Александр Малюгин

Аферисты. BIG-ЛАЖА-TOUR, или Как развести клиента на бабло

Глава 1

Утром 25 февраля Вадиму Ларчикову сообщили, что Ледяной отель во французском Куршевеле, куда он лихо продал двенадцать путевок, растаял из-за резкого потепления в тамошних краях. Форс-мажор чертов. Придется возвращать деньги. Думать об этой неприятности не хотелось, и в полуоткрытую дверь спальни Вадим подсматривал за Дашкой. Это несколько успокаивало.

Разлегшись на полу, та ковырялась в своем игрушечном кухонном наборчике из «Ваnаnа-мамы», чистила и протирала сковородки, кастрюльки, разливала по кружечкам чай. И рассказывала кукле Маше, фаворитке, про свою горькую семейную жизнь (Дашка вышла замуж за Димку около девяти месяцев назад). Рассказывала как-то по-особенному, словно сказку на ночь читала:

– …И вот сон снится: мы мчимся на бричке, небо грозовое, черное-черное. И тут на дорогу выскакивает сотня рыжих лисичек – как я! – маленьких таких, уши остренькие. Я кричу Диме: «Стой, стой! Не дави лисиц!» А он ничего не слышит. Он ничего не слышит. «Опа-азды-ва-ем!..» – только кричит, – поправила задравшееся платьице куклы. – Ну скажи мне, куда он все время опаздывает, куда летит?

«Вот дура-лисичка!» – с раздражением подумал Вадим. Три дня назад Димка Курляндцев вылез из очередного запоя и спешил до запоя следующего подчистить свои изрядно запущенные дела. Он был куратором нескольких галерей, продвигал работы московских художников-концептуалистов на западный рынок, издавал журнал интерпретационного искусства под хлестким названием «Темные люди», выходящий, впрочем, крайне редко. А в перерывах между всей этой суетной беготней устраивал на дому что-то вроде публичных дискуссий. Благо квартира в бывшем цековском доме на Большой Бронной, завещанная Диме дедушкой – крутой шишкой при Хрущеве (Вадим снимал здесь комнату), – позволяла вмещать целую роту богемных персонажей. Особенно забавляла Ларчикова одна долговязая девица, полупрозрачная от диет. Вылитая Твигги[1]. Она упорно принимала его за личного Димкиного секретаря и, появляясь неожиданно, словно голубь в окне, на пороге его сингла[2], истерично кричала:

– Это надо непременно записать! Это будет очень интересно потомкам! Почему вы не идете к нам?

И Вадим как-то действительно заглянул на их сборище. Прихлебывая чай (друзья знали о болезни Курляндцева, поэтому спиртные напитки находились под запретом), гости слушали мохнатого, похожего на Льва Бонифация, молодого человека. Это был импровизированный спич о Родине. Запомнилась наизусть одна довольно длинная и заумная фраза оратора, странным образом осветившая давнее стремление Ларчикова пребывать, как Фигаро, то тут, то там: «Если говорить об индивидуальных ощущениях, то я нахожу, возвращаясь, это место постоянно разным: то дискомфортным и плохим, то эйфорически замечательным. Может быть, все объясняется тем, что это место пока не стало никаким, оно, как эмбрион в материнской утробе, постоянно меняет свои облики. В результате я нахожусь в состоянии, когда не могу постоянно жить здесь, но и на Западе оставаться не могу. Маятникообразная ситуация».

Дашка, не вставая с пола и не выпуская из рук фаворитку, бросила Вадиму:

– Подслушивать вообще-то нехорошо. Просто неприлично! Даже Маша покраснела. – И она ткнулась орбакайтевским носиком в бледное лицо куклы. – Сейчас какой-то мужик придет. Он из Израиля. Дима просил встретить и напоить чаем. А мне неохота. Встреть, а? И тогда я тебя прощу за подглядывание. А так не прощу.

– Да встречу, блин! – рявкнул Ларчиков, его бесило, когда Дашка впадала в детство больше чем на десять минут.

До прихода гостя стоило бы прозвониться по растаявшему в Куршевеле отелю, но заскулил домофон.

– О, это Израиль! – воскликнула лисичка.

Глава 2

Ларчиков поступил на работу в «Пантера-тур» по рекомендации Любы Гурской, своей бывшей одноклассницы, приехавшей в Москву из Краснодара лет на шесть раньше Вадима. Гурская долго болталась в секретарях, но однажды, редкая красавица с влажными немигающими глазами и губами цвета фуксии, еще в школе получившая за свою неуступчивость прозвище Любка-Кремень, все же пересилила себя и поужинала бараньими ребрышками с гендиректором «Пантеры». За этим последовало резкое повышение Любы в должности – она поднялась до зама. А выражение «пойти по ребрышкам» стало крылатым в туристической тусовке Москвы, наряду, скажем, с фразой «отель минус три звезды», означающей катастрофические условия проживания.

Так вот, очутившись в столице, Вадим после первых обломов сразу позвонил Любе. С пятого по восьмой класс они сидели за одной партой, были влюблены друг в друга, и поэтому, как считал Ларчиков, Гурская не могла не помочь. И он не ошибся. Любка нашла ему комнату у бабки, а затем устроила в свою фирму. Само это устройство было произведено по-хитрому, но только чуть позже Вадим оценил всю дальновидность старой знакомой: Гурская не рекомендовала Ларчикова напрямую, она просто соврала шефу, что его добивается по телефону некий молодой человек «с большим опытом работы в ведущей провинциальной турфирме». Ариэль Михайлович поговорил с кандидатом около трех минут и, даже не заглянув в его паспорт с краснодарской пропиской, взял в отдел бронирования, где как раз освободилось место.

Итак, хитрый ход со звонком «с улицы» Вадим оценил чуть позже, когда Люба предложила ему провернуть одну аферу. «Пантера-тур» специализировалась на деловых поездках и продаже билетов, сотрудничая с крупными корпоративными клиентами. Затушив окурок в раковине, Люба обрисовала Вадиму свой план. Гениальный и простой, как бараньи ребрышки.

Их контора торговала билетами почти всех авиакомпаний, имеющих филиалы в Москве. Те предоставляли пустые бланки, а «Пантера», сбагрив часть билетов, раз в месяц перед ними отчитывалась. И отправляла на счета какой-нибудь немецкой «Люфтганзы» или голландской KLM деньги – за минусом комиссионных, разумеется.

Незаполненные бланки хранились в сейфе. Однако из-за общей безалаберности, царившей в офисе по вине самого Ариэля Михайловича (он имел еще сеть зоомагазинов в Москве и турфирме уделял внимание постольку-поскольку), ключ от сейфа все время торчал в замке. Посему и доступ к ценным квиточкам, за пропажу каждого из которых авиакомпании сдирали штрафы в размере нескольких сотен долларов, имел любой работник «Пантера-тур».

В тот день, когда Гурская излагала свой план, из представительства американской табачной фирмы пришел факс: десять служащих хотели попасть на традиционный бразильский карнавал и просили оформить им бизнес-класс на рейс Москва – Рио-де-Жанейро и обратно. По замыслу Любы, Ларчиков должен был позвонить америкосам и объявить, что «Пантера-тур» меняет свои банковские реквизиты и поэтому временно принимает наличные. И что он готов приехать в их контору, отдать билеты и забрать кеш. Билеты стоили пять тысяч долларов каждый, и сумма выходила кругленькая – пятьдесят штук. Вадим набрал номер. Клиенты хмыкнули, но согласились – они привыкли к российскому бардаку.

Когда все ушли обедать в «Елки-палки» (Ларчиков, маявшийся гастритом, питался одним инжиром, присланным мамой из Краснодара), он вынул из сейфа пустые бланки авиакомпании «Дельта» и сунул их в журнал «Большой город», который, в свою очередь, запер в ящике стола. После работы, когда офис обезлюдел, Вадим забронировал десять мест до Рио и обратно. Заметив, что у него дрожат пальцы, отхлебнул из медной фляги, подаренной армейскими друзьями в честь «ста дней до приказа», пару глотков дешевого молдавского коньяка. Дрожь унялась.

Заполнив бланки билетов, Ларчиков, как и положено по инструкции, вырвал из каждого зеленые и розовые купоны. Зеленые для отчета отправляли в авиакомпании, розовые оставались в агентстве. Рискованные манипуляции заняли примерно полтора часа. С Любой у него была договоренность, что, прежде чем ехать к заказчикам, он позвонит ей из телефона-автомата. Прихватив билеты и избавившись от всех купонов, Вадим поспешил к ближайшей станции метро.

Гурская, хихикнув в трубку, похвалила Ларчикова и сказала, что после операции будет ждать его в своей «хонде» возле «Седьмого континента», в двух шагах от офиса табачных королей. Поделив деньги, они должны были определиться, как им жить дальше, да и вообще отметить удачную аферу.

