Клемент Хол

Вопрос

Хол Клемент

Вопрос

Большая часть из четырех акров дна колодца утопала в тени, но свет, отраженный от белой известняковой стены, не давал ему погрузиться в полную темноту. Три обитателя колодца спокойно могли бы увидеть наблюдателя, если бы случайно взглянули в его сторону. Однако он молчал, и игроки его не замечали. Он неподвижно стоял у выхода из тоннеля и смотрел на них с таким выражением на своем узком лице, что его не сумел бы прочитать и самый проницательный нищий в Риме.

В игроках, за которыми он наблюдал, не было ничего примечательного. Одна была девочкой лет двенадцати, а другая лет на десять-двенадцать старше. Третьим был мальчик пяти-шести лет. Они играли, произвольно перебрасывая друг другу мешок величиной с кулак, набитый песком или землей. Когда кто-нибудь из играющих ронял мешочек, мальчик издавал ликующий крик, который эхом отлетал от стен колодца. Более пристойное хихиканье и подзадоривающие выкрики старшей женщины достигали ушей наблюдателя много реже.

Пришелец с длинным бледным лицом не сводил глаз с мальчика. В отличие от женщин, одежда которых сковывала активность, тонкое тельце и еще более тонкие конечности мальчика были почти голыми. Единственная одежда — короткая, похожая на килт, ткань из яркой, но вылинявшей шерсти, позволяла ему свободно прыгать и крутиться, как того требовала игра. За ним-то и следил наблюдатель, отмечая каждое движение бледного тельца и нервных маленьких ручек, подмечая малейшую неуклюжесть, приводившую к падению мешочка на землю, каждое подпрыгивание и триумфальный выкрик, когда мальчику удавалось два раза подряд поймать игрушку. Мальчик сохранял достоинство, даже выигрывая у своих старших противников, но неизвестно — выигрывал он благодаря ловкости или из-за женского великодушия. Возможно, наблюдатель и хотел это понять, стоя в тени у выхода из тоннеля.

Игра продолжалась, а тень все больше и больше накрывала сад, который и образовывал дно колодца. Игроки начали замедлять движения, хотя крики ребенка были такими же громкими, как и раньше. Если даже он и устал, то не собирался в этом признаваться. Первой о прекращении игры заявила старшая женщина.

— Пора и отдохнуть, Кирос. Солнце уже заходит, — она указала на западный край колодца.

— Еще сколько хочешь света, и я ни капельки не устал.

— Может, и не устал, но ты скоро проголодаешься. А если Элита и я не перестанем играть, в доме не найдется готовой пищи.

Ребенок не собирался сдаваться.

— А разве я не могу поесть до того, как вы начнете готовить? — спросил он. — Должна быть какая-нибудь еда, которую не надо готовить.

Старшая женщина вопросительно подняла бровь и взглянула на младшую.

— Может, что-то и есть, — ответила младшая на молчаливый вопрос. — Я схожу посмотрю. Вы можете оставаться на свету, пока он нас не покинул, госпожа.

Девушка повернулась в сторону наблюдателя и тут же увидела его.

Ее удивленное лицо привлекло внимание остальных, и они взглянули в том же направлении. Мальчик, который начал было застегивать у себя на плечах легкий шерстяной плащ, отбросил его, издал радостный крик и бросился ко входу в тоннель. Старшая женщина отбросила достоинство, о котором не забывала даже среди игры, и с криком бросилась за мальчиком.

— Подожди, Кирос!

Девушка эхом повторила ее слова, но действовала быстро. Она стояла ближе к тоннелю, чем мальчик, и когда тот пробегал мимо, протянула руки и схватила, закрутилась и на какое-то мгновение почти замотала его в складках своего одеяния. Она держала мальчика, пока старшая женщина прошла мимо, а молчаливый мужчина спускался к ним по каменному откосу, соединявшему выход из тоннеля с дном колодца.

Когда эти двое встретилась у подножия склона, девушка выпустила своего пленника. Он тут же возобновил свой бег к обнимающейся паре; подпрыгивал и крутился вокруг, пока его не обняла рука и не прижала к сомкнувшейся группе. Элита стояла в нескольких ярдах от них и, спокойно улыбаясь, наблюдала за происходящим.

Наконец, старшая женщина отступила назад, все еще не отрывая глаз от пришельца. А он теперь держал мальчика левой рукой, смотря на него так же, как вовремя игры. Первой заговорила жена.

— Четыре месяца. А мне показалось, что прошел, как ты и предполагал, целый год, мой дорогой.

Он кивнул, продолжая смотреть на ребенка.

— Сто тридцать один день. Для меня это было тоже очень долго. Приятно видеть, что у вас все здесь хорошо.

Она улыбнулась.

— Действительно, все хорошо. Открой-ка рот и покажи своему папе, Кирос.

Мальчик в ответ просто подчинился, но со стороны это выглядело триумфальной улыбкой.

— Зуб… нет, два зуба! Когда?

— Сорок дней назад, — спокойно ответила его жена.

— Какие-то неприятности?

— Никаких. Они начали качаться вскоре после твоего отъезда. Элита за Киросом внимательно следила, и мы очень большое внимание уделяли его пище. С ним было все хорошо, хотя я никогда не знала, что он так любит яблоки. И он не трогал шатающиеся зубы, но они наконец просто сами выпали — в один и тот же день.

— И?

— Вот и все. Никаких неприятностей.

Мужчина медленно поставил мальчика на землю, и на его лице впервые появилась улыбка.

— Вы хотите поговорить, — сказала Элита. — Я бы тоже с удовольствием послушала о твоем путешествии, хозяин, но надо приготовить поесть. Мы с Киросом покинем вас пока, и…

— Я тоже хочу послушать! — воскликнул ребенок.

— Я не буду ничего рассказывать о своих приключениях, пока мы все не соберемся за столом, Кирос, так что ты ничего не пропустишь. Иди с Элитой и проследи, чтобы она приготовила то, что я люблю. Ты помнишь, что я люблю?

Беззубая улыбка появилась снова.

— Помню. Вот увидишь. Пошли, Элита!

Он повернулся и ринулся по откосу, девушка быстро устремилась за ним и поймала за руку.

— Ну, хорошо, — сказала она. — Оставайся со мной, чтобы я не упала, камни очень неровные.

Мужчина и женщина грустно проследили, как эти двое исчезли в тоннеле; затем мать быстро повернулась лицом к мужу.

— Расскажи мне все быстрее, дорогой. Ты сказал, что тебя возможно, не будет целый год. Ты вернулся так быстро, потому как что-то узнал или…

Она замолчала и постаралась сделать лицо непроницаемым, но это у нее не получилось. Мужчина обнял ее за плечи.

— Я кое-что узнал, но совершенно не то, на что надеялся. Я вернулся так быстро, потому что не мог оставаться… хотя почти боялся и возвращаться. Если бы я знал про зубы Кироса, то, может быть, смог бы еще задержаться. — Лицо женщины слегка опечалилось. — Я мог бы, моя Юдит. Я не знаю, что мне надо было делать.

— Что ты узнал? Другие целители говорили или писали об этой болезни? Они узнали, как ее лечить?

— Некоторые из них знают об этой болезни. Об этом упоминается в писаниях, некоторым из них очень много лет. Один человек, с которым я разговаривал, видел человека с такой болезнью.

— И вылечил его… или ее?

— Нет, — медленно сказал мужчина. — Это был маленький мальчик, как наш. Он умер, как… — обе головы повернулись к северной стороне сада, где три маленьких холмика были аккуратно убраны, как цветочные клумбы. Женщина быстро отвела взгляд.

— Но только не Кирос! Не было никаких неприятностей, когда выпали его зубы! У него совсем другое!

Муж мрачно посмотрел на нее.

— Ты думаешь, что мы просто понапрасну тратим силы, так тщательно ухаживая за ним? Ты забыл про синяки и хромоту, которые у него случаются время от времени? Ты поедешь обратно в Рим и позволишь ему играть и драться с другими ребятами?

— Я не вернусь в Рим ни в коем случае и побоюсь отпускать его играть с другими ребятами без моего присмотра, — призналась она, — но почему тогда не было никаких затруднений с его зубами? Или зубы чем-то отличаются? Никто из остальных, — она опять бросила взгляд в сторону могил, — не прожил так долго, чтобы терять зубы. У маленького Марка они так и не выросли. — Она внезапно всхлипнула и прижалась к нему. — Марк, милый Марк, почему ты стараешься? Ни один человек не может одолеть Богов или демонов, которые прокляли нас… прокляли меня. Ты только еще больше рассердишь их. Ты сам знаешь это. Должен знать. Иметь детей. Это просто не для нас. Я родила тебе четырех сыновей, и трое из них погибли, а Кирос…

— Что Кирос? — В его голосе появились суровые нотки. — Кирос может умереть, как и они. Ни один человек не может выиграть все свои сражения, а некоторые проигрывают все. Однако, если он умрет, то это произойдет не потому, что я не боролся, — его голос снова потеплел. — Дорогая моя, я не знаю, чем я, или ты, или мы вместе оскорбили богов до того, как я начал бороться за жизнь своих сыновей. Возможно, ты и права, когда говоришь, что это наказание или проклятие, но я никогда не пугался людей, не испугаюсь и бога. Без всякого сомнения, раз кто-то нападает и убивает моих сыновей, то если я не стану бороться, что ты обо мне подумаешь? Даже если мои враги и не люди, и я не могу видеть их, чтобы сразиться напрямую, то могу хотя бы узнать, как они нападают на моих детей. Возможно, я смогу найти щит, пусть даже у меня и не будет меча. Мужчина должен как-то сражаться, иначе он не мужчина.

Всхлипывания матери начали утихать, хотя слезы и продолжали катиться.

— Он может и быть мужчиной, но не таким, как ты, — признала она. — Но если никто из целителей не знает, как бороться с этой болезнью, почему ты думаешь, что с ней можно бороться? Люди не боги.

— Когда-то должен был появиться целитель, который научился лечить сломанные кости или простуду… Как он этому научился, нетрудно догадаться…

— Боги сказали ему! Другого пути нет. Или ты учишься от кого-то другого, или тебя учат этому боги.

— Тогда, может быть, боги и расскажут мне, как сохранить жизнь Киросу.

— Они определенно ничего не расскажут, раз сами навели болезнь, чтобы наказать нас. С чего они будут рассказывать, как победить ее?

— Если они не захотят, то, может быть, это захотят сделать демоны. Для меня это безразлично; я буду слушать кого угодно и что угодно, лишь бы это помогло спасти жизнь моему сыну. А ты нет?

Юдит молчала. Защищать своих детей это одно, а вот оскорблять богов — это совсем другое дело. Более заботливый муж не стал бы задавать этот вопрос, а более тактичный вообще бы не поднимал его с самого начала. Заглядывать в мысли других, даже тех, кого он больше всего любит, нехарактерная черта Марка из Бистриты.

— А ты нет? — повторил он.

Ответа так и не последовало, а жена поспешила отвернуться, чтобы он не увидел ее лица. Несколько секунд она продолжала стоять на том же самом месте, потом медленно направилась в тоннель, слегка споткнувшись, когда подошла к каменной «лестнице», ведущей ко входу. Какое-то время мужчина удивленно наблюдал за ней, затем поспешил, чтобы помочь. Он больше не стал повторять вопроса; он иногда был медлительным, но никогда — по-настоящему глупым.

Пока они входили в тоннель и углублялись в его темноту, не было сказано ни единого слова. Тоннель был очень извилистым и последние отблески света очень быстро исчезли. Единственным освещением остались масляные светильники, которые скорее указывали путь, чем давали возможность увидеть, что творится под ногами.

