не сказывай, пусть бдительности-то не теряют, а то потом как бы беду не проворонить!

— Не буду, — я заверил Тихоновну и, не оборачиваясь и поспешая, прибавил шагу.

Домик Яги скрылся за деревьями. Я, поставив впереди себя уже поднаторевшего в путеводческом деле Клементия, неторопливо брёл сзади и всё раздумывал над разговорами нашими. Над словами, бабкой Матрёной сказанными.

"Не правы вы, моё почтение, святой батюшка, ибо не орки — зло главное. Орки что? Тьфу, крупа под ногами рассыпчатая. Стоит только веник взять да пошерудить, вмиг так рассыплется, что и не сыщешь, на века вечные сгинет! — сказала Яга, отвечая на обвинительную фразу Иннокентия, сказанную против орочьего племени. — А ежели глубоко копнуть да не с предвзятостью, то орки — то они не многим от нас отличаются. Обучи их труду честному да покажи тропиночку светлую, и тоже люди как люди будут. Нет, зло в другом. Оно вроде как и на поверхности крутится и ускользает от осознания. И не поймёшь, то ли со стороны приходит, то ли из нас самих развивается. Словно сидит некто и из нас верёвочки крутит, жилочки наши, значит, вырывает, выдергивает и всякому по — разному в голове делается. Одни злу лишь в себе противятся, к добру тянутся, другие вроде как и безразличные, а третьи сами зло творят. Вот и получается: зло в мир приходит, зло множится, и мы сами тому способствуем. Что бы людям — то не жить? Ежели все работать станут, так разве ж достатка в чём не хватать станет? То-то и оно! Всего будет достаточно, только глядишь, одни работать не хотят, ленятся, а другие вроде бы и вовсе не умеют, всё на чужом горбу проехаться норовят. Глядь, а горбов свободных и достатка доброго уже на всех и не хватает. Вот такие люди меж собой и лаются. А чупруны у тех, кто работает, летят. А тем, кто на горбах — уже и большего хочется. Одного горба, их несущего, мало кажется. Вот и тянутся во все стороны их лапы загребущие, добро у других выхватывая".

Вот такие, казалось бы, странные рассуждения. Но ведь, с другой стороны, права она. Зло на земле из-за жадности людской творится и никакая тьма сама по себе в мир не выползает. Кто-то её призвать должен.

Генерал — воевода Пётр Силантьевич Горлопанов вопреки ожиданиям не развалил, а даже приумножил Всеволодом заложенное. Жаль только, был он угрюм и в словах резок, да в чинопочитаниях чересчур учён. Не протестовал, не обжаловал указы царские, а принимал строго к исполнению. Справедливости ради отметить надо, что из всех сил стремился он приуменьшить королевские глупости, но много ли можно из приказа дуболомного исправить?

— Навязали они мне всё ж этого Грачика, всё одно навязали! — недовольно бурчал Феоктист Степанович, входя в штабную палатку и поглядывая на сидящего за столом генерал-воеводу. — Ни рубить, ни командовать путём не умеет, а в сотню отборную захотелось! А то как же! Сын вельможеский ить, раскудрит его через коромысло! От папанькиной руки да от соски оторванный ишь до подвигов охочий вдруг стал! Ну, ну… будут тебе подвиги. Папанька твой, поди, на другое рассчитывает. Думает, сынок в обозах пообтирается да с медалями домой вернётся, а он ишь чего удумал, в сотню отборную… И поди не допусти! Вмиг папаньке своему грамотку отошлёт, что, мол, притесняют, выслуги военной возыметь не дают! Ну что мне теперь делать? А коли погибнет по глупости? Оно же если в сотню особую напросится, в обозе уже не оставишь… Десятничек тоже мне выискался…

— А ты, Феоктист Степанович, по — другому поступи. Пущай просится, пущай рейдами тайными бахвалится! Только ты так сделай, чтобы и в поиск ему ходить доводилось, и с врагом видеться не получалось. Есть же здесь места такие, что по всем признакам от орков и нечисти свободные. Вот туда одну сотенку и направить следует.

— И то ладно, — подобрев лицом, согласился тысячник. — Пущай позабавится! Дельно ты присоветовал. Я и впрямь его сотенку в места такие отряжать стану, где ни то, что ворога, но и зверя лесного не сыщешь! Только сотенки для этого многовато будет, да и нет у меня стольких для праздности. Полусотней всё ограничится. А местечко есть у меня болотистое, издревле на проход гибельное, там никто не живёт, не селится. Давно туда отрядить кого-нибудь собирался, да всё находил дела более спешные. Пускай там наперво полазает, может, комарьё да пиявки своё дело сделают, отшибут у него охоточку по тылам вражьм славу выискивать.

— А кого ж ты отправишь полусотенным? Следопытов которых им выделишь? — в голосе воеводы появилась озабоченность. Болота, о которых сказывал воевода, были весьма обширными, и пройти их было делом нешуточным. Тут требовались хорошие провожатые.

— Думаю, всё ж полусотенным пусть Мирон Милославович пойдёт, а за следопытов не бойся, плохих у нас не водится. Кто плох был, так ещё на первом отборе отсеялись. А теперь у нас каждый следопыт, почитай, весь халифат пройдёт — не заблудится. Так что о топях болотных беспокоиться нечего, выведут. Завтра же разведчиков особенных и отправлю, я ведь всё одно отряд туда посылать собирался. Не люблю я, Пётр Силантьевич, если с фланга есть места неизученные, — Феоктист Степанович вытащил из-за голенища карту и, расстелив на столе, ткнул в неё пальцем. Сюда пойдут. За семь дней всё истопчут. Доложат, и у меня на душе успокоится.

— Значит, сюда, — генерал-воевода задумчиво пожевал попавшую в рот бороду. — Всё верно. Южный-то край ты, почитай, уже весь рассмотрел ещё при благословенной памяти Всеволоде Эладовиче. На юг Родович со своим десятком хаживал, кроме обороток никакого движения, зверьё лесное лишь топчется. Стало быть, значит, теперь за северо-восток примемся? Тоже дело. Ты, кстати, Феоктист Степанович, сейчас к себе пойдёшь? Так что прежде кликни сотника, задачку ему поставь, пусть от него полусотня к выходу готовится.

— Будь сделано! — ответил Феоктист Степанович, и только выйдя из командирского шатра, вдруг почувствовал в своей душе некую, пока ещё невнятную, но болезненно зудящую тревогу. Места, куда следовало отправиться Мирону Милославовичу, и впрямь были самыми пустынными и тихими во всём орочьем халифате. И вот теперь, отправляя туда разведчиков, полковник невольно задумался: "А уж не слишком ли они тихие, места — то? Словно вымершие? С чего бы это?"

На эту базу орковскую мы вышли случайно. Ну, не то чтоб уж совсем случайно, но уж нарочно к ней мы точно не шли, только показалось мне, будто говорок чей-то послышался. Не росский, не звериный, не птичий, да и ручеёк так не журчит. Будто кто-то зло отрывисто сплёвывает и буквы глотает… А если уж совсем честно, то проворонил я её. Только тогда и опомнился, когда петушиный крик в голове раздался. Едва успел остановиться да спутников своих на землю положить. Значит, это уже второй раз было, когда опаска Ягусина меня предостерегла. Одним словом, как шёл я, так и на землю повалился. Лежу, смотрю — никого. Опять смотрю, слушаю — тишина. Чёрт, неужто обознался? Послышалось?! Да нет, не верится, чтобы уж так ошибиться. Лежу, время идёт. Спутники мои тоже лежат, не шелохнутся, а чувствую — волнуются. Ещё бы не волноваться, и я бы на их месте волновался. А то, как же, уложил "вперёд смотрящий" на землю во владениях вражеских и ничего не объяснил. Теперь лежи и жди, с какой стороны тебе стрела в тело воткнётся. Уж лучше грудью на пулемёты, чем вот так лежать в неизвестности. Наконец-то я их, то есть орков, заметил. Сидели они, чуть впереди под кустами орешника, ветками с нашей стороны закрытые. Вот потому-то мне их и не видно было. И нам ещё повезло, что эти двое меж собой в какую-то игру свою тихую резались, вместо того, чтобы окрестности обозревать. Я ещё полежал несколько минут, присматривая, нет ли кого поблизости и, показав на них отцу Клементию, вперёд пополз. Эти разделяющие нас полсотни метров у меня час отняли. Ну, уж и подобрался я, как учили, ни одна ветка не хрустнула! Короче, дальше не интересно было. А уже через пяток минут ко мне и спутники мои по-пластунски добрались. С места вражеских наблюдателей картинка поинтереснее виделась. За кустом орешника полянка небольшая открылась, а там с полдесятка орков вокруг косульей тушки рассевшись, сырое мясо жрали. Время от времени кто-нибудь из них вставал и к яме, что чуть в стороне от них была вырыта, подходил, в ту яму заглядывал. Что они там углядели, непонятно, но и мне интересно стало. Вокруг орков вроде бы больше видно не было, и я, кивнув своим приятелям, вниз кинулся. В общем, орков мы этих порубили и сразу же в яму заглянули и увидели там мужика — похоже, пленника.

Он сидел задницей на земле и рвал бороду. Это было странно. Борода у него и без того была жидковата.

— Мужик, ты что делаешь? — без обиняков спросил я, глядя на его садистское занятие.

— А тебе какое дело? — сердито отозвался он, даже не посмотрев в мою сторону. — Снова изгаляться пришёл, чернокнижник проклятый?!

Мне стало почти весело, кажется, меня приняли за кого-то другого.

— Это я — то проклятый? — меня стал разбирать смех. — Ну, мужик, ты нарываешься…

После этих слов сидевший в яме, кажется, сообразил, что наверху происходит что-то не то. Он оставил своё творческое занятие и, слегка наклонив голову, покосился вверх левым глазом. Кажется, долгое пребывание в темноте немилосердно отразилось на его зрении. Во всяком случае, разглядывал он меня долго.

— И кито ты такой будешь? — наконец спросил, и его руки снова потянулись к всклокоченной бородёнке.

— Да как сказать? Имя назвать — так оно тебе, почитай, ничего не скажет, а фамилию? Фамилия моя слишком известная, чтобы вот так каждому встречному — поперечному выбалтывать.

— Не томи, — не выдержав моих разглагольствований, взмолился сидевший в яме пленник. — Ответствуй, человек ли? Росс ли праведный?

Что ж, измываться над несчастным дальше охоты не было. Я присел на корточки, и чтобы наверняка быть понятым, дважды произнёс одно и то же.

— Да росс я, росс, а ты кто такой будешь?

— Пленник! — глупо таращась и так же глупо ответив, мужик вновь вцепился в свою бороду.

— Да это я и без тебя вижу. Кто ж ты ещё, коль в столь стеснённых обстоятельствах пребываешь? Ты мне скажи, кто ты по природе своей есть, вурдалак? Оборотень? Али магик великий? — кажется, от последних слов моего мужика передёрнуло. Неужели и впрямь магик? Мужик замялся, признание давалось ему с трудом.

— Так ведь ежели правду скажу, небось и не поверишь?!

— Почему же? Правду — её всегда понять можно, это принять сложнее, а вот понять…

— Так ведь я впрямь могучий чародей, волшб по — нашему.

— А что ж ты тогда в яме сидишь? Коль чародей великий, тебе бы только слово молвить и фьють…

— Говорил, не поверишь… — горестно повесил голову сидевший в яме.

— А ты растолкуй? — я не решался его вытащить, пока не выяснил, кто он и откуда. Житиё средь существ странных приучает к осторожности. Вот и меч мой молчит, дабы поперёд что лишнее не высказать. Меж тем пленник поскрёб пятернёй кучерявую голову.

— Тут дело такое, — он снова задумался, затем махнул рукой, словно решив про себя, что хуже уже не будет и, похоже, вовсе не надеясь на мою понятливость, буркнул: — Могущество превращается в ничто, когда ты ограничен пространством. Это только чёрная магия из костей да духов смертных, зло окутывающих, из сопредела всюду проникающего, в наш мир является. А наша волшба — она светом самой природы сбирается… тебе дарится… в твоих руках копится…

— Ага, кажется, понял. — Я невежливо перебил говорившего. — Я уже где-то подобное слышал. Так значит, что получается, в земле сырой сидя, природной силы и собрать невозможно?

— Да поймите! — пленник молитвенно сложил руки. — Не в простой я яме сижу, а в хлипи могильной. Мертва та земля! Где уж тут ей силу давать, последнее с меня выбрала! — что ж, в такой расклад можно было и поверить.

— А зовут-то тебя как, чародей великий? — с лёгкой насмешкой в голосе спросил я, вытаскивая из бокового кармана рюкзака тонкую верёвку.

— Плазмомир Ярибасович, — с нескрываемой гордостью в голосе сказал вставший на ноги маг, затем хмыкнув добавил, — а друзья так и вовсе Платомеем кличут. — Где-то на задворках моего сознания вспыхнуло озарение. А имечко мне было знакомо!

— А не племянником ли ты, братец, любезной Матрёне свет Тихоновне доводишься?

— Он самый, — отозвался волшебник, оторопев от сказанного. — А вы, собственно…

— Что мы собственно — это неважно, — раскрывать ему своё инкогнито мне пока что не хотелось. Я сбросил вниз верёвку и, убедившись, что маг за неё надёжно ухватился, крикнул подошедшим сзади и подхватившим верёвку священникам. — Всё, братцы, тащи наверх! — и с облегчением вытаскивая чародея на свет божий, добавил: — Свои…

Вскоре мы, оседлав бродивших неподалёку орских лошадок, поспешили дальше по убегающей вдаль дороге. Ехали без опаски и, тесно сгрудившись, историю Платомея слушали.

…В пещеру — то я вошёл, а вокруг факела светятся, и свет от них такой лучистый, лучистый, словно яхонтовый. Вот я и засмотрелся… — всё ясно, наш Плазмомир ещё и ротозей к тому же. — Очнулся, гляжу, куда-то несут. А во главе маг вышагивает, худущий такой, вельможный, нос кривой, а глаза голубые. Всё меня выпытывал, зачем я по пещерам мотался, что выискивал да вынюхивал. По первой к себе склонить хотел. Эх, жаль, что руки у меня связаны были, а то бы я ему показал! А потом, — волшебник замолчал, словно не желая продолжать, потом махну рукой и закончил: — Вот так я в эту яму и угодил. — Он смущённо развёл руками и посмотрел в нашу сторону, при этом выглядел он значительно повеселевшим.

Уже вечерело, дорога кончилась, впереди начинался непролазный чащобник.

Выбравшись из него и оказавшись на вершине лысого, тянувшегося с севера на юг хребта, мы услышали звуки приближающейся погони. Сомнений в том, что это по наши души, не было, ибо бежали они, размахивая мечами, в нашу сторону. Драпать не хотелось, но и всерьез рассчитывать, что нам удастся справиться с сотней уверенных в своём превосходстве варваров, не приходилось. Я посмотрел на суровые лица моих спутников. Да, слишком долго мы (если не считать утренней стычки, результатом которой явилось освобождение Платомея) удирали и прятались — хотелось немного и косточки поразмять. Да и откровенно говоря, шансов убежать у нас не оставалось. Хорошо, что луков у бегущих не было, и по загнутым назад островерхим шляпам (я хорошо умею слушать, а ратники много чего рассказывают) я понял, что противниками нашими являются конные воины особой халифской гвардии. Стало ясно, почему у них нет луков. Воинам такого ранга пристало встречаться с противником только грудь грудью. Что ж, значит, воины они славные… Не стоит заранее корить или недооценивать противника. А что жестоки и невежественны, так они всего лишь то, что из них сделали сильные мира сего. Хотя, конечно, и каждый человек в отдельности сам по себе может быть порядочной сволочью.

Мы взобрались на небольшой взгорок и, выставив пред собой оружие, стали с непонятным спокойствием поджидать бегущего к нам противника. Впрочем, не знаю, как мои спутники, а лично я умирать не собирался, мало того, я уже присмотрел подходящий для отступления путь. Слева от нашего взорка был средней крутизны склон, и ежели туда прыгнуть, то… Мои размышления прервал расталкивающий нас локтями и рвущийся вперёд Плотомей или, по — другому, Плазмомир Ярибасович.

— Дайте, дайте я их поокучиваю, за обиды мои тяжкие, за годы, в земле проведённые! — о каких годах он вёл речь, я не понял. Насколько мне помнилось по рассказам Матрёны Тихоновны, выходило, что племянник её месяца как полтора назад, прежде чем на поиски сокровища древнего отправиться, у неё был. Но отговаривать я его от благостной мести не стал. Мы молча расступились и он, гордо расправив свои узкие плечи, выступил вперёд.

— Нуразим, нуратам, нора! — волшебник простёр руки к небу, призывая его обрушиться на землю. Через мгновение небесная сфера стала иссиня-чёрной, всполох багровой молнии расколол её надвое, и на головы разбегающихся в страхе орков посыпался белый, чистый, словно сама правда, снег.

— Нда, — маг растерянно теребил бороду, — не получилось…

— Что, кроме снега ничего?

— Ну, может ещё дождик, — наш "кудесник" вовсе не выглядел излишне сконфуженным.

— Тогда уходим! — всё же размять косточки и погибнуть — это далеко не одно и то же. — Пока они не пришли в себя и не догадались, что у них сегодня взамен кар небесных всего лишь внеплановая помывка.

Мои спутники, одновременно тяжело вздохнув, суровым взглядом измерили чародея с ног до головы, словно примеряя к нему гроб, который они с удовольствием бы ему выстрогали и, вняв моему совету, дали ходу. Я остался в замыкании. За моей спиной, постепенно приближаясь, шлёпались на землю тяжёлые капли дождя. Похоже, сегодня сногсшибательное мытьё предстояло не только завывающим где-то далеко внизу оркам.

Кое-как укрывшись под небольшим скальным выступом, мы дружно пытались согреться. Тщётно. Настигший нас ливень оказался по — ледяному свеж. Наверное, если бы не это укрытие, мы бы замёрзли нафик. Костёр разжигать я запретил, от предложения Платомея сотворить нечто согревающее, мои спутники отказались сами, и теперь мы прыгали, толкали друг друга и даже отжимались — короче, делали всё, чтобы не замерзнуть. А небеса по-прежнему изливались на землю бурными и отчего-то мутными водяными потоками. То ли я так сильно замёрз, что начинал потихоньку сходить с ума, то ли просто слегка глючил от усталости, но в бесконечных ручьях, слившихся воедино дождевых капель, едва видимых в призрачном свете сгустившегося сумрака, мне изредка чудилось то мелькание рыбьей чешуи, то чёрные клешни падающих на землю раков. В конце концов, чтобы окончательно не спятить, я повернулся к бушующей стихии спиной и начал приседать, мысленно вспоминая ещё утром мелькнувшие в голове строки.

"Не поминайте бога всуе".

Я ж, вспоминая образ твой,

Холмы далёкие рисую

С кроваво — выжженной травой.

Строки вызрели, а вот колено, выстрелив пронзительной болью, заставило меня прекратить согревающие упражнения. Мои спутники тихонечко матерились. Делали они это, конечно же, не матерными словами, но по энергетике, по силе вдохновения, выходило нисколечко не хуже. А слова-то они какие подбирали… любо — дорого!

Вскоре стемнело окончательно. Чернота свалившейся ночи была кромешной. Поднеся руку к самому лицу, я не увидел даже кончиков пальцев. Толкаться во мраке стало невозможно. Сбившись в кучу, мы прижались друг к другу мокрыми одеждами и уснули. Усталость оказалась сильнее холода.