– Впрочем, тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо! – воскликнула суеверная еще со школы Гурская.

Кстати, они и расстались из-за Любкиного суеверия. В восьмом классе платонические отношения стали переходить в чувственные, тактильные. Вадим касался ее руки под партой, особенно на какой-нибудь ненавистной геометрии, – это успокаивало. Прижимался будто невзначай в троллейбусе, завязывал кончики прядей в дьявольские узелки, чтобы потом самому старательно распутывать, задевая шею и плечи. Плавно, неумолимо они приближались к взрослому миру, карту которого изучили в этих местах уже достаточно хорошо. Все изменил случай. Точнее, желтый цвет. Вадим как-то пригласил Любу на фотовыставку «Екатеринодар в начале ХХ века». Терпеливо ждал ее у дверей галереи с желтой розой в руке. Лицо девушки вдруг изменилось при встрече. Розу она не взяла. Прошли в зал, и тут Люба покачнулась, и Ларчиков еле удержал ее на ногах. «Ты специально меня сюда затащил? – воскликнула она. – Эта дурацкая желтая роза, эти дурацкие пожелтевшие снимки!» – «А что в них плохого?» – изумился Вадим. «Желтый цвет к измене, идиот!» И на следующий день Люба пересела за первую парту к Сереге Хургину…

Все прошло благополучно. Американцы, которых Ларчиков считал людьми практичными, рациональными, оказались на деле натуральными лохами из якутской глубинки. Наскоро проверив билеты, они вынули из сейфа пачку долларов, расплатились с Вадимом и, похлопав его по плечу, дали пятьдесят рублей на чай. За курьерские, видимо, услуги. Сжимая в правой, вспотевшей от волнения руке «дипломат» с пятьюдесятью тысячами баксов, а в левой – купюру достоинством в пятьдесят рублей, Ларчиков покачался из стороны в сторону, изображая весы. И исчез, как фотовспышка, под дружный хохот веселых америкосов.

Но, собственно, янки и не пострадали. Как справедливо заметила Люба, когда они уже сидели в тихом уголке ленкомовского «Трама», где мерцали свечи на столиках, на растянутом экране валял дурака Чаплин, а в отдалении, возле бара, играло механическое пианино, американцы-то в свой Рио-де-Жанейро улетят. Непременно улетят, ведь билеты не фальшивые. Но вот «Пантера-тур» – вынь да положь пятьдесят тысяч долларов!..

– Так ты хочешь все деньги стырить? – удивился Ларчиков.

– Тихо, тихо! – зашикала на него Гурская. – Понимаешь, Вадим, у меня принцип такой: если воровать, то по-крупному, если трахаться, то с королем.

– Значит, мне, как всегда, ничего не светит?

– Будет видно к концу вечера, – ответила с таинственной улыбкой Люба.

Затем они стали обсуждать, как замести следы. И вот тут-то Ларчиков впервые оценил кутузовский склад ума Гурской. Она не только не запалилась в конторе с рекомендацией будущего афериста (то есть его, Ларчикова), но и заранее оформила Вадиму двухнедельную путевку в Анталию. Но самое главное – навела на «Пантера-тур» налоговиков.

– Думаю, у Ариэля завтра будет такая головная боль, что он долго не хватится пропавших бланков. Попомнит он мне эти бараньи ребрышки! – заключила Гурская довольно зло.

…Под действием виски Вадиму показалось, что Чаплин сошел с экрана и переместился за механическое пианино. Играли мелодию из «Огней большого города». Играли скверно. Пора было уходить, и Ларчиков, коснувшись руки бывшей одноклассницы, сказал то, что в таких случаях обычно и говорят:

– Может, поедем ко мне?

Люба руки не отняла, но попыталась отшутиться:

– У твоей бабки нет горячей воды. Вот купишь квартиру в Москве…

– Я после Анталии сразу уеду в Краснодар, – оборвал ее Вадим. – Ты не в курсе – у нас дом сгорел. Папаша пьяный покурил в постели. Сейчас живут у родственников. Поэтому квартиру я хочу купить там, на исторической родине.

Гурская наморщила лобик.

– Ну хорошо, я тебе по-другому объясню. – Она зажгла зубочистку от оплывающей свечи. – Секс без любви не приносит мне удовольствия. Более того, он вреден. Да! Не веришь? Есть даже такая теория, мне один биохимик рассказал. У влюбленного человека в мозгу выделяются особые гормоны, под их воздействием он испытывает перманентное чувство полета. В постели, во время оргазма, вдобавок к этим гормонам в кровь влюбленного попадает еще какая-то ерунда… Не помню, как называется. И наступает высшая стадия наслаждения, сопровождаемая сильнейшей оздоровительной инъекцией! А секс без любви, напротив, опустошает. Вот такая взаимосвязь.

– Бред, цинизм и очередное суеверие, – пробормотал Ларчиков и тут же подколол: – Впрочем, теперь твое прозвище Любка-Кремень имеет хоть какое-то идеологическое обоснование.

– Прозвище у меня с восьмого класса, если ты помнишь, а с биохимиком я совсем недавно познакомилась, – не поняла шутки Гурская и, пододвинув к себе «дипломат», добавила: – Деньги разделим в машине. Тебе двадцать тысяч, мне тридцать. Я все-таки мозг операции.

– Спорить не буду. Хотя, если что, сидеть мне, ты же понимаешь. Впрочем, надеюсь, ни в Анталии, ни в Краснодаре меня искать не станут.

– Я обещаю: тебя нигде и никто не будет искать!

…И снова как в воду глядела. Ариэль Михайлович, еле откупившись от налоговиков, в милицию по поводу аферы с билетами обращаться не стал. По-тихому расплатившись с долгами, он ликвидировал «Пантера-тур» и занялся своими ненаглядными зверюшками. Гурская сообщила об этом Вадиму, осторожно позвонившему из Турции, с ехидным юмором: мол, от африканских партнеров как раз поступила выгодная партия краснозадых макак.

Глава 3

Закрыв по просьбе Даши дверь в спальню, где она, как дитя малое, нянчилась со своей фавориткой, Вадим пошел встречать израильского гостя.

Взъерошенный человек в черном, до пят, пальто, похожем на поповскую рясу, радостно улыбнулся и хохотнул:

– Морозно тут у вас! Не ожидал!

Вкатился в холл снежным комом, протянул Ларчикову кожаный баул и решительно двинулся в ванную. Вадим, слегка оторопев, кинул ему в спину:

– Тапочки не желаете?

Он был сегодня дежурным по квартире, с утра отдраил пол и теперь с досадой смотрел на дорожку следов заморского варяга. Вдруг из ванной раздался колоритный баритон «попа», а затем, к еще большему изумлению Ларчикова, дрелью засвирестел душ. Гость вел себя довольно бесцеремонно. Наконец он появился на пороге кухни, держа свое пальто бережно, будто скрипку.

– Куда можно определить? Оно мокрое.

– В коридоре есть вешалка. Я Вадим, а вас как, простите?

– Лев Фрусман. Ты извини, Вадик, я сейчас повешу пальто и все объясню. Я, кстати, думал, что ты Дима.

Через минуту Фрусман вернулся.

– Четыре часа терпел в самолете, – начал он рассказывать с неким азартом. – Там какие-то гады все унитазы забили газетами. А в Шереметьеве, в этом отстойнике, зашел – там вообще кошмар! Плавает все по полу. Мама дорогая! Так что извини, попользовался. И я там вытерся розовым полотенцем, ничего? Оно показалось мне ничейным.

– Ерунда, – ответил Ларчиков, скрежетнув зубами. Розовое полотенце принадлежало ему.

Фрусман сел, с удовольствием подтянул к себе чашку чая, блюдо с сушками и продолжил:

– Что интересно, Россия всегда ассоциировалась у меня с дерьмом. В минуты, так сказать, ностальгии. Отец летчиком работал, и мы часто переезжали. Жили в малюсеньких городках, некоторых даже на карте не было. – Гость звонко отхлебнул чай. – Вот, к примеру, в Орске жили. Дома там в основном двухэтажные, старой постройки, их еще пленные немцы строили, и скверно, гады, строили, потому что канализация постоянно забивалась. И вот как-то в очередной раз возникла проблема с сортиром. Сосед наш, дядя Гера, мордастый мужик, механиком работал, вызвался помочь. Прямо с полетов привез «воздушку»… Это машина такая, с кучей заряженных сжатым воздухом баллонов. Систему тормозов в самолете заряжать, еще какую-то хрень… Пригнал, значит, прямо с аэродрома и говорит: «Сейчас продуем всю вашу гнилую немецкую систему! Никакого говна не останется!» Вставил шланг в унитаз и открыл вентиль. А там давление сто пятьдесят атмосфер. И смотрим: все в унитазе вдруг зашипело, зачмокало, захрюкало – такие схватки у свиноматки!.. Похрюкало-похрюкало. И – тишина.