Затем тоннель вывел их в пещеру около сорока футов шириной. После темноты тоннеля она казалась очень ярко освещенной, на стены отбрасывали неверный свет около дюжины ламп. В гроте горел небольшой костер. Над ним на медной треноге висел глиняный горшок. Пар от горшка и дым от костра, перемешиваясь, вылетали в щель над гротом.

Элита и ребенок присели на коленях в ярде или двух от пламени, работая над чем-то, что трудно было разглядеть с другой стороны пещеры. Когда родители подошли поближе, то увидели, что ребенок при помощи камня колет орехи, тщательно выбирает ядра и складывает их в глиняную плошку, стоящую рядом с ним. Девушка занималась блюдами с пищей, которые казались уже почти готовыми. Если не считать окружающего фона, то это была обычная семейная картина, такая, какую Марку из Бистриты за свои сорок пять лет редко приходилось наблюдать и редко придется в будущем.

Когда муж и жена уселись на каменном полу рядом с остальными, мальчик им улыбнулся; едва уловимое напряжение, вызванное их приходом, внесло перемену в царившую здесь атмосферу. Камень, который использовался, чтобы колоть орехи, с силой приземлился не на орех, а на палец мальчика. Послышался испуганный крик, а за ним последовал поток слез, который был остановлен без особого труда; но был еще и кусок кожи, содранный с пальца, и именно это привлекло особое внимание Марка и его жены. На пораненном участке выступила кровь, по обычным для пораненного пальца стандартам не очень много, но здесь стандарты были необычными.

Обе женщины даже в неярком свете пещеры заметно побледнели. Мужчина не очень-то сильно изменился в лице, зато приступил к действию. Он вытащил кинжал из-под все еще накинутого плаща и сделал небольшой надрез на своем пальце. Мальчик этого не заметил, в это время мать пыталась его успокоить. Однако обе женщины увидели и все поняли, поэтому во время ужина все время оставались расстроенными. Марк сидел так, чтобы мальчик не мог видеть его собственного пореза, и начал обещанный рассказ про приключения, но глаза матери и служанки постоянно перебегали от одного пораненного пальца к другому. Дважды Элита роняла свою птицу. Несколько раз Юдит была не в состоянии ответить на вопросы сына или делала рассеянные замечания, которые не вполне вписывались в ситуацию. Наконец, Кирос возмутился.

— Мама, ты разве не слушаешь то, что рассказывает отец? — звонкий, возмущенный голос привлек ее внимание. — Разве ты не слышишь, что он сказал солдату…

— Боюсь, я задумалась о чем-то другом, мой малыш, — оборвала она его. — Извини, я исправлюсь и буду слушать внимательней. Что ты сказал солдату? — Вопрос вернул внимание мальчика к рассказу отца и спас ее от необходимости объяснять, о чем таком она задумалась, более интересном, чем события во внешнем мире. Она попыталась прислушаться к словам Марка, но ни ее мысли, ни ее глаза, пока продолжался ужин, а затем час, а то и больше после, пока она мыла посуду, не могли оторваться от двух небольших ранок. Она почти ненавидела этого человека все время, пока длился его рассказ; ей хотелось бы уложить ребенка в кроватку и перевести разговор на единственную интересующую ее тему. Марк хотя и был плохим дипломатом, вряд ли мог полностью игнорировать ее беспокойство, но, несмотря на те чувства, которые бурлили в душе жены, сконцентрировал свое внимание на мальчике. Он продолжал удерживать внимание сына рассказом о том, что случилось или могло случиться за время его шестинедельной поездки в Рим, пребывания там и возвращения обратно. Рассказ продолжался, и маленький парнишка постепенно прекратил задавать свои взволнованные вопросы и устроился рядом с матерью, не сводя глаз с лица отца. Рассказ продолжался, пока Элита не сделала все свои дела и не устроилась с другой стороны от Кироса. Рассказы продолжались до тех пор, пока не появились слишком большие зевки, чтобы их можно было спрятать на маленьком личике; тут истории внезапно прекратились.

— Пришло время ложиться спать, сын, — мягко заметил Марк.

— Нет! Ты еще не рассказал, что случилось после…

— Но ты уже засыпаешь. Если я расскажу тебе сейчас, ты все забудешь, и мне придется рассказывать все сначала в другой раз.

— Я не засыпаю!

— Засыпаешь, Кирос. Ты совсем спишь. Ты зевал все время, пока я рассказывал о своем путешествии из Рима в Римини. Элита сейчас отведет тебя в твою комнату, и ты ляжешь спать. Возможно, завтра мы сможем докончить историю. — Глаза отца и сына встретились и в наступившей тишине не покидали друг друга, затем мальчик передернул плечами — жест, который, очевидно, он перенял из арсенала родителя, взял протянутую Элитой руку и поднялся на ноги. Он попробовал укоризненно посмотреть на отца, но его беззубый рот расплылся в улыбке, несмотря на все усилия. В конце концов, он рассмеялся, обнял, пожелав спокойной ночи родителям и, счастливый, удалился вместе с девушкой.

Мать подождала, пока эта пара удалится достаточно далеко по тоннелю, чтобы не слышать их разговора, после чего повернулась к мужу.

— Я же тебе сказала. С ним будет все в порядке. Палец прекратил кровоточить.

— Прекратил, — мужчина отвечал медленно, как будто старался найти золотую середину между абсолютной правдой и умиротворенным настроением женщины. — Сейчас прекратил. Но для этого потребовалось время. Мой прекратил кровоточить, когда мы еще ели, а его продолжал кровоточить, когда мы уже поели… и потом еще долго. Элита за это время дважды шевелила огонь в очаге.

— Он плохо горел.

— Царапина была небольшая. У меня рана была намного хуже, я позаботился об этом. Нет, моя дорогая, проклятие так и остается с нами. Может быть, на этот раз оно не так серьезно, как это было у других. Может быть, мне не стоит бороться так усиленно, как раньше, но если мы хотим увидеть, как Кирос вырастет до зрелого возраста, мне придется бороться.

— Но как можно бороться с такой вещью? Ты сам сказал: нет врага, которого можно было бы увидеть. Ты ничего не можешь поделать. Это не то что сломанная кость, о которой ты упомянул; в таких случаях человек может увидеть, как поступить разумно.

— Это очень напоминает простуду, хотя только с одной стороны, — заметил ее муж. — Здесь тоже мы не видим, с чем надо бороться, но мы научились медицине, способной охлаждать тело. Когда я был в Риме, я разговаривал с одним целителем в армии Аврелия, и он мне напомнил. Я, конечно, знал об этом, но тогда я чувствовал себя таким же растерянным, как и ты, а он постарался дать мне почву для надежды.

— Но ты же не можешь пробовать на Киросе одно лекарство за другим.

— Конечно, нет. Я хочу спасти его, а не отравить. Я еще не знаю, каким будет план сражения, моя дорогая, но я буду сражаться скорее как генерал, чем как солдат, который просто сметает все на своем пути. Я должен и думать, и работать; на это потребуется время, много времени.

— А я не могу тебе помочь. Это самое трудное; я только могу следить за мальчиком…

— Что является одной из главных задач…

Но она не обратила внимания на его замечание.

— …и не буду знать, не сыграет ли с ним новый день такую шутку, от которой у тебя еще нет лекарства.

Он положил одну руку ей на плечо, а другой развернул ее лицо к себе.

— Ты можешь помочь, милая, и поможешь. Ты мудрее меня во многих отношениях, я это уже узнал, когда мы не были знакомы и недели. А потом мы разговаривали, думали, учились и жили вместе более двенадцати лет; как же я после этого могу сомневаться в твоей способности помочь? Ты бы не покинула Рим вместе со мной и не поехала жить в эту глушь, если бы не была так похожа на меня и не ценила бы эту жизнь выше всего того, что может предложить Рим. Ты знаешь, почему я полюбил тебя и почему все еще люблю.

Она кротко улыбнулась.

— Я знаю это; но даже тебе надо иногда разговаривать с людьми, и не только о болезни. Вспомни, как ты впервые уезжал отсюда в Рим. Если бы мы не встретились, разве ты бы был удовлетворен таким одиночеством?

— Ну, конечно, иногда приятно поговорить с людьми, которые думают не только о лодках, сетях и огородах. Я вполне доволен, когда посещаю город. И я задерживаюсь там, если ты на этом настаиваешь, несмотря на его шум и вонь. И все равно я считаю, что тишина здесь лучше, и я полюбил этот сад в колодце еще до того, как появилась ты. Думаю, что в душе я отшельник.

— Но не во всех отношениях. Расскажи мне завтра, как ты собираешься бороться, и я тебе помогу. А сейчас идем спать, за сегодняшний день ты проделал длинный путь.

Но Марк долго не мог уснуть. Когда его жена ушла, он еще долго стоял, уставившись на огонь, смотрел, как пламя затухает на углях, а те постепенно гаснут. Он не рассказал ей всего о поездке, не рассказал всего и о своих планах. Расскажи ей все, и она не будет так уж стремиться выполнить свое обещание и помогать ему, даже ради Кироса.

Он резко повернулся к проходу, ведущему в сад. Оказавшись в звездном свете, он нашел лестницу, которой Элита пользовалась, чтобы выйти на плато за дровами, и вышел по ней на изломанную поверхность Карста. Когда он повернулся на юг, равнина простиралась слева от него, насколько хватало глаз, испещренная точками колодцев и разъеденных водой камней, дыры в которых могли стать могилой для неосторожного путника. Немногие люди шли сюда, здесь их ничего не прельщало. Вода исчезала с поверхности земли слишком быстро, чтобы дать хороший урожай; его собственный сад выживал только благодаря тому, что вода в него приносилась вручную из подземного ручейка да из глиняного бассейна, который он уже давно сделал своими руками, чтобы сохранять выпадающую во время дождя влагу.

Справа от него равнина спускалась к морю, лежащему в двух милях отсюда. Он поспешно пошел в том направлении. До утра надо было очень много сделать.

Юдит проснулась от криков Кироса, которые эхом разлетались по главной пещере. Она поднялась, бросила взгляд на своего беззвучно спящего мужа, взяла лампу из ниши в спальной пещере и спустилась на двести ярдов ниже к подземному источнику. Умывшись и освежившись, она через несколько минут вернулась и обнаружила, что муж все еще спит. Она закончила свой туалет и пошла поздороваться с Киросом и Элитой.

— Где папа? — закричал мальчик. — Завтрак уже готов.

— Он все еще спит. Вспомни, ему пришлось проделать долгий-долгий путь среди всех этих людей, которые там его окружали, и не мог спокойно и безопасно спать, как может себе позволить здесь. Он очень устал. Мы сейчас поедим, но ему что-нибудь оставим.

— А потом, как я полагаю, ты будешь носить воду.

— Сегодня нет, сынок. В бассейне осталось достаточно воды после последнего дождя. Мы, конечно, позаботимся о саде, но у нас останется еще достаточно времени, чтобы поиграть.

Марк спал до тех пор, пока Элита и ребенок не поели и не ушли в сад. Когда он, наконец, появился, Юдит наводила порядок в главной пещере. Увидев его, она прервалась, накрыла на стол фрукты и села рядом. Пока он ел, она хранила молчание, но внимательно наблюдала за его лицом. И хотя ей, как и большинству людей, было трудно читать по суровым чертам лица, женщине показалось, что в его выражении есть что-то ободряющее. Когда он, в конце концов, поел, она наклонилась вперед, ища подтверждение возникшей надежде.