Проснулся я от безудержной дрожи, бившей моё тело. Моя дружная троица дрыхла, окончательно спихнув меня с моего же коврика. Уже светлело. На востоке, переползая через край щербатого утёса, уже играли первые лучи солнышка. Небо, стряхнув с себя тяжёлое покрывало магических туч, казалось дном бездонного колодца, на самом дне которого ещё мерцали растворяющиеся в дневном свете звёзды. Я, внимательно осмотревшись по сторонам, закрыл глаза и вслушался в окутывающую мир тишину… И ничего не услышал, ни-че-го — потому что вновь неожиданно уснул. Этой же ночью мне приснилась карта. Леса, болота, хребты и равнины предстали предо мной так чётко, будто я видел всё это с борта медленно пролетающего самолёта. "Нарисуй карту, нарисуй карту", — сквозь чьи-то тяжкие стоны слышался мне постепенно удаляющийся голос Веленя. Мне снова стало невероятно холодно. Я проснулся и тут же в свете высоко взошедшей луны принялся вычерчивать на листе бумаги (вытащенным мной из рюкзака) линии и контуры только что приснившейся мне карты. Сами собой всплывали названия никогда не виденных мной мест, и я быстро (стараясь не упустить значения) коряво карябал их посреди только что вычерченных знаков. Закончив свои картографические изыски, я огляделся и ощупал руками свою одежду. Н-да, намыло нас порядочно, но, судя по всему, чародея мы бранили зря. Ну не получился, как он обещал, град с баранью голову, зато последовавший за снежком дождь был достоин всяческих похвал, если бы он ещё хоть как-то пощадил нас самих… Короче, мёрзнуть в одиночку мне надоело.

— Подъем! Хватит дрыхнуть, пора смываться, а то, не дай бог, наши преследователи появятся.

— Как же, появятся! — лежавший ко мне ближе всех Клементий слегка приоткрыл один глаз. — Они вчерась, поди, так накупались, что сегодня до обеда отплевываться будут! — В его голосе не слышалось и капли той дрожи, что с ног до головы сотрясала моё бренное тело. — Бодрит! — он сел и, разинув рот в широком зевке, лениво потянулся.

— Ага, с самого вечера! — двинувшись в темноту ближайших кустов, я наступил правой ногой на нечто скользкое и, взмахнув руками, шлёпнулся в мокрую от ночного дождя мураву. — Мать вашу! — слов, окромя этих, не было. Как всегда, в голове роились одни лишь мысли… "лирические". Неудачное падение отозвалось тупой болью в отбитых почках, правая рука ныла в ушибленном локте, в глазах летали ласковые утренние аврорки. Лёгкое шуршание травы, раздавшееся у моего уха, вывело вашего покорного слугу из столь поэтического состояния. Нечто холодное, шершавое коснулось моей щеки. На ноги я вскочил как пятнадцатилетний акробат. Взгляд упёрся в траву под моими ногами — там ничего не было, во всяком случае, ничего такого, что могло бы представлять очевидную опасность. По трезвому размышлению я пришёл к обнадёживающему выводу: "Если бы кто-то хотел моей смерти, он бы меня уже ужалил или тяпнул". Так что можно было не бояться. Я опустился на корточки и осторожно (вывод выводом, а умирать от случайного укуса какого-нибудь гада ползучего как-то не хотелось) раздвинув мураву руками, пристально всмотрелся в её заросли. Средь переплетшихся меж собой травинок на меня пялился, вытаращив свои бусинки, самый настоящий, обыкновенный речной рак. Правда, рак здоровенный, но в остальном ничем не отличимый от российских собратьев. В его растопыренных клешнях трепыхалась слегка приплюснутая виновница моего падения — полукилограммовая серебристая рыбина. Я едва не шлёпнулся от такой неожиданности. Снова слова Яги вспомнились: "Когда волшебить начинаешь, думай о том, что больше всего хочется, оно и получится". Неужели наш маг в такую минуту ещё и о рыбе думал? Вечернее сумасшествие продолжалось, хотя… Может, думы мага здесь и не причём? Я ведь где-то что-то подобное уже слышал. Рыбный дождь, апельсиновый град и прочие сюрпризы природы — это когда смерчи выхватывали из ручьёв огромные массы воды или ящики с апельсинами и переносили их на большие расстояния. Может, и здесь было нечто подобное? А кто сказал, что чародейство противоречит закону сохранения веществ? В конце концов, вода откуда-то берётся. Магия черпанула озерцо — другое да под грохот молний и опрокинула их на землю. Да так оно, наверное, и было, недаром потоки льющейся с небес воды показались мне такими мутными. В глубине травы показался хвост ещё одной рыбины, яростно отбивавшейся от двух раков, попеременно пытавшихся ухватить её клешнями. Что ж, так это или иначе, но, во всяком случае, завтраком мы на сегодня обеспечены. И это, я вам скажу, не самое последнее дело.

К своим никак не желающим просыпаться товарищам я возвратился минут через пятнадцать, неся в руках несколько серебристых рыбин приличного размера и трёх здоровенных раков, всеми своими силами стремящихся ухватить меня за что-нибудь съедобное. Ну, уж тут, извините, дудки…

Не первый день блуждания по болотистым низинам закончился ничем. Веленье генеральское, впрочем, было выполнено, местность разведана, тропы осмотрены, ничего подозрительного не замечено. Ратники только что выбрались из болотистой трясины и теперь с радостью шли по сухой, бежавшей по кромке болота, тропиночке.

— Браточки, браточки! — хриплый голос, раздавшийся из середины болотины, заставил вздрогнуть. Идущий в замыкании Витясик аж присел, остальные отступили с тропы под защиту толстых древесных стволов.

— Мирон Милославович, чё это? — спросил Сенька, молодой да удалой ратник, оказавшийся подле самого сотника. Левая рука ратника медленно вытягивала из-за спины лук, а правая уже тянулась за торчащей из колчана тяжёлой, в необычном разноцветном оперении, стрелой.

— Чё, чё, а я почём знаю, сейчас увидим! — сердито огрызнулся Мирон, покусывая завернувшийся ко рту ус.

— Браточки! — вновь донеслось из болотины, на этот раз голос звучал ещё тише.

— Заманивает! — прошептал кто-то из ратников.

— А если впрямь свой? — возразили ему откуда-то из-за ближайших кустов.

— Свой? Ну, если ты так думаешь, сходи, может, с болотной ведьмой познакомишься.

— А мож и не свой, — неохотно согласился всё тот же голос.

— Браточки… — на этот раз голос звучал едва слышно.

— Так что, так и будем сиднем сидеть? — голос сотника прозвучал излишне громко. — Любомир, отряди двоих, пусть посмотрят, кто там голоса подаёт. А вы сиднем не сидите, чуть что — стрелами прикроете. А ты, Лесовик, со своей десяткой чуть что — мечи вон, своим поможете.

Идти пришлось нимало не смутившемуся такому приказу Сеньке Лыкову и слегка побледневшему от такого поручения Нелюдиму — здоровому коренастому дядьке, с лёгкостью гнущему подковы и поднимающему на своих плечах лошадь.

Сенька едва не спустил тетиву, когда из-за куста осоки показалась сморщенная зелёная рука с запёкшейся под длинными ногтями кровью.

"Ведьма"! — подумал Семён, но не успел он окончательно в этом увериться, как его взору предстала свесившаяся голова очень худого, измождённого болью и усталостью человека. На его шее виднелся сковывающий её рабский обруч, на нём мотался обрывок ржавой цепи.

— Браточки… — прошептали его растрескавшиеся губы и он, в изнеможении закрыв глаза, испустил тихий, едва слышимый стон.

— Ух ты, боже мой, и впрямь человек! — Сенька облегчённо вздохнул и, увидев цепи, свисавшие с шеи измождённого голодом и тяжким трудом человека, воскликнул: — Да ты, кажись, пленник! Эй, Лесовик, давай на плечи его! На плечи, да не стой ты так! Что стоишь столбом, пужаешься, человек он, человек. А, тьфу на тебя! Лук держи, я сам! — Сенька нагнулся и, подхватив под мышки несчастного (тело, казалось, было почти невесомым), поднял его на плечи.

— Браточки… — донеслось до его уха, — погодь, браточки, не неси, сказать надобно.

— Постой, друг, постой, сейчас к своим донесу — тогда и скажешь.

— Помру я, не донесёшь ведь.

— Не помрёшь, теперь уж точно не помрёшь. Ты, брат, теперь уже сто лет жить будешь! — Семён и идущий позади него Лесовик, едва не угодив в болотную бочагу, наконец добрались до берега и с помощью других подоспевших ратников уложили бедолагу на расстеленную дерюжину.

— Воеводу… сюда мне… скорее… — каждое слово давалось ему с трудом. — Вести есть…

— Мож водицы ему испить?! — робко предложил кто-то из самых сердобольных.

— Вот водицы ему сейчас только и не хватало! Он её, поди, столько в болотах понахватался, сколь тебе и не снилося!

— А ну, болтуны, разошлись отселя! — сотник решительно отодвинул столпившихся подле бедолаги ратников. — И живо по своим местам разбежались. Тоже мне зверинец нашли.

— Говори, брат, я тебя слушаю! — Мирон Милославович наклонился к губам умирающего.

— Меч… за болотом в пещерах перековать… нам на погибель хотят. Огни из камня могильного в горнах раздувают, на крови предсказателя Повелителя Судеб замешивают… — говоривший, чуть приподняв голову, заглянул сотнику в глаза. Голос его, казалось, обрёл силу. И хоть говорил он по-прежнему шёпотом, в стоявшей вокруг тишине его, кажется, слышали все. — Поговаривают, как чёрный меч выкуют… чёрный Властитель владеть им в наш мир вернётся… гореть города наши и села наши в огне будут. Никто ему не воспротивится… — пленник, приподнявшись на локте, схватил сотника за грудки, приблизил его лицо к своему и из последних сил выдохнул: — Нельзя того допустить, нельзя! Найди витязя странного, не нашего — не заморского, передай ему всё, что я сказал, да добавь, что Радскнехт да Велень просили кланяться. Найди… воевода, найди…

— Какой меч, какой Чёрный властитель?

— Кто знает — тот поймёт… — из последних сил тихо произнёс умирающий и его веки сомкнулись, чтобы уже больше никогда не разомкнуться.

— Умер… — сказал кто-то из стоящих позади воеводы.

— Умер, — вслед за ним повторил сотник, медленно вставая. — Похоронить по- божески. Расковать цепи и похоронить. Пусть хоть в смерти своей свободным будет.

Марзула не сомневался: свежий холм, вырытый под старым буком, скрывал под собой тело сбежавшего раба. Он мог бы даже не доставать его тело, но позволить ему наслаждаться покоем могилы молодой предводитель не мог.

— Разрыть и отдать на съедение болотным жабам! — приказал он, сердито пиная ногой гнилой пенёк давно рухнувшего на землю дерева.

Тело несчастного уже погрузилось в тухлую болотную бочагу, а Марзула всё думал. Его терзали сомнения. Можно было, конечно, отрезать у покойника уши и предъявить их старейшинам в знак того, что миссия выполнена, но вдруг кто из юнцов проговорится? Что тогда? Старейшин он не боится, но что, если об этом проведает Караахмед? — Марзула почувствовал, как по сердцу заползали холодные змеи страха. К тому же существовала опасность, что этот безумец, отважившийся на побег сквозь кишащее ведьмами болото, перед смертью успел поведать о тайне тайн. Марзула почувствовал, как от этих мыслей его охватывает дрожь. Вернуться, не попытавшись остановить россов и задержать их до подхода новых сил, могло стоить ему не только карьеры, но и головы. То, что он — младший сын старейшины рода, ничего в данном случае не меняло. Отец сам послал бы такого сына в кишащую змеями пещеру смерти.

— Эй ты, иди сюда! — Марзула позвал своего помощника и следопыта Рахмаила. — Поднимай ублюдков, мы идём за россами!

— Хорошо, господин! — склонив голову в поклоне, ответил следопыт и, едва слышно пощёлкивая языком, принялся поднимать успевших прикорнуть молодых орков. Он не привык задавать вопросов — если хозяева приказывали, он подчинялся. Думать он начинал лишь тогда, когда выслеживал противника или лесного оленя, разглядывал следы или запутывал свои собственные да ещё когда видел, что хозяин колеблется в поисках решения, тогда он сам находил ответ. Сейчас же, чтобы не захотел молодой начальник, он был готов выполнять его команды.

Вскоре они собрались и, крадучись, двинулись вслед за удаляющимися по хребту россами.

— Всё, воевода, кажись дома! — шедший в авангарде отряда Сенька Лыков, едва вытянув на опушку, устало повалился на землю. — Тут и до заставы рукой подать, тока с горочки спустимся, овражиком, овражиком, и вот она, сторонушка дорогая! Мож, воевода, воздохнём? Нам тут всё одно царскую кавалерию ждать. Голубка-то я загодя отправил, мол, сведения несём важные.

— А, — вознамерившийся было возразить Мирон Милославович, глядя, как изнемогшие ратники без всякой команды валятся на землю, устало махнул рукой, "мол, бог с вами". — Гриша! — окликнул он, и Григорий Волганович Грачик, — мордастый, молодой десятник, опустив на землю котомку, лениво повернулся в его сторону. — Выставишь охранение, и смотри, чтоб зрили в оба, проверю, если что.

— А чё эт я-то? Мои чё, хужей других или чё?

— Ты мне не чёкай, ступай, коль велено! Твои вчерась, почитай, день весь сиднем сидели, покедова прочие по отрогам да низинам болотистым логово бандитское выискивали.

— Так то ж вчерась… — никак не желая сдаваться, процедил недовольный десятник, но взглянув на грозно сдвинутые брови сотника, примолк. — А ну, лежебоки пустоголовые, шавелись, службу царскую править пойдём! — совсем уже другим тоном добавил он и, взвалив на плечи загремевшую котелком котомку, первым отправился выполнять сказанное.

— С двух сторон ратников поставь, — донёсся ему вослед голос Мирона Милославовича. — Вот там пятерых выставишь на следах наших, — он ткнул пальцем в сторону уходящих вдаль следов, — а вон на той сопочке с пятью сам сядешь, понял?

— Да понял я, понял! — негромко ответил десятник, не оборачиваясь. И уже совсем шёпотом добавил: — А то я сам не знаю, где посты выставить! Можа подумать, первый день по горам да сопкам в поисках врагов государевых бегаю, почитай, уже вторую неделю по тылам вражьи хаживаю, учить он меня будет! — продолжая бурчать, он раздвинул рукой ветки молодого орешника и скрылся в глубине росшего за ним невесть откуда здесь взявшегося молодого ельника.

— Гришань, куда идить-то? Милославович сказал, на сопку доглядных выставить, а кого в обратку пошлёшь? — пожилой ратник со следами старых шрамов на морщинистом лице, пытливо посмотрел в глаза остановившегося десятника.

— Кого пошлю-то? Кого пошлю… да сам и пойду. А ты бери троих да на сопку ступай.

— Как скажешь, Гришань, тока ты сам-то ближе к полянке залегай, вкруг неё никак не обойти. В лесочке засядь да за полянкой и поглядывай!

— Ты, Тихон, меня не учи! Ежели я волей государевой над тобой поставлен, так знать уж поумнее тебя буду!

— Да я — то что, разве же я против, тока ты всё одно поближе к полянке затаись.

— Затаюсь, затаюсь, сам-то не заблудись, в кустах, гы — гы, не потеряйся!

В тени леса, несмотря на ярко светившее солнце, было прохладно. Зябко передёрнув плечами, десятник Грачик осторожно выглянул на освещенную солнцем полянку.

— Григорий Волганович! — донёсся до него тихий шёпот стоявшего за плечом Селивестра, младшего брата сгинувшего во прошлом годе Ягдара Весёлого — бояниста и пересмешника, на всю Рутению песни водившего. — Посменно службу править будем али по очереди? По мне так и по очереди греха б не было, чай, уж рубежи росские начались, они сюда и во снах сунуться не отважатся, а наяву так и на тридцать вёрст не подойдут!

— По очереди, говоришь? И впрямь, по очереди складнее будет, тока мы ни так, ни так делать не станем. Я над вами начальник, али как?

— Начальник, ещё как начальник! — поспешили заверить его стоявшие позади ратники.

— Так вот вам слово моё командирское: на своей земле врага бояться витязю росскому стыд и позор смертный. Нынче орков и в своих краях воевать силы малые, а уж днём солнечным к границам и подавно идти не осмелятся. Несправедлив воевода к нам, не справедлив! Отдохнём же, други мои верные, вздремнём, покудова солнышко высокое, а уж в ночь посты и выставим.

— Истину гуторишь, батюшка, истину! — Селивестр согласно закивал головой и, шмыгнув мимо застывшего на месте десятника, выскочил на залитую светом поляну. — Я, батюшка, уж тут на поляночке под солнышком ласковым вздремну, страсть как надоело в тени лесной словно тать ночная прятаться, косточки погрею, светом ласковым напитаюсь. — Он оглянулся на скорчившего недовольную мину десятника и поспешно добавил: — Если будет так вашей милости угодно…

— А… — совсем как сотник отмахнулся Грачик, и уже не глядя на довольно прищурившегося Селивестра, принялся стелить себе подстилку из веток росшего здесь в изобилии орешника.

…Четыре и ещё четыре десятка оркских недорослей, вооружённых по большему счёту одними луками уже более суток двигались по следам рутенского воинства. Тайну великую прознали росские вои. Тайну тайн! Дать им уйти означало навлечь на себя погибель. Но как их уничтожить, шедший во главе отряда тридцатилетний Марзула не знал. Оставшийся в селении в виду недомогания тяжкого, а по правде говоря, из-за лености великой да происхождения знатного, ныне он оказался тем, кто должен был "свершить историю". Угрюмые мысли текли в его голове, защищённой меховым шлемом, когда он, сидя под высоким кустом колючей лесной ежевики, ожидал возвращения высланного по росскому пути следопыта.

Словно змея юркнув меж веток стелющегося по земле конь-ягеля, Рахмаил выполз на край поляны и, осторожно раздвинув ветви, уставился на вальяжно развалившегося на солнышке Селивестра.

— Ять, тямодай рахи! — выругался он по — оркски, едва подавляя в себе вздох разочарования. Похоже, россы выставили заслон в самом узком участке горной хребтины, края которой свешивались вниз многометровыми отвесными обрывами. "Наверняка этот пёс дрыхнет, потому что его товарищи, скрытые в лесной тени, бдительно охраняют его спокойствие", — в отчаянии подумал Рахмаил, но уползать в спасительную чащу не стал, а набравшись терпения, принялся наблюдать за противоположным краем поляны. Время шло…

— Сколько их? — затаившись под ветками низкорослого кустарника, Марзула вперил взгляд в низко склонившегося следопыта.

— Пять раз по десять и еще пять.

— Много, не одолеть! — взгляд Марзулы стал задумчивым. Ежели б мужей оркских было десять по десять да ещё два раза по десять, тогда бы он ещё рискнул ринуться в бой против отборного воинства северных соседей, а сейчас нечего было и думать, чтобы победить…

— Господин…

— Что тебе, Рахмаил, сын безбожника Маила, говори?

— Росские собаки, в секрете против нас сидящие, солнцем разморённые, усталостью да беспечностью своей убаюканные, спят, сны ласковые видят, нас своим нюхом подлым не чувствуют. Дай мне парней, что половчей да покрепче, напьёмся крови вражеской!

— Что ты сказал? — переспросил Марзула, с трудом переваривая сказанное. В то, что лучшие, испытанные воины противника, не единожды бивавшие его братьев один супротив трёх, спят, словно беспомощные младенцы, не верилось. Подобное просто не укладывалось в его голове.

— Господин, дай мне пятерых воинов!

— Остынь, следопыт, не тебе познать коварства вражьего! Говоришь, спят они сном крепким? Не верю я в глупость подобную, вражьим воинством свершённую. Хитростью деяния их преисполнены…

— Верь мне, господин! Дозволь сделать по-моему, своей головой рискую, долго наблюдал, слушал я. Яви милость воину…

— Хорошо, будь по — твоему, — по трезвому размышлению Марзула понял, что почти ничем не рискует. Три — четыре юнца, сложившие головы за благо края отеческого — потеря невеликая, а ежели и впрямь что выгорит, так то слава ему и почёт. Глядишь, и рукоять меча головы войска, в ночи ему пригрезившаяся, ближе станет. — Дружков для дерзкой вылазки сам себе сыщешь. Как вернёшься — доложишься!