– Прочистилось? – не удержавшись, спросил Ларчиков.

– Прочистилось! По крайней мере, нам так показалось. Но тут звонок в дверь. Соседи с верхнего этажа. Они нас быстро вычислили, потому что видели машину и шланг… Там бабулька сидела на унитазе, божий одуванчик. Газетку рвала. И это… когда дядя Гера вентиль включил, бабульку приподняло – и сдуло… сдуло с унитаза!..

С минуту Лева загибался от смеха, будто пальма во время хамсина[3]. На его визги и всхлипы пришлепала из спальни Дашка. Вид у нее, в мужской байковой рубашке, широких штанах – милитари с гроздьями карманов, был озябший и хмурый.

– Вы чего тут шумите? Добрый день! Или как там у вас… Шалом!

Берестяное блюдо грохнулось на пол. Хохоча, Фрусман стал все собирать.

Выглянуло солнце, и рыжие волосы Дашки словно наэлектризовались.

– А в Израиле всегда солнце? – вдруг спросила она.

– Ну, почти. Жутко надоело! – Фрусман подул на сушки, аппетитно хрустнул. – Провоцирует раковые заболевания. Рак кожи поголовно.

– Да ладно вам – рак кожи! – Лисичка недоверчиво покосилась на Леву. – А я не могу без солнца. Я просто здесь подыхаю. В Москве солнца вообще нет.

– Это ты загнула, – возразил Вадим. – Летом очень даже часто бывает.

– Ну да. Но зимой… Зима здесь ужасная. Это дебильное небо, как железный обруч, давит на мозги. И пьют у нас оттого, что нет солнца. Вот мы с Димкой были в Коктебеле – он там почти не пил.

– А что, Дима сейчас сильно пьет? – насторожился Фрусман.

– Да нет. – Дашка подтянулась к окну. – Так, бывает иногда. Когда совсем холодно. Вы лучше расскажите про Израиль. Там, наверное, замечательно?

Лева поморщился:

– По-разному. Так себе страна. Провинция, местечковые нравы. Устроиться сложно, работы нет.

– А легко получить израильское гражданство? – поинтересовался Ларчиков. – Ну, чтобы двойное было – российско-израильское.

– Что значит «легко»? Во-первых, ты должен быть евреем или женатым на еврейке. А во-вторых, надо какое-то время постоянно жить в стране. Какое – не знаю.

– Господи, почему я не еврейка? – вздохнула Дашка. – Жила бы сейчас на Мертвом море.

– У этой бочки рассола? – хмыкнул Лева.

И рассказал одну историю, странную, неправдоподобную…

Дело было на съемках российско-израильского фильма «Пришелец», Леву пригласил туда по дружбе ассистент режиссера. Съемки – это ведь сплошное море удовольствий! Хотя лучше бы загорали на Красном, чем на Мертвом.

Сюжет картины был просто чумовой (возможно, поэтому «Пришелец» так и не вышел на экраны. И еще Леве совершенно непонятно, почему фильм снимали на Земле обетованной, а не, скажем, под Иркутском).

Итак, далекие и дикие языческие времена. Весной, в день праздника борозды, глава рода обеспокоен выбором самой красивой девушки. Перед севом, по древнему варварскому обычаю, он должен прилюдно оплодотворить счастливую избранницу на пашне. Этот символический жест является залогом знатного будущего урожая. Обряд свершился, и мужчины рода начинают смертельную борьбу за то, чтобы взять в жены «безвинно оплодотворенную». Борьба действительно идет не на жизнь, а на смерть. Но тут внезапно появляется… пришелец из космоса. Он выходит из неопознанного летающего объекта, берет за руку «оплодотворенку» и ведет ее на круг танцевать какой-то языческий танец. Мгновенно влюбившись, девушка безропотно следует за пришельцем. Потом у них случается приступ инопланетной любви. Таков вкратце сюжет картины.

Роль пришельца исполнял очень молодой и миловидный актер Леонид Суздальцев. Главную героиню – «оплодотворенку» – играла Наталья Рудакова, студентка ВГИКа. У Наташи с партнером сложились обычные деловые отношения. Съемки вообще проходили спокойно, весело, четко по графику.

Но однажды случилась невероятная вещь. Поздно ночью Наташа и Леонид стояли возле языческих избушек, специально выстроенных для съемок картины, в которых вся киногруппа, кстати говоря, и жила. Обсуждали прошедший день и завтрашний, перечитывали вслух какие-то куски сценария. И тут неожиданно скрылась луна и читать стало совершенно невмоготу. Темно – хоть глаз выколи и так тихо, что слышен малейший всплеск, вздох, зевок и потягушечки Мертвого моря.

Места там – библейские, мутные, шальные. И Наташа, честно говоря, слегка сдрейфила, несколько раз перекрестилась и взяла Леонида за руку, а тот вдруг ткнул пальцем в небо.

Где-то далеко, на самом краю, появилась светящаяся, очень четкая точка. Вначале им показалось, что падает звезда. Но точка медленно приближалась, и по мере приближения все очевиднее становилась ее ровная, выверенная сферическая форма. На некоторое время вдруг опять стало светло.

Представьте себе состояние двух актеров, трезвых, никогда не стоявших на учете в психдиспансере, днем отыгравших примерно такую же сцену с НЛО на съемках художественного фильма, а ночью… И тут они так истошно завопили, что все спящие кинодеятели – от уборщицы до режиссера – вывалились из своих избушек буквально через полминуты. «Что, что случилось?!» Но впрочем, все тут же сами и увидели. И рот раскрыли от изумления. «Ущипните меня, – пробормотал Леонид. – Может, это они за мной прилетели?»

От НЛО, а в то, что это был НЛО, не верила только местная арабка-уборщица, шептавшая на своем арабском какие-то заклинания, шло два мощных луча-столба желто-свинцового цвета. На медленном ходу НЛО проплыл над их языческой деревенькой, и в один из столбов на секунду попали Наташа и Леонид. Нет, с ними ничего страшного не произошло, они не вспыхнули, как факелы, но вдруг, не сговариваясь, слепо, будто лунатики, они пошли следом за летающим объектом.

НЛО двигался над Мертвым морем. Наташа и Леонид молча разделись донага и вступили в соленую маслянистую воду. И поплыли, держа за ориентир желто-свинцовый луч. Точнее, они как бы даже и не плыли – не ощущалось никакого сопротивления выедающей глаза воды, в которой не живет ни единая тварь. Это было нечто вроде полета над Мертвым морем в сопровождении НЛО…

Тут Лева Фрусман неожиданно прервался и с хитрецой посмотрел на Дашу.

– Ну и что, что было дальше? – нетерпеливо выпалила та, с ума сходящая по всяким бредням и сказкам.

– А нашли их трупы в открытом море, – усмехнулся Лева. – Точнее, два огромных куска кристаллизированной соли. Один – нежно-розового, другой – бледно-голубого цвета. Соответственно – Наташа и Леонид. Я своими руками щупал! Такие кристаллы, с человеческий рост, распиленные пополам, самых разных оттенков, продают в тамошних магазинах как сувениры по три тысячи пятьсот шекелей. Около семисот долларов, короче. Вот такая грустная история.

– Ты, Лева, поаккуратней с девичьей психикой, – заметил Ларчиков.

– А что такое?

– Ну какие НЛО, какие соляные трупы? Даша же во всякую чертовщину верит. Она фильм «Гарри Поттер и Кубок огня» раз десять смотрела.

– Тринадцать, – уточнила лисичка и снова заканючила: – Ой, блин, как я хочу на Мертвое море! Хочу! Хочу!

Глава 4

История с билетами в Рио-де-Жанейро закончилась благополучно, как, впрочем, и деньги. Купив в Краснодаре квартиру, Ларчиков некоторое время честно трудился в местной туристической фирме. Приняли его охотно, ведь у Вадима был «богатый опыт работы в Москве». Но как-то в офис «Виола интернэшнл» зашел один турецко-подданный, женатый на Светке Белкиной, красавице и фотомодели, знакомой Ларчикова. Представился Искандером, передал горячий привет от супруги, поставил на стол коробочку с рахат-лукумом – «только что из Стамбула». Присел и стал полушепотом рассказывать о новой гостинице своего друга под Анталией.

«Три звезды», мол, но очень приличная. В Турции, кстати, три можно смело приравнивать к четырем. Чистенько, первая линия, песочный оборудованный пляж, французский шеф-повар, вышколенная обслуга.

– Я в теме, – перебил его Вадим, – я недавно отдыхал в Анталии. Набор известный. А в чем, собственно, проблема? Туристов мало?

– Ну, люди есть, – ответил Искандер и покосился на дверь кабинета гендиректора. – Слышимость хорошая?