— Ты что-то придумал, да, Марк? Что мне сделать, чтобы помочь тебе?

— Самая трудная часть состоит в том, чтобы тебе оставаться со мной в мире и согласии, — сказал он. — В известной мере ты думаешь так же, как и я, но не доводишь свои мысли до логического конца, и я уверен, что тебе не нравится, когда это делаю я.

— Объясни мне это, пожалуйста.

— Прошлой ночью ты мне сказала, что каждый может сам увидеть, как следует разумно поступать, когда сломана кость. Мне кажется, что есть также разумный путь, к которому надо прибегать, когда у кого-то не прекращается кровотечение.

— Мы пробовали. Боги знают, что мы пробовали. Иногда нам это удавалось, но рано или поздно для каждого из них…

— Знаю. Я не говорю о том, чтобы останавливать его перевязками, веревками и так далее. Это очень легко сделать на конечностях, труднее на теле и почти невозможно во pтy. Мы не знаем, в каком месте проклятье нанесет свой удар Киросу.

— Но не во рту. Вспомни про зубы!

— Я помню. Хотелось бы мне понять это. Я продолжаю думать, что боги допустили болезнь, чтобы что-то сказать мне, но не могу понять, что они этим хотели сказать. Во всяком случае, это совсем не то, что я начал говорить. Если у тебя протекает кувшин для воды, а тебе приходится сохранять его, потому что другого нет, и починить ты его не можешь тоже, что тебе остается делать?

— Ты позволяешь воде утекать, но просто чаще наполняешь кувшин… а, понимаю. Но как это можно сделать? Ты, или я, или Элита можем дать свою кровь, но как мы перенесем ее в тело Кироса? Будет ли достаточно, если он просто выпьет ее?

— Я… не знаю…; Это пробовали, как мне рассказал один римлянин, после сражений. Но раненые после этого иногда выживали, а иногда все равно умирали. И он не уверен, есть ли в этом какой-то смысл.

Юдит скривилась.

— Мне не нравится сама идея пить кровь. Не говоря уж о том, чтобы заставлять это делать Кироса.

— Каждый может сделать все, что угодно, если стоит вопрос о жизни и смерти, — говоря это, мужчина нахмурился. — Во всяком случае, прежде чем такое испытание будет иметь какое-то значение, надо сделать еще кое-что.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужен человек, который бы страдал от нехватки крови, прежде чем мы сможем сказать, помогает или нет добавление крови.

— Понятно. Но если мы подождем, пока Кирос… нет, Марк! Я понимаю, что ты хочешь сказать, но ты не можешь сделать такое. Ты не можешь сделать с собой такое, потому что это очень опасно; если ты умрешь, то с тобой уйдет и последняя надежда Кироса. Я с готовностью дам тебе свою кровь, пока мне не станет совсем плохо, но я уверена, что не смогу ни капельки выпить ее для пробы… даже ради Кироса. Эта мысль просто…

Ее лицо снова передернулось, и Марк кивнул.

— Вполне понятно. Нет сомнения, что Элита думает точно так же, хотя мы и спросим ее об этом. Нам надо найти кого-то, кто может, вынужден сделать это.

— Но как… Нет, Марк! Нет, даже ради Кироса! Я не позволю сделать тебе такое ни с кем. Ты не должен пытаться бороться таким образом!

— Я не сомневался, что именно так ты к этому и отнесешься. Я в какой-то степени и сам так думаю. Я размышлял о другом способе, но и в нем есть свои недостатки...

— И что же это?

— Я могу вернуться в Рим. Знахарь, которого я там знаю, с большим удовольствием позволит мне отправится с имперской армией; он должен был отправиться сам, но не горит желанием покидать город. В армии будет множество возможностей найти человека, которому нужна кровь, и проверить на нем идею.

— Но ты уедешь отсюда. Что мы будем делать, если вдруг Кирос…

— Именно так, — он согласно кивнул головой.

Она смотрела на него и от удивления не могла сказать даже слова, закусила нижнюю губу, затем встала и сделала несколько шагов в направлении тоннеля, ведущего в сад. Затем она опять повернулась к нему лицом.

— Должен быть какой-то другой путь.

— Хотелось бы в это верить. Но, похоже, боги еще не хотят мне его показать.

— Если ты убьешь кого-то ради того, чтобы вылечить Кироса, мы заслужим проклятие.

— А Кирос? — продолжил он.

Несколько минут она хранила молчание, нервно ходя взад-вперед по пещере. Затем она внезапно повернулась к нему и поменяла тактику.

— А что, если просто пить кровь недостаточно? Тогда что еще ты возьмешься пробовать? Однажды ты сказал, что есть сердце врага для того, чтобы стать храбрым, как это делают варвары, суеверие. Чем это отличается от идеи, что выпитая кровь прибавит собственную?

Он мрачно улыбнулся. У него было искушение указать ей на слабую точку в ее аргументе, но он решил, что это будет неразумно.

— Я думал и о других способах, но все сначала надо попробовать, прежде чем с уверенностью сказать, что они действуют. Все надо сначала пробовать.

Его точка зрения была ясна. Юдит больше ничего не сказала и вышла из помещения, направляясь в сад. Марк продолжал сидеть на своем месте еще несколько минут. Затем он встал тоже и вышел в другую маленькую пещеру, соединяющуюся с главной. Он еще не был здесь с тех пор, как вернулся из своего долгого путешествия, но нисколько не сомневался, что инструменты чистые, пишущие материалы под рукой, лампы полны маслом. За многие годы он привык к такому порядку, и ему почти не приходилось разочаровываться в своих ожиданиях. Иногда, но очень редко, его в комнате что-то удивляло, но чаще всего это случалось по его же собственной вине.

Так было и на этот раз. Лампы были полные, несколько инструментов готовы к употреблению, рабочая скамья прибрана, все, что входило в обязанности Элиты, было тщательно выполнено. А вот противень жаровни, однако, был почти пустым, уголь брали в деревне. Поездки в деревню за мясом, маслом и другими вещами, которыми не могли снабдить их ни пещера, ни сад, проделывал сам Марк. Никто из женщин никогда не отходил далеко от дома; а Кирос вообще никогда не был на плато. Пещера была домом, самым прекрасным домом для всех для них.

Марк был знаком с этим домом дольше всех. Он нашел его еще в детстве. Вырасти он в какой-нибудь из местных деревень, возможно бы, держался подальше от опасных пещер, но в те времена он еще даже плохо говорил на местном языке. Он родился в балканской деревушке, провел большую часть своего детства в Галатии, как персональный раб римского официального лица, склонного к наукам, пережил кораблекрушение, когда римлянин возвращался в свой город. Он выбрался на берег около деревеньки на краю Карста, и к тому времени, когда ему исполнилось двадцать лет, был уже хорошо устроившимся местным гражданином. Его знакомство с римской культурой и литературой разожгло его воображение, которое при других обстоятельствах, может быть, и вообще не пробудилось. Обследование пещер, которые местные жители не без основания побаивались, и устройство сада в колодце было выходом для его ума, который, раз пробудившись, уже не мог праздно отдыхать.

Дважды за эти годы он покидал деревню, чтобы переехать в Рим, о котором он много узнал от своего бывшего хозяина. И каждый раз, не прожив там и года, он возвращался обратно с потерей иллюзий. В третий раз он встретил там Юдит и задержался подольше. Когда он на этот раз вернулся в деревню на Адриатику, она и ребенок, который был его персональным рабом, приехали вместе с ним, и больше у него никогда уже не появлялось стремления покинуть эти места. В пещерах с садом и семьей он был вполне счастлив.

Вот тогда-то у него и появились четыре сына.

Он отбросил эти мысли, которые на какое-то время заставили потеплеть его лицо. Он собирался поработать, но, для того что он задумал, нужна была жаровня. Стоит ли пойти за углем в деревню сегодня или лучше остаться и предаться размышлениям? Сказанное Юдит хотя и не было для него сюрпризом, давало ему большую пищу для размышлений.

Но решение пришлось отложить. В помещение вбежал Кирос, громко интересуясь, что держит отца в пещере, когда в саду намного лучше. Этот вопрос решил, как провести день, а ночь позаботилась сама о себе; Марк еще не так давно переступил через первую половину жизни, но все равно ему надо было и поспать. И только на следующее утро он возобновил атаку на настоящую проблему.

— Мне нужен уголь для жаровни, — объявил он, когда Кирос и Элита ушли в сад. — Я отправлюсь сейчас и вернусь до вечера. Ты не проводишь меня до долины?

Это предложение ее удивило, но вместо ответа она просто взяла лампу. Спустя полтора часа после прогулки по тускло освещенному великолепию своего «сада камней», они подошли к выходу, которым Марк обычно пользовался. Снаружи этот вход был почти незаметен, потерявшийся путник мог находиться в двадцати ярдах от него и не подозревать о тоннеле. Они прошли около десяти ярдов по узкому проходу за известняковой стеной и только тогда увидели дневной свет. Несколько ступенек вывели их не то чтобы на поверхность, но на дно небольшого оврага, по стенкам которого без труда можно было выбраться наверх. Марк помог женщине выбраться, и когда ее голова поднялась над кустами, которые обрамляли края оврага, она обнаружила, что может видеть намного дальше, чем ей бы того хотелось в последние годы. Она прильнула к мужу, но сначала, пока оглядывала окружающий их ландшафт, не издала ни звука.

Овраг находился на краю широкой долины, которая простиралась между утесом у них за спиной и подобным утесом в полумиле впереди. Слева от них она быстро сужалась, с другой стороны плавно спускалась и расширялась. Ее поверхность была покрыта густыми кустами, среди которых то тут, то там виднелись редкие деревья. Последние росли на большом расстоянии друг от друга и создавали видимость редкого леса, который тянулся, насколько хватало глаз, — до самого конца пологого склона. Над деревьями, на самом горизонте виднелась синяя полоска, которая должна была быть морем. Юдит оторвала глаза от этой картины.

— Отвратительно! — воскликнула она. — Все засохшее, все коричневое, не то что в саду. Ты хочешь, чтобы я прошла с тобой до самой деревни?

Он взглянул на нее с оттенком удивления.

— Здесь не так уж и плохо. Кусты, конечно, не то, что у тебя в саду, за которыми ты ухаживаешь, но и коричневыми их назвать нельзя. Деревня всего в нескольких тысячах шагов отсюда. Я не хочу, чтобы ты пошла со мной туда, и даже, может быть, будет лучше, если ты не пойдешь. Можешь подождать здесь. Я вернусь через несколько часов.

— Но я не хочу ждать здесь. Мне здесь не нравится. Я пойду обратно в тоннель.

— Почему тебе не нравится подождать здесь, на солнечном свете? Ты всегда требуешь этого от Кироса.

— Мне не нравится эта затея. Что мне здесь делать? Я не могу просто так сидеть и ждать тебя. Мне надо бы присмотреть за Киросом, и сад требует…

— Там Элита. Там не о чем беспокоиться.

— Но я не в восторге от этой затеи.

— Ты что, не доверяешь Элите?

— Конечно, доверяю. Мне просто… мне просто не нравится отлучаться из дома, даже когда ты вернулся. Я могу тебе чем-то помочь, если дождусь тебя, или ты не против, чтобы я вернулась сама?

— А ты это сможешь? Ты уверена, что помнишь дорогу?

— Конечно, да. Я наблюдала за тобой, к тому же у тебя хорошо обозначен путь на стенах. Лампа у меня есть, так что эту лампу ты можешь оставить себе.

Он стоял в нерешительности.