— Спасибо, господин! Будет выполнено! — пятясь задом и низко кланяясь, Рахмаил исчез в окружающем кустарнике.

— Ты и ты! — Рахмаил хоть и говорил тихим шёпотом, но голос его звучал столь повелительно, что ни один из юнцов, стоящих перед ним, не смел даже вздохнуть. — Выйдете на поляну первыми. Затем ты, — он ткнул пальцем в грудь худосочного, но жилистого юноши, — тихо, словно тень, заглянешь под полог леса, что узришь, о том мне знаками поведаешь. Далее я покажу, что остальным делать следует. Не дай пращур наш вездесущий Налаахмед услышит, как хоть единая веточка под ногой неуклюжего хрустнет! Смертью умрёт тот от ножа моего праведного, истину познавшего. Вздохнёт кто громко, али ещё чем свой путь выдаст, познает после пение плети моей неудержной. Все всё поняли? Если да, то кивните лишь. — Последнее слово, превратившись в шипение змеи, даже не долетев предназначавшихся для него ушей, потонуло в шорохах леса.

Напуганные подобным напутствием, юнцы молча кивнули.

— Идём! — Рахмаил провёл по лицу ладонью, поминая вездесущего пращура и, осторожно ступая, растворился в глубине леса.

"Они все спят, пятеро… нет, шестеро"… — низкорослый юноша, слегка стушевавшись от своего недогляда, покрылся густыми каплями пота. Его била крупная дрожь от наполнявшего душу страха.

"Вперёд!" — так же молча приказал Рахмаил притаившимся за его спиной недорослям и сам двинулся вслед за ними. Он хотя и надеялся, но всё же не был полностью уверен в своих выводах: кто знает, может враг и впрямь придумал дьявольскую хитрость? А умирать двадцатипятилетний следопыт пока не жаждал.

"Ты, ты и ты — ножи из ножен! Ты и ты — петли врагам на шею! Ты — со мной!" — теперь уж отступать было поздно. Рахмаил, пригнувшись, скользнул к ближайшему противнику и, опустившись на корточки, приставил нож к его обнажённому горлу. Повинуясь его знаку, все остальные сделали то же самое. Двое пока ещё неумело накинули петли на шеи беспечно спящих ратников.

"Бей!" — скомандовал Рахмаил, и сразу несколько ножей погрузились в сразу же запульсировавшие кровью горла росских воинов. — Помогите ему! — одними губами приказал он, показывая рукой на молодого орка, пыжащегося в тщётной попытке затянуть петлю на шее горбоносого воина, отчаянно упиравшегося руками в режущую плоть петлю. Второй душитель со своей жертвой уже справился. Общими усилиями оркам, наконец, удалось удавить горбоносого, затянув на его шее петлю. Теперь в живых оставался лишь высокорослый красавец, с каким-то безумным упорством не замечавший ни топота чужих ног, ни их тяжёлого дыхания, ни хрипа умирающих людей. Сны, окутавшие его беззаботный разум, своей сладостью затмили всё. Тем страшнее и мучительнее было пробуждение. Остро отточенный кинжал Рахмаила, слегка коснувшись шеи, оставил на ней тонкую, сразу же закровоточившую ранку. Грачик ойкнул и приподнял веки. В глаза ему с омерзительной улыбкой глядела смерть.

— Только пикни и умрёшь! — каркающий шёпот державшего кинжал орка прозвучал грохотом погребального колокола. Взгляд теперь уже бывшего десятника испуганно заметался из стороны в сторону. То, что он увидел, заставило его сердце вздрогнуть и сжаться от безысходности. Ни один бой, ни одна кровавая сеча, когда ты и враг бросаетесь грудь на грудь, не могли сравниться со страхом столь внезапно и столь неотвратимо приближающейся смерти.

— Я вижу, ты понял меня! — Рахмаил довольно улыбнулся. — А теперь ты мне расскажешь всё, иначе умрёшь немедленно!

Задрожавший, словно осиновый лист, Грачик усиленно закивал головой, ценой предательства вымаливая у врага несколько минут жизни.

— Так ты говоришь, можно ударить?! — Марзула подозрительно покосился на застывшего в поклоне следопыта. — Да ты хоть подумал своей башкой, что будет, если хотя бы половина наших врагов успеет взять в руки оружие? Пока мои юнцы будут вертеть своими сабельками… — Марзула молча поднялся. — Тут и говорить нечего.

— Но господин…

— Молчи, Рахмаил, честь тебе и хвала, что врагов зарезал, пленника привёл, а теперь уходить надо! Не дай вездесущий, россы поста своего хватятся, а они такого не прощают! Собираемся.

— Господин, именем пращура дай слово молвить… — Рахмаил, опустив голову ещё ниже, молитвенно сложил руки.

— Имени Налаахмеда отказать не смею, говори, презренный.

— Господин, верь мне, победить их нам самим пращуром указано. Не пойдём мы в бой близкий смертный, луков, стрел достаточно. К спящим на бой верный приблизимся, стрелами калёными дух из сердец неправедных повыбиваем!

— Стрелами, говоришь… — Марзула задумался. — Да неужто враг наш столь беспечен стал…

— Дремлют они и охрану на подступах не выставили, лишь заслон из людишек, духом слабых, поставили. Всех побьём мгновеньем единым, а ежели кто от стрел метких укроется, так то уж сообща управимся.

— Гладко поёшь, а подойдём ли скрытно мы, врагов ли выцелим? — Марзула, приподняв за подбородок склонившегося перед ним следопыта, заглянул оному в глаза.

— Были мы там, господин, своими глазами видели, совсем собаки от нюха избавились, не ждут нас, не ведают. Всё, как есть, сладится. Головой своей клянусь, кланяюсь, но и награду за победу требую! — поняв, что сболтнул лишнее, Рахмаил замолчал, и воспользовавших тем, что Марзула отпустил его подбородок, опустил голову к самой земле.

— Требуешь?! — в голосе Марзулы вместо ожидаемого гнева послышался лёгкий смешок. — Вот совладаем с ворогом, тогда и требовать будешь. А сейчас молчи, тварь безбожная! К тому же все требования твои я и без тебя знаю! Сестру мою младшую в жёны жаждешь, в семью родовитую братом младшим метишь! Срубить бы тебе голову за дерзость подобную, но да ладно, пращуром путь укажется, может и выйдет по — твоему!

Марзула крепко задумался. Семье, ослабленной гибелью двух старших братьев, не помешал бы новый клинок, к тому клинок столь искушённого в войне, тайных умениях и обладающего недюжинным умом воина. С другой стороны, Рахмаил был единственным сыном отступника, безбожника, забитого камнями и палками по приказу самого эмиреда. Впрочем, время войны стирает прошлое быстро, к тому же сейчас надо было думать о настоящем, а не мечтать о будущем. Марзула решил довериться опыту и умению Рахмаила. — Поднимай воинов, мы выступаем!

Осыпавшийся с хребтины камешек распугал лишь шныряющую у его подножия белку. Люди, дремавшие на солнцепёке, остались к его падению безучастны. Виновник падения получил рукоятью кинжала по зубам, но не посмел даже пикнуть и, молча выскребая пальцами осколки зубов, склонился в уничижительном поклоне. Рахмаил слегка пнул его ногой, отстраняя чуть дальше в сторону и, проскользнув мимо него, поспешил дальше. Недоросли, длинной цепью выстроившиеся напротив стана россов, ещё не были настоящими воинами. Они не могли понимать его с полуслова, и весьма досадовавшему по этому поводу Рахмаилу пришлось совершить длинный обход по всей цепочке лучников, каждому из которых он выискивал и указывал цели. Большинство россов спали, некоторые в полном вооружении в обнимку со своими мечами и луками, а большинство растелешившись, сняв сапоги и развесив на траве напитанные многодневной влагой портянки. На левом фланге трое ратников, незлобно переругиваясь, делили оставшиеся продукты, ещё двое задумчиво корпели над какой-то игрой. Рахмаил криво усмехнулся. Эти бодрствующие, но безмятежные солдаты не были помехой его плану. Он слегка щёлкнул пальцами и сразу четверо молодых орков, повинуясь его знаку, осторожно ступая, заняли указанные им позиции. Рахмаил решил не рисковать, на каждого бодрствующего выставив по два лучника. Наконец, приготовления были окончены. Рахмаил сложил ладони рупором, и над спящим лагерем воинов Рутении пронеслось протяжное кукушечье ку-ку. Орки вскинули и натянули луки. На второе ку-ку они тщательно прицелились. Третье ку-ку слилось с треньканьем тетив и пением рассекающих воздух стрел. Кто-то промахнулся, кто-то лишь ранил своего "подопечного", но большинство ратников так и остались лежать в траве, обагряя её зелень красными потоками крови. Из бодрствовавших не уцелел никто, а оставшиеся в живых, но одурманенные сном, воины заметались по сторонам, ничего не соображая и не видя засевшего в кустах противника. Новый свист стрел — и они попадали на землю. Их последние стоны заглушил топот множества ног спешивших вниз орков. Тёплая, парная кровь пьянила. Десятки ножей с яростью опустились на тела ещё вздрагивающих жертв. Каждый спешил вырвать сердце у своего первого поверженного противника, каждый спешил насладиться его плотью и кровью, дабы сила того перетекала в кровь победителя. Рахмаил презрительно фыркнул и отошёл подальше от продолжающегося кровавого пиршества. Сейчас даже он не дерзнул бы остановить обезумевших юнцов. Оставалось лишь ждать. Наконец за спиной всё стихло. Рахмаил развернулся и не спеша направился к ближайшему отроку.

— Собирай остальных! — едва слышно прошипел он, грозно взирая на окровавленное лицо стоявшего перед ним воина. Тот вздрогнул, отбросил в сторону не догрызенный кусок истекающей кровью печени и поспешил выполнять сказанное. Рахмаил закрыл глаза, проведя по лицу рукой, мысленно возблагодарил пращура и попросил его о снисхождении.

Чтобы расправиться с охранением, выставленным на вершине холма, Марзула отобрал двадцать самых лучших. Более не опасаясь никаких подвохов, он на этот раз решил командовать сам. Оставив Рахмаила, сына безбожника Маила, с основной частью отряда, Марзула отправился на поиск славы…

Грачик расширенными глазами смотрел на окровавленные тела своих товарищей. Его бил озноб. Страх, заползший в сердце и никак не желающий оттуда выбираться, стал невыносимым. Он видел, как два десятка босоногих орков, повинуясь командам, отделились от основной группы и медленно стали подниматься на вершину видневшейся в отдаление возвышенности, своими очертаниями напоминающей холм и бывшей, по-видимому, курганом.

"Там же мои… Иваныч и ещё трое! Что делать, что делать? Они же со спины… Услышат, не поймут", — забившаяся в голове мысль на мгновение вытеснила терзавший страх.

— Орки, орки наступают! — раскрыв рот, что есть мочи закричал он, но из его пересохшего горла вырвался лишь едва слышимый хрип. Стоявший рядом Рахмаил криво усмехнулся.

— Вот и славно, значит, надёжного раба из тебя не выйдет! — и, кивнув в его сторону, бросил сидевшим неподалеку недорослям: — Он ваш! — и поспешно отошёл в сторону, чтобы, не дай бог, не быть забрызганным человеческой кровью.

Сидевший на страже Иваныч не слышал раздававшихся за его спиной криков и стонов. Ветер, дующий с северо-запада, шорохом листвы заглушал все звуки. А если и долетел до слуха чей — либо стон, то он принял его за скрип сухого дерева или крик потревоженной лесным зверем птицы. Но звук тренькнувшей тетивы невозможно было спутать ни с чём. Иваныч отклонился в сторону и, упав на бок, откатился за ствол поваленного бука.

— Орки! К оружию! — звук его голоса пронёсся над лесом подобно реву осеннего лося, но хвататься за оружие было уже некому. Два ратника неподвижно лежали на спине. Из их утыканных стрелами тел медленно сочилась кровь. Третий, тяжело дыша, отгребал в сторону густого кустарника, тщётно пытаясь вытащить торчащее из бочины древко короткого дротика.

— Сволочи! — взревев как буйвол, ратник вскочил на ноги и уже больше не опасаясь летящих стрел, бросился вниз в сторону победно завывающего противника. Первую выпущенную стрелу он отбил, от второй пригнулся, третью растерявшиеся орки выпустить не успели. Одного из нападавших Иваныч срубил, словно выросший из земли корень, второго распластал надвое, третий сам налетел на выставленный вперёд клинок, с четвертым зарубился в тяжёлой сече.

Марзула лишь усмехнулся, увидев низкорослого дедка, с мечом в руках выскочившего из-за укрывавшего его брёвнышка. Но когда тот легко, словно играючи, уклонился от стрел, так же легко расправился с рванувшимися ему на встречу юнцами, что-то в глубине души орка ёкнуло. Вытаскивая из ножен кривой меч, он уже не сомневался, что победа будет стоить ему многих сил.

Марзула был молод, силён, ловок, а ратник казался старым и немощным, но ярость, клокотавшая в его жилах, уравняла их силы. Они кружили друг вокруг друга, словно волки. Их мечи сверкали и выбивали искры, сталкиваясь в бесконечных ударах. На третьей минуте боя Марзула понял, что ошибся. Росский ратник вовсе не был немощным. В его жилистом теле не только трепетала неудержимая ярость, в нём ещё жила неистребимая сила. Марзула понял это и испугался. Он знал, что бояться нельзя, что испуг порождает слабость, но противостоять ему уже не мог. А старик, неистово размахивая мечом, всё теснил и теснил предводителя орков к открывающемуся за спиной обрыву.

— Стреляйте! — визгливо прокричал Марзула, уворачиваясь от очередного удара Иваныча. — Стреляйте! — его голос окончательно сорвался на визг. — Стреляйте!

Трое юнцов, подняв луки, торопливо прицелились, но стрелять всё ещё не решались, боясь задеть своего предводителя.

— Стреляй… — конец фразы Марзула не успел договорить. Все три лука распрямились почти одновременно. Первая стрела, едва не задев так жаждущего выстрелов орка, унеслась вдаль и рухнула в пропасть. Вторая, ударившись о рукоять росского меча, переломилась надвое. Третья, войдя сражающемуся Иванычу промеж лопаток, глубоко погрузилась в его тело. Он пошатнулся и едва не выпустил из рук сразу же потяжелевшее оружие.

— Вот ты и проиграл! — искривив губы вымученной улыбкой, Марзула ринулся в атаку, но вновь просчитался. Собрав последние силы, Иваныч ринулся навстречу противнику, и их мечи, скользнув друг по другу, сошлись эфесами. Но прежде, чем это случилось, меч Иваныча, распоров толстые шкуры, покрывающие тело незадачливого орка, коснулся мягкой плоти и, уже почти не встречая сопротивления, рассёк наискось брюшину задохнувшегося в вопле противника и пошёл дальше, вспарывая и выворачивая внутренности. Меч Марзулы, выпав из его слабеющих рук, так и остался висеть в воздухе, а точнее, застряв в левом бедре ратника. Иваныч повернулся лицом к застывшим в неподвижности молодым оркам.

— Мы тебя будем резать! — произнёс самый смелый, видя, как силы медленно покидают стоящего перед ними деда. Когда старик ничего не ответил, тот осмелел ещё больше: — Мы скормим твоё тело шакалам. Ты слишком стар и вонюч, чтобы его стали пробовать сами.

Иваныч отрицательно покачал головой.

— Этого не будет! — он попытался улыбнуться. — Вы ещё слишком молоды и глупы, мне жаль убивать вас… — с этими словами он молниеносно выхватил торчавший за поясом кинжал и с силой метнул его в отстоявшее в стороне дерево. Тяжёлый клинок наполовину ушёл в твёрдую древесину ствола. — На месте дерева мог быть любой из вас! — добавил он тихо. — Даже к врагу должно быть сострадание и милость, запомните это. Может, когда-нибудь и вы сможете сострадать, а теперь я уйду, как подобает воину. — Иваныч сделал шаг назад и, не издав ни единого звука, рухнул в разверзшуюся под ногами пропасть.

Мы прошли не так уж и много, когда чей-то протяжный стон вывел меня из атмосферы созерцательности (я, несколько расслабившись, разглядывал красоту огромного, уходящего ввысь, дерева). Я замер. Шедший за мной Клементий ткнулся мне в спину, едва не свалив меня, любимого, в расползающуюся под ногами грязевую жижу.

— Слышали? — тихо спросил я у навалившихся сзади спутников.

— Чаго? — Клементий, поспешно отскочив в сторону, встал в боевую стойку и, вперив свой взгляд в окружающее пространство, прислушался. О, это уже не тот степенный отец — пастырь, то бишь святой батюшка, долго раскачивающийся (хотя и в то время большой святости я в нём не видел), прежде чем треснуть кого-нибудь крестом по голове. Теперь он стал скор и подвижен, "яки тигра уссурийская", и в руках у него не просто посох калики перехожего, а полновесная палица, под этот самый посох умельцами сокрытая. Мы замерли. Кроме стрекотания цикады вокруг не раздавалось ни звука, но я был уверен, что мне не показалось.

— Стойте здесь, я сейчас! — вытащив из ножен меч, я проворно спустился с каменного уступа на дно расстилающейся под нашими ногами расселины. Казалось, что стон шёл оттуда.

Дно этого каменного разлома оказалось на удивление широким, выложенным большими и мелкими округлыми камнями и камешками. Передо мной, а точнее под моими ногами находилось давно пересохшее русло горной речки. Практически интуитивно я повернулся влево и пошёл в сторону высящегося над руслом крутого обрыва, устланного усами-лианами тянущегося до самого верха растения, прозванного народом за его гибкие тёмные стебли "змеиным полозом". В самом низу, там, где ложе реки и обрыв, соединяясь, образовывали прямой угол, виднелась тёмная ниша, пробитая в породе миллионами тонн некогда текшей здесь водицы. В тени этой ниши я его и увидел. Он лежал, неестественно подогнув под себя ноги, правой рукой прижимая окровавленную, изломанную в нескольких местах левую. Лицо его было бледно, глаза закрыты, а на плотно сжатых губах застыла невыносимая мука.

— Эй, Вы живы? — мой вопрос был глуп, но я как-то должен был привлечь его внимание. Человек на земле не пошевелился. "Что делать"? — вопрос был скорее риторический и не требовал ответа. Человек был изранен и переломан так, что его не спасла бы ни одна скорая помощь. У меня не было даже обезболивающего, чтобы хоть чуть-чуть уменьшить его муки. Но тут веки несчастного дрогнули.

— Человек? — обведя меня мутным взглядом, спросил он, и тут же силы покинули его. Незнакомец вновь провалился в тёмное небытиё беспамятства. Я ждал. Через пять минут, когда его веки вновь дрогнули, я поспешил ответить.

— Человек я, человек! Россич.

— Хорошо, — продребезжал его голос. — Нагнись ко мне, тяжело говорить… Нужно знать… нагнись…

Я, повинуясь его словам, нагнулся, приблизив ухо прямо к разбитым губам. При этом мой клинок, сжатый в правой руке, как бы случайно поднялся на уровень его горла. Что-то, а местную науку выживать я освоил неплохо. Любой ребёнок, несчастный калека, умирающий, мог оказаться оборотнем или, ещё хуже, вурдалаком (хотя, впрочем, по трезвому рассуждению, они один другого не лучше).