– Стерильно.

– Немцы в основном. Семейные… Тут можно прилично заработать. Света говорила, что ты – большой любитель авантюр.

Вадим поднял брови. Светка могла знать только об одной его авантюре. Когда он серьезно увлекся фотографией, стал вести в молодежной газете рубрику «Девушка недели». Кандидаток поначалу буквально за руку ловил на улице. На предложение сняться в полуобнаженном виде красавицы реагировали по-разному. Многие соглашались, когда Вадим доставал из портфеля, похожего на детский гробик, ворох газет. Кому не хочется стать такой же знаменитой, как, скажем, Ева Герцигова, эта «Мерилин Монро 90-х годов», зарабатывающая по десять тысяч долларов в день?

Но вскоре Ларчиков решил перевести конкурс на коммерческую основу. Простушки с улицы его больше не интересовали. Девушки бандитов, дочери местных чиновников и бизнесменов, даже элитные проститутки – вот кто появлялся теперь на страницах молодежки, блистал в конкурсе и побеждал в нем. Разумеется, за деньги, которые шли прямиком в карман Вадима. И это его сгубило. Надо было делиться, хотя бы с замом главного редактора. А так кто-то из девушек заму стуканул. И Ларчикова отлучили от кормушки.

Так вот, Света Белкина могла знать только об этой авантюре – от папы, того самого зама…

– Я – большой любитель авантюр? – переспросил у Искандера Вадим. – Какая-то чушь. Поклеп.

Тем не менее посетитель бодро изложил свой план.

Можно подписать с гостиницей друга стандартный договор на обслуживание групп. Один месяц, скажем апрель, исправно, по воскресеньям и четвергам, отправлять туристов. Плату за путевки брать умеренную, чтобы был поток.

– Ну дальше, дальше, – поторопил турка Вадим.

– Сейчас, дорогой, все нарисую.

Через месяц стабильной работы происходит некоторая задержка с платежами. Легкий срыв. Хозяин гостиницы начинает нервничать, но партнеры ссылаются на временные трудности с переводом денег, на высокие налоги и желание их избежать. Мол, поэтому, из-за налогов, и послали бабки через сингапурский банк в гонконгский. Чтобы потом они в турецкий прямиком ушли. Экономия! Известная схема! А они в Гонконге почему-то застряли. При чем тут мы? В подтверждение в Турцию высылаются по факсу поддельные платежки. Вот они, денежки, все перевели!

– А на самом деле бабло кладем в свой карман, да?

– Соображаешь!

– И сколько мы так продержимся? Сколько недель твой хозяин гостиницы будет бесплатно принимать наших туристов?

Тут Искандер ненадолго задумался.

– Иса – мой друг. Но у меня экстремальные обстоятельства. Светка вот-вот родит. Денег нет, работы нет…

– Так сколько? – прервал его нытье Вадим.

– Месяца два с этими гонконгами-сингапурами я ему мозги запудрю.

– Точно?

– Запудрю, – уверенно кивнул турок.

Подсчитали на калькуляторе возможный доход. Если в среднем брать за недельный тур триста долларов с носа и сбивать группу человек в двадцать – это шесть тысяч баксов получается.

Воскресенье плюс четверг – двенадцать тысяч. На четыре недели умножить – сорок восемь тысяч долларов. За два месяца – девяносто шесть тысяч. За вычетом авиабилетов, которые нужно реально оплачивать здесь, в Краснодаре (тут не смошенничаешь, как ни крути), примерно те же сорок восемь тысяч падают с небес. Недурно!

– Как деньги будем делить, дорогой? – заерзал на стуле Искандер.

– Подожди делить. Делим шкуру неубитого козла. Сначала надо кое-какие вопросы порешать. К примеру, на кого фирму регистрировать. Я же не могу это через «Виолу» проводить.

– Как на кого? На тебя.

– Очень мне хочется подставляться! – хмыкнул Ларчиков. – Ладно. Есть старый проверенный способ.

Через пару дней они нашли двух алкоголиков. Искандер – студента сельхозтехникума Бертнева Олега Давыдовича, 1973 года рождения, Вадим – Курочкину Анну Леонидовну, 1958 года. Новоиспеченные «учредители» друг друга, разумеется, не знали, знакомство состоялось в беседке напротив железнодорожного вокзала. Пили «Завалинку», закусывали беляшами «от тети Клавы». Вадима потом всю ночь мутило от «Клавиных» пирожков, но дело было почти сделано, паспорта алкашей лежали в кармане брюк. Процедура регистрации заняла неделю, на снятие офиса и рекламную кампанию Ларчиков пожертвовал последние от тех памятных «рио-де-жанейровских» трехсот долларов. Сняли даже не комнату, а угол в местном отделении Всероссийской ассоциации животноводов. Намылились было ехать в Турцию – обсудить проблемы с Исой, но Искандер решил все по телефону, и грамотно составленный договор с печатью фирмы «Люба-тур» (понятно, в чью честь) ушел по факсу в Анталию. А через несколько часов вернулся, завизированный иностранным партнером.

– Ой, Иса, ой, Иса! – запричитал вдруг Искандер. – Что же ты такой доверчивый? Такой бестолковый! Как же ты такой уродился? В кого? Это хорошо, что я твой друг! Чужой бы человек догола раздел!..

За успех предприятия они, естественно, выпили. А через пару дней позвонили первые клиенты.

Месяц, как и было условлено, Вадим и Искандер добросовестно отправляли группы в отель Исы. Доход копеечный, и компаньоны с нетерпением ждали послепраздничного мая, который они между собой окрестили «сезоном неплатежей». Но тут в офис «Люба-тур» наведались местные братки.

Дежурил Вадим – у Искандера рожала жена, и он, давно мечтавший о наследнике, сутками пропадал в больнице. Ларчиков оформлял последних клиентов, с тревогой поглядывая на скучающих бритых парней, всем своим видом показывающих, что им дела нет до красот Средиземноморья. Запутывая интригу аферы, компаньоны как-то упустили из виду банальный рэкет.

– Чем могу помочь? – наконец спросил Ларчиков, доставая медную флягу и нервно отхлебывая армянский коньяк.

Один из братков плюхнулся рядом.

– На работе пьешь? Нехорошо. – Он говорил, зыркая куда-то мимо Вадима – фирменный бандитский стиль, наподобие пресловутой «голливудской улыбки». – Слушай сюда. Ваша контора работает уже целый месяц. На нашей территории. Как идут дела? Хорошо? Вижу, что хорошо. С этого дня будете платить пятьсот баксов в месяц.

– Откуда?! – не сдержался Ларчиков. – У нас и прибыли такой нет!

– Не перебивай! Будете платить. Без базара. В понедельник половину суммы на стол. – Бандит усмехнулся и добавил: – Я, наверное, с дуба свалился, не знаю, сколько у вас тур в Анталию стоит? Триста баксов. А сколько вы людей в неделю отправляете? У нас с арифметикой все в порядке, чувак.

«Вот идиот, – подумал Вадим. – Тебе бы еще наши расходы подсчитать, Пифагор ты долбаный, Лобачевский!»

Вслух, разумеется, ничего не сказал, молча проводил взглядом незваных гостей.

Беспокоить Искандера, замершего в ожидании Светкиных родов, Вадим не стал. Некоторое время решил не появляться в конторе, тихим карпом залечь на дно. Авось обойдется. Утром в пятницу уехал на дачу к другу и там сутками болтался в гамаке, наблюдая за вороньей семейкой, выясняющей отношения на ободранной крыше. А в Краснодар вернулся только во вторник после полудня.

Поймал на вокзале такси, подъехал к офису и метров за тридцать увидел толпу, машину «Скорой помощи» и милицию. С дурным предчувствием осторожно приблизился к муравейнику, взял за локоток первую же старушку:

– Что тут произошло?

Скрипнув головой, как половицей, бабка пояснила:

– Парня убили. Из коммерческих. Турка, – и вдруг испуганно заорала: – А ты кто?!

Вечером того же дня Ларчиков отбыл в Москву.

Глава 5

В мечтах о Мертвом море Димка Курляндцев и застал компанию. Его светлые глянцевые волосы были образцово зализаны назад. Как всегда озабоченный, когда трезвый, он сразу взял быка за рога:

– Лева, у меня вернисаж вечером, куча звонков еще… Так что выкладывай.