— Ты представляешь… — он на полуслове оборвал вопрос и раздумывал некоторое время, которого бы хватило на несколько ударов сердца. Затем он изменил направление атаки. — Ты действительно не доверяешь Элите, да?

— Доверяю. Я доверяю ей больше, чем самой себе, когда дело касается ухода за Киросом. Это здесь ни при чем.

— Тогда в чем же дело? Почему тебе не нравится подождать здесь? Мы не взяли с собой ничего поесть, но здесь есть вода в ручье, который течет на сотню шагов ниже…

— Нет! Я не могу пойти туда! Нет, Марк, разреши мне вернуться. Я могу сама найти дорогу назад. Мы увидимся вечером дома.

Она развернулась ко входу в пещеру, затем повернулась к мужу с таким выражением лица, которого он еще и не видел, и это совершенно его озадачило. И хотя он не умел читать по лицам сокровенные мысли, но тут понял, что происходит что-то странное.

— Я лучше вернусь вместе с тобой, — резко сказал он.

— Не надо, — ее голос почти не отличался от шепота. — Тебе нужны вещи, за которыми ты пошел в деревню. Даже если я не могу помочь, то и обузой я не хочу быть. Иди туда. Я вполне могу найти дорогу обратно… но ты должен отпустить меня.

Он молча разглядывал ее еще около минуты. Затем медленно кивнул. Странное выражение на ее лице сменилось улыбкой.

Она начала спускаться по откосу оврага, затем она внезапно повернулась, забралась обратно на откос, где стоял он, и поцеловала мужа. А через мгновение она уже исчезла в пещере.

Когда он смотрел в точку, где она только что исчезла, на его лице появилось непроницаемое выражение, которое он так часто носил в последние месяцы. Потом он задул лампу, которую все еще держал в руке, хотел поставить ее на землю, потом передумал, и, все еще продолжая держать глиняную чашу в руке, проскользнул за своей женой ко входу в пещеру.

Его сандалии шаркнули по камням, он остановился и снял их. Затем осторожно заглянул за стену из известняка, которая, закрывала вход в тоннель.

Юдит медленно шла в пятидесяти ярдах от входа. Лампу она держала перед собой, и ему не видно было пламени, но ее свет ясно очерчивал ее контуры даже для глаз, которые только что покинули солнечный свет. Он молча последовал за ней.

Было уже далеко за полдень, когда он снова показался у пещеры. Он задул лампу, поставил ее около входа и быстрым шагом поспешил по направлению к деревне. Когда он, нагруженный почти шестьюдесятью фунтами груза: кожаной бутылью с маслом, завернутым в листья куском мяса, корзиной угля и прочими вещами, — вернулся, то солнце уже склонилось к западу. Пытаясь пронести все через узкий проход, он застрял, и ему пришлось затаскивать громоздкие предметы в тоннель по очереди. Затащив все, он вышел наружу, взял лампу, зажег ее при помощи огнива и вошел в темноту. Там он собрал груз, который уже протащил около шести миль, и пошел по помеченному подземному пути домой.

По дороге ему пришлось несколько раз отдохнуть, и только когда он решил, что все в доме уже уснули, добрался до жилой пещеры. Однако когда сложил груз на пол и выпрямился, то увидел обеих женщин около очага.

Огонь в очаге еле горел, и даже привыкшие к темноте глаза Марка не смогли разглядеть выражение на их лицах; но сам факт, что они в такой час еще не были в постели, означал, что произошло что-то необычное.

— Что такое? Что-то случилось? — напряженно спросил он.

Обе женщины заговорили почти одновременно. Элита говорила очень испуганно.

— Я говорила тебе! Это все моя вина… Я говорила тебе, что я проклята. Не успела я вернуться сюда!

— Кожа повреждена совсем чуть-чуть, и кровотечение успокоилось. Сейчас он спит.

Мужчине потребовалось несколько секунд, чтобы разобрать их слова.

— Ты уверена, что кровотечение остановилось, Элита?

— Да, господин.

— И как долго оно продолжалось?

— Что-то около всего полудня… примерно, так же как и последний раз.

— Сильно болело?

— Нет. Он сразу успокоился, как только прошли первый испуг и боль. Он хотел играть снова, как только мы успокоили его.

— Хорошо. Возвращайся в его пещеру и, если хочешь, можешь спать. Нет никакой необходимости наблюдать за ним.

Девушка покорно поднялась и вышла, а Марк повернулся к жене, которая в течение всего разговора почти неслышно плакала. Он присел рядом с ней на колени и нежно повернул к себе ее лицо.

— Это не хуже, чем было в прошлый раз. Ты слышала Элиту и видела это сама. Что-то еще случилось? Нет оснований винить себя, а не меня.

— Нет, есть! — она говорила взволнованно, но слова все равно были еле различимы. — Есть все причины обвинять меня в этом. На этот раз он упал именно из-за меня. Он скучал по мне и беспокоился, а когда увидел меня, то побежал и споткнулся…

— Но ведь это я увел тебя, — заметил Марк.

— Знаю. Я уже об этом думала. Если бы я была твоей рабыней, а не женой, это бы еще что-то значило. Я не хотела идти, но не проявила твердости, чтобы отказаться, пока не стало слишком поздно. Нет, Марк, вина здесь моя. Это моя ошибка. Проклятие на мне.

— Ты меня не убедила. Любая вина, в которой ты себя обвиняешь, так же легко может относиться и ко мне. Во всяком случае, нет никакой разницы: будь это проклятие на тебе, на мне, на обоих нас или это просто беда, предназначенная человечеству вообще, это мое испытание и моя борьба.

— Да, тебя не убедить. Я знаю, что тебя может убедить. Ты не уверен в том, на ком лежит проклятье — на мне, на тебе или на нас обоих, потому что дети, которых это касалось, как мои, так и твои, они принадлежат нам обоим. Я думала об этом тоже. Ребенок Элиты…

Ее голос сошел на нет в то время, как она не спускала с него глаз. Несколько секунд он обдумывал услышанное, затем отрицательно покачал головой.

— Нет! Ты сама дала ответ на это несколько минут назад: ты — моя жена. Проклятие на ком-нибудь из нас или затруднения у кого-нибудь из нас — это проклятие или затруднения для обоих. Не то чтобы я не знал, кого из нас это касается, но мне это безразлично.

— Но почему же ты стареешь без сыновей, когда боги рассержены на меня? Я все равно не верю, что кто-то может бороться с богами. Если ты будешь пытаться это сделать, то они просто рассердятся и на тебя тоже. Забудь, что я дарила тебе сыновей; мы уже получили достаточно предупреждений. Кирос присоединится к остальным. Ты это знаешь так же хорошо, как и я. Возьми Элиту…

— Нет! — Марк был еще более взволнован, чем раньше. — Я сказал тебе, это не твоя вина. Если боги или демоны наказывают тебя, то я проклинаю их, а не тебя, и буду бороться с ними…

— Марк! — в голосе женщины слышался испуг. — Нет! Ты не можешь этого сделать.

— Могу! Сколько угодно! Если так ты себя почувствуешь лучше, то я тебе скажу: это не боги и не демоны, и даже не проклятие. Думаю, я просто стараюсь узнать то, что должен узнать человек. Но если мои сыновья были убиты любым живым существом, то я буду с ним бороться, и мне все равно, кто это будет: демоны, люди или кто-то еще. Я не хочу слышать никаких слов о пощаде ни от тебя, ни от кого-то еще.

— Но если ты уступишь и прекратишь бороться, они могут пощадить Кироса.

— Разве у меня есть какие-то основания верить в это? Они, если это вообще кто-то, не пощадили маленького Марка, или Балама, или Кефа. Они не сделали никакого намека на то, что если я прекращу борьбу, то они пощадят Кироса. И ты это знаешь. Я еще не начинал бороться, когда умерли Марк и Балам. Ты не можешь привести ни малейшего доказательства, что в твоих словах есть хоть доля правды: ты просто надеешься!

— А что мне еще остается делать? – Ее голос снова упал до шепота.

— Ты можешь мне помочь. Ты сказала, что будешь помогать мне в главных вещах.

— Я не могу помогать тебе в чем-то таком, что отберет детей у других женщин, как у меня отняли моих. Почему я должна передать свою боль кому-то другому?

— Потому что если я научусь бороться с этой болезнью, то это знание отведет боль от других матерей. Можешь ты это понять или нет?

— Конечно, я это понимаю. Но в таком случае было бы правильно, если бы ты попробовал свои идеи на Киросе. Ты сделаешь это?

— Нет. — Ответ прозвучал без малейшего колебания. — Кирос — мой единственный оставшийся сын. Я уже отдал свою долю.

— И ничего не узнал.

— Я узнал достаточно, чтобы говорить вполне разумно с лекарями в Риме.

— И все они сказали тебе, что это невозможно вылечить.

— Что никто не знает, как это лечить, — поправил он. — Я бы не узнал даже этого, если бы не видел то… что видели мы с тобой. Видеть это три раза — это больше, чем мой вклад, и намного больше, чем твой. Возможно, мы увидим это еще раз, но если я вовремя узнаю то, что хочу, то мы увидим только часть. Наш сын будет жить.

— Но обещай мне, Марк… скажи мне, что ты не будешь испытывать свои идеи на других людях. Я знаю, что ты не веришь, будто есть какие-то другие пути, чтобы узнать такие вещи, но обещай мне… только не таким путем!

— А каков другой путь? — почти огрызнулся он, потом мягко добавил: — Я не могу обещать тебе этого, дорогая. Я готов для тебя сделать все, что угодно, кроме того, что я считаю неверным. Если боги вообще имеют к этому какое-то отношение, то это не проклятие, а предупреждение, приказ. Гален из Рима никогда не слышал более чем об одном сыне от одного и того же отца, который страдал бы этой болезнью. Я потерял троих, один остался. Если это делается преднамеренно, то это или предупреждение, или приказ, или вызов. Я приму во внимание предупреждение, я подчинюсь приказу, я приму вызов. Мне больше ничего не остается. Я обещаю тебе не проверять мои идеи на людях до тех пор, пока у меня будет другая возможность. Большего я не могу обещать даже тебе.

Он встал, через мгновение она последовала его примеру и встала лицом к нему. Их увеличенные тени, отброшенные на стену пещеры мерным пламенем единственной лампы, соединились и вновь разделились.

— Иди спать, моя дорогая, — мягко сказал он. — Я должен подумать. Я обдумаю все возможные другие пути, прежде чем обращусь к тому, что ты так не хочешь. Ты должна идти спать, а я не могу. Мои мысли не дают мне спать.

— Может, мне остаться, чтобы помочь тебе?

— Ты не можешь помочь мне, пока я не придумаю чего-то такого, чем мог бы поделиться с тобой. Затем ты мне скажешь, если там что-то будет неверным. Ты лучше справишься с этим, если поспишь.

Она ушла.

С полчаса он стоял неподвижно на том месте, где она его оставила. Затем тихонько подошел ко входу в пещеру, где они спали, и несколько минут внимательно прислушивался. После этого он взял еще одну лампу, зажег ее от той, что уже горела, и пошел по направлению к саду.

У входа в пещеру, где спали его сын и девушка, он не стал прислушиваться.

На следующее утро Юдит упустила шанс спросить мужа об его планах. С утра внимание супругов отвлекли заботы, хотя у каждого свои. Как только проснулся Кирос, Марк осмотрел его разбитое колено и обнаружил, что Элита была права: кровь свернулась довольно хорошо. Однако на колене был огромный синяк, и ребенок признался, что колено болит. На этот раз он не прибежал вприпрыжку в большую пещеру, а пришел.