Нет, лучше бы он был оборотнем, как-нибудь я бы с ним управился, а так…от услышанных слов у меня похолодело в груди. Чёрт, до чего же мне так везёт-то, а? Нет, вы послушайте! А впрочем, ещё рано отчаиваться, на реях ещё поднят флаг. Свистать всех наверх, на абордаж! Э, куда это меня понесло… Пока я вздыхал да охал над свой злосчастной судьбой, несчастный умер. Если бы я не был на него так зол, я бы сказал, а впрочем, сказать-то мне ничто не помешает, даже собственная злоба на свою злосчастную судьбину. Короче, покойник был героем. Это ж надо, жить оставалось секунды, а он ни жёнке привет, ни детишкам сладости, а о тайне тайн поведать спешил. Чёрт бы его подрал со своими тайнами, лучше бы я привет передал! Хотя, что это я всё о приветах? Наверняка нет у него никакой жёнки и детишек тоже нет. Один государь — батюшка в голове да… Плюнул бы я на государя. Такой как он доброго слова не стоит. А страна? А тысячи стариков и детишек? Тьфу, какую чушь я несу! Чёрт. Вляпался ты, Миколай, по самое не хочу, и не отвертеться! Как там бабулька-то говорила? "Коль уж Колюшко попал к нам, так знать для чего-то надобен, просто так ничего не берётся, не делается".

Всё же этот человек был достоин лучшего погребения, а я… Я просто вставил свой меч в трещину и устроил маленький оползень. "Покойся с миром, добрый человек, а что я был груб, так я не со зла, просто не привык ещё на свои плечи тяжести вселенские взваливать. Что смогу — то исполню, а коль не сумею, так значит, скоро свидимся, тогда и покалякаем".

Отдав последние почести покойному, я с тяжёлым камнем на душе выбрался наверх к давно заждавшимся меня спутникам.

— Ну, чаго там? — как всегда ворчливо осведомился отец Иннокентий, его сварливый характер за время моего отсутствия ни капельки не изменился. — Уснул, что ли?

— Человек там был. Умер. — Только тут я сообразил, что даже не узнал его имени.

— Упокой душу его, господи! — стянув шапку, пробормотал отец Клементий и неторопливо перекрестился. Его примеру последовал и Иннокентий. Чародей шляпы снимать не стал, а опустившись на одно колено, отвесил низкий поклон. Я уже знал, что тем самым он просил матушку Землю с лаской принять тело усопшего. Формальности были соблюдены, теперь можно было перейти к главному.

— Поворачиваем назад! — тянуть волынку я не собирался, лучше рубануть сразу, пусть малость взопреют, потом легче станет.

— ???

— Да, именно так, поворачиваем назад, — подтвердил я, глядя на их озадаченные морды.

— Шо ты мелешь, совсем обезумел? Еле-еле ноги унесли, а он- поворачиваем! Что, смертушки нашей возжелал, ирод?! — отец Иннокентий то краснел, то бледнел, в конец не выдержал и забегал кругами, вытаптывая высокую травушку луговины.

— А что, Николай, и впрямь нужда великая в том есть, али так, баловства- бахвальства ради? — Клементий был, как всегда, неподражаем.

— Есть нужда, батюшка, есть! — я почувствовал, что тоже покрываюсь потом. — Велень у орков, — трагическим шёпотом произнёс я, чувствуя, как разрывается моё сердце. — Рыцаря на болотах видели, видно на выручку поспешает.

— Так что же это, мы теперь, как дитяти неразумные, его спасать попрёмся? — отец Иннокентий схватился за голову. — О, горе моё горе!

— Кто не со мной — никого не держу, тут до границы рукой подать, на бугорок подняться да вниз спуститься! — я решительно повернулся и, более не говоря ни слова, зашагал вспять. Не успел я сделать и пяти шагов, как моё сердце радостно подпрыгнуло. За моей спиной послышался топот догоняющих меня ног.

— И чего это ты удумал, без меня упереться, что ль? — бурчал поспешно догоняющий меня отец Иннокентий. — Кто ж тебя в дороге оберегать будет?

— И глазоньки твои закроет, ежели что, — это уже присоединился со своим "добродушным" юмором батюшка Клементий. Маг, как обычно, помалкивал.

За спиной раздался грохот обвала. Мне показалось, будто сама гора решила удостоить павшего воина приличествующим ему погребением, насыпав над телом огромный, недоступный ни зверю, ни человеку, холм.

Привлечённый звуком падающих камней, Рахмаил поднялся на вершину и, осторожно выглянув из-за толстого ствола, посмотрел вдаль. Там, постепенно удаляясь, двигались четыре тёмные фигурки. Это не могли быть ни орки, ни их союзники — горные витязи. Рахмаил злобно усмехнулся, судьба вновь сделала ему подарок. В его страну вторглись люди и, судя по тому, как уверенно они шли вперёд, это не могли быть простые разведчики…

Мы вышли на тропу, вытоптанную отпечатками множества ног. Поверх отпечатков лаптей и тяжёлых сапог ратников шли следы орков, большинство из них были босы и лишь некоторые одеты в мягкие мокасины.

— Кажется, нагнали они наших ратников! — я кивнул в сторону босых следов. — Погибший-то их стрелами изранен был.

Иннокентий и Клементий согласно кивнули, словно они сами видели того умирающего воина, а ведун нагнулся и осторожно провёл раскрытой ладонью над орочьими следами.

— Мага средь них нет… — задумчиво сказал он, но водить рукой над следами не перестал… — но заговор какой-то на тропе лежит, понять бы только какой…

— Дюже вредностный? — вынырнув из ножен, поинтересовался давно не подававший голоса меч.

— Да нет, вроде и угрозы никакой не чую, только тонкую пелену… Может, мне на тропу оберег какой наложить?

— Не надо, — решительно воспротивился я, — магия пока ни к чему. Как-нибудь обойдёмся. Кто знает, что это за магия на их следах лежит. Колдани тут разок — враз со всего ханства маги и прочие химеры слетятся. Нет уж, нет уж… волшба — это край.

— Как пожелаете! — наш чародей, пожав плечами, отошёл в сторону. На лице его было словно написано: "Ну — ну, отказались, потом ещё жалеть будете". Может, и пожалеем, но пока колдовать было нельзя. А то можно подумать, я сам не хотел взмахнуть волшебной палочкой: раз — и всё стало хорошо. У них тут мир и благодать, а я дома. Увы, так не бывает. Во всяком случае, на мою палочку нашлась бы другая (дубина) с совершенно противоположными желаниями.

Кажется, нас всё-таки преследовали. Нечто подобное я заподозрил давно: то птицы позади раскричались, то камни с горы посыпались. Значит, следовало сделать вылазку и точно в этом убедиться.

На ночлег остановились, как только стемнело, нарезали веток, сделали лежанку. Святоши спать завалились, а чародея я на посту оставил. Он пока в силу ещё не вошёл, но молодость быстро брала своё. Выглядел он посвежее. А сам я, как и планировал, в поиск отправился.

Сначала шёл быстрым шагом, потом медленно, через пару сотен шагов стал двигаться еле-еле. Сделал небольшую загогулину и украдкой двинулся дальше. В сгустившихся сумерках глаза выхватывали лишь неясные силуэты лесных прогалов. Вскоре ночная тьма поглотила и их. Дальше я двигался, ориентируясь лишь на слух и на ощупь. Медленно, шаг за шагом я продвигался вдоль тропинки. Сухой валежник, попадаясь под ноги, грозил оповестить о моём присутствии весь лес, но мне пока везло. Где-то на втором часу своего скрадывания до меня донеслись приглушённые звуки оркской речи. Я прислушался, так и есть, позади нас находился целый отряд орков. Судя по охам, вздохам и сопению, не меньше двух десятков. Близко подбираться не стал. Кто знает, сколь бдительной могла оказаться оркская охрана. Осторожно отступив в глубину леса, я прежним путём возвратился к своему становищу. Пока я ходил, мои спутники уже не единожды сменились, и на посту, завернувшись в просторный плащ и прислонившись спиной к толстому стволу граба, стоял чародей.

— Что? — одними губами спросил он, и только собираясь ответить, я сообразил, что его вижу. Ночная мгла медленно рассеивалась, уступая место утренним сумеркам.

— Буди остальных! — приказал я. Объяснять — что, зачем и почему — не хотелось. Я сел на свой рюкзак, прислонился спиной к трухлявому пню и закрыл глаза, сквозь полусон слушая, как зашевелились, засуетились мои спутники. Посидев так несколько минут, я поднялся и, с хрустом потянувшись, попытался разогнать сковавшую меня дрёму.

Ещё не рассвело, когда я приказал сниматься.

Мы двигались быстро, расходясь в стороны, меняя направление, поворачивая в неожиданных местах. Я пытался сбить со следа погоню, но тщётно. К обеду я понял, что преследующий меня противник имеет в своём составе опытного следопыта. К тому же враги, догадавшись, что они замечены, уже больше не таились. Огромный численный перевес вселял в них уверенность. Надо было придумать, как если и не остановить, то хотя бы замедлить противника, а уже потом, оторвавшись на приличное расстояние, попытаться сбить их со следа. Увидев на хребте узкий перешеек, ограниченный с обеих сторон крытыми обрывами, я понял, что это как раз то, что надо. Пропустив вперёд своих товарищей, я принялся готовить противнику мелкую пакость. Прихваченные с собой специальным образом выкованные гвозди и иглы пришлись как нельзя кстати.

Рахмаил торопил своих воинов. Добыча, которая уже была почти в руках, внезапно ускользнула. Высланные вперёд дозорные обнаружили лишь покинутую стоянку. Внимательно осмотрев следы, Рахмаил понял, что ночью, пока его воины спали, к их едва ли не изголовью подбирался вражеский лазутчик. Сердце следопыта наполнилось ненавистью. Он не мог потерпеть рядом с собой кого-то, кто сравнивался с ним в своём умении быть незаметным. Его и его спутников надо было убить!

— Это опасный враг, — сказал Рахмаил, собрав четырёх наиболее смышлёных отроков. — Нас много и мы сильны, но их надо уничтожить прежде, чем они сообразят разойтись в разные стороны и спасаться отдельно друг от друга. Я не смогу уследить за всеми, а вы ещё слишком юны и неопытны, чтобы сделать это. Мы должны нагнать их сегодня. Теперь ни к чему таиться. Ваши ноги быстры, ваши руки ловки. Пусть каждый из вас возьмёт себе часть воинов и принесёт мне голову одного врага.

Если бы им было позволено шуметь, юные орки взревели бы от радости и предвкушения удачи, а так они лишь молча кивнули и убежали выполнять приказание.

Устроить на пути противника гадость был делом десятка минут. Кое-как замаскировав следы своей деятельности в одном месте я, пробежав несколько десятков метров, сделал это тщательнее в другом и со всевозможным тщанием в третьем. Затем я нагнал своих спутников и, лишь удалившись на приличное расстояние, позволил им короткий привал.

Рахмаил торопился. Противник ускорил своё движение и никак не желал сбавлять темп. Он понимал, что даже если враги не разделятся, то вскоре всё равно начнутся болота, средь топей которых даже он никогда не сможет отыскать их следа. Ступив на узкую гряду, свободную от кустов и леса, в котором мог бы притаиться вражеский стрелок, побежал ещё быстрее и вдруг, взревев от жгучей боли, сразу же в двух местах пронзившей его пятку, взвился в воздух. Приземление было ещё более ужасным: обе его ступни пронзило едва ли не насквозь острыми иглами. Не устояв, он повалился на землю. Ещё с десяток игл впилось в его тело. Обезумевший Рахмаил взвыл и, качнувшись в сторону, едва не улетел в пропасть, чудом зацепившись за корневища увившего землю стланика. Троих из бежавших за ним орков постигла такая же участь, один из них с диким визгом сверзился в пропасть, чуть не утянув за собой своего товарища. Остальные с криками остановились и застыли в немом непонимании, уставившись на орущих товарищей.

Игла — это, конечно, не противопехотная мина, но рёв напоровшегося на мою ловушку орка был слышен не на одну милю. Затем вой повторился. Раздавшийся следом визг позволил мне предположить, что кто-то из преследователей рухнул в пропасть. Последовавшее вслед за этим тяжёлое падение осыпающихся камней косвенно подтвердило моё предположение. Можно было считать, что минно-игольчатое заграждение прошло испытание успешно.

— Уходим! — скомандовал я, первым поднимаясь на ноги. В моём сердце появилась надежда, что наши преследователи на какое-то время от нас отстанут.

— Помогите! — запричитал молодой орк, из обеих ладоней которого торчали острые наконечники гвоздей. Один из отстоявших в стороне орков нерешительно двинулся ему на помощь, и его постигла та же участь. С проколотым большим пальцем ноги он, завывая, отскочил назад.

— Уроды, тугодумы! — прохрипел Рахмаил, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться от боли и бессилия. Он осторожно притянул к лицу окровавленные ладони и принялся зубами выдёргивать застрявшие в них иглы. Покончив с ладонями, он осторожно ощупал вокруг себя землю и сел. Затем принялся выдирать железные жала из ступней и тела. Тонкие струйки крови потекли вниз, окрашивая в красное устилающую тело шерсть. Он уже всё понял и осознал свою оплошность. В груди разрасталась злость на самого себя. Видел же, видел, как потревожена трава, как приподняты сырые плети стланика, но не остановился, не посмотрел. Слишком жаждал победы, славы и чужой крови.

— Разгребайте траву копьями! — приказал он и попробовал приподняться. Но видимо, его раны были не столь просты, как показалось вначале. Он пошатнулся и снова едва не рухнул в пропасть.

Двое из орков, расчистив перед собой путь тупыми концами копий, медленно приблизились к своему временному предводителю и взяли его под руки.

— Вперёд! — прохрипел Рахмаил, с трудом удерживаясь, чтобы не споткнуться. Орки нерешительно двинулись вперёд.

— Внимательнее, внимательнее! — предупредил их Рахмаил и зажмурил глаза от временами накатывающей боли. Идущие с ранеными постепенно переместились в хвост колонны. Первые несколько метров шедшие впереди тщательно перерывали копьями всю встречавшуюся на пути траву, но ни единой иглы на тропинке больше не было. Ещё десяток метров они проверяли траву кое-как, затем, окончательно успокоившись, приподняли копья на плечи и решительной походкой, постепенно перешедшей в лёгкий бег, устремились за ускользающей целью. На пятнадцатом прыжке оба орка почти одновременно опустились на дожидающуюся их ловушку. Вой покатившихся по земле орков докатился до нас даже сквозь журчание падающего в бездну водопада.

— Глупые, бездарные сыновья старого, худого вепря! — у Рахмаила даже не было сил, чтобы ругаться. — Расчистите передо мной дорогу и отойдите. Я поведу вас сам!

Стоявшие впереди опустили вниз копья и принялись энергично разметать путь. Вскоре на тропе игл больше не стало. По-прежнему поддерживаемый с двух сторон Рахмаил внимательно осмотрел местность. "Что ж, — подумал он, — этот человек хитёр и умел, не всякий орк сможет так тщательно скрыть свои следы, но от зоркого глаза следопыта ничто не может укрыться. Вот тут он не пригладил травинку, тут обломал веточку. Нет, где бы этот росс ни поставил новые иглы, следопыт сумеет их разглядеть!"

— Идём! — приказал он, сцепил зубы и, оттолкнув своих помощников, медленно двинулся по тропе. Остались не более двухсот локтей этого проклятого узкого перешейка. Рахмаил понимал, что стоит им миновать это узкое место, и дальше можно не слишком опасаться расставленных игл противника. На широкой площадке их легко обойти. Он шёл всё дальше и дальше, но никаких признаков ловушки его острые глаза так и не заметили. "Наверное, у него кончились иглы, — с радостным облегчением подумал он. — Да, именно так! Сейчас пройдём это проклятое место, и клянусь предком, я сам вырву его сердце! О, как я буду наслаждаться этой минутой, видит пра… а-ау!"… Очередная игла, нет, на этот раз это был гвоздь, вонзился в левую стопу орка. Он отступил чуть в сторону, и вновь проклятая боль. Сил, чтобы сдерживать её, не было. Он рухнул на землю и потерял сознание. Край обрыва под весом его тела рухнул, и Рахмаил бесчувственным комом полетел вниз. Где-то далеко трижды проухал филин, предвещая каждому, осмелившемуся ступить в ночь, скорую погибель. Столпившиеся на середине перешейка орки застыли в суеверном испуге. Оставшись без своего предводителя, они тряслись от страха, и не было в мире такой силы, чтобы заставила их двигаться дальше.

А идти дальше становилось всё опаснее и опаснее, я это чувстввовал своими печёнками. А что, поживёшь тут средь ведьм и волшебников, сам всё, что хочешь, на чутьё пробовать станешь. Тут, считай, половина успеха на интуиции да смекалке держится. Теперь вот решать, что с волшебником недоученным делать приходилось, хоть и не слишком удал он был, но какой — никакой магией владел. Нам — то магическая помощь лишней бы не была, но…

Ну не мог, не мог я лишать Ягу последнего родственника, не мог рисковать его бестолковой головушкой! Значит, надо было что-то придумать, чтобы чародея в объятия племянчатой бабушки отправить. Выбрав минуточку, я накалякал на листе пергамента послание и, свернув трубочкой, надёжно запечатал случайно завалявшимися в кармане скрепками. А затем подозвал ничего не подозревающего волшебника.

— Платомей! — сказал я, дружески похлопывая его по плечу. — Надобность у нас есть великая — весть срочную к Матрёне Тихоновне доставить (уж бабка-то Матрёна о нём позаботится!). Всего раскрывать не стану, мало ли чего в дороге случится. Но главное…

— Так это что ж, пока вы на врага пойдёте, я до бабки родной телепаться стану? — чародей аж вскинулся. В его голосе звучало неподдельное разочарование.

— Да постой, не ерепенься, никуда мы без тебя не пойдём! Покудова ты к Яге доберёшься, и войска могучие к нам не подойдут, мы и с места не двинемся! Разведывать да вокруг приглядывать будем. А уж когда все появятся, тогда по врагам и ударим! А кто, как не ты, по дорогам вражеским, орками кишащим, к своим пробраться сумеет?

— А-а-а… — понимающе протянул Платомей, — и то верно. Тогда оно, конечно, другое дело. Только вы тут как мыши сидите, чтобы и не пикнули и не шевелилсь зря.

— Пренепременно! — поддержал меня тщательно пережёвывающий хлебную корочку Иннокентий.

Собирали чародея мы по — быстрому, как говорится, с глаз долой. Прощались не долго, руки пожали и в путь отправили.

— Пожалел парня? — тихо спросил Клементий, когда за ушедшим перестали качаться потревоженные им ветви.

— Да не его, — так же тихо ответил я, — Тихоновну пожалел. Из всех родственников он один у неё остался. Сгинет, и прервётся род. Вот потому и отправил.

— Богоугодное дело сделал, — согласно кивнул головой поднявшийся на ноги Иннокентий, — всяк человек продолжение иметь должен.

— Так то человек, а ежели он колдун бессовестный? — вновь проявил свою ядовитость взглянувший на свет божий меч.

— Цыц! — строго одёрнул его я, предотвращая всякую попытку дискуссии, и чтобы окончательно закрыть тему, добавил: — Уходим, пять минут на сборы. — Я замолчал и первым начал собирать свои пожитки.

Под ногами всё время хлюпало. Едва угадываемая средь топей древняя гать, забираясь всё дальше и дальше, терялась в бесконечной череде болотных бочагов. И потому я несказанно обрадовался, увидев впереди на самой тропе покрытый плесенью и мхом бугорок. Теперь можно было если и не просушиться, то хотя бы немного посидеть, не рискуя намочить заднее место. Вожделённая твердь так завладела моими мыслями, что я невольно перестал смотреть под ноги и едва не улетел на землю, запнувшись о шипастую загогулину, распластавшуюся поперёк дороги. "Блин!", — выругался я мысленно и тут же едва не подскочил на месте — шипастая загогулина зашевелилась.