Оказалось, Фрусман не просто на чай с сушками забрел, а было у него по чьей-то рекомендации серьезное дело к Димке, денежное. Курляндцев нуждался в средствах (запой – весьма затратный проект) и часто брался за всякую халтурку. Не желая ни с кем делиться, он попросил «посторонних» выйти. Вадим и Дашка хлопнули дверью, но Фрусман заговорил таким громким и хорошо поставленным голосом, что было слышно повсюду. Речь шла об организации нового массового движения паломников из России в Святую землю. Впрочем, начал Лева издалека…

Еще во времена князя Владимира паломничество русских людей в Палестину почиталось прежде всего как духовно-очистительный подвиг. Многомесячный путь, полный опасностей и лишений, удавалось преодолеть не всем. Первое дошедшее до нас описание «хождения в Святую землю» принадлежит игумену Даниилу, по предположению исследователей, постриженному в Киево-Печер-ском монастыре, а позднее игумену одного из монастырей Черниговской земли.

Тут Лева неожиданно прервался, глубоко вздохнул и, к удивлению Ларчикова, с мелодраматическими интонациями начал цитировать:

– «…С помощью Божией посетил Иерусалим и видел святые места около града Иерусалима, где Христос ходил своими ногами и великие чудеса показал в тех местах святых. И видел все своими очами грешными, что беззлобивый Бог позволил мне увидеть и что я долгое время жаждал увидеть…»

Гулко выдохнув, Фрусман затем понизил голос, и Вадим уже ничего не мог расслышать. Впрочем, особо и не старался. Его вдруг с новой силой накрыла ситуация с Куршевелем. Словно похмелье очнувшегося среди ночи алкоголика. Как же так? Всю зиму его фирма «Фрегат» пыталась завоевать на рынке туристических услуг надежную репутацию. Главная заслуга – организовали паломничество на Тибет, по всем буддистским святыням, с проживанием в монастыре: полный пансион, восемь экскурсий с квалифицированным гидом. Визы штамповали день в день, без осечек и задержек. Самые сложные – США, Англия, Израиль, не говоря уже о шенгенских. Взяли приличный кредит в банке – и в срок отдали с процентами. Работали честно, ну, максимально честно, этим Ларчиков как бы пытался самореабилитироваться за свои прежние аферы и прегрешения. И на тебе, вся репутация ослу под хвост! Какого черта он поддался на уговоры Свиридова из «Панорамы»?! Голову бы ему отстрелить за Ледяной отель!

Шальными деньгами, конечно, соблазнился. За этот тур на уик-энд, с ночевкой в дорогущих шале и аккордной вечеринкой в специально выстроенном из цельных кусков льда отеле, с шампанским, девочками и прочей развлекухой, он бы железно срубил пару тысяч баксов. Кто же знал, что у них там, в Куршевеле, в феврале потечет, как у кошки мартовской…

Из гостиной снова послышался громкий мелодраматический голос Фрусмана:

– «От Пупа земного до распятия Господнего саженей двенадцать. Место распятия находится к востоку, оно было на высоком камне, выше древка копья. Камень этот был крут, как небольшая горка. Посреди этого камня на самом верху высечена скважина круглая, локоть вглубь, а в ширину менее пяти. Здесь был сооружен крест. Внутри под этим камнем лежит голова Адама. Во время распятия Христа, когда он преставился, тогда разодралась церковная занавесь, и камень потрескался над головою Адама. И этой трещиной кровь и вода из ребер Христа омочила голову Адама и омыла все грехи рода человеческого…»

Фрусман продолжал цитировать, по всей видимости, того же игумена Даниила, когда Ларчиков надевал дубленку и шнуровал ботинки, внутренне содрогаясь от предстоящей процедуры. В офисе лежали списки туристов, намеревающихся отбыть в Куршевель, и нужно было обзвонить каждого с леденящей вестью: растаяло.

Глава 6

Когда Вадим после убийства своего партнера Искандера сбежал из Краснодара в Москву, он первым делом конечно же позвонил Любе Гурской. Та обрадовалась и спросила, не забыл ли он место, где гарцует на экране Чаплин? Встретились в том же ресторанчике, в ленкомовском «Траме». Механическое пианино было сломано, и на нем висела табличка, как в музее, видимо, для самых пьяных посетителей: «Руками клавиши не трогать!» Аферу с гостиницей в Анталии Люба не одобрила.

– Мелковато, – сказала она, жуя лимон. – Я же тебе всегда говорила: если воровать, то по-крупному, если трахаться, то с королем. А потом, ваш Иса, я думаю, не такой уж конченый дурак. Один раз не проплатили, другой – и финита!.. В следующий раз туристы ночевали бы где-нибудь на диком пляже. А по прилете в Краснодар вам бы бошки поотрывали. Так что, может, все и к лучшему. – Тут Люба поморщилась и отложила лимон. – Я, конечно, не убийство твоего напарника имею в виду.

Потом Гурская рассказала о себе. Она открыла свою турфирму, офис в центре, на Кузнецком Мосту. Занимается сугубо визами в Германию и новыми паспортами. Вышла, кстати, замуж, за биохимика.

– Ну, за того, помнишь, – гормоны выделяются в мозгу?

– По любви? – с некоторой иронией спросил Вадим.

– Конечно по любви.

Дела идут успешно, и работа Ларчикову найдется. Кто же еще позаботится о бывшем однокласснике и подельнике? Тут они оба дружно расхохотались.

– Хотя лучше тебе немного изменить внешность, – заметила Гурская, пристально оглядывая будущего подчиненного.

– В каком смысле?

– Ну, подстричься, отрастить, к примеру, усы, купить модные шмотки. Я тобой займусь. Сегодня же.

И она повезла Вадима в ближайший торговый центр.

Красноволосая парикмахерша трудилась над Ларчиковым больше часа. Когда Вадим открыл глаза, он увидел в зеркале симпатичного молодого яппи, почему-то одетого в грязный свитер. «Заяц недолинявший», – подумал про себя.

В голландском магазине Гурская сама выбирала ему одежду. Остановилась на сером костюме и, даже не посмотрев на цену, сунула пиджак и брюки Ларчикову.

– Марш в примерочную! – приказала с усмешкой.

Вадим бодро прошествовал за занавеску и вскоре выплыл оттуда, весь сияя. Люба ахнула: костюм сидел на Ларчикове как влитой. Как Бруклинский мост на Ист-Ривер.

– Представительный мужчинка! Да ты просто Бен Эффлек! – воскликнула она и развернула красавца на сто восемьдесят градусов. Затем посмотрела на него сбоку, снова со спины, поправила лацканы… – Вот что я тебе скажу, дружочек. Хотела я тебя взять простым клерком на побегушках, но после такого потрясения – быть тебе начальником отдела! А то у меня на ключевом месте такое чмо заправляет!..

Работа показалась Вадиму непыльной. Сидел он, правда, не в центральном офисе, а в нескольких кварталах от него, в маленькой комнатушке, выдержанной в травянистом цвете, от обоев до нового кожаного дивана, окна выходили на знаменитый Варсонофьевский переулок, где жила Эллочка-людоедочка. И поэтому с пачками паспортов приходилось мотаться туда-сюда. Так что все равно, как ни крути, получалось – на побегушках. И только позже Ларчиков понял, что его житье-бытье на выселках – очередное проявление дальновидности Любови Григорьевны Гурской.

Занимался он визами в Германию. Это было время, когда оттуда сотнями гнали в Россию подержанные машины. Гурская имела хороший выход на посольство через какую-то государственную контору, имеющую, в свою очередь, отношение к министерству культуры. Отправляли автолюбителей под видом балалаечников, цирковых наездников, оперных теноров, фокусников, поэтов-песенников и прочих деятелей искусства. Поток был огромный, потому что цена – долларов на тридцать ниже среднегородской. Как известно, цены на визовом рынке складываются в зависимости от числа посредников. А у Любы был практически прямой канал.

Посредники приходили к Ларчикову. И кто только не подрабатывал на этой ниве! Водитель троллейбуса, офицер ФСБ, парочка стриптизерш из ночного клуба, врач-ортопед. Самым чумовым персонажем был Геннадий Сергеевич – щуплый учитель физкультуры из средней школы. Паспорта он таскал десятками в день, брал их у всех и без разбора, часто – с сомнительными уголовными рожами. Ларчиков плевался, объяснял физкультурнику, что таким образом он всех когда-нибудь подставит, но толку от этих внушений было мало.

Однажды Геннадий Сергеевич вбежал в офис Вадима необычайно возбужденный.

– Вадим, я принес такой праздник души! Это что-то невероятное! – крикнул он с порога.

Ларчиков со скепсисом посмотрел на учителя:

– Вы меня пугаете, Геннадий Сергеевич. И вообще, сядьте. А то сейчас от радости вылетите в окно.

– Ласточкой! – Он присел и стал доставать из поцарапанного «дипломата» содержимое. Надкусанный белый батон, запечатанный пакет молока, журнал «Андрей», четыре электрошокера.

– Блин, что за фигня? – раздраженно воскликнул Вадим.

– Это? Это электрошокер. Хотите? Продам недорого. Сто долларов. Срубает наповал.

– Я говорю, что вы мне тут повываливали на стол? Тут, между прочим, документы лежат. Сейчас своим молоком все зальете. А ну, убирайте!..