Как только мать обнаружила, что ребенок не такой активный, как всегда, она сразу же позабыла обо всем. Она внимательна следила, пока он ел, а когда завтрак закончился, пошла вместе с ним в сад. Марк даже не попытался проследовать за ними, хотя и проводил их озабоченным взглядом. Он отправился в пещеру, служившую ему кабинетом. Девушка поинтересовалась, должна ли она находиться поблизости или может, как обычно, пойти за остальными в сад. На короткое мгновение он задумался, потом довольно мрачно улыбнулся и подошел к одному из пакетов, которые вчера принес.

— Возьми какой-нибудь маленький горшок, без которого можно обойтись, из тех, что мы не используем для еды, — сказал он, раскрывая пакет. — Возьми из пакета голову и вари ее до конца дня. Мне нужен череп в целости, так что обращайся осторожно. Когда горшок закипит, не притрагивайся к нему, разве что добавь воды, если она выкипит.

Он протянул девушке крупную мертвую змею. Она отпрянула, потом взяла себя в руки. Когда она заговорила, ее голос слегка дрожал.

— Мне содрать с нее кожу, хозяин?

— Не затрудняйся. Это можно будет сделать намного позже, после кипячения, к тому же мне не нужна шкура. Это все, ты можешь заниматься работой в саду вместе со всеми, только следи, чтобы вода полностью не выкипела. Мне змея досталась слишком большим трудом, чтобы допустить, чтобы она сгорела.

— Хорошо, господин.

Элита взяла змею и вышла из кабинета, проявив при этом намного меньше беспечности, чем обычно. Марк или не заметил ее реакции, или ему это было безразлично. Он снова повернулся к жаровне.

Марк не был опытным кузнецом. Он иногда видел, как работает золотых дел мастер, когда был ребенком, и специально проследил за действиями специалиста во время своей последней поездки, но смотреть, как это делает кто-то, совсем не то же самое, что делать самому. Он без труда мог расплавить золото, пользуясь жаровней и мехами, которые изобрел сам, но вот выковать или придать металлу желаемую форму другим способом — совсем другое дело. Марк полностью погрузился в решение этой задачи.

Уже в самый разгар утра Элита появилась снова. Она молча стояла у входа, пока он не заметил ее, не зная, сколько времени она так простояла. Выпрямился после очередной неудачи, увидел ее и был очень удивлен.

— Что тебе надо, девонка?

Вопреки ее обычной самоуверенности, в ответе на этот раз чувствовались нотки нерешительности.

— Я не знаю, следует ли оставлять ваш горшок на огне, когда хозяйка и ее сын придут есть. Мальчик, может быть, ничего и не заметит, но вы хотите, чтобы хозяйка узнала об этом, о змее?

— А почему бы и нет? — Марк был искренне удивлен.

— Вы думаете, она одобрит черную магию? Она очень щепетильно относится к таким вещам, ей может не понравиться использование черной магии даже в благородных целях.

Его удивление и раздражение исчезли, смытые волной веселья.

— Это не магия, Элита, ни черная, ни белая, — засмеялся он. — Я покажу тебе, зачем мне нужен череп, когда все будет готово. Однако принеси горшок сюда до того, как будет готов ужин, к тому времени череп уже достаточно проварится.

— Я не хочу… я… хорошо, хозяин.

Девушка поспешно вышла, и Марк вернулся к своим занятиям и разочарованиям. До конца дня его больше от дел не отрывали, но труды для него прошли без особых событий и успехов.

У Юдит дела обстояли хуже. Пока ее ребенок был веселым и подвижным, она обычно могла убедить себя, что угроза его жизни, по крайней мере, оттягивается, но сегодня не было ни того, ни другого. Его коленка не позволяла ему предаваться любимым играм, и он больше, чем обычно, капризничал, когда дело доходило до обычных работ в саду. Юдит была склонна воспринимать каждую его жалобу, каждое проявление непослушания или упрямства, любое отклонение от нормального поведения как свидетельство того, что ее проклятие приближается к своему решительному моменту. Элита, которая очень хорошо умела тактично направлять ребенка в нужное русло в самые трудные дни, проводила время в пещере больше чем обычно. Так как Юдит, находясь в нынешнем состоянии духа, не могла проявить твердость, то день оказался трудным для обеих. Единственным ее распоряжением на сегодня был строгий запрет залезать на лестницу, которую Элита использовала, чтобы выбраться на плато за дровами. Но даже этот запрет мог быть тщетным, если бы Кирос по-настоящему захотел забраться на нее, хотя, возможно, увидев, как ее сын залезает на лестницу, Юдит и сумела бы найти в себе твердость. Никто ни в чем не мог быть уверен.

Все четверо обедали вместе, как обычно, но радости за столом было гораздо меньше, чем в обычные дни. Кирос был капризным, Юдит — молчаливой, а Марк все больше и больше начинал волноваться, причем не столько за сына, сколько за свою жену. Наконец, был найден вполне подходящий компромисс: Элита вместе с ребенком пошла в сад, чтобы там рассказывать ему сказки до тех пор, пока не появятся звезды. Марк устроил это частично для того, чтобы на время отвлечь Юдит от ребенка, частично — чтобы поговорить с ней. Идея чуть было не потерпела фиаско: Юдит хотела пойти вместе со всеми, но вовремя поняла, что задумал муж, и сумела взять себя в руки. Она молча подождала, пока девушка и мальчик не ушли достаточно далеко, чтобы не слышать ее, после чего взорвалась:

— Марк! Что делать? Ты сам видишь, что это приближается…

— Нет, не вижу. Пожалуйста, дорогая, подумай немножко! У мальчика всего лишь синяк на коленке, и все. Кровь на ране засохла, точно так же, как тогда на пальце. Почему тебя так беспокоит его синяк? Все мальчики чаще ходят с синяками, чем без них, ты сама это знаешь. — На самом деле, Марк изо всех сил старался держать себя под контролем. Он старательно избегал говорить жене все то, что он узнал от Галена из Пергамо. — Пожалуйста, прекрати о нем беспокоиться, пока не случится чего-нибудь действительно серьезного, вместо этого лучше помоги мне получше подготовиться, если такой момент действительно настанет.

— Я попробую, — но голос Юдит не давал никакой почвы для оптимизма. — Что ты задумал? Что мы можем сделать?

— Ничего, без того… Ну, ты сама знаешь.

— Ты так ничего и не придумал?

— У меня есть идеи, но я никак не могу узнать, насколько они верны. Как я могу их проверить?

— Думаю, что если идея хороша, то любой может это подтвердить. И что же у тебя за идеи?

— Одна из них та, о которой я тебе уже упоминал накануне: заменить кровь, которая была потеряна. Мы думали, как заставить выпить ее…

— Я это помню. Нам эта идея не понравилась

— Не то чтобы она нам так уж не понравилась, но я очень сомневаюсь, что кровь поможет. Желудок человека превращает то, что он ест, в то, что требуется его телу. Может быть, если ты выпьешь кровь, а твоему телу она нужна, то кровь пройдет через желудок, не претерпев изменений, но я в этом не уверен. В конце концов, если так рассуждать, любая пища в желудке должна превратиться в кровь, если это именно то, что нужно твоему телу. Когда умирали наши дети, мы пытались заставить их поесть. Когда они могли, это не приносило ощутимой пользы, а ближе к развязке они просто не ели. Помнишь?

Юдит закусила губу.

— Помню.

— Тогда я подумал, что, может быть, лучше будет добавить кровь прямо в вены, где, как мы знаем, она и нужна.

— Это выглядит очень здорово! Почему мы не подумали об этом раньше? Мы бы могли спасти и тех детей!

— И как ты это видишь?

— Ну, просто… — Юдит задумалась, в ее голове промелькнули разные способы, как можно перелить жидкость из одного сосуда в другой, но все она по очереди отбросила. — Я не могу сказать тебе прямо сейчас, как это сделать. Что-то вроде воронки с маленькой трубочкой… но я пока не представляю как…

Ее голос сошел на нет.

— Это и для меня одна из основных задач, и мне кажется, я догадываюсь, как это сделать, но вот с осуществлением у меня возникли трудности.

— И что ты хочешь сделать?

В душе он вздохнул с облегчением: на какое-то время он, очевидно, отвлек ее мысли от нынешнего состояния ребенка.

— Я сейчас покажу тебе, пойдем в мастерскую, — сказал он. Она с готовностью последовала за ним. — Первая часть решается довольно просто, — продолжал он, когда они оказались в пещере. — Для введения чего-то в вену есть путь, про который, при желании, можно сказать, что его указали сами боги. Как ты знаешь, вампиры могут сделать это довольно просто.

— Конечно! Мне бы следовало подумать об этом. Ты можешь сделать какую-то полую трубочку, наподобие зуба вампира.

— К несчастью, я не могу. Я не такой уж хороший кузнец. Что я придумал, так это использовать готовый зуб вампира и присоединить его к какой-то трубочке. Вот здесь-то я и столкнулся с трудностью.

— А зуб у тебя есть?

— Да. Вот, — он указал на белый череп, лежащий на скамейке. — Зубы вон там. Я еще не пробовал извлечь их, но, возможно, твои пальцы подойдут для этого лучше, чем мои. Главная трудность состоит в том, что мне не удается сделать трубочку, которая подходила бы к зубу. Я знаю, что золото плавится легче остальных металлов, и попробовал сделать золотые трубочку и воронку, которые бы подходили к такому маленькому предмету, как зуб. Но мне это совершенно не удалось.

— А разве свинец не проще плавится?

— Я знаю, но у меня его нет. Зато у нас все еще есть несколько золотых монет.

— И в чем же у тебя трудности?

— Сейчас я тебе покажу. Я могу без всяких трудов расплавить золото в глиняном горшке, и у меня есть даже своего рода чашечка, которую можно использовать для верхней части воронки, но я не, могу сделать полую трубку. Я пытался пропустить расплавленное золото через узкую глиняную трубку, но в таком случае оно принимает форму обычного прутка. Если я кладу что-то внутрь трубки, чтобы удержать золото по краям, то никак потом не могу вынуть.

— А почему бы для такой трубки не использовать глину? Зачем возиться с золотом?

— Любая глиняная трубка таких размеров, когда я пытаюсь ее обжечь, чтобы она стала твердой, разлетается на кусочки. Ты можешь сама попробовать, пока я снова буду плавить золото, чтобы убедиться в этом.

Потребовалось несколько попыток и часов, чтобы Юдит смогла разобраться: практика может быть намного сложнее, чем теория, а идеи могут быть простыми на словах, но трудными на деле. Когда они, наконец, прекратили работу на ночь, Кирос и Элита давно уже спали, по крайней мере, когда Юдит быстренько заглянула к ним в пещеру, их дыхание не изменилось.

Следующий день прошел получше. Синяк у мальчика был не таким болезненным, а сам он почти таким же живым, как обычно. Юдит смогла уделить время обдумыванию проблем мужа, а он сам то раздумывал над поставленной перед собой задачей, то пробовал новые варианты своей любительской техники обработки золота. Элита занималась делами по хозяйству и обязанностями няньки. Несмотря на свою реакцию на трупик змеи, она время от времени заходила в пещеру, служащую хозяину кабинетом, и проверяла масло в лампах, хотя и старалась держаться как можно подальше от места, где работал Марк. Марк подозревал, что она все еще смотрит на него, как на черного мага.