"Ё — моё", — единственное, что я успел сделать, это отчаянно замахать руками, предостерегая моих спутников от продвижения вперёд, но куда там! Отец Клементий со всей своей дури вписался в приподнявшийся над землёй хвост. В том, что это хвост, я уже почти не сомневался, тем более что за моей спиной раздалось чьё-то недовольное пыхтение.

— Святая дева Леонория! — пролепетал насмерть перепуганный Иннокентий, глядя куда-то поверх моей головы. Судя по высоте его взгляда, за моей спиной было НЕЧТО.

Хвост стремительно извернулся и, треща шипами по окружающим веткам рогоза, исчез из моего поля зрения. Теперь и мне было самое время развернуться. Ва-бене, мама мия, кукарача! Бугорок, на который я вознамерился выбраться, чтобы малость обсушиться от хлюпающей под ногами сырости, оказался огромным трёхголовым драконом.

— Горыныч?!?!?! — молчавший всю дорогу Судьбоносный от неожиданности аж подскочил.

— Ты??? — в свою очередь взревел дракон, изрыгая клубы дыма.

— Приветик! — промямлил меч, пытаясь поглубже спрятаться в ножны.

"Ага, старые знакомые", — смекнул я, на всякий случай продумывая пути отступления. Кажется, мой меч не слишком обрадовался взаимному узнаванию. Тем временем чудище с ног до головы оглядело мою малость истощавшую за последнее время фигуру, затем презрительно скосило глаза на моих спутников, следом быстро зыркнуло по сторонам и, никого не углядев, шагнуло в нашу сторону. Топот его лапищ заставил землю под моими ногами вздрогнуть.

— Как посмел ты вновь приблизиться к моим владениям? — проревел Змей, сердито поигрывая усеянным острыми шипами хвостиком.

— Да я тут… да мы здесь… да вот… мимо проходили… — впадая в ступор и медленно холодея, лепетал насмерть перепуганный меч.

— Ты что, всё забыл? Память короткой стала? — щёки всех трёх голов змея порозовели, то ли от распирающего изнутри жара, то ли от бушевавшей в груди злобы. Я уж и не знаю, что было лучше. — Напомнить?

— Да, да, если не затруднит, поясните суть вопроса? — подал свой голос отец Клементий, на всякий случай отступая на несколько шагов назад.

— Этот изверг и его владелец Илюша… (А кстати, он сам, случаем, не пришёл?) — совсем тихо осведомился Змей и, в свою очередь, нервно огляделся по сторонам. Не подумав, я отрицательно покачал головой. Голос змея вновь взлетел выше облаков. — Эти сатрапы поотрубали мне кучу голов…

Встреча с этой рептилией и так не сулила ничего хорошего, а в свете открывшихся фактов и вовсе становилась опасной.

— И всего-то только две… — слегка высунувшись из ножен, уточнил мой меч.

— Да ты знаешь, сколько я их потом отращивал? — вновь взревел Змей, но мне почему-то показалось, что гроза миновала. Кажется, есть нас не собирались. Змеюка просто соскучилась по здоровому человеческому общению. — Из болота не вылезал, лягушками да акридами питался, яки отшельник, телом убогий и умом тронутый. Ни одной девицы — красавицы в полон не уволок, на кухне работать не заставил! Сотни лет одним сырым мясом питался… — Змей уныло повесил голову.

— Ну, да ладно… — после долгого раздумья, наконец, выдохнул он. — Кто старое помянет, тому глаз вон.

— А кто забудет, тому оба, — совсем некстати вставил немного успокоившийся меч. Змей зыркнул на этот "светоч мудрости", но промолчал, затем посмотрел в мою сторону добрыми, ну прямо как у той телушки, глазами.

— А у вас, случаем, хлебушка чёрненького не сыщется?

Я опешил. Такого перехода я никак не ожидал и застыл как дурень, не зная, что ответить. На выручку пришёл появившийся из-за моей спины Клементий.

— Сыщется, как не сыскаться, у доброго человека хлебушек завсегда имеется. Садись, Змей, распаляй костёр, ужинать будем, беседы беседовать будем. Ну, запаляй костёр, запаляй, что медлишь?

— Издеваешься? — криво ухмыльнувшись, поинтересовался Горыныч. Отец Клементий отрицательно покачал головой. — Стало быть, и впрямь не знаешь… — Змей задумался. Казалось, он размышлял, открывать или не открывать свою тайну непрошеным гостям.

— Да не может он огнём изрыгаться! — прервал его раздумья меч, довольно зазвенев ножнами. — Владетель — то мой ему не токма головы, но зуб огневой выбил. Стало быть, теперь он только дуть может да зловонием кишечным плеваться…

— Замолкни! — я с силой надавил на рукоять меча, заставляя его заткнуться и опуститься поглубже в ножны. А Змей понуро опустил головы.

— Его правда, эх — хэ — хэ, знать, придётся мне вновь сырым да невареным обходиться! — казалось, Змей что-то вновь усердно обдумывает. Чтобы его мысли не потекли в ненужную сторону, я поторопился их прервать.

— Да ты, Горыныч, не переживай! Костёр — то мы распалим, только ты уж будь добр, в его сторону не дыши, — добавил я, уже сообразив, что к чему в таком явлении как его огненное дыхание. — Сейчас местечко посуше найдём…

— А что искать-то? — удивился Змей. — Знаю я одно такое. Идём за мной! — С этими словами Горыныч развернулся и, несмотря на свой огромный вес, двинулся через, казалось бы, самую топь, в заросли мелкого осинника. Я двинулся вслед за ним. К моему вящему удивлению, под моими ногами всё время оказывалась твёрдая поверхность, скрытая сантиметровым слоем воды. Ступив под прикрытие зелёных веток, мы оказались прямо напротив приличных размеров островка, на добрых два метра возвышающегося над уровнем болота.

— Прошу к нашему шалашу! — гостеприимно пригласил Змей, поднимаясь по проторённой в склоне тропинке.

— А знаешь что, Змей, ежели ты нам помогать будешь, то смогу я тебе твоё огненное дыхание вернуть, — уже сидя у костра, предложил я сидевшему рядом Горынычу.

— Шутишь? Как Илюша, да? Илюша — тот ещё шутник был. Сперва по башке для этой, как её, анестезии, дубьём ударил, а потом срубил мне головы, зуб выбил, да ещё к хвосту бочек железных для чего-то напривязал.

— Да нет, вот ей — богу…

— Мамой поклянись!

— Мне-то что клясться, я тебе и без клятв всё устрою, а вот как в твоей верности уверенным быть? Я тебе огненное дыхание, а ты — фьють и того…

— Мы, дети Горыныча, своё слово до смерти держим! — гордо выпятив брюхо, заверил меня Змей.

— Эт точно! — подтвердил его слова, звякнув ножнами меч. — Никогда ещё не было, чтобы Змей, до смерти того, кому было обещано, своё слово нарушил.

Ага, вот она, где собака зарыта — до смерти того, кому обещано, а если, значит, помрёт аль сгинет где, то, значит, и можно, хотя…

— А коли неизвестно, жив или мёртв тот, кому слово то Змеево дадено, например, исчез он в мирах неизвестных, али сгинул в местах диких, нарушит Змей слово своё или держать будет?

— Такого и быть не может, чтобы Змей этого не знал, а коли и будет так, то держать слово будет века вечные, покудова след или могила того не сыщется.

Что ж, это неплохо. Я, если верить единожды Ягой сказанному, всё равно когда — никогда в свой мир вернусь и тогда держать Змею своё слово века вечные. Такая сделка меня устроит.

— Хорошо, клянись, что никогда не применишь огня своего яростного против людей добрых, стариков, женщин да детей малых, слушаться меня будешь, как… — я хотел сказать своего родителя, но передумал, мало ли какие у них отношения со своими предками. — Одним словом, будешь меня слушаться. Питаться будешь зверями лесными и травами сдобными да питательными, — при этих словах рожа змея скривилась, — хлебом там, либо булками, — я слегка подсластил пилюлю. — Клянёшься?

— Клянусь! — торжественно провозгласил Змей, почему-то старательно скрещивая пальцы ног.

— И без всяких штучек! — строго приказал я, глядя на его выкрутасы.

Мне показалось, что устрашающие рожи Горыныча залились краской.

— Клянусь во всём выполнять сказанное, перечисленное сим владетелем Перста Судьбоносного, в веки вечные и до самой смерти! — устыдившись своих хитростей, на этот раз Змей увиливать не пытался. — Уф, — выдавил он. — Теперь твоя очередь.

Если Змей и подумал, что я могу его надуть, то он сильно ошибался. Мне ничего не стоило выполнить свои обязательства. Я спокойно достал из кармана случайно завалявшееся там огниво.

— Отойдём! — проводить свои опыты по разжиганию Горынычевой топки я решил чуть в стороне от моих спутников.

— Ну, возвращай! — потребовал Змей, едва ли не дрожа от предвкушения. Я приготовил кремень и кресало и приготовился высечь искру.

— Что ж, набери в лёгкие побольше воздуха и дунь. Хотя стоп, — тут я запоздало сообразил, что ненароком могу изжариться и нагнулся и тихо поинтересовался у по-прежнему прижухшего в ножнах Судьбоносного:

— Надеюсь, лапы Горыныча сделаны из огнеупорного материала?

— Мням, мня, гм, уф, — невнятно пробормотал меч, но большего я от него не добился. Что ж, оставалось надеяться, что это так и есть.

— Горыныч, давай-ка ты лучше сам, не каждый же раз мне тебе огонь разводить. Берёшь вот этот камешек, бьёшь об этот, при этом дуешь, понятно?

— Угу, — Змей кивнул, принял огниво в свои лапищи и высек искру.

Пламя пыхнуло так, что впередистоящие осинки вмиг превратились в уносимый ветром пепел. Змей провёл из стороны в сторону своим природным огнемётом и, выжегши целую рощу, наконец соизволил захлопнуть пасть. Пламя пару раз лизнуло его ноздри и, наконец, исчезло. По центральной морде змея расползлась довольная улыбка.

— Ну как? — глядя на его умильную морду, осведомился я. Вместо ответа Горыныч проворчал что-то невразумительное. Кресало и кремень он, не выпуская ни на миг, держал в крепко сжатых кулаках. По его мордам растекалось внеземное блаженство, наконец он всхрапнул и рухнул на каменную твердь острова.

— Издох, — с облегчением констатировал Перст, — изжарился.

— Нет, — я отрицательно покачал головой. — Это он обкурился с непривычки, сколь уж годков-то, почитай, не куривал, не удивительно, что голова-то вскружилась.

— А-а-а, — понимающе процедил меч, и его глаз заметался в поисках наших спутников. Я сделал то же самое. Каково же было моё удивление, когда оказалось, что они оба уже давно дрыхнут. А значит, пропустили самое интересное. Я выбрал место посуше и сел, приготовившись к длительному бдению.

— Спи, владетель, я посторожу! — без тени сарказма предложил меч, и впервые за долгое время я почему-то не посмел усомниться в сказанном. А потому придвинулся к спящему дракону и, притулившись к его боку, уснул сном… нет, не праведника, а обыкновенного усталого, измученного человека.

Утро наступило, как всегда, неожиданно… Нет, никаких пеньев петухов, свирестенья пигалиц не было, с этим делом всё было в полном ажуре. А был самый обыкновенный храп. То есть это храп обыкновенный, хотя сам храп обыкновенным назвать нельзя. Вот вы представьте у себя под ухом духовой оркестр!!! Ага… сообразили. Дракон храпел как три паровоза, вместе взятые, при этом изрыгал из ноздрей клубы чёрного зловонного газа. А ветер, как назло, дул в мою сторону… Хорошо хоть зуба искромётного у него не было, а то вот так ненароком во сне зубами щёлкнул и… было бы одним жареным прапорщиком больше или нежареным меньше. Впрочем, мне всё едино, что в лоб, что по лбу. Зажав нос, я отвалил от тёплой туши Горыныча и принялся искать местечко, не столь пропахшее его ароматами. Если вы думаете, что это было сделать так просто, то вы ошибаетесь. Казалось, на острове не осталось ни единого уголка, до которого бы не добрались ароматизированные воздушные потоки. Наконец, после долгих поисков мне это удалось. За небольшой насыпью мой нос не ощутил столь неприятной смеси сероводорода и болотного газа, что формировались в утробе нашего нового знакомого. Отдышавшись, я развёл небольшой костер и принялся кипятить воду, налитую в большую кружку. В это время за моей спиной раздались звуки ворочающегося тела. Чудище до хруста в костях потянулось, с шумом втянуло воздух ноздрями и…

— Ап-чхи, — над моей головой пронёсся небольшой смерч. Ещё чуть ниже, и с меня не только бы сбило шапчонку, но и могло малость зажарить. Дожидаться второго ап-чхи я не стал. Чёрт с ним, с чайком, перебьюсь и простой водицей. Я отставил кружку и быстро затоптал разгорающиеся ветки, и сделал это как раз вовремя. Второй чих едва не поверг меня на землю, опрокинул мою кружку и разметал пепел кострища, но самым страшным был запах. Меня едва не вывернуло наизнанку.

— Почисть зубы! — что есть мочи заорал я, надеясь, что мой вопль будет услышан. Зажав нос, я посмотрел в сторону чихающего. Горыныч, услышав мои слова, на мгновение застыл, затем понимающе кивнул и, раскрыв пасть, чиркнул зажигалкой. Грохот тройного взрыва, наверное, был слышен за сотни миль. Пламя полыхнуло на добрую сотню метров, а Горыныч, только слегка дёрнувшись, переминался с ноги на ногу и довольно лыбился, а из его пастей вылетало бордовое, чуть поддымливающее пламя. Почва под его ногами дымилась, на полсотни метров вперёд от росших деревцов остались лишь головёшки.

— А поаккуратнее нельзя? — осведомился я, глядя на результат его "разрушительной деятельности". — Весь лес так спалишь!

— Да ты, Владетель, не беспокойся! С радости он великой не знает, что творит, играется, — поспешил успокоить меня проснувшийся от спячки Судьбоносный. — Вот наиграется, тогда огонь палить почём зря перестанет.

— Ага, а запах куда девать?

— Так то от пищи сырой, нежареной, несварение у него случается. К завтрему всё и утрясётся.

— Да я до завтра задохнусь или отравлюсь к ядреной матери! — но мой глас вопиющего услышан не был. Меч лишь вжикнул и укрылся в ножнах, не обременяя себя ответом.

— Эй, змей пустоголовый, огнём ещё рыгать будешь? — тот отрицательно покачал головой, но я не желал рисковать. — Знаешь что, суперогнемёт, встань к лесу передом, ко мне задом, и сиди так, не поворачиваясь, доколе я тебе не прикажу обратного, понял?

— Ага, — осклабился Змей и, отвернувшись, рухнул на свою толстую задницу. Я же вернулся к развороченному костерку и продолжил своё так некстати прерванное занятие, время от времени слыша, как за моей спиной ревёт вырывающееся из Змеиных глоток пламя. Правильно я сделал, что приказал ему отвернуться. Горыныч совершенно не мог совладать с ощущением нахлынувшего на него счастья.

— А утречко какое славное! — до меня донёсся заспанный голос отца Клементия. — А воздух, воздух!

— Да уж какое славное… Вонища стоит, хоть святых выноси! — недовольно пробурчал отец Иннокентий, и надо сказать, я ему чуть ли не впервые поверил.

— Что ты говоришь, брат мой, этого не может быть! Правда, мой нос забит и… А впрочем… брат мой, а не ты ли…

— Нет, нет, не я! — поспешно заверил его священник, перепуганный таким хамским предположением. — Дракон, тьфу ты, тоже тварь божия…

…Слов не было.

Мы не торопились. Я решил (воспользовавшись мощью и защитой Горыныча) как следует отдохнуть, прежде чем двигаться дальше. Бесконечные переходы вымотали не только моих спутников, но и меня. По моим расчётам, идти предстояло ещё двое суток, а подойти к "объекту" донельзя вымотанными противоречило моим правилам и здравому смыслу. Сейчас же, пока мои спутники насыщались, я лежал и, закрыв глаза, думал (перекусил — то я раньше них). Во мне боролись два взаимоисключающих решения: первое — взять в провожатые Змея, второе — двигаться тихой сапой. С одной стороны, кто сможет выстоять перед его исполинской мощью? С другой — но ведь срубил же ему бошки приснопамятный Илюша. Значит, врываться во вражеские позиции с криком "бонзай" не стоило, а значит… Да, как ни крути, топать дальше нам следовало втроём. Конечно, отметать Змея Горыныча как авиационную поддержку сухопутных войск я не собирался, но и слишком на него не рассчитывал. Итак, нам предстояло выбраться из этого затянувшегося болотистого распада, преодолеть каменистый хребет, обозначенный на моей карте как Хвост чертовки, спуститься с него и, преодолевая бесконечную череду поросших лесами более низких хребетиков, выйти к Бескрайнему болоту. Там, если верить карте и словам умирающего ратника, "творилось нечто злое и тайное", что именно, ратник не знал, да и меня оно интересовало постольку, поскольку там же должен был томиться в неволе наш друг. А мы своих не бросаем…

Незаметно для себя я вновь погрузился в дрёму. Проснулся я, когда солнце уже было высоко. Змей Горыныч, лёжа на левом боку, оберегал наш сон. Мои спутники, проснувшиеся раньше меня, уже увязывали котомки. Да, как не был велик соблазн перекоротать здесь ещё и ночку, но нужно было двигаться дальше.

— Что, Змей Горынович, прощай! Может ещё и свидимся, а может и сгинем, не повидавшись! — уже водрузив на плечи котомки, произнёс я.

— Что значит свидимся — не свидимся, а моё доброе имя? — обиженно засопел Змей, недовольно поглядывая в мою сторону.

— Твоё доброе имя останется при тебе, — ответил я, не поняв, куда тот клонит.

— А как же моё обещание, моя клятва? — Змей насупился ещё сильнее. — Вы все сгинете, а мне век вечный мучиться? Я же обещал вам помогать! — похоже, самолюбие рептилии было и впрямь уязвлено.

— Хорошо, хорошо! — примирительно сказал я, чтобы не осложнять и без того нервную обстановку. — Прилетишь нам на помощь, коль в том нужда случится, — вот ведь, господи, навязался на мою шею! Впрочем, это я сам виноват, влез со своими клятвами, дипломат без диплома.

— А откуда я узнаю, что с вами плохое случилось? — эта Змеюка была не так тупа, как казалась.

— Нда и впрямь… — делая удивлённое лицо, переспросил я. Вот зараза, как теперь отвязаться? — я что-то и не подумал…

Горыныч поскреб за ухом центральную голову.

— Во! — воскликнул он, и грохоча своими ножищами по булыжникам, сиганул в заросли чёрного обуглившегося кустарника и скрылся во внезапно открывшейся моему взгляду пещере. Некоторое время оттуда доносились звуки переворачиваемых столов и бьющейся, как мне казалось, посуды. На самом деле это трещали и сыпались с полок многочисленные пожелтевшие от времени и совсем свежие кости. Наконец из отверстия пещеры показалась донельзя довольная морда земноводного гада (или же он всё — таки пресмыкающееся?). В зубах Змей держал махонькую (для его размеров) свистульку.

— Вот, — довольно улыбаясь, Змей взял её лапой и протянул в мою сторону. Свистулька оказалась не такой уж маленькой.

— Что, зачем? — я с любопытством разглядывал вырезанную из чьей-то кости дудочку длиной сантиметров тридцать и толщиной в два пальца.

— Если что — свистнешь, — кажется, дракон всё же немного того!

— И что?

— То ведь дудка-то из кости вестник — птицы, — теперь уже он глядел на меня, как на неразумного дитятю.

— А-а-а, — многозначительно протянул я, изображая на лице внезапно вспыхнувшее озарение. Если это поможет мне отделаться от настырного Змея, то так и быть, я согласен запихать в котомку эту палеонтологическую реликвию. — Спасибо! — поблагодарил я, приложив руку к груди. — Если что, свистну.