– Секунду, секунду. Просто у меня все паспорта на дне.

Наконец он вытащил из «дипломата» толстенький конверт и вытряхнул перед Вадимом кучу красных книжиц.

– Вот, пятьдесят штук, – сказал Геннадий Сергеевич удовлетворенно. – Золотые яички! Сейчас все доложу по порядку. У меня есть один состоятельный знакомый. Кстати, это он электрошокеры производит… Время от времени он подкидывает мне и клиентов на Германию. Вчера звонит и приезжает с мешком ксив. Посмотри на эти рожи!

Ларчиков раскрыл первый попавшийся паспорт и расхохотался. Учитель тоже стал хихикать, нервно закидывая голову назад. Когда Вадим резко оборвал смех и с усталой ненавистью посмотрел на Геннадия Сергеевича, лицо того уже было сосредоточенным и как бы готовым к битью. Впрочем, он мгновенно перехватил инициативу и торопливо заговорил:

– Я акробат в прошлом, но не клоун. Я все понимаю, однако тут конгениальный случай. За каждого клиента здесь платят по две тысячи долларов.

– Сколько? – наморщил лоб Ларчиков.

– Две тысячи долларов. За каждого, – тихо повторил физкультурник. – Дело в том, что это не наши люди.

– Ну, я заметил. Зато фамилии какие – Иванов, Шатунов! Азербайджанцы или чеченцы?

– Это курды, – почти шепотом произнес акробат. – Но паспорта настоящие, я гарантирую. Желают переправиться в Германию.

Ларчиков усмехнулся:

– Я тоже желаю в Германию. Но кому я там нужен?

– Наша задача – визы поставить. А как они там устроятся, их проблемы. Ты просто пойми, Вадик: такие деньжищи надо год зарабатывать. А тут паспорт к паспорту. Золотые яйца!

– Да подождите вы со своими яйцами!

– И аванс стопроцентный.

– Неужели?

– Вот тебе крест.

Ларчиков задумался. Риск серьезный, очень серьезный – можно влегкую спалить канал. С другой стороны, а зачем его палить? Не тот ли это случай, когда надо воспользоваться дальновидностью Любы и просто-напросто свалить с курдскими деньгами в никуда…

– Сколько вы хотите с паспорта? – поинтересовался Вадим.

– Двести. Тысяча восемьсот твои. За риск и усердие. Кстати, давно хотел спросить: через кого ты делаешь визы? Ну, не телефон и адрес, так, для информации: через какую организацию?

– Минобороны, – соврал Ларчиков и быстренько посчитал в уме возможный навар: за минусом десятки акробата – девяносто тысяч баксов. Половину Любе, родимой мамочке. Остальное себе, драгоценному. Как хорошо, что она засекретила свой центральный офис! Как умна, чертовка! Как дальновидна!

– Значит, аванс стопроцентный? Так, Геннадий Сергеевич?

– Этот человек мне доверяет. Стопроцентный аванс – железно.

– Вы поймите, я бы, может, сразу все и не брал. Но тут надо завалить генералов деньгами, задавить. Я же делюсь. Я большую часть отдаю.

– Я понимаю. И не имею привычки считать чужие деньги. Мне и десяти штук – во как хватит.

Ларчиков улыбнулся и с жалостью посмотрел на акробата:

– У вас есть квартира в Москве?

– Есть. А что?

– Большая?

– Трехкомнатная. Я живу с женой и тещей. Теща совсем больная. Заработаю деньги – повезу ее в Карловы Вары.

– Вы так любите свою тещу?

– Да, люблю. – Геннадий Сергеевич стал очень серьезным. – Она поставила меня на ноги, когда я сломал позвоночник. А почему ты спросил про квартиру?

– Потому что у меня нет квартиры. Но после нашего с вами дельца, надеюсь, куплю.

– А! Конечно купишь. Такие деньжищи! Добавишь немного и что-нибудь подберешь. Могу, кстати, помочь – есть знакомый маклер.

– Да нет, спасибо, – отказался Вадим и подумал: «Маклер тебе еще самому пригодится, когда будешь свою трехкомнатную срочно за долги продавать».

…Гурская оценила идею подчиненного.

– Растешь, растешь, – сказала она, – скоро станешь великим комбинатором.

– У меня уже был один знакомый турецко-подданный. Плохо кончил, – парировал Ларчиков.

Затем обсудили детали. Курдские паспорта решили оставить в ящике стола.

– В ларчике, – сострила Люба. – В ларчике Ларчикова. А то твоего акробата повесят за одно место. И квартирой он своей не отделается. Знаешь, сколько стоит каждый такой документ? От трех до пяти тысяч долларов.

– Вау!

Ликвидировать офис в Варсонофьевском постановили сразу после получения денег. Пока физкультурник не опомнился. Аферу не обмывать, как тогда, с Рио-де-Жанейро. Не до этого. В Краснодар уезжать тоже не следует. В Салтыковке, под Москвой, есть дачка. Так себе дачка – стенки фанерные и дровами надо топить. Но поскольку сейчас лето, хлопот особых не будет. А баксы лучше сразу положить в банк. Через пару месяцев Вадим уже, наверное, сможет вернуться. Потому что в милицию Геннадий Сергеевич звонить не станет – это уголовное дело, с курдами-то. Либо сбежит из Москвы, либо, рассчитавшись в долгами, сам заляжет на дно. И вряд ли когда-нибудь всплывет. Будут ли искать Вадима? На этот вопрос Люба отвечать впрямую не стала.

– Там, в Салтыковке, – проговорила она, – есть хорошая церковь. Точнее, батюшка хороший. Походи, посоветуйся. Авось пронесет… Да, и еще. Дачку мою девочка сторожит. Она сирота, ты ее не обижай. Поможет по хозяйству и вообще.

– Как зовут девочку?

– Дашенька, – ответила Гурская и по-сестрински поцеловала Ларчикова в лоб.

Глава 7

Вернувшись после хлопотных звонков по Куршевелю домой, Вадим обнаружил следующую картину. Складный рассказчик Лев Фрусман лежал в гостиной на диване – в пыльных ботинках на белой простыне. Его глубокий чувственный храп был мало похож на тот колоритный баритон, который Ларчиков слышал утром из ванной. В правой руке Фрусман держал цепко, словно гранату, бутылку пива «Туборг». Вадим попытался вырвать ее у Левы, но тот резко дернулся и выкрикнул несколько слов на иврите. «Нет, это не радистка Кэт, – мелькнуло у Ларчикова. – Этот себя не выдаст».

Потом он вдруг похолодел: Фрусман вряд ли пил в одиночку. Постучался к супружеской паре.

– Входи! – откликнулась Даша.

Он вошел и тут же споткнулся о валяющегося на полу Димку.

– Это как понимать?

– Как-как. Лева два часа рассказывал ему о проекте…

– А в чем, кстати, суть проекта, я толком не понял? – машинально поинтересовался Ларчиков. – Ах да. Паломническое движение.

– Так вот, они разработали целый план. План Каплан… Затем Фрусман предложил отметить.

– Ну а ты чего не остановила?

– А я незадолго до этого ушла. Катька попросила выгулять собаку. Полчаса я гуляла, прихожу – Димка уже на полу. Фрусман еврейские песни поет. Блин, я чуть антисемиткой не заделалась! А ведь у него вернисаж вечером!

Вадим, нагнувшись, потрепал концептуалиста по щеке. Тот лежал безмолвно, словно солнце на подоконнике, и даже, похоже, не дышал. Ларчиков стал шарить по известным ему загашникам и тайникам. Единственный, да и то весьма квелый способ уберечь приятеля от запоя – избавиться от всего спиртного в квартире. Сунул руку под матрас кровати – пусто. На книжных полках – ни черта.

– Ты в баке для белья смотрела?

– Нет там ни фига.

– А под ванной?

– Голяк.

– А на антресолях?

– Ну вот, полезу я еще на антресоли!

Чуть подумав, Ларчиков полез сам. Включив фонарик, стал ворошить тряпичные кучи в углу. Детские штанишки с лямками, бескозырка с позолоченной надписью «Св. Димитрий», стертые до дыр сандалии, разноцветные рубашки-безрукавки, сплошь залитые чернилами, будто кто-то специально и методично поливал их из шланга, белые рваные маечки. Здесь бутылок не было. Посветив в другой угол, Вадим отодвинул в сторону массивный бюст Хрущева, и за ним обнаружились целые залежи наградных коробочек, коллекция вымпелов и потертая коричневая кобура. Рука инстинктивно потянулась к ней. Кожа оказалась мягкой на ощупь, теплой. Маленький блестящий браунинг, напротив, саданул холодком.

– Ё-мое! – только и воскликнул Ларчиков, с любопытством разглядывая пистолет в луче фонаря.