Вечер прошел так же, как и предыдущий; Юдит на какое-то время присоединилась к мужу в мастерской и помогла в одной или двух неудачных попытках. Марк заметил, что она начинает разочаровываться. Он не мог ее осуждать, этот факт расстроил и его. Марк решил прекратить работы по металлообработке раньше, чем прошлым вечером. Однако он не пошел вместе с ней спать; надо еще подумать, многозначительно сказал он, и она с готовностью это приняла. Она оставила его одного. Так и проходили дни. Коленка у Кироса зажила. Затем он ободрал локоть, когда бежал по проходу в сад, и ближайшие десять часов, пока рана не затянулась, Юдит находилась в состоянии, близком к панике. Возможно, опыт оказался и полезным, хотя дня на два запоздал для того, чтобы она пришла к конструктивной идее. Она давно уже извлекла змеиные зубы, добавив к проблемам Марка измерение реальных размеров требуемой трубки. К этому моменту он уже мог сделать золотую трубку диаметром с палец, но это было очень далеко от того, что требовалось. На самом деле, когда он впервые разглядел клык, вынутый женой из черепа змеи, то испытал разочарование не меньшее, чем когда-то Юдит. Он избавился от раздражения и возобновил борьбу еще до того, как Кирос повредил локоть, но прогресс в мастерстве был очень медленный.

Затем, когда мальчику стало получше, Юдит появилась в мастерской и выпалила свою идею.

— Марк! Я все думаю, зачем нам делать трубку, которая соединяла бы нижнюю часть воронки с клыком? Почему клык не установить прямо на дне чаши?

Мужчина около жаровни выпрямился, он задумался, сощурив глаза.

— Это может оказаться вполне подходящим, — медленно сказал он. — Хотя в таком случае трудно будет увидеть — попал ли клык в вену или нет. Но, возможно, это и не так важно.

— Об этом я не подумала, — призналась она. — Но я хотела бы узнать, почему ты пытаешься сделать трубку из золота?

— Только потому, что не могу придумать ничего другого, из чего бы ее сделать из имеющегося под рукой. Глина оказалась совершенно безнадежной.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет ничего, из чего бы ты смог сделать трубку. Но что ты скажешь об уже готовых?

— Что ты под этим подразумеваешь? Я об этом не думал.

— Когда Элита потрошит цыплят, там есть небольшие трубки, как я полагаю, вены…

— Мне не очень по душе эта идея. Мне надо будет высушить их или сделать что-то еще, чтобы они не начали гнить, но я не знаю, как это сделать. Но подожди, а что ты скажешь о тростнике?

— Хорошо, дай мне подумать, это может подойти, если ты сможешь найти достаточно тонкие побеги. Но я начала думать о цыплятах и попробую продолжить в том же направлении; нельзя ли воспользоваться основанием пера?

Марк поднял брови и молча задумался, потом, так и не сказав ни слова, направился в сад. Юдит, улыбаясь, последовала за ним. Они никогда не держали более четырех цыплят, так как жизнь в норе не позволяла прокормить больше, но с поисками выпавших перьев никаких затруднений не возникло. Десяток штук он принес в пещеру. Марк с помощью стального ножа, который считал своей ценностью, быстро разделал несколько больших перьев. Юдит взяла очищенную основу и быстро сделала несколько трубок — от полдюйма до двух длиной. Все они вполне удовлетворяли требованиям, по крайней мере, через них можно было всасывать воду, и все оказались достаточно прочными. Марк с восторгом обнаружил, что одна из самых длинный трубок вполне, подходит, чтобы ее можно было надеть на змеиный клык.

Его восторг несколько ослаб в течение следующего часа, когда он попытался прикрепить трубку к клыку при помощи смолы, и несколько раз забивал клейким материалом крошечное отверстие в змеином клыке. После того как пришлось три раза прокипятить непокорное устройство, чтобы освободить от клейкого уплотнения, он снова передал дело в женские руки. А сам занялся золотой чашей, которой собирался увенчать аппарат. Задача оказалась не такой уж и сложной, даже если учитывать его малый опыт подобной работы. Он изготовил из глины чашу объемом примерно с пригоршню, быстренько высушил над жаровней, потом налил туда немножко расплавленного золота и начал крутить, чтобы жидкий металл тонким слоем размазался по внутренней поверхности чаши. Это, конечно, была далеко не профессиональная техника, но вполне удалась. После того как металл застыл, он без труда отколол глину от металла и проделал в дне получившейся чаши небольшое отверстие. Он очень аккуратно его расширил под размер выбранной трубки. На этот раз Марк без труда справился со смолой и, наложив последний штрих, получил готовое устройство.

Юдит была в восторге. Ее муж не испытывал такого восторга, но когда вода, налитая в чашу, начала капать из костяного наконечника трубки, несколько приободрился.

— Получилось! — воскликнула женщина. — Марк, разве ты не чувствуешь себя так же, как будто родился заново! Давай! Пошли в сад. Я чувствую себя так, как будто не видела Кироса несколько дней, а теперь я снова могу смотреть на него. — Она уже направилась к проходу в сад, но, заметив выражение лица мужа, остановилась и снова повернулась к нему. — Марк, что неладно?

— Ни в чем нельзя быть уверенным. Предположим, что мы нашли путь снабдить Кироса кровью, когда это потребуется. Но где мы возьмем кровь?

— Да от тебя или от меня, конечно. У него же наша кровь, что может быть лучше?

У Марка не хватило знаний, чтобы найти брешь в этом аргументе. Его тревожила еще какая-то мысль, но он кивнул головой и постарался придать лицу подходящее выражение. Он зажег лампу, и Юдит повела его в сад, не задавая никаких вопросов. Даже Марк, который сумел скрыть от жены грызущие его сомнения, сумел присоединиться к забавам семьи. Они продолжались до конца дня.

Так как в этот день Марку не надо было совершать поход за пределы сада, то он предался отдыху и на следующий день. Юдит, казалось, отбросила все свои тревоги и играла с Киросом, как, бывало, играла со своим первенцем в те дни, когда проклятие еще себя не проявило. Ее радость позволила Марку забыть о своих собственных заботах и тревогах, но, к сожалению, не настолько, как бы того хотелось. Мысль о предстоящем сегодня ночью не покидала его даже тогда, когда после ужина развлекал Кироса — забавными историями. На этот раз он совершенно не спешил отправить ребенка в кровать. Даже Юдит заметила это, но, к счастью, объясняла задержку облегчением, которое испытывала сама, и не стала задавать вопросов. На самом деле ему очень повезло, так как она отправилась спать даже раньше ребенка.

Что при этом видела и чувствовала Элита, трудно было сказать. Наконец, она увела ребенка спать, оставив Марка в одиночестве перед очагом. Как обычно, он постоял немного, раздумывая, потом быстренько проверил, спит ли Юдит, зашел к себе в мастерскую, взял лампу и отправился в свой обычный поход.

Вернулся он намного позже, чем обычно, и прежде, чем отправиться спать, спустился к подземному источнику и очень тщательно вымылся.

Он специально встал очень поздно. Ему надо было подумать, но так, чтобы Юдит не смогла увидеть его лицо. Что ей сказать? И как вообще он может ей сказать такое? Сможет ли она вынести хотя бы частицу этого знания после того, что случилось за последние несколько дней? Но если ей ничего не сказать, что случится, если вдруг Кирос последует за своими братьями? Более того, что случится, если Кирос последует за своими братьями, а он к этому моменту так ничего ей и не скажет? Вопросы без конца вертелись у него в голове, и ни на один не было ответа.

Борьба продолжалась, Кирос был единственным оставшимся ребенком, теперь уже Юдит ни в чем не могла помочь. Ребенок прожил дольше, чем все остальные, возможно, его удастся спасти, а может быть, все произойдет сегодня, должен же быть какой-то выход. Нет, все это ребячество, если только боги не создали этот мир для себя, а не для человека. Но в чем была ошибка? Что он не так сделал? Что он может сделать? Что еще он может сделать?

Ответов не было. Он не мог сказать Юдит, что это была всего лишь отговорка, а вовсе не ответ. Во всяком случае, пока с Киросом ничего не случится. Это тоже всего лишь отговорка, но на лучшее можно было надеяться. На самом деле, как недавно сказала Юдит, что им еще остается, кроме надежды?

С этими мыслями он скатился со своего тюфяка и встал. Он — мужчина. Он может не просто надеяться, а бороться!

Так он сказал сам себе.

По крайней мере, потребуются еще ночные экскурсии, пока ему в голову не придет какая-нибудь новая идея. И даже если просто надежды недостаточно, любая новая идея будет полезной. А Кирос уже прожил дольше своих братьев. Может быть…

Марк умылся и присоединился к своей семье.

Надежда длилась почти три недели. Большую часть этих дней Юдит была счастлива. Она не связывала жалобы Кироса на боль в коленке с его недавним падением. Даже Марк, который более объективно помнил все, что случилось с остальными мальчиками, не видел ничего угрожающего. Когда вместо жалоб на коленку начались ссылки на обе, он задумался, но все равно не связывал их с проклятием. На самом деле, при чем тут проклятие, если Кирос упал снова?

Возможно, у него просто болели суставы. Возможно, как это сразу же решила Юдит, это был недосмотр расслабившейся матери. Возможно, это случилось бы в любом случае: мальчик становился все более независимым. Никто из взрослых не видел, как он упал.

Элита была на равнине и собирала дрова, Марк в своей мастерской, а Юдит хотя и была в саду, но ее внимание на какое-то мгновение отвлеклось от мальчика. Сам Кирос не делал ничего опасного, по крайней мере не делал ничего такого, что было бы слишком опасно. Он попятился от основания лестницы, чтобы посмотреть, не возвращается ли Элита, и споткнулся. Падение вполне могло оказаться безболезненным и для него, так как он приземлился на мягкую землю сада. Но, к несчастью, он упал как раз на то место, где, играя, совсем недавно воткнул в землю острую палку. Палка пронзила мягкую ткань руки на несколько дюймов ниже плеча. Его громкий крик привлек не только внимание матери, он был услышан Марком и Элитой.

Трудно сказать, как палка была извлечена из раны. Юдит вполне могла выдернуть ее сама в первые минуты паники. Так как палка была прочно воткнута в землю, то, возможно, ее вогнал и сам Кирос, когда попытался встать. Когда Марк появился, на сцене, для него нашлась работа. Он быстро оторвал полоску от своей одежды, радуясь, что рана находится достаточно далеко от плеча, еще бы на полдюйма повыше, и наложить жгут было бы невозможно.

Но радоваться было рано. Его попытка наложить жгут выше раны оказалась ошибкой. Палка прошла далеко от артерии. Но зато порвала несколько вен. Пока Марк не отказался от идеи жгута и не начал прилаживать материю непосредственно к ране, кровь лила устрашающим потоком. Марк не понимал, что происходит. Даже после того, как он наложил повязку, кровь продолжала течь, хотя и не так сильно.

Пока муж работал, Юдит в состоянии шока отступила на несколько шагов и стояла, ничего не делая. К тому времени, когда Марк покончил с перевязкой, Элита уже спустилась с лестницы и стояла рядом с хозяйкой. Марк поднял на руки уже потерявшего сознание сына и понес его в пещеру, девушка, такая же бледная, как мать ребенка, повела хозяйку туда же. Трудно сказать, сколько бы времени Юдит простояла, глядя на пропитавшуюся кровью землю, если бы не помощь девушки. Даже когда ее повели, казалось, что она не понимает и не хочет понимать, куда и зачем идет. У нее был отсутствующий, ничего не видящий взгляд, она не смотрела даже на ребенка, лежащего на руках у мужа.

Оказавшись в пещере, Марк положил ребенка поближе к очагу и сказал девушке:

— Сделай ему здесь постель.