— И да будет святиться имя твоё! — непонятно к чему вставил отец Иннокентий. Змей подозрительно покосился в его сторону, но смолчал.

Я спрятал дудку во внутреннем кармане и, ещё раз поблагодарив радушного Змея, вместе со своими спутниками отправился в путь.

— Если будет трудно, только свистни! — донеслось до меня троекратное эхо. Я едва не споткнулся и, мысленно чертыхнувшись, поспешил дальше.

Дудку я сперва хотел выбросить, но, по трезвому размышлению, решил оставить. Весила она всего ничего, а в случае интересного завершения нашей эпопеи можно было захватить к себе на Родину, на память. Вот попотеют зоологи, отгадывая, к какому классу земных животных принадлежала эта косточка…

К вечеру мы, наконец, выбрались из болотных топей и, найдя ровную каменистую площадку, покрытую тонким слоем сухого мха, остановились на ночлег. Не спалось. Чем больше я был здесь, тем чаще задумывался над своим возвращением. Что меня ждало там, дома? Прошлый раз это был смертельный бой, но тогда я, по крайней мере, хоть что-то да помнил. Сейчас же меня окутывала чернота ночи. Ощущение было такое, что несколько месяцев вычеркнуты из моей жизни. Что меня ждало там по возвращении? Уж не означает ночная чернота смерть? Мой автомат пах порохом и мне пришлось изрядно повозиться, чтобы отчистить его от нагара. Но ни в одном из магазинов патронов не было. И вообще, на предмет боеприпасов моя разгрузка оказалась девственно чиста. В то, что я расстрелял весь боекомплект без остатка, не оставив не единого патрона, не хотелось верить, но, тем не менее, это было именно так. Мои святые отцы давно спали, я и не заметил, как за раздумьями отстоял и свою, и следующую смену, и уже вознамерился перейти на третью, когда в воздухе мелькнуло что-то тёмное и небольшое, затем пронзительно пискнуло.

"Летучая мышь?" — подумал я. Зверёк этот вроде бы опасности никакой не представлял, тем не менее, я вскочил на ноги.

— Что стоишь?! — заревел из ножен Судьбоносный, наливаясь светом. — К бою! Крысаков, что ли, ни разу не видел? — Не сразу я сообразил, кто это такие крысаки, а когда сообразил… Короче, я едва успел выхватить меч, когда он с непостижимой быстротой стал вращаться, очерчивая передо мной мерцающее — серебристый круг. Летящие на меня крысаки разбивались о него тысячами. Вскоре мне пришлось отступить назад, так как гора высившихся передо мной трупов стала мешать вращению Судьбоносного. Воняло неимоверно! Время шло, количество куч увеличивалось с каждой минутой, но поток падающих с небес тварей не уменьшался. Рука сперва устала, затем начала ныть, потом я понял, что долго не продержусь. Перехватить в другую руку я не мог, стоило мне на мгновение остановиться, и меня бы попросту "затоптали".

— Ну что, на помощь звать будем или так, в одиночку сдохнем? — отплёвываясь от летевших окровавленных ошмётков, осведомился недовольный моей тупостью Судьбоносный. По шелесту и скрежету, звучавшему у меня над головой, было ясно, что одному мне и впрямь не справиться.

— К оружию! — крикнул я, но вышло не слишком убедительно. Ослабленные усталостью лёгкие произвели лишь жалкое писклявое подобие командирского голоса. Подобным криков моих спутников было не разбудить. Тогда я, рискуя задохнуться, набрал полные лёгкие воздуха и заорал изо всех сил. Гортань едва не лопнула от напряжения, но крик получился отменным. Святоши вскочили как ошарашенные, и ещё не понимая, что к чему, потянулись к своим посохам. Казалось, будто бы до сих пор не замечавшие их присутствия крысаки бросились в их сторону. Воспользовавшись этим, я перехватил меч в левую руку. Бой, пока больше похожий на бойню, закипел с новой силой. Но, похоже, удача сегодня была не на нашей стороне. Посохи, вращавшиеся не так быстро, не могли отбить всех нападающих, и вскоре полянка под деревьями огласилась криками боли. Твари, прорвавшиеся сквозь вращающееся кольцо, нещадно вгрызались в кисти рук, в лицо, с налёту хватали и вырывали волосы. Вскоре я почувствовал, как какая-то тварь впилась в мой затылок. Стряхивая её, я чуть замедлил вращение, и этим не приминули воспользоваться полчища противника. Сразу три крысака, прорвавшись сквозь заслон, замельтешили своими крыльями подле моего лица.

— Сделайте же что-нибудь! — взмолился я, не понимая, собственно к кому относятся мои молитвы. А сбитый на землю, уронивший свой посох, залитый собственной кровью Иннокентий как последнюю надежду вытащил из-за пазухи большой серебряный крест и, выставив его перед собой, стал молиться. Но молился он почему-то странною молитвою, не богу небесному и не дьяволу ночному, а матушке сырой Земле и батюшке Роду. И крест вспыхнул ослепительным белым светом. Крысаки, как по команде пронзительно завереща (так, что заболели уши), оставили меня и Клементия в покое и единым строем ринулись на столь ненавистный свет. Казалось, их стремительный натиск ничто не способно остановить. Но, не долетая полуметра до источника ослепительного света, они вспыхивали фиолетовым пламенем и пеплом осыпались вниз. Последняя вражина закончила свой полёт, когда у горизонта уже начинало алеть солнце. Я посмотрел на устлавшие полянку трупики и понял, что эта ночка могла и впрямь стать для нас последней.

Вконец вымотанный, уставший до обессиливания племянник Тихоновны наконец добрался до её избушки и, стукнувшись лбом в дверную притолоку, повалился на ступеньки.

— Донесение срочное, от владетеля Судьбоносного! — прохрипел он, протягивая мой свиток выскочившей на шум Бабе — Яге.

Матрёна, трезво оценив состояние своего племянника как не внушающее опасений, выхватила у него бумагу и, решительно сдернув сдерживающие скрепки, принялась читать.

— Здравствуйте, дорогая моя Матрёна Тихоновна! Ежели Вы читаете это письмо, значит, задуманное удалось. Ваш племянник до Вас добрался. Тайну мы почти выведали: на болотах Бескрайних великий маг меч кует призрачный, а ещё знаю я, что замыслил он Чёрного Повелителя вызвать в образе призрачном. Вот туда стопы мы свои и направляем. Там же по информации верной и друзья наши содержатся. Так что Род даст, одним махом и проблемы свои решим. Ежели что у нас не получится, Вы первые о том и узнаете, ибо сила злобная над миром поднявшись, всколыхнёт его до основания. Есть одна лишь надежда у нас, что успеем мы вовремя. На том и кланяемся.

Любящие Вас Клементий, Иннокентий и я, Николай персоной собственной.

Постскриптум. Племянника отсылаю под Ваше покровительство, дабы не пускали его никуда больше. Пусть сперва наследников рода оставит, а потом с опасностями балует. Передайте ему от меня затрещину и извинения.

— Ну как, прочитали? — тяжело дыша, осведомился приподнявшийся на локте волшебник. — Когда с войском — то в путь отправимся?

— С войском? — Яга, как всегда, соображала быстро. — Значит, тебя Николка за войском послал? — племянник, чувствуя тут какой-то подвох, но ещё не понимая какой, согласно кивнул. — Эх, дурень ты, как был ты у меня непутёвый, так непутёвым и остался. Это ж тебя Колюшка от смерти уберегал, когда до меня посылал, а в бумаге той он мне челом бьёт да кланяется. Прощается на всякий случай. Ну да что ж теперь… Глядишь, Род поможет, и без нашей помощи справится. А ты в лес не косись, а то живо обратно в кота превращу, а то ишь, в племянниках ему понравилось. Ладно, ладно, побегай ещё на двух лапках, покамест мой настоящий племянник не вернётся, что-то он и впрямь задерживается. Боюсь я, Барсик, как бы не завели нас тайны извечные до погибели, а ну чёрные лорды — властители догадаются, какой камень мы под них подкатываем? То, что баталию мы выиграем, это теперь и без гадания ясно. Раз Николай и Перст Судьбоносный вновь сошлись, не будет им супостата равного. А вот сумеем ли мы выиграть последнее противостояние???

Стоя на возвышенности, я внимательно сверился с начертанной от руки картой. Изломанные линии, обозначающие хребты, сходясь в одном месте, внезапно обрывались, образуя огромную впадину, посреди которой на карте виднелась размашистая (моя собственная) надпись: Бескрайнее болото. Я бы, конечно, мог посомневаться в его бескрайности (обитель Горыныча едва ли была намного меньше), но обозначенные на нём бесконечные топи делали его воистину бескрайним. Преодолеть это болото было дано либо бесконечно везучему безумцу (а кто кроме безумца мог рискнуть на подобное гибельное дело?), либо живущему на этих болотах зверю. Я не был ни тем, ни другим, но разве у меня был выбор? Я осторожно скрутил карту и засунул её за пазуху (в ближайшее время она вряд ли могла мне понадобиться) и, кивнув своим спутникам, побрёл дальше. Нам предстоял тяжёлый спуск и не менее тяжёлое преодоление водной преграды.

"Отпустите на свободу варканов, пусть они рыщут вокруг, оберегая наши владения от непрошенных гостей, пусть ни один перевал не останется без догляда".

Кажется, я услышал эти слова, произносимые странным потусторонним голосом вслед за криком петушиным как раз в тот момент, когда из-за ближайшего валуна в мою сторону прыгнула здоровенная, облезлая, с осклизло — лысой кожей, уродливая кошка. Точнее, даже не кошка, а нечто вышедшее из мира фильма ужасов. Красные глаза даже при солнечном свете горели яркими немигающими огнями, с уродливых, длинных клыков капала жёлтая, чуть розоватая пена, а лапы с длинными когтями дробно стучали по камням, высекая из них искры. Я даже не понял, как выдернул из ножен клинок и, встав в боевую стойку, рубанул со всего маха. Уверенная в своей неуязвимости зверина даже не подумала увернуться, но в моих руках был не простой меч. Судьбоносный с лёгкостью рассёк толстую и прочную, как бронь, кожу и едва ли не располовинил взвизгнувшее чудовище надвое. Я вновь воздел меч, но раненый варкан, извернувшись, откатился в сторону и взвыл, призывая на помощь своих собратьев. Я добил эту тварь прежде, чем чёрная стая зловещих теней обступила нас со всех сторон и, жадно щёлкая челюстями, стала настороженно приближаться…

— Что, твари, повылупились? — спросил начавший свою психологическую атаку меч. — Меня разглядываете? Боитесь, да? — Судьбоносный, вырвавшись из моей руки, клацнул ножнами, словно стальными челюстями, получилось очень убедительно. Ближайшие к нам твари поджали свои хвосты. Но на них напирали сзади и они были вынуждены двигаться дальше. — Вы уже решили, кто будет первым? — невинно поинтересовался меч, великолепным финтом вкручиваясь промеж пальцев моей сжатой ладони. — Кажется, это будешь ты! — меч клюнул в сторону ближайшего зверя, тот испуганно попятился. Я предусмотрительно не вмешивался. — Или ты? — Перст едва вновь не вылетел из моей руки, указуя на очередную жертву. — А может ты? — чтобы не выпустить рукоять, я был вынужден шагнуть в сторону дуреющего от такой наглости противника.

— Да что мы на них смотрим?! — поддержал атаку моего меча отец Клементий и, ловко размахивая своим посохом, двинулся вперёд, и чуть было за это не поплатился. Крайняя тварь сделала стремительный выпад, и если бы не расторопность Судьбоносного, предусмотрительно потянувшего меня в его сторону, одним священником на свете стало бы меньше. А так блестящее лезвие рассекло воздух и начисто срубило голову безрассудной зверины.

— Тьфу, гадость! — с видом знатока процедил меч. — Первый на вкус был лучше. Тьфу, тьфу, тьфу, противно! Владетель, надо бы закушать!

— Намёк понят! — тихо ответил я, и коротким прыжком скакнув вперёд, срубил голову ещё одной образине.

— Эта лучше, — громко произнёс Судьбоносный, потом произвёл звуки, напоминающие пошлёпывание губами и так же громко закончил: — Но всё ещё горьковато! — От этих его слов ближайший ко мне десяток попятился. Недовольно ворча, были вынуждены отойти и дальние. Вдруг среди задних рядов началось какое-то шевеление. Расталкивая толпу себе подобных, на поляну передо мной выбрался огромный, чёрный, как смоль и страшный, как ядерная война, Варкан-Кровакс-вожак. Он был выше остальных не менее чем вдвое и, судя по его выпирающим мышцам, сильнее впятеро. Казалось, что на его оскаленной, с кривыми клыками, противной морде играет издевательская ухмылка. Он прыгнул и я, едва сумев избежать его зубов, был вынужден упасть на землю и откатиться в сторону. Не успел я подняться, как подле меня словно молния просвистел его похожий на тонкий бич хвост. Я вновь отскочил в сторону и рубанул возникшего за спиной другого, более мелкого варкана, решившего воспользоваться моментом. Что ж, ещё одним порожденьем тьмы меньше. Тем временем мой основной противник развернулся и ринулся на меня с прежней решимостью, но я уже успел всё продумать и вместо того, чтобы уклониться, бросился ему навстречу. Когда расстояние между нами уменьшилось на половину, я выкинул вперёд ноги, упал на спину и принял своего противника на высоко поднятый клинок. Остриё Судьбоносного взрезало живот Кровакса, как консервную банку. Тварь взвыла и попыталась достать меня когтями, но оглушающий удар по голове, нанесённый посохом Клементия, хоть и не нанёс зверю существенного вреда, но всё же заставил его на долю секунды отвлечься. Этого мне хватило, чтобы развернуть клинок и ударить зверя в основание черепа. Вырвавшийся из горла рык застыл на полуноте. Кровакс дёрнул лапами и издох. Остальные твари, видя гибель своего предводителя, стали медленно поворачивать оглобли. Я же, отпихнув от себя тяжеленную тушу, поднялся на ноги и с безумной улыбочкой бросился в их сторону. Визг и вопли возвестили о полной капитуляции противника. Страшные порождения тьмы, утратившие парализующее воздействие воина — чарожника и обретшие столь привычную всему живому жажду жизни, бросились в разные стороны.

— Зря мы стояли — раздумывали, — подбоченясь и глядя на мою перепачканную одежду, с досадой в голосе сказал отец Клементий, — напали бы скопом и перебили бы всех тварей по — скорому.

— Да? — надеюсь, я выглядел не слишком потешно. — А если бы они скопом навалились? — мой вопрос повис в воздухе. Кажется, Клементий понял, что в впопыхах сморозил глупость и потому заткнулся.

Странное сооружение, издали более всего похожее на башню, высилось в центре Бескрайнего болота. Сотни рабов, средь которых встречались не только россы, заунывно звеня кандалами, делали свою работу. Иногда в монотонность шагов и звон кандалов вплетался свист распарывающего воздух бича. На спине замешкавшегося раба оставался тонкий кровавый след, но никто не кричал, все крики и мольбы остались в прошлом. Люди мечтали лишь об одном: о смерти. В том, что им после окончания строительства предстоит умереть, никто не сомневался, и жаждали её, как избавления. Надсмотрщик, что подгонял рабов, занятых на обтёсывании камней, бросил в рот кусок грязно-зелёного "насвая" — лёгкого наркотического зелья, в изобилии распространённого по всему халифату. С первыми же потоками проглоченной слюны жизнь показалась ему прекрасной. Он приподнял хлыст и беззлобно стегнул по спине, как ему казалось, замешкавшегося раба. Тот болезненно дёрнулся, из-под рассечённой кожи брызнула кровь. Раб облизал пересохшие губы и с прежним усердием принялся обрабатывать камень. Внезапно лицо его застыло подобно маске. Длинный ряд видений пронёсся перед его глазами. Велень выронил из рук внезапно ставший неимоверно тяжёлым молоток и улыбнулся.

— Чего перестал работать? — взревел росс-надсмотрщик, приподнимая готовый обрушиться на беззащитную спину раба хлыст. — Да он, блаженный, ещё и лыбится! — вторая кровавая полоса осталась на спине замершего в неподвижности раба, но на этот раз он даже и не пошевелился. Надсмотрщик хотел ударить его в третий раз, но то ли передумал, то ли отвлёкся на рабов, затеявших какую-то заваруху из-за куска тухлого мяса, брошенного им другим "сердолюбивым" надсмотрщиком. Тем временем Велень медленно вышел из транса. Глаза его блестели. Он обвёл взглядом сидевших рядом товарищей.

— Мы не умрём! Умрут они, а мы будем жить! Нас спасут, мы будем свободными! — произнёс Велень быстрым шёпотом, но никто не обратил на его слова ни малейшего внимания и даже не посмотрел в его сторону. Мало ли что мог говорить сумасшедший юродивый? А стоило ли задумываться и обманывать себя ложной надеждой?

Маленький раб вздохнул и, видя, что его слова не коснулись сердец сидевших рядом россов, принялся тесать и без того уже гладкую поверхность камня.

Караахмед, выйдя из чёрного зева кузни, взглянул на сгрудившихся в большой гурт невольников и его губы брезгливо искривились. — Он поманил пальцем командира стражников. Тот, не заставив себя ждать, приблизился и, почтительно преклонив левое колено, застыл в молчаливом ожидании.

— Рабы слишком худы и жалки, чтобы приносить их в жертву властелину тьмы, он может затаить обиду. Гоните сюда надсмотрщиков. Я думаю, это будет достойная жертва, способная смягчить бездушное сердце властелина тьмы. Давайте живее! — чародей повёл своим крючковатым носом из стороны в сторону, словно принюхиваясь, затем снова поторопил всё ещё стоявшего на коленях стражника. — Живее, я чувствую, что у нас осталось не так много времени, чтобы закончить начатое!

— А как же рабы? — командир стражи не выглядел удивлённым.

— Рабы? — казалось, Караахмеда совсем не волнует вопрос, что станет с сотнями измождённых работой и голодом людей. — Ах, эти! Заприте их пока в стенах хлева. Позже я сам разберусь с ними. И не спускайте глаз с рыцаря, он нам ещё понадобится!

Некоторое время спустя дюжие стражники втолкнули в стены кузницы два десятка ничего не понимающих в происходящем надсмотрщиков. Руки их были вывернуты за спину и связаны широкими кожаными ремнями, у некоторых на лицах виднелись следы побоев.

— Сколько? — только и спросил чародей, прежде чем начать церемонию.

— Двадцать один, как Вы и требовали, — поспешно ответил командир стражников.

— Но я вижу средь них и одного орка, это твой? — Караахмед позволил себе улыбнуться.

— Да господин, он по неосторожности убил одного из надсмотрщиков, пришлось восполнить потерю.

— Хорошо, ты толковый командир! Я похлопочу о тебе перед новым Владыкой мира! — глаза мага блеснули, и он одним мановением руки бросил половину надсмотрщиков в горнило пылающей печи. Многоголосый крик наполнил помещение и, едва не разрывая барабанные перепонки, впиявился в уши стоявших. Остальные надсмотрщики застыли в немом ужасе. Двое упали и забились в истерике, прочие, не в силах поверить, что их ожидает подобная участь, таращились на происходящее тупым, ничего не понимающим взором.

— Обагрите их кровью наковалье! — заупокойным голосом приказал Караахмед, падая ниц на пол, обильно усыпанный могильной землёй и частицами костей орочьих предков. Двое самых рослых стражников, подхватив под руки ближайшего к ним надсмотрщика, поспешили выполнять сказанное. Караахмед, пронзительно взвыв, сгрёб пятернёй лежавшую под ногами землю и, стремительно выпрямившись, бросил её вверх. — О Великий правитель тьмы, чьё имя столь велико и в совершенстве черно, что я не смею произнести его своими грязными устами! Призываю тебя и прошу твоей милости в деяниях своих. Жертвую тебе малое, чтобы испросить великое! — в этот миг под сводами кузни закричал на этот раз разрезаемый на части надсмотрщик. Его кровь полилась вниз, заливая и чёрное, как смоль, наковалье, и обильно поливая каменный пол. Земля под ногами вздрогнула, из дальнего угла кузни побежала трещина и, подбежав к утекающей в почву крови, раскрылась под падающими каплями безобразной, с неровными краями, воронкой.