Насмотревшись, сунул оружие и коробку патронов во внутренний карман пиджака, спустился с лестницы и крикнул Дашке, ожидавшей в коридоре результатов обыска:

– Нет там ничего! Голяк!

Утром Вадим зашел в гостиную, где храпел Лева Фрусман. Разбудить его оказалось делом непростым – из сна тот выбирался медленно, толчками, словно из снежной лавины. Очнувшись и увидев в собственной руке бутылку пива, с гадливостью поставил ее на пол и только потом заметил Ларчикова.

– В Израиле чем похмеляются? – с издевкой спросил Вадим. – Сакэ?

– Почему сакэ? При чем здесь сакэ? – прохрипел Фрусман. – Сакэ в Японии.

– Шучу. Вы вообще-то зря вчера напоили Дмитрия. Это теперь надолго, минимум десять дней.

– Господи! Надо было предупредить, что он алкаш. Я же не знал. И я ведь, кстати, спрашивал. Я спрашивал у Даши.

Лева со стоном поднялся с дивана, подошел к окну.

– И вправду, куда у вас все время солнце исчезает? – пробормотал он, массируя виски. – Пропили все на свете… Что же я теперь буду делать?

– В каком смысле?

– В смысле нашего проекта. Мы же вчера целый план расписали. Кого привлекать, куда рекламу давать…

– Суть вашей аферы вы мне можете объяснить? – спросил Ларчиков. – Только честно и внятно.

Лева медленно повернулся. Клоунская гримаса недоумения, которую он попытался изобразить, выглядела фальшиво.

– Афера? Какая афера? Речь идет о паломничестве в Святую землю. Христианское дело!

– Ну, не хотите, как хотите, – сказал Вадим и собрался уходить.

– Подожди. – Фрусман снова болезненно потер виски. – Ты вообще чем по жизни занимаешься?

– Туризмом. У меня своя фирма.

– Серьезно? И все официально зарегистрировано?

– Конечно.

– Вот мне «крыша» твоя очень нужна, очень! – Лева неожиданно просиял, словно и не было никакого похмелья. – Суть такова, если коротко. До революции в России существовало паломническое общество, оно организовывало поездки православных в Святую землю. Была у них такая «карта паломника», доступная даже не очень состоятельным людям, даже беднякам. Но ехать все желающие могли только через год – за это время их взнос прокручивался в разных коммерческих проектах, купцами там, фабрикантами, спекулянтами. Часть прибыли от подобных делишек шла… ею, короче, погашалась реальная стоимость поездки в Палестину. Потому что реальная стоимость – это примерно в два раза больше взноса, который делал каждый будущий паломник. Андестэнд? Вот эту схему я и хочу возродить.

– И в каких проектах будут крутиться деньги нынешних паломников? – поинтересовался Ларчиков.

Фрусман внимательно и как бы оценивающе посмотрел на Вадима.

– А ни в каких, – нагло ответил он. – Ты хотел откровенно – я говорю откровенно. Все мани в наш карман. Интересно?

Теперь на одутловатом утреннем лице Фрусмана появилась гримаса ожидания. Он поднял с пола бутылку пива и сделал несколько мелких глотков.

«Большая лажа», – угрюмо подумал Вадим. Но вариантов особых не было. Пару часов назад выяснилось: растаял не только отель, но и Свиридов из «Панорамы», со всеми куршевельскими бабками. Двенадцать путевок по тысяче долларов каждая – таков суммарный вес гирь, привязанных к ногам лопухнувшегося директора турфирмы «Фрегат». То бишь его, Ларчикова. И своих денег ни копья – все заработанное за зиму ушло на погашение кредита. А взаймы теперь никто не даст: репутация подмочена, как подгузник младенца. Хоть снова в бега ударяйся, ей-богу!

– Сколько будет стоить ваша карта?

– Я так думаю, долларов четыреста. Но можно советоваться. Важно не перегнуть, но и не выставлять демпинговые цены. Долларов на двести – двести пятьдесят ниже обычных турпутевок в Израиль. Я правильно мыслю?

– Возможно. Но нужны приличные вложения в рекламу.

– Понятное дело. Сколько на первый месяц?

– Все зависит от масштабов проекта. Причем здесь прямой рекламой не обойдешься. Необходимо подключать общественность, артистов и даже, прости господи, религиозных деятелей. Православных, я имею в виду.

– Ну, я понимаю, что не раввина. Мыслишь ты правильно. Я как раз с Дмитрием весь этот план по артистам и рисовал. Пока мы его водкой не окропили… М-да. А что касается масштабов, то я хотел бы заработать миллион баксов.

Ларчиков расхохотался:

– Лимон? Почему не три?

– А что ты смеешься? – по-детски обиделся Фрусман. – Это всего две с половиной тысячи человек. Неужели за год не наберем?

– Вы надеетесь протянуть с этой аферой целый год? А головы нам не отстрелят?

– Так вот ты послушай сначала, какие мы клевые ходы с Димкой разработали. – И Фрусман развернул фиолетовый блокнот.

Глава 8

На следующий день Вадим стоял возле служебного входа Театра эстрады. Вахтерша с копной седых афрокосичек внимательно посмотрела на него. Мысль прошмыгнуть без объяснений тут же исчезла: старуха отфильтровывала чужаков не хуже конвойной овчарки. С глупой улыбочкой Ларчиков спросил:

– Казанцева уже приехала?

– Приехала, – ровным голосом ответила вахтерша.

– Мне нужно с ней увидеться. Как с ней связаться?

– А вы, собственно, по какому вопросу?

– По личному. Я ее близкий знакомый.

– Настолько близкий, что даже не знаете ее мобильный?

– Много воды утекло.

– Ах, воды! – Вахтерша неохотно подняла трубку аппарата, набрала трехзначный номер и тем же бесстрастным голосом проговорила: – К Ларисе Алексеевне рвется какой-то старый знакомый. Что? Ах, фамилия… Как ваша фамилия?

– Ларчиков. И еще большой привет от Левы Фрусмана.

– Ларчиков… Передает привет от Фрусмана. Жду. – И старуха аккуратно, как сапер, положила трубку на место.

Через пару минут в холл спустился некий юноша в облегающих джинсах, с огромной, усыпанной стразами пряжкой на ремне. В руках у него была пилочка для ногтей и розовый мобильник.

– Вы? – Он облизал Вадима вдовьими глазами. – Я администратор Ларисы Алексеевны. Идемте, она ждет вас в гримерке.

Виляя бедрами, администратор повел Ларчикова по лабиринтам театра.

Звезда отечественной эстрады Лариса Алексеевна Казанцева лежала на кожаном диване в белом халате и с огуречной маской на лице. Сняв зеленый кружок с левого глаза, сказала:

– Садитесь, юноша. Вон туда, на кресло. Гоша, убери оттудова свои тряпки, черт!

Женоподобный быстро прибрался и выскочил из комнатки.

– Как вас зовут?

– Вадим.

– Очень приятно. – Лариса Алексеевна протянула ручку, похожую на размороженное рыбье филе.

Ларчиков галантно поцеловал ее, ощутив на губах водянистый жир.

– А это крем, крем! – рассмеялась Казанцева. – Детский крем… Жив еще, значит, хмырь еврейский?

– Что, простите?

– Я говорю, стоит у него еще член обрезанный? Сватов ко мне засылает? – И Казанцева снова заливисто расхохоталась.

Ларчиков знал, к кому шел, – Фрусман поведал ему о сутенерском прошлом популярной певицы, но он не думал, что звезда так мало изменилась с тех пор.

– Лева просил вам передать пламенный привет и…

– Двух девочек в «Метрополь»! Ха-ха-ха! Машка поедет с этим черножопым в Сокольники! Ха-ха-ха! А у Нинки сегодня выходной… ха-ха-ха… у нее… ха-ха-ха… у нее… немужская болезнь!..

Казанцева извивалась на диване, будто стриптизерша на шесте, огурцы разлетелись в разные стороны, халатик задрался, обнажив белые целлюлитные бедра и черную полоску трусов. Когда звезда наконец притихла, Ларчиков жестко заметил:

– Лариса Алексеевна, дело у нас к вам очень серьезное. Это такое, я бы сказал, коммерческое предложение.

– У меня есть директор. Он решает все гастрольные вопросы. – Певица поднялась с дивана и в одну секунду стала той неприступной и вальяжной Казанцевой, какой ее привыкла видеть вся страна. – Что, Лева теперь устраивает концерты в Израиле? Я выступала в тель-авивской «Синераме», мне не понравилось. Тесно. Голос звучит как в конюшне. – Лариса Алексеевна закурила. – Впрочем, я вас слушаю. Что за предложение?

Вадим коротко изложил идею возрождения в России «карты паломника», естественно опустив все авантюрно-криминальные подробности и конечную цель проекта. Но Казанцеву было трудно провести.