Элита тут же повиновалась. Юдит стояла неподвижно, но постепенно начала опускать глаза на то, что было у нее под ногами. Она заговорила очень медленно.

— Я говорила, что это мое проклятие. А ты мне не поверил. Вот я и убила последнего своего ребенка.

— Не ты убила его, — хрипло сказал Марк, он не знал, что еще говорить в такой момент. — Во-первых, он еще не мертв, а во-вторых, это не твоя вина.

— Тогда чья же? Я была единственной, кто находился там. Это была моя обязанность — присмотреть за ним. И я с ней не справилась.

— В данном случае ничего нельзя было сделать, разве что всю жизнь водить его за ручку. И даже это не помогло бы, если бы на него упал камень. Никто не может все предусмотреть.

— Кроме богов. Они все предвидят. Они ждали, пока я не останусь там одна. Ты мне не верил. Но теперь ты должен поверить! Теперь уже никто нам не поможет, остается только наблюдать.

— Я могу помочь. Я не верю. Юдит, то, что случилось, это не твоя вина, и все, что еще может случиться, тоже не твоя вина, если только ты не станешь наблюдать за всем этим, сложа руки. — Он встал и отошел в сторону, когда в пещере появилась Элита, неся грубое шерстяное одеяло. Она начала аккуратно его раскладывать. — Мы еще можем что-то сделать, дорогая. Кровотечение замедлилось… сейчас оно ненамного сильнее, чем в последний раз. То, что мы делали раньше, вполне подходит и сейчас. Держи его в тепле, не давай ему двигаться, чтобы не усилить движение крови. Раньше это помогало. Поможет и теперь. Временами я видел людей — и женщин, и детей, которые поправлялись после куда более худших ран.

Юдит отрицательно покачала головой, но Марк взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

— Это не твоя вина, — повторил он медленно, подчеркивая каждое слово. — Ни в чем нет твоей вины. Ты допускаешь ошибки, я тоже иногда делаю… все люди ошибаются. Но в том, что сейчас произошло, твоей вины столько же, сколько моей или самого Кироса. Ты ни в чем не виновата!

Она продолжала качать головой, постепенно замедлила свои движения и, наконец, прекратила. Женщина подняла глаза и уставилась в глаза мужа, как будто пыталась по ним прочитать, что творится у него в голове и скрывается за его словами. Еще медленней стали ослабевать напряжение и испуг на ее лице. Затем совершенно внезапно беспокойство и испуг снова появились на ее лице. Она всплеснула руками.

— Правильно, Марк! Кое-что мы действительно можем сделать! Он потерял почти всю свою кровь, а то, что осталось, вполне может вытечь, пока остановится кровотечение. Ему нужна кровь. Мы можем дать ее! Давай… давай скорее! Бери свои нож и воронку! Я тоже могу бороться! Я могу дать ему свою кровь! Давай быстрее!

На этот раз побледнело лицо мужчины, а его голос стал еле слышен.

— Нет, — только и сказал он. Юдит замерла, пораженная.

— Нет? Почему нет? Ты сделал эту штуку… ты видел, что она работает… ты знаешь, что ему нужна моя кровь…

— Нет. Она работала с водой, а не с кровью. Я не знаю, как тебе это сказать. В ту же ночь, как только мы это сделали, я испытал ее. Мне нужна была уверенность. — Он задрал рукав и показал ей шрам на внутренней стороне локтя. — Я наполнил это устройство своей собственной кровью. Через клык прошло всего несколько капель, и все. Твоя кровь, как и моя, свертывается. Она очень быстро свертывается в клыке. У меня нет даже возможности прочистить канал. Нет ничего такого тонкого, чтобы можно было протолкнуть через него.

Когда он говорил, лицо Юдит помрачнело, но теперь уже без того выражения безнадежности, которое было при первоначальном шоке. Она ответила после короткой паузы:

— Хорошо. Я буду держать его в тепле и покое и покормлю, как только он проснется. Но Марк, дорогой мой, — ее рука взяла руку мужа и сжала ее так сильно, как это не делал еще ни один мужчина, — ты должен найти выход. Ты же веришь, что выход можно найти. Я не так в этом уверена, поэтому найти выход должен ты… должен… он все, что у нас есть…

Она отпустила руку и присела рядом с Киросом. Марк кивнул головой.

— Я найду. Я сделаю все, что смогу, — он задумался, потом заговорил с девушкой, которая все это время стояла в пещере и внимательно слушала. — Элита, сделай так, чтобы все время была готовая пища. Мы сами должны есть даже против нашего желания, и мальчику, когда он придет в себя, потребуется пища.

Ни слова не говоря, девушка подчинилась, но ее глаза постоянно переходили то на Кироса, то на Юдит, то на Марка. Марк сел в отдалении от остальных и задумался. Трудно сказать, сколько часов прошло.

Его вернул к действительности голос Элиты.

— Вы должны поспать, госпожа. Я пригляжу за ребенком.

— Я не могу оставить его, — дрожащим голосом ответила Юдит.

— Вам не надо оставлять его. Я могу принести вашу постель сюда. Я могу поглядеть за ним, пока вы спите, а если потребуется, то разбужу вас.

Марк ожидал возражений, но Юдит, ни слова не говоря, улеглась на расстеленные служанкой одеяла. Это уже было облегчение. До того он боялся уходить, не зная, что может потребоваться жене. Пока она спит, он может пойти поработать. Он прошел в свою мастерскую, присел перед верстаком, поставил перед собой воронку с трубкой и задумался.

Элита была совершенно права. Сон необходим.

Он внезапно проснулся, сообразив только две вещи: в его ухо что-то кричал девичий голос, а его плечо отчаянно трясла девичья рука, воронка с верстака исчезла.

— Хозяин! Господин! Идемте… идемте скорее!

Он вскочил на ноги, мельком взглянул в лицо Элиты и поспешил за ней в главную пещеру, насколько позволяли его еще слегка занемевшие конечности. Ему можно было не спешить.

Кирос лежал, как его и оставил Марк. Юдит присела около него, когда Марк приблизился, она ничего не сказала и не двинулась. Золотая воронка лежала рядом с голой рукой ребенка. Трубка была под углом перерезана, а ее конец запачкан. На руке ребенка, как раз в том месте, где Марк брал кровь для своей неудавшейся пробы, был разрез. Клыка нигде не было видно.

Он подобрал отрезанную трубку. Крови в чаше не было, и не было следов, что она там когда-то была. Но Киросу кровь уже была не нужна.

Довольно долго Марк и девушка, так же как и женщина, молчали. Юдит, казалось, не замечает их, но вот она заговорила. Она произнесла только три слова, на которые у Марка не нашлось, что ответить.

— Это я сделала.

Она медленно встала на ноги. Муж попытался положить руку ей на плечо, но она молча стряхнула ее и удалилась в свою спальню.

В следующий полдень, когда Марк вернулся от четвертой могилы, она вообще исчезла из пещеры.

Ее исчезновение моментально прогнало оцепенение, которое охватило его, когда он впервые увидел мертвое тело своего последнего ребенка. Он внезапно осознал, что есть и другие вещи, ради которых стоит жить.

— Элита! — его голос слабо прокатился по залу, но девушка услышала и побежала на зов. Когда он услышал ее шаги в тоннеле, то спросил: — Когда ты последний раз видела ее?

— Только… только когда она пошла к себе в спальню прошлой ночью, — запыхавшись, ответила девушка. — Что случилось?

— Не знаю. Ее нет.

— Я уверена, что не в саду. Я позвала ее, когда вы принесли сюда малыша, но она не ответила. Я решила, что она спит, и не стала ни проверять, ни звать снова. А вы не смотрели в мастерской? Или, может, она пошла к ручью умыться.

— Еще не смотрел. Иди, посмотри ее в мастерской, а я схожу к ручью. Поспеши!

Он вернулся через несколько минут и обнаружил, что Элита уже его ждет. Девушка сообщила, что Юдит нигде нет, и что пропала одна лампа.

— Тогда она, наверное, пошла в сад камней, — сказал Марк. — Оставайся здесь, чтобы помочь, если она вернется. А я сначала проверю путь к выходу. Вернусь через несколько часов.

— Но, господин… — Элита начала было говорить, но замолчала на полуслове.

— Что? — нетерпеливо спросил он.

На какое-то мгновение девушка растерялась, как бы набираясь храбрости.

— Я могла пропустить ее, если она тихо шла по саду. Может быть, она… пошла в другое место?

— В какое еще другое место?

— Туда, куда вы ходите поздно по ночам.

— А ты откуда знаешь?

— Я видела вас много раз.

Марк хотел расспросить ее подробней, но все же заставил свои мысли вернуться к насущным проблемам.

— Ты ей об этом говорила?

— Нет, господин.

— Тогда я не пойму, почему она может быть там, она же не знала, что я туда хожу. Я поищу там, если больше ничего не останется, но, на мой взгляд, выход из пещеры более вероятен. Подожди.

Он исчез из поля зрения девушки в проходе, который вел через сад камней.

Марк торопливо шел по проходу, обращая больше внимания на проблески света, чем на те опасности, которые могли его там подстерегать. Только работа подсознательной памяти спасла его от опасного падения. Были места, где пол был мокрым, в этих местах он прилагал все усилия, чтобы найти следы своей жены. Но когда достиг входа в пещеру, он так и не обнаружил следов жены.

У входа в пещеру он внимательно поискал лампу, которую его жена, если она прошла этот путь, должна была бы оставить здесь. Но никаких следов лампы тоже не было видно. Он осмотрел овраг на предмет следов или каких-нибудь других признаков, что здесь была Юдит. Он не был ни опытным охотником, ни следопытом, все его знания в этой области состояли из остатков детских навыков, но когда он закончил, то был почти уверен, что Юдит этим путем не проходила. Как только он пришел к этому выводу, поспешил обратно в пещеру.

Когда он вернулся, Элита уже приготовила поесть и молча предложила ему обед, он так же принялся есть, одновременно обдумывая произошедшее. Учитывая душевное состояние, в котором она была, когда он видел ее в последний раз, можно было предположить все, что угодно, но Марк предпочитал рассматривать возможности, которые не только давали надежду, но и предполагали какое-то действие.

— Я не знаю, как она могла узнать про это другое место, — сказал он медленно. — И не могу предположить, зачем она туда пошла. Но схожу посмотрю и там тоже.

— Я уже посмотрела там, господин. Ее там нет, — спокойно сказала девушка.

Марк нахмурился.

— Откуда ты знаешь, где это?

— Я очень хорошо знаю окрестности наверху, на большом расстоянии от сада. Позапрошлой ночью я видела, как вы шли туда, и последовала за вами… Зачем, я скажу потом. Я видела, как вы зашли в пещеру и спустились вниз.

Хотя Марк и был очень зол, он нашел в себе силы не спрашивать, видела ли она, что он там делал, а вернулся к загадке исчезновения жены.

— Значит, она просто ушла куда-то в пещеры.

— Боюсь, что так, господин. Мне надо было присмотреть за ней.

— Теперь ты заговорила, как Юдит. Если уж кто и должен был присмотреть за ней, так это я. Нет никакого смысла искать виноватых. Нам надо найти ее.

— А если она ушла так, чтобы ее не могли найти?

— Мы ее должны найти в любом случае! Даже если то, что произошло с Киросом, свело ее с ума, все равно ее можно найти. Она оплакивала каждого из детей, точно так же как и я, но каждый раз она приходила в себя.