— Великий, ты принял мою жертву! — восторженно возопил Караахмед, простирая к земле руки. — Я не останусь в долгу. Эти земли омоются кровью. — Повернувшись к поражённым стражникам, выкрикнул: — Что вы стоите? Тащите следующего!

К полудню изрядно измотанная троица, в числе коей, естественно, был и я, выбралась на окраину болота. В том, что мы почти пришли, сомнений не было: посредине болотистой низины, в милях… тьфу ты, боже… в километрах полутора от нас высилась огромная, уродливая башня. Прежде чем двигаться дальше, нужно было всё как следует разглядеть и оценить свои возможности. Не выходя из скрывающего нас кустарника, я стянул со спины свой рейдовый мешок и вытащил из бокового кармашка бинокль, но то был не тяжёлый армейский, а обыкновенный китайский ширпотреб, но зато малогабаритный и лёгкий. Протерев линзы, я поднял к глазам бинокль как раз в тот момент, когда из чёрного отверстия трубы вырвались первые клубы чёрного, как смоль, дыма…

В гигантской печи бушевало адское пламя: красная глубинная сера и чёрный уголь, замешанные на крови, поте и плоти людской создавали поистине неимоверный жар. Каменные стены гигантского горна покраснели и местами оплавились, стекая на спекшуюся в монолит глину пола. Караахмед, прикрываясь полой плаща от нестерпимого пламени, держался одной рукой за рукоять длинных железных клещей, медленно поворачивая ими нечто лежавшее в глубине топки. Огромная наковальня, стоявшая за его спиной, отливая холодом ночи, словно застыла в ожидании. Дюжина кузнецов, держа тяжёлые многопудовые молоты, сосредоточенно глядели на жадные языки пламени, пожиравшие последние остатки тех, кто до сего дня столь старательно сёк плетьми несчастных рабов. Сами же рабы, изнурённые непомерным трудом, исхудавшие и вконец обессиленные, сгрудившись в дрожавшие кучи, с содроганием ожидали своей участи. Смерть, ещё совсем недавно казавшаяся столь желанным избавлением, нависнув над головой, вдруг начала страшить чёрной бездной неизвестности. Тьма, представлявшаяся за её порогом, казалась до бесконечности ужасной и столь мерзостно-тоскливой, что сердце невольно вздрагивало при её приближении. Лишь один юродивый казался невероятно оживлённым. Он переходил от одной толпы сгрудившегося народа к другой и шептал, шептал слова успокоения. И странное дело, многие люди, до того не глядевшие на него иначе, как на несчастного сумасшедшего, стали прислушиваться к его сказанным едва слышимым шёпотом словам. Надежда, так давно покинувшая сердца россов, стала возвращаться, придавая им силы не сойти с ума и не умереть в ожидании.

— Приготовьтесь! — вскричал маг и, повинуясь его голосу, кузнецы, заскрежетав зубами, вздыбили над своими плечами тяжёлые, почти неподъёмные молоты и застыли, ожидая нового слова хозяина.

— Иду! — вновь крикнул чародей и, быстро попятившись, вытащил из горна белую искрящуюся заготовку. Ещё более стремительно повернувшись, он опустил её на шваркнувшую от жара наковальню. — Бей! — вскричал маг.

— Аг-Х, — ближайший молот с гортанным криком кузнеца обрушился на вздрогнувшую от удара наковальню. Белый металл заготовки едва сплющился, а на тяжёлом молоте появилась продольная вмятина.

— Бей! — взревел маг, подгоняя замешкавшихся молотобойцев, и череда тяжких ударов стала сотрясать основание трубы-башни.

— Довольно! — выкрикнул Караахмед и вновь сунул уже изрядно сплюснутую заготовку в объятия печного жара.

Я слышал грохот ударов, разносившихся над просторами болота, но так и не смог до конца понять, что они означают. Но ощущение было такое, что некто, торопясь, куёт нечто. (Здорово сказано — некто нечто, уф). Тем более, что гигантская труба (раз уж из этой башни валил дым, то чем же она была, как не трубой?) вполне могла начинаться гигантским горном. Я не спеша осмотрел прилегающую к башне местность. На слегка гористом острове кроме нескольких разбросанных по всему периметру построек не было ничего, только голые обломки скал и хаотичные нагромождения каких-то то ли брёвен, то ли полуотёсанных каменных столбов. Никаких живых существ, кроме парочки легко вооруженных орков, лениво слоняющихся по острову, видно не было. Скорее всего, все остальные находились либо в тех самых постройках, либо в глубине пещеры, чёрное отверстие которой, словно глаз хищной птицы, смотрело прямо в нашу сторону. Теперь надо было как-то добраться до острова незамеченными. Что нас ждёт там, и что мы будем делать, если врагов окажется слишком много, я пока не задумывался, как говорил некто в прошлом: "Главное ввязаться в драку". Вот и я так: главное выполнить очередной этап, а что там дальше будет — потом и посмотрим. Преодолеть болотистое пространство, на первый взгляд, было, конечно, легче ночью, но что-то подсказывало мне, что это было далеко не так, к тому же моё сердце грызло подспудное чувство, что отведённое мне время неумолимо заканчивается. И всё же решил дать пятиминутный отдых натруженным ногам, и лишь затем начать готовиться к тому, чтобы выдвинуться в направлении зловещего острова. Святые отцы без всякой команды разбрелись по сторонам и, отдыхая, каждый внимательно наблюдал за своим сектором. Святые отцы… О, это были уже не те праведные святоши, что встретились мне в начале моего пути по дорогам Росслании. Нет, теперь это были священники-воины, пристрастившиеся (конечно, волей обстоятельств) к дальним странствиям и трудным дорогам. Время закалило их, прибавило седин и напоило мужественной мощью (хотя, конечно, каждого по — разному: Клементий стал ещё коренастее и дороднее, а Иннокентий — жилистее и, как мне казалось, немного выше), так что правила маскировки и способы скрытного, бесшумного передвижения по пересечённой местности они освоили на раз.

Через пять минут мы, одновременно поднявшись, стали готовиться к трудному пути. Перво-наперво нашли три толстых, трухлявых, но сухих бревна, аккуратно обтесав, сделали каждому нечто похожее на индивидуальный спасательный плот, затем наступила очередь маскировки. Не менее получаса ушло на то, чтобы пришить — привязать к нашей одежде кустики болотной осоки. Лица и руки раскрасили обыкновенной грязью. Когда я уложил на землю своих спутников, то оказалось, они уже ничем не отличаются от обыкновенной болотной кочки. Подняв вверх большой палец, я кивнул в сторону болота и, подхватив свой плотик, двинулся первым.

Вода была холодной, почти ледяной, и вскоре мои руки потеряли чувствительность, зубы выбивали дробь. Мои спутники чувствовали себя не многим лучше, и если массивный Клементий ещё был относительно свеж, то костлявый Иннокентий практически уже замёрз. Даже сквозь болотную грязь было видно, как побледнело его лицо. И вновь, в который раз, выбора у меня не был. Рискуя привлечь внимание, я отдал единственно правильный в этих обстоятельствах приказ.

— Двигаемся быстрее! — И на всякий случай добавил: — Не отставать!

И хотя вода под нами оставалась по — зимнему холодной, дело пошло на лад. От прилагаемых усилий кровь в наших жилах побежала веселее. Вскоре за моей спиной раздавалось двойное пыхтение и приглушённая ругань отца Иннокентия. Значит, отживел. Пока нам везло, и на острове если и следили за прилегающей местностью, то недостаточно зорко. А может, нас лишь затягивали в ловушку? Но об этом не хотелось даже и думать…

Караахмед, ликуя, поднял над головой готовый меч. Теперь для его закалки сверкающую сталь следовало обагрить кровью его же создателей.

Обессиленные тяжёлой работой кузнецы даже не попытались сопротивляться. Их окровавленные тела так и остались лежать подле остывающего горна. Чёрная сталь меча заблистала тёмным фиолетовым светом.

— Жаль, я не смогу совладать с твоей всё возрастающей мощью. Тебе нужен другой хозяин! — чародей осторожно коснулся ладонью отливающей вороновым крылом стали. От этого прикосновения меч слегка завибрировал, а Караахмед, в испуге отдернув руку, почтительно склонил голову. — Я не претендую на власть над тобой, мне не суждено столь высокое владение. Всё предопределено. Теперь ты поможешь вернуть мне Чёрного Властелина, он станет твоим и моим хозяином и мы покорим весь мир. — Караахмед осторожно коснулся пальцем острия, и по лезвию меча побежала тончайшая капелька крови. — Кровью своей заклинаю, костями предков клянусь повиноваться тебе и не ослушаться, вызываю тебя из чёрной бездны небытия! Плоть возродится из пепла, разум возгорится вновь! Явись и властвуй! Явись и устраши своих недругов и возрадуй своих подданных, ибо друзей у тебя нет, есть только враги и слуги. Караахмед наклонился, зачерпнул в левую ладонь горсть серого пепла и осыпал им тут же заискрившее лезвие. Затем, взяв меч за рукоять, повернулся к лежавшим у стены телам. Один из кузнецов был ещё жив. Он со стоном приподнял голову, с мольбой глядя на приближающегося к нему Караахмеда.

— Я не для того отсёк тебе ноги, чтобы оставлять в живых! — с этими словами чародей раскроил череп несчастного. Кровь и мозг кузнеца забрызгали стены и растеклись по лезвию.

— Явись! — вскричал чародей, воздев клинок высоко над головой и безумно закатив глаза. — Я принёс жертву Владетелю Тьмы, яви же милость, отпусти своего стража! — Караахмед трижды взмахнул мечом, вспарывая сиреневыми всполохами окружающую черноту ночи. — И будет литься кровь во славу тебя!

Стены гигантской кузни вздрогнули. Чёрная тень, отделившись от едва пламенеющего горна, медленно потекла в сторону застывшего в неподвижности чародея.

— Меч! Где мой меч? — донеслось едва слышимое требование сгущающейся тьмы. — Мне был обещан меч!

— Вот он, Повелитель, я отдаю его тебе, дабы ты мог вселить в него мощь и волшебную силу шести царей! — встав на одно колено, Караахмед подал на протянутых руках с каждой секундой заметно тяжелеющий меч.

— Меч! Мой меч! — сгусток тьмы уплотнился, приобретя силуэт бородатого человека. Его дрожащие руки-тени вытянулись в сторону меча и подхватили его как раз в тот момент, когда у Караахмеда не стало сил удерживать его тяжесть.

— Где благородная кровь, способная напитать меня бессмертной силой? — требовательно вопросил призванный из мира теней человек, и его глаза грозно блеснули.

— Повелитель Хайлула, он ждет Вас! Его кровь благородней и чище тысяч царских кровей. Его личная доблесть и честность не знает границ. Он лучший из того, что осталось в этом мире… — пролепетал коленопреклонённый маг. Его душа трепетала. От явившегося из мира теней Повелителя веяло такой силой и жаждой мести, что Караахмед почувствовал себя маленьким, беззащитным цыпленком подле оголодавшего в неволе волка.

— Так веди же меня к нему! — приказал Чёрный Повелитель, и чародей поспешно вскочил на ноги.

Пока они добирались до закованного в цепи пленника, Хайлула как бы походя, ненароком, проверяя остроту своего меча, зарубил пару — тройку случайно оказавшихся на их пути стражников. Караахмед только поморщился, но протестовать не решился.

— Вот он! — сказал чародей, указывая на прикованного к стене Георга.

— Он??? — удивлённо воскликнул Хайлула, и его руки непроизвольно подняли над головой меч, намереваясь срубить голову доблестному рыцарю.

— Стойте, господин, ради тьмы, стойте! — воскликнул маг, бросаясь под остриё меча. — Его нельзя убивать, ваша…

— Я помню! — глухо отозвался Повелитель, с трудом удерживаясь от разящего удара. — С какой бы охотой я отрубил ему голову! Жаль, что ты не нашёл другого рыцаря! — с последними словами Хайлула заскрежетал зубами и с неимоверным усилием своих сил опустил меч. — Я всё едино убью его, но чуть позже, когда найду ему замену!

К прикованному стене рыцарю Хайлула приближался медленно и настороженно, словно опасаясь. Когда Георг поднял свой взгляд, Хайлула вздрогнул, но узник, по-видимому, не узнал своего давнего врага, и его взор остался безучастен. Остался он безучастен даже тогда, когда острое лезвие, располосовав предплечье, испило его крови.

Хайлула почувствовал, как меч и его самого наполняет чёрная сила. Жажда убийства полностью завладела Чёрным Властелином, и два стража, стоявших подле пленника, располосованные стремительными ударами, повалились на землю. Опасаясь неконтролируемой ярости своего нового повелителя, Караахмед поспешил укрыться в чёрной нише и, прикрывшись плащом, притих наподобие затаившейся мышки.

— Хорошо, как хорошо! — заорало на всё окружающее пространство возрождённое исчадие ада, словно и не заметив исчезновения своего слуги-чародея.

Наконец мы выбрались на сухое место, начинавшееся в полусотне шагов от скалистого обрыва северо-восточной части острова.

— Вы налево, я прямо, встречаемся здесь же, — показал я знаками согласно кивнувшим святым отцам и, низко пригнувшись, исчез средь устилающих остров скальных обломков. Через полсотни метров мне встретилась троица увешанных оружием орков. Но не успели они сообразить, кто перед ними, как я отправил их в мир призрачных теней. Одиночного противника, стоявшего на страже у стен сооружения, смахивающего на загон для скота, я без угрызения совести срубил, подойдя сзади. Затем на всякий случай открыл загон — если в нём находились животные, то, выбежав наружу, они должны были поднять переполох, который в данной ситуации нам вовсе не повредил бы, и поспешил дальше. Пробежав несколько десятков метров, я заметил два искромсанных на куски тела, принадлежавших одетым в чёрные латы оркам. Это было, по меньшей степени, странно. Получалось, что кто-то на этом острове играл за нас? Я поспешил по следам неведомого союзника. Если бы я знал, кто он, то моё появление в пыточной не было бы столь поспешным, а на лице не появилось бы столь глупое выражение, когда, осторожно приоткрыв дверь, я увидел стоявшего посреди комнаты Хайлулу. С его длинного чёрного меча капала кровь. Два ещё вздрагивающих орочьих трупа валялись у него под ногами. Хайлула смеялся.

А на цепях у стены висел мой преданный рыцарь. Я не выдержал и, пренебрегая всеми правилами осторожности, влетел под тусклое освещение воткнутых в стены темницы факелов.

— Ты умрёшь! — вместо приветствия выкрикнул Хайлула, и его Чёрный меч, описав дугу, стал опускаться на мою голову. Я едва успел выставить ему навстречу свой и отпрянуть. Удар был неимоверно силён. Я почувствовал, как застонал мой меч, приняв на себя вражеский удар. У самого кончика клинка пыхнуло огненно-малиновыми всполохами и ярко-алое свечение, разливаясь, будто свежая кровь, дотекло до самой рукояти. Глаз Судьбоносного на мгновение померк, словно зажмурившись от неимоверной боли, затем снова засветился своим разрывающим тьму светом. Я оцепенело застыл, не зная, что делать дальше.

— Руби! — зло прорычал меч, вновь пламенея, но уже от окутавшей его ярости. Я вскинул клинок над головой и скользящим ударом коснулся груди Тёмного Повелителя. Из глубокой раны потоком хлынула чёрная, исходящая паром кровь. Хайлула отпрянул и зашатался, затем коснулся своим Чёрным мечом груди и зловещая рана исчезла. Хохот разорвал купол неба и заставил задрожать звезды.

— Ты умрёшь! — вновь в который уже раз выкрикнул возродившийся бандит. Мечи вновь со страшным грохотом ударились друг об друга, сталь завибрировала. Я едва не выронил Судьбоносного из рук и слегка попятился. Хохот повторился вновь, Хайлула уже торжествовал победу. Я бросился в сторону, поднырнул под свистнувший над головой меч и по самую рукоять всадил Судьбоносного под рёбра Чёрного Повелителя.

— У-у-у, — взвыл бандит и, высоко подскочив, соскочил с моего клинка. Рана на его теле зарастала со скоростью мелькнувшей молнии.

— Это бесполезно! — криво усмехаясь, повторило то, что когда-то было человеком. — Скоро ты устанешь и умрёшь. А мои силы будут множиться с каждой минутой. И ты знаешь, — настороженно обходя меня сбоку, поведал Хайлула, — мне даёт силы твой друг Георг. Славный, доблестный рыцарь, чьё сердце и душа преисполнены благородства.

— Что? — в сердцах выкрикнул я, не в силах поверить в сказанное.

— Да, да, именно так, а почему бы ему ещё быть в живых? — голос Хайлулы стал вкрадчивым, похожим на шипение змеи. — Пока он остаётся живым, его благородная кровь питает моё сердце и мой меч неистребимой силой.

— Это неправда! — раздался за моей спиной пропитанный неимоверной болью крик. Георг рванулся в своих цепях, но не в силах освободиться, понуро повесил голову. Я слышал своего друга, но не имел возможности даже ободряюще посмотреть в его сторону.

— Ты же знаешь, что это так! — Хайлула снова захохотал. — Да, теперь уже знаешь. Твоя кровь, разлитая по моему мечу, оживила его, и с каждой минутой наши силы растут! — как бы в подтверждение своих слов, Хайлула обрушился своим ударом на выставленный ему навстречу клинок Судьбоносного. В месте их столкновения забагровело, а на безупречном острие Перста осталась глубокая выбоина.

— Видишь? — торжествующе взревел Хайлула, когда искрящее свечение, истекающее из глаза Судьбоносного, померкло.

— Убей меня, Хмара, убей, друг! — вскричал рыцарь, кусая от бессилия свои и без того почерневшие губы. Я отрицательно покачал головой и, взяв меч обеими руками, двинулся к застывшему в неподвижности противнику. Срубить голову, выбить из рук меч и рубить, рубить, покуда будут силы. Но на этот раз Хайлула разгадал мой манёвр и с лёгкостью ушёл от нацеленного в шею клинка. Ответный удар был страшен. Вместе с мечом я отлетел в сторону и упал на землю рядом с повисшим на цепях рыцарем.

— Убей меня! — молитвенно опустив голову, прошептал Георг, но я не ответил и, не глядя в его сторону, начал медленно подниматься на ноги.

Хайлула смеялся. Наши мечи вновь встретились. Искры на мгновение ослепили меня и, пропустив скользящий удар, я снова рухнул на холодные камни пола. В глазах плыли блики, ослабевшие пальцы едва держали вибрирующую рукоять клинка. Даже сквозь собственную боль я чувствовал страдания Судьбоносного.

— Вот тебе и конец! — злорадно проскрежетал Хайлула. Его Чёрный меч разлился фиолетовым светом.

— Убей меня! — застонав, снова взмолился Георг.

— Нет! — я отрицательно качнул головой. Рыцарь прав, иначе Чёрного Повелителя было не победить… Но собственноручно оборвать жизнь друга… Нет, на это у меня не хватало духа… Значит, конец… Всё бесполезно…

— Нет! — повторил я снова и, опираясь левой рукой на стену, попытался встать… И тут…

— Я сделаю это! — выкрикнул неожиданно выскочивший из-за угла человечек и изо всей силы вонзил в грудь Георга остро отточенный железный гвоздь.

— Прости! — прошептал Велень и, медленно теряя сознание, осел на пол.