— Но как вы найдете ее? Даже вы не знаете здесь всех пещер и тоннелей. Если она просто брела, куда глаза глядят, то одни боги знают, где сейчас. И даже если вы ее и найдете, то как сумеете убедить вернуться обратно, если…

— Я уговаривал ее и раньше. Она вернется, как только я найду ее. Жди здесь и держи обед наготове. Я буду возвращаться сюда, чтобы отдохнуть… не буду говорить, что каждый день, так как не смогу там следить за временем, но каждый раз, как у меня появится такая потребность.

— Но я должна помочь вам, господин. Ее надо найти очень быстро, так как у нее нет пищи. Мы вдвоем можем обыскать больше мест, прежде чем станет слишком поздно.

Он уловил смысл ее слов и кивнул головой.

— Хорошо. Осмотри ближайшие от входа пещеры. Отмечай их и возвращайся, когда у тебя будет еще достаточно масла в лампе…

— Понятно, господин. Я не потеряюсь.

Но поиски не могли продолжаться бесконечно. Необходимо было есть и спать, надо было наполнять маслом лампы. Иногда за маслом надо было ходить в дальние деревни. Однажды такой поход совершила Элита, в то время как Марк продолжал поиски, но не смогла принести столько, сколько Марк. Времени больше терялось, чем использовалось по назначению. И все равно Марк продолжал походы в пещеры.

К концу первой недели Марк заметил, что в пещерах есть вода, и поэтому Юдит, может быть, еще жива. К концу второй недели он начал говорить о том, что теперь ее найти будет легче, так как она не может двигаться и должна оставаться на одном месте. Элита ничего не ответила ни на ту, ни на другую теорию. Она ничего не сказала даже, когда прошла третья неделя, и ни один здравомыслящий человек не мог уже надеяться найти Юдит живой. Но назвать Марка здравомыслящим было невозможно. Девушка это знала и вела себя соответствующим образом.

На двадцать третий день он вернулся из своих поисков и обнаружил, что девушка его уже ждет. Это не было такой уж неожиданностью, но его внимание привлекла миска с едой, которую она ему протянула.

— Зачем ты теряешь время на готовку? — спросил он. — Ты что, прекратила поиски?

— Да, господин. Еще вчера. Ешьте, и я вам все объясню.

Каким-то образом она умудрялась подчинять его своим желаниям, так же как при подобных обстоятельствах он подчинял себе Юдит. Он опустошил свою миску, так и не отрывая глаз от девушки. Когда он закончил есть и отставил миску, она взяла одну из ламп.

— Пойдемте, господин.

Он безвольно пошел за ней. Она провела его по одному из тоннелей, ведущему от сада, потом свернула направо. Он заметил, что их путь отмечен сделанными сажей значками. Их путь пролегал по проходам и тоннелям, которые хотя и находились недалеко от жилища, но даже ему были малознакомы. Через несколько минут он спросил:

— Это она отметила свой путь?

— Нет, господин. Это я отмечала во время моих вчерашних поисков. Я никогда раньше сюда не ходила.

— Значит, ты нашла ее?

— Увидите. Идите за мной. Он подчинился, и через полчаса они пришли в прекрасную неотмеченную пещеру.

Пещера протянулась футов на пятьдесят. Девушка остановилась в центре пещеры.

— Смотрите, — сказала она, указывая на пол.

Марк увидел около ее ног глиняную лампу. Лампа была сухой, а фитиль оставлен так, чтобы лампа могла сама выгореть до конца. Он быстро взглянул на находку и повернулся к девушке.

— Ты нашла лампу здесь?

— Да, он была оставлена так, как вы ее и нашли.

— Ты хочешь сказать, что она оставила ее здесь, когда кончилось масло, и пошла блуждать в темноте?

— Нет. Я думаю, она выгорела до конца, когда уже была оставлена. Посмотрите еще, господин.

Она указала на дальний конец комнаты и проследовала туда.

Перед ними открылся колодец длиной футов в двенадцать и футов шести в ширину. Элита обошла вокруг колодца к дальней стене пещеры, где висела гроздь сталактитов толщиной с палец. Она отломала один из них и бросила в колодец.

Последовала тишина, которая длилась несколько секунд, и только после этого он услышал, как сталактит ударился о дно. Удар повторился несколько раз, а потом послышался слабый звук, напоминающий всплеск воды, хотя Марк и не был в этом уверен.

Элита указала на другой сломанный сталактит рядом с тем местом, где она сломала только что использованный.

— Она, должно быть, бросила его, чтобы убедиться… убедиться, достаточно ли глубок колодец, — мягко сказала девушка.

На какое-то мгновение она пожалела, что находится на другой стороне колодца, но заметила, что Марк хочет во всем убедиться, прежде чем действовать.

Он долго стоял, уставившись в раскрывшуюся перед ним темноту, в то время как девушка, затаив дыхание, оставалась на месте. Затем он повернулся и пошел туда, где была оставлена лампа. Элита воспользовалась передышкой, чтобы снова обогнуть колодец и последовать за ним. Она подождала, стоя у него за спиной, когда он рассмотрит лампу. Девушка не понимала, чье сердцебиение слышит, свое или его. Затем он повернулся и медленно, но целенаправленно двинулся к колодцу.

Она мгновенно оказалась перед ним, загородив дорогу. Он остановился, и на его лице промелькнула слабая улыбка.

— Не бойся. Ты и одна сумеешь вернуться.

— Я знаю, что сумею. Дело не в этом, господин. Вы тоже должны вернуться.

— Зачем? Последняя вещь, которая оставалась у меня в жизни, лежит вон там, — он кивнул в сторону колодца.

— Нет. Есть и еще кое-что.

Он поднял брови. Ему вспомнилось предложение Юдит, сделанное несколько недель назад. Он старался очень осторожно подбирать свои слова.

— Ты мне можешь сказать, что у меня еще осталось? Моей семьи больше нет. Моя борьба проиграна.

— Нет! — теперь она почти кричала. — Вы не правы! Ваша борьба не проиграна — она едва еще началась. Разве вы это не видите? Я не могу ни читать, ни писать… у меня нет ее мудрости… но я могу слышать. Я слышала почти все, что вы говорили ей, и я многое из этого узнала. Я знаю, с чем вы боретесь, и знаю, что вы сейчас понимаете в этой болезни больше, чем любой живой человек на земле. Это все равно ваша борьба, хотя вы и потеряли своих детей. Мой господин, я — женщина. Возможно, у меня никогда не будет моих собственных детей, но я могу поговорить с теми, у кого они есть или будут. Я знаю, чего стоит ваша борьба… я знаю, что спрятано в том, другом, колодце, где вы держите украденного из деревни ребенка. Я знаю, почему вы не могли сказать нашей госпоже, что вы делаете или почему это не получится до тех пор, пока не произошло несчастье с ребенком…

— Даже и тогда я не мог сказать ей, — обрезал Марк. — То, что я ей сказал, было неправдой. Я ввел ребенку свою кровь, и она убила его. Как я мог ей это сказать?

Элита широко раскрыла глаза.

— Вы хотите сказать, что кровь одного человека может убить другого? Значит, Кирос был убит кровью собственной матери?

— Нет. Он мог бы быть убит, но я не уверен в причине. Все было не так. Я не могу сказать, помогла бы или повредила ему кровь матери. Он умер до того, как она вскрыла собственную вену. Она воспользовалась ножом, чтобы вскрыть его руку и вставить в сосуд трубку от воронки, но она не смогла ввести туда ни капли собственной крови. Она, должно быть, увидела, что он умирает, еще до того, как начала помогать. Я не знаю, отчего он умер: возможно, он умер бы все равно, а может, то, что она вставила в его вену пустую трубку, и убило, хотя мне трудно сказать, почему это произошло. Как я могу докопаться до правды, когда столько разных вариантов могут быть правдой. Может быть, она была права… может быть, боги действительно прокляли нас.

— Или ее.

— Нет! Ни один бог, который мог проклясть такую женщину, как Юдит, недостоин того, чтобы ему поклонялся человек.

— Но ведь стоит бороться с демоном, который мог это сделать!

— Может быть, — несколько минут он молча размышлял. — Но я не вижу, как после всего этого я смогу продолжить борьбу. Юдит больше нет, а без ее помощи, без ее подсказок, без ее наводящих намеков… я не могу бороться один… я больше не могу ясно мыслить… может быть, она была права, когда говорила, что нельзя ничего пробовать на других людях…

— Она была не права, — оборвала его Элита. — Она не могла думать иначе, потому что у нее были собственные дети. Будь у меня дети, я бы, наверное, думала так же. Но в моем положении я могу думать о детях других матерей, как нынешних, так и тех, которые появятся много лет спустя. Я любила вашу жену. Я была ее рабыней всю жизнь, насколько я себя помню. Я любила ее детей, хотя они и не были моими. А так как я могу любить чужих детей, то могу и думать о других детях. Я не так мудра, как она…

— Странно, — пробормотал он.

— …но я уверена, что в этом она была не права, а вы были правы. Она не могла допустить и мысли, что вы используете чужого ребенка, потому что могла думать только о том, как бы чувствовала сама себя в таком случае. Вы, господин, не могли использовать своего ребенка. Теперь же хотите прислушаться к ее мертвому голосу и прекратить борьбу. Послушайте меня, господин, продолжайте борьбу… ради матерей и детей, которые еще будут!

— Ты предлагаешь мне делать то, что я уже сделал… продолжать убивать детей?

— Я отвечу то же, что вы когда-то ответили ей. Если вы не будете убивать, то эта болезнь убьет их гораздо больше.

— И ты можешь заставить себя помогать мне?

— С радостью. Я видела, как умерли ваши четыре сына. Я готова сделать все, что угодно, лишь бы остановить это проклятие.

— Но я не могу продолжать красть детей из одной и той же деревни. Рано или поздно наше занятие выплывет наружу. Сможешь ты вынести то, что произойдет тогда?

— Если это будет необходимо, то — да. Но вам не надо оставаться здесь. Возвращайтесь в горы, где вы родились. Там множество мест, где можно жить и работать. Даже если нас будут бояться и ненавидеть, это все равно стоит того… Думаю, мы сможем оставаться в неизвестности, если будем часто переезжать с места на место. Вы знаете, господин, что я права. Оставьте ее спать здесь и возвращайтесь к своей борьбе.

Марк медленно кивнул и заговорил еще медленнее.

— Да, ты права. А она была не права. Она считала, что проклятие — это ее вина. Она считала, что рана и смерть Кироса лежат на ее совести, и не могла этого забыть. Но я чувствую, что ее смерть — это моя вина: я не смог сказать ей всей правды. Но есть ли здесь моя вина или нет, но все равно борьба остается. — он внезапно поднял глаза на девушку. — Я даже иногда чувствую себя виноватым в том, что позволил тебе принять участие в этой борьбе. — Девушка опустила глаза, и по ее лицу пробежала тень улыбки. — Но я принимаю твою жертву, — сказал он. — Пошли.

Он попытался поднять пустую лампу, но она опередила его. Элита взяла лампу, подошла к колодцу и бросила ее. Спустя несколько секунд раздался звон разбившейся лампы. После небольшой паузы он кивнул, взял горящую лампу и направился к выходу из пещеры. Элита, как тень, последовала за ним. Когда она вытирала об одежду масляные пальцы, по ее лицу промелькнуло выражение облегчения.

--

Из сборника: Клемент "Ледяной ад". М.: АСТ, 2002 г.

Серия: Классика мировой фантастики

Hal Clement "A Question of Guilt" (1976)

Перевод Сергей Буренин

Content

Клемент Хол Вопрос

Хол Клемент Вопрос