— Спасибо, друг! — донеслись до его сознания слова Георга, прежде чем силы полностью оставили изнурённое многими неделями рабства тело. Сам же рыцарь улыбнулся мне одними губами, опустил веки и умер…

— Сволочи! — взревел я, рывком вставая и бросаясь на оцепеневшего от такого поворота дел Хайлулу.

— Идиот! — тыкая пальцем в попятившегося от меня Хайлулу, из бокового ответвления вышел дрожащий от бешенства Караахмед. — Тварь безумная, как смел ты раскрыть тайну своего могущества? — чародей, совсем забыв о своём недавнем раболепии, потряс посохом, в гневе едва не обрушившись своей мощью на глупо моргающего бандита. Стены темницы рушились, свод уполз в сторону, обнажив взору темнеющий небосвод.

— Замолчи! — прохрипел наконец опомнившийся Хайлула и в последний момент успел отбить мой удар. — Я и без этого жалкого рыцаря силён и всемогущ. Гляди! — с этими словами он бросился в атаку, но ему не хватало той лёгкости, с которой он атаковал меня прежде. Я чуть посторонился и ушёл в сторону, затем довернул меч, ударил его сбоку, почувствовав, как острая сталь вспарывает его рёбра.

— Больно, как больно! — взревел Хайлула, и на его лице появилось выражение растерянности. Вот теперь он, кажется, уверовал в свою уязвимость. Его ответный выпад был расчётлив, но слишком медлителен. Я принял его на клинок и рубанул неприятеля по правому предплечью. Хайлула взвыл вновь. Я уже было вознамерился добить его, как:

— Ку-ка-ре-ку! — вскричал в моём кармане подаренный Бабой — Ягой клубочек. Я ощутил надвигающуюся со спины угрозу и стремительно развернулся.

— Ты не справишься с ним, твои силы утеряны! — каркающе предрёк маг, поднимая над головой свой чёрный, обугленный в навершии посох. — Но ты… — это уже мне, — зря возрадовался! Я убью тебя, и никакой меч тебе не поможет, ибо магия моя всесильна, а твой меч ослаблен!

— А это мы ещё посмотрим! — в один голос произнесли вынырнувшие из подземного лабиринта святоши. — Раз, два… — и тяжёлая каменная плита, взвившись в воздух, выбила у мага его посох. Я не заставил себя долго ждать и, оставив на мгновение Хайлулу, метнулся в сторону мага. Его посох, едва коснувшись острия моего меча, разлетелся на мелкие щепы, а сам маг, выхватив почти такой же, как у Хайлулы, меч, принял боевую стойку. Но мечом он, по-видимому, владел хуже, чем посохом. Один — другой удар, и тот, выбитый из его рук, отлетел в дальний угол. Я сбил мага с ног и приставил остриё меча к его горлу. По моему клинку побежала тонкая струйка его "чёрной" крови. Страшно побледнев, маг рухнул передо мной на колени.

— Ты можешь молить о милости, но всё будет тщётно. Я мог бы простить свою гибель, но я не могу простить тысячи смертей ни в чём не повинных людей: стариков, женщин, детей; я не смогу простить разрушенной, низведённой до уровня побирушки Рутении, не смогу простить одурачивания, одурманивания вконец запутавшихся в своей судьбе и истории россов. Всё! — я приподнял меч, готовый нанести последний удар.

— Стойте, стойте! Это не я, я всего лишь жалкий посредник! То есть я, конечно, виновен, но всё, что сделано, сделано руками Изенкранца! — я прислушался, не торопясь приводить приговор в исполнение. — Мы заключили договор. Он в обмен на некие услуги разрушает Рутению, а мы… — он закашлялся. — Я всего лишь жалкий агент своей Родины, я честно исполнял свой долг. Даже у Вас проявляют милосердие к иностранцам. Настоящий злодей — Изенкранц, я могу доказать, я могу…

— Сзади! — раздался предостерегающий вопль, и я, развернувшись, насадил на клинок вознамерившегося отрубить мне голову Хайлулу. Чёрный Повелитель охнул и… осыпался вниз горячим пеплом. Когда же я вновь повернулся в сторону мага, того уже не было, только холод и лёгкая, покрывающая пол изморось.

— Ха — ха — ха… — донёсся из поднебесья злобный хохот волшебника. — Я уцелел, и придёт время, мы разрушим твою любимую Рутению до основания! Россы вымрут, мы превратим их в тупых рабов! А если это не удастся, мы заменим их более послушными народами! Твоя победа лишь временна, ты уйдёшь, а прежде чем ты вернёшься, я воссоздам Чёрный меч и верну к жизни Чёрного Повелителя! Ха-ха-ха!

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — трижды выругался я, не в силах сдержаться от раздирающей меня досады. "Чёрт, а ведь этот негодяй прав! Пока мы доберёмся хотя бы до Изенкранца, пройдёт ни одна неделя! Чёрт!" — внезапно мелькнувшая в голове дурная мысль дала каплю надежды. Как утопающий хватается за соломинку, так я дрожащими руками вытащил из кармана подаренную драконом трубочку.

"Сработай, ну же, сработай!" — умолял я, поднося её к губам и едва ли веря в столь невозможное чудо. Я прислонился губами к белому основанию кости и дунул, но не услышал никакого звука. Чёрт, что и следовало ожидать. Тем не менее я дунул ещё раз и разочарованно вернул свистульку на старое место. Выбросить я её отчего-то не решился и, обречённо опустив голову, побрёл к своим друзьям, уже снявшим с цепей холодеющее тело рыцаря и теперь приводящих в чувство виновника его смерти.

— Он всё сделал правильно! — глядя прямо мне в глаза, тихо произнёс отец Иннокентий.

— Да, но сможет ли он теперь жить с этой правдой? — всё так же тихо согласился я, медленно опускаясь на одно колено рядом с безвольно раскинувшимся телом Георга. Я закрыл глаза, не в силах выдержать ужаса происходящего, и в этот момент над нашими головами послышалось хлопанье тяжёлых крыльев.

— Да вы тут, похоже, славно повеселились! — пророкотал бас опускающегося на каменную площадку Горыныча. — Помощь нужна? — я утвердительно кивнул.

— Там пленники! — показывая куда-то за свою спину, едва слышно прошептал наконец-то пришедший в сознание Велень. — Освободите их и выведите… Вы пришли… Я знал, что вы придёте… Я знал… Жаль, что так всё получилось… Но, но… — слёзы брызнули из глаз этого мужественного человека и потекли по исхудавшим, изрезанным морщинами щекам, — но мы всё же вновь победили… — улыбка осветила его потрескавшиеся губы. — Прощайте… — сказал он совсем тихо, и его глаза закрылись.

— Велень! Велень! Не шути так! — не в силах поверить в произошедшее, вскричал Клементий и принялся делать нечто подобное искусственному дыханию, но я остановил его жестом руки.

— Не надо, он хотел умереть! — я осторожно коснулся лба умершего губами. — Он поступил как герой и умер, как подобает герою. — Сказав это, я поднялся на ноги и нерешительно посмотрел на потрясённые лица своих спутников.

— Ступай, время не ждёт! — поняв мой взгляд, отец Клементий кивнул в сторону Змея. — Надеюсь, вы сможете настичь чародея! А здесь мы всё сделаем, как подобает. Мы справимся! И может, ещё свидимся. Лети! Только бы знать, куда он направился.

— Это неважно, — донёсся до нас голос Змея Горыныча. — Я найду его по запаху крови, рассеянному в воздухе. — При этих словах Горыныч повернулся к нам спиной и расправил свои крылья. — Садись! — тоном приказа сказал он. Я, быстро прильнув к остающимся друзьям, вбежал на спину ящера и, приглядев удобное местечко в спинной впадине, плюхнулся на драконью спину.

— Держись! — проревел Горыныч и, взмахнув крыльями, устремился в небо.

Маг появился в обители Изенкранца как всегда неожиданно. Едва взглянув на искажённое, перемазанное сажей и копотью лицо чародея, советник понял, что случилось что-то весьма неприятное, даже, скорее сказать, непоправимое, тем более, что маг не подумал даже поприветствовать истинного правителя Росслании. Вместо этого Караахмед в три шага приблизился к столу, за которым ВРИО предавался послеобеденным раздумьям и, потрясая грязными кулачищами, исторг из уст такие же грязные проклятия. Человек или существо, которому они были адресованы, остался рачителю неизвестен, ибо маг не упомянул имени. Затем он словно опомнился и посмотрел на по-прежнему сидевшего за столом Рачителя.

— Ты должен приютить меня! — потребовал маг, нависая над приунывшим Изенкранцем. — Покудова я не восстановлю силы, я не должен являться миру. Мне нужно семь дней и много — много золота, чтобы воссоздать свой посох. Ты поможешь мне, и мы начнём всё сначала.

— Нет! — сжавшись под пристальным взглядом мага, Изенкранц нашёл в себе силы, чтобы возразить. В этот момент наверху здания что-то заскрежетало. Это огромные когти Горыныча зацепили за конёк крыши, приостанавливая своё движение вперёд, затем змей, чуть взмахнув крыльями, сместился вправо и вниз и, опустившись на уровень балкона, выбил головами разноцветные витражи, вставленные в рамы окон. Я бросил взгляд в комнату, увидел обоих виновников столь трагичных событий и, выхватив меч, поднялся на ноги.

— Помочь? — осведомилось летающее чудовище. Я отрицательно покачал головой.

— Я сам! — встав на его крыло, я перебрался на левую голову и спрыгнул на пол Изенкранцевых апартаментов. Увидевший меня маг вскочил со своего кресла и, выхватив из-за пояса кинжал, метнул его в мою сторону. Я чуть отклонился, в три широких прыжка преодолел разделяющее нас расстояние и без всякого сожаления вспорол грудную клетку чародея, весьма огорчившегося от подобного действа.

— Теперь твоя очередь! — Я схватил Изенкранца за шиворот и бросил на пол. — Молись своему дьяволу, скотина! — в моей груди всё бурлило от переполняющей меня ярости.

— Я не умру, я буду жить вечно! — прокаркал бывший Рачитель, приподнимаясь на ноги.

— Ты в этом уверен? — я приставил к его горлу залитый алыми красками Судьбоносный Перст. Багровый от крови, он пылал отблеском бушующих за стеной пожаров. Это Горыныч разгонял наиболее ретивых стражников. Изенкранц раскрыл рот, но ничего не сказал. Его глаза, словно заворожённые, следили за остро отточенным лезвием. Я услышал какое-то шевеление и скосил глаза в сторону, туда, где в луже собственной крови лежал Караахмед.

— Ему обещано бессмертие! — сказал издыхающий маг, и у него в горле забулькало. — Он выполнил свою часть договора и теперь и впрямь не может умереть.

— Бессмертия не бывает, есть только длинная никчёмная жизнь! — я приподнял меч и Изенкранц умер… Именно умер, схватившись за сердце и повалившись в мои ноги.

— Кажется, он испугался Вас столь сильно, что захотел умереть! — совсем обессилевший маг зашёлся странным каркающим хохотом. — Теперь бессмертной останется только эта никчёмная мышка, — взгляд упёрся в сидящую в клетке белую мышь, — но не знаю, будет ли она от этого счастлива. Вы представляете, сколько раз её съедят дикие кошки, прежде чем это существо сумеет выпросить у господа благословение смерти? — при этих словах маг дёрнулся всем телом, из его рта потекла тонкая алая струйка, и он, издав гортанный крик, исчез в окутавшем его облаке сиреневого дыма. Не знаю, умер ли он по — настоящему или просто воспользовавшись моментом, исчез, но что-то мне подсказывало, что в ближайшем будущем он едва ли возьмётся за старое.

А о мышке я не беспокоился. Я — то в отличие от него знал, что дикие коты ей в ближайшем будущем не грозят. Ибо вознамерился передать её в надёжные лапы Кота-Баюна и его наследников. Оберегаемая хитрым котярой и хранимая на всякий случай (на чёрный день весьма удобно иметь под рукой неограниченные запасы пищи), она могла бы прожить долгие-долгие, и к тому же сытные, годы. Но мышка потом. Сейчас мне предстояло разобраться с королём, ибо мне эта история про добрых царей и президентов, которые всегда не в курсе и все им мешают, уже порядком надоела. Впрочем, я допускал, что в нашем случае это возможно, но всё же испытывал огромное желание срубить голову и ему тоже…

Ярость ещё не улеглась в моём сердце, когда я, рыча, как лев, разбросав стражу, ворвался в королевские покои. Я не мог и не хотел быть милостивым.

— Кто осмелится нарушить наше уединение — умрёт! — бросил я перед тем, как захлопнуть дверь. Растерявшийся при моём появлении Прибамбас втянул голову в плечи. Не желая пугать его ещё больше (и что греха таить, заодно и избавляясь от соблазна), я вложил меч в ножны. Судьбоносный не сопротивлялся, у него был трудный день, и ему следовало как следует отдохнуть.

— Ты и твой Изенкранц разрушили государство! — сказал я, подступая к трону. — То, что было накоплено предками, утрачено. Даже хлеб нынче везут в Росслан из-за границы! Тебя надо бы судить, но я ещё помню прежнего Прибамбаса… — я намеренно замолчал, ожидая ответного слова.

— Что ты говоришь? — в сердцах воскликнул до глубины души потрясённый и оскорблённый король. — Ты посмотри, как народ мой меня любит, как расцвело царство-государство, столица-то прям — таки и светится! — король широко развёл руками и показал взглядом за окошко на вид окрашивающегося вечерними огнями города.

— Только разве что столица. А ты, государь — батюшка за околицу выезжал? — рявкнул я ему в самое ухо. — Давно ли своего мужика — кормильца глаза видел? То-то и оно. Разор и запустение везде. Дочери родной и то не пожалел! На поругание войску иноземному оставил!

— А она… она первая от меня отказалась! — приняв величественную позу, король победно посмотрел в мою сторону. — Письма мне слать перестала, посылочки мои не вскрытыми возвертала…

— А ты проверял, почему? Ты хоть раз собрался навестить внука, поговорить с зятем, повидать дочь? А письма её… наверняка мешками из чуланов Изенкранцевых выгребут. И посылочки твои дворца никогда не покидали.

— А что ж они тогда сами не приехали?

— Так ты ж войско к границам послал, чтобы…

— Так то ж от ворога дабы защитой оберечься. Я ж сам повеление подписывал! — поспешно перебил меня совсем запутавшийся король.

— Да? А ты грамотку свою читал, коли сам подписывал? — под моим пристальным взглядом король заёрзал в кресле, ставшем вдруг неуютным.

— Дак, не нашенское это дело, писанное читать, на то советники имеются…

— Тогда полюбуйся сейчас, что в той грамотке прописано было. — Я вытащил из кармана смятый клочок пергамента и сунул скуксившемуся Его Величеству под самый нос. — Прочти, ежели читать не разучился!

— У-у-каз Его Ве-ели-че-с-ства При-и-ба-м-ба-с-са Пер-перваго.

Дальше было написано следующее:

Ныне стал князь Дракульный зело зол и коварен, с врагом нашенским союз заключивший, и посему повелеваем людям дворовым да народу подлому замка чёрного сторониться, а да буде замечен кто близ замка того без дел отиравшийся, изгнать на вечное в местностях безлюдных поселение, либо сечь розгами нещадно прилюдно на людной площади. А кто торговлю тайную поведёт, у того имущество в оброк обратить да в Тьмутаракань выслать. Денег княжеским людям в долг не давать, в начинаниях не способствовать и в соблюдение сего кордоны вокруг владений княжеских возвести, войско на границах поставить и не пущать во владения наши ни конного, ни пешего. А да будет воин ратный вблизи замечен, объявить войну без промедления от моего имени и замок княжеский осадить!

— Да как же так? — король очумело уставился в мою сторону.

— А вот так. Замок Дракулы, лишившись поддержки, пал. Погибли тысячи невинных людей.

— Это правда? — лицо короля стало напоминать гипсовую маску.

— Да! — сказано это было жестоко, но справедливо.

— Что?! Я думал… Я не знал… Я считал, что замок Дракулы и… и… а он… погибли… — на глазах короля появились слёзы. — Это значит… я… я собственной рукой убил, задушил свою кровиночку? — на лице Прибамбаса отразилось непомерное горе. — Что я так-то? — глаза его закатились, и он начал медленно сползать вниз по трону. Кажется, я немного переборщил. Наш король, в общем, неплохой дядька, только дурак, слишком доверявший хитрому советнику. Идиот, витающий в заоблачных иллюзиях.

— Да живы они, живы! — успокоил я Его Величество, когда он несколькими минутами спустя был приведён в чувство.

— Живы?! — хрипло проговорил он всё ещё тихим от слабости голосом.

— Живы, — подтвердил я и, усадив Его Величество на троне, со спокойной душой покинул королевские апартаменты.

Послесловие

Работы предстояло много. Мало было уничтожить предателя. Теперь ещё нужно было вразумить народ и заново воссоздать утерянное. А грязи накопилось в королевстве порядочно. Одними правильными указами её не разгрести. Хорошо бы, конечно, было бы поменять власть, но как быть с её легитимностью? Усадить Дракулу на трон я, предположим, усажу… А как поступить с теми, кто этому активно воспротивится? Как быть с теми, кто так или иначе (честно или бесчестно) вознёсся над остальными? С тем же Семёнычем, активно распространяющим свои никчёмные зелья? Посадить в тюрьму? Или что делать с Котом-Баюном и его сказочным иллюзионом? Вместе с Тиграшей выгнать взашей из города? А как поступить с тысячными толпами неприкаянной молодёжи? Вопросы, вопросы. Найти ответы не так просто, ибо легко сломать в нас высокое человеческое, вновь ввергнув в пучину обезьяньего варварства, а возродить человеческое обратно… Ибо чем отличаются люди, визжащие и вопящие толпы, от сидящих на деревьях и делающих то же самое обезьян?! Одним мановением волшебной палочки это было не исправить. И начинать надо было с нуля, врачуя и излечивая не тела, а души. Хорошенько поразмыслив, я решил оставить Прибамбаса на троне, а в планах на будущее воспользоваться рецептом Изенкранца — Августина, Дракула и Тихоновна с этого дня должны были направлять и… Что это я сам перед собой лукавлю? Короче, мои друзья должны были править, но тайно. И первое время не слишком привлекать к себе внимание. Впрочем, я был уверен, что они справятся. Свой меч, вновь впавший в спячку, я спрятал в надёжном месте. По медленно затягивающимся на его израненном клинке отметинам я понял, что он действительно лишь дремлет, и о его судьбе больше не беспокоился. Получил я весточку и от святых батюшек. Вышли они из топей и народ измученный вывели. Георга и Веленя до земель наших на руках несли, только там и похоронили, камнями тяжёлыми могилку засыпали и крест поставили. Сейчас святые отцы к войску нашему прибились, что на орочьи земли вновь двинулось. Что ж, у них свои пути. Бог даст, когда и свидимся.

А вскоре, наконец, состоялось воссоединение семьи. Король был счастлив, внук тоже. Дракула слегка ворчал, Августина откровенно бранилась. Яга хмурилась. Теперь, когда всё встало на свои места, и я поведал всем о своей воле, мне оставалось только одно — удалиться. Но как? Я не знал, и потому вечерами часто надевал свою амуницию и подолгу сидел в мягком кресле. В тот вечер я так и уснул, а когда проснулся — было уже утро. Мой рюкзак валялся рядом, автомат покоился в руке, а чуть в стороне горел небольшой костёр. Я всё вспомнил.

Сегодня наступил последний день учений, а значит, уже к обеду мы будем в пункте постоянной дислокации — дома. Я улыбнулся и, довольно потянувшись, уставился чуть прищуренным взглядом в поднимающееся над горизонтом солнце.

Content

Анатолий Михайлович Гончар
Возвращение
(Хмара — 2)

Пролог

Часть 1

Часть 2

Послесловие