– Ой, я тебя умиляю, как говорят у них в Хайфе! – загоготала она. – Какая благородная цель! Какое, епт, бескорыстие со стороны Левы Фрусмана! Да что я – Леву не знаю? Да он самую роскошную телку даром не трахнет!

Вошел администратор:

– Лариса Алексеевна, звонит Ростовский и спрашивает, на какое время заказывать столик?

– Через полтора часа буду. Отвали, Гошик! – Казанцева затушила окурок в пепельнице. – Мне, впрочем, насрать, что там Лева удумал. От меня ему чего нужно?

Ларчиков, немного помявшись, озвучил ранее отрепетированное:

– Для осуществления проекта нам нужна, как вы сами понимаете, общественная поддержка. Уже дали согласие многие популярные актеры, певцы, спортсмены, политики…

– Согласие на что? – перебила Казанцева. – Купить вашу «карту паломника»? Или что?

– Кто-то и на карту дал согласие, – не моргнув глазом, соврал Ларчиков. – А кто-то обещал поддержать или уже поддержал нашу идею публично. В интервью об этом сказал, на концерте, в театре перед спектаклем.

– Кто конкретно поддержал? Фамилии назовите.

Вадим наобум назвал несколько известных имен.

– И Зураб? – искренне удивилась Лариса Алексеевна. – А вот я сейчас позвоню ему и поинтересуюсь. – И Казанцева стала набирать номер по мобильнику.

Ларчиков похолодел.

– Постойте, Лариса Алексеевна! Я мог что-то перепутать. У Левы есть точный список.

– Я так и знала, что вы врете, – кивнула с удовлетворением Казанцева. – Уж кого-кого, а Зураба в такие авантюры не впутаешь. Он сам кого хочешь впутает… Ну-с. Все ясно. Выпьете на дорожку? – И звезда трижды хлопнула в ладоши, как шемаханская царица.

Вошедший женоподобный субъект быстро достал из шкафчика бутылку «Абсолюта», тонко нарезанный лимон и три рюмки. Казанцева подняла брови.

– Гошик, я же запретила тебе пить.

– Ой, я забыла! – хихикнул администратор и выскочил вон.

Лариса Алексеевна разлила водку, подняла рюмку:

– За Леву Фрусмана! И за его девочек!

Ларчиков, не скрывая досады, поднял свою.

– Значит, вы отказываетесь с нами сотрудничать? – брякнул он фразу из шпионских фильмов.

Казанцева коротко, но смачно выругалась. Ларчиков понял, что выбрал правильный тон.

– В таком случае Лева просил вам напомнить… – Он стал лихорадочно перемывать в памяти факты из бурной биографии певицы, рассказанные Фрусманом, с тем чтобы ударить поточнее. – Скажем, кому посвящена ваша знаменитая песня «Землячка»… Вы приехали в Москву из Херсона, устроились в Лужниках на рынке. Продавали вьетнамские майки, шорты, шлепанцы. Но через пару недель обнаружилась крупная недостача – у вас всегда было плохо с математикой. И хозяин выгнал вас взашей. Как бы сложилась ваша жизнь, если б не случайно встреченная в привокзальном буфете землячка, которая приютила, обогрела вас и вскоре предложила работу на Тверской? Далее рассказывать, Лариса Алексеевна?

– Валяй, сука! – с каким-то мазохистским наслаждением произнесла Казанцева и залпом опорожнила рюмку.

И Ларчиков с воодушевлением продолжил. Итак, землячка предложила Ларисе работу на Тверской. Недолго думая та согласилась. График был жесткий: три дня на улице, затем день отдыха. В свободное время, когда товарки отсыпались, будущая звезда бренчала на гитаре. Если своей ненавязчивой игрой она кого-нибудь будила, между девчонками завязывались жестокие кровавые драки. От этих драк у ныне всенародно любимой певицы заметный шрам на правом плече.

– Это так? – спросил Ларчиков, прерывая рассказ. – Именно поэтому вы никогда не выходите на сцену в открытых платьях?

Казанцева в ответ молча обнажила плечо: шрам был похож на раздавленную ящерицу.

Через год изнурительной работы она попала на серьезный «геморрой». Прохладным июньским вечером к их точке подъехал белый «мерседес». Из него вышли два прилично одетых молодых человека, один из которых говорил с ярко выраженным прибалтийским акцентом. Этого, с акцентом, Лариса запомнила на всю жизнь.

– Вы поэтому сейчас отказываетесь от любых гастролей в прибалтийских странах? – уточнил Вадим.

Казанцева кивнула.

Так вот, ребята выбрали ее, Ларису, и, заплатив сутенерше сто пятьдесят долларов, повезли девушку за город, на посольскую, как они выразились, дачу. Ехали долго темным хвойным лесом, пока не уперлись в грубо сколоченную деревянную хибару. Дача явно не соответствовала статусу посольской, зато на кухне сидели семеро здоровенных, пьяных в дымину мужиков. «Охрана посла», – пошутил товарищ из Прибалтики. А Лариса подумала: «Геморрой». И понеслось.

Трахали будущую звезду по очереди, но вскоре Лариса перестала следить за «сменой блюд». Спасло ее только то, что мужики не рассчитали своих сил. Сморил их армянский коньяк. Накинув на плечи разорванное платье, Лариса с трудом выбралась на шоссе…

Ларчиков замолчал, ему показалось, что фактов и аргументов достаточно. Вопросительно посмотрел на Казанцеву.

– Хорошая у Левы память, цепкая, – со странной ностальгией в голосе заметила певица. – Чеши дальше!

Немного подумав, Вадим продолжил.

После той «посольской» ночи Лариса решила, что хватит с нее приключений на полуседую голову. («Пользуйтесь краской „Лонда-колор“!» – вставила Казанцева.) И пора начинать собственное дело. Ее порекомендовали кому следует, и вскоре недалеко от гостиницы «Минск» открылась новая точка.

– А что, – проговорила звезда, – девчонки жили у меня неплохо. За каждый «отъезд» получали по пятьдесят долларов, когда у Саранчихи, с точки напротив, телкам всего по тридцать отстегивали. Я о своих витебчаночках заботилась!

– Девчонки из Витебска были? – бесцеремонно полюбопытствовал Ларчиков.

– Оттудова, я их в обезьяннике присмотрела, после очередной облавы. Клевые девчонки: Вера, Светка и Катя-Марсианка. Я сейчас, когда в Витебск приезжаю, на «Славянский базар», все время к их родителям захожу…

– Лариса Алексеевна. – Вадим чутко уловил перемену в настроении звезды. – Ваше участие украсило бы наш проект, как… э-э-э… белое платье невесту!

– Во, блин, сказал! – расхохоталась певица. – А как же мое прошлое? Святое дело под патронажем бывшей проститутки и сутенерши?

Ларчиков переждал нервный смех Казанцевой:

– Между нами. Все это сугубо между нами. Клянусь своим хилым здоровьем!

– А я, собственно, ничего и не боюсь. Кому надо, тот и так знает. А слухи распускать… Ничего, я привыкла. Впрочем, не посмеет Левка. У меня на него точно такой же компромат. Мы же в одной связке работали. Помнишь, про Саранчиху говорила? Ну, точка напротив моей? Так это Левина кликуха – Саранчиха. Ты не знал? Только Лева больше на внешний рынок работал, а я – на внутренний.

– В каком смысле? – спросил слегка оторопевший Ларчиков.

– Он по ходу отбирал лучших девочек и отправлял в Израиль. В «махон бриют», в Нетанию. «Салон здоровья» по-нашему. Точнее, по-нашему – бордель.

– А я думал, откуда он все про вас знает?

Казанцева поднялась, открыла шкаф:

– Ладно, переодеться мне надо. Ужин через час. Ребята из администрации президента опозданий не любят. Помогу я Леве. По старой дружбе. Только на глобальные жесты с моей стороны не рассчитывайте. Упомяну пару раз в интервью, чего-нибудь на концерте брякну…

– И на том спасибо! – обрадованно воскликнул Вадим.

Главная цель была достигнута: именем звезды теперь можно козырять перед другими.

Глава 9

Шел четвертый день Димкиного запоя. Даша аккуратно пометила в календарике: «Суббота – пик». Ларчиков, случайно заглянув в этот странный талмуд, пошутил:

– А сегодняшняя пятница что, бубны?

– Пик, – серьезно объяснила лисичка, – это типа кульминация запоя, характерная резким переходом исключительно на пиво.

В отличие от Вадима Фрусман уже совсем не интересовался здоровьем несостоявшегося партнера. Недавний успех Ларчикова с Казанцевой вдохновил его на новые подвиги: сплюнув три раза, он позвонил известному политику, депутату Госдумы Сергею Полянскому. Разговор был коротким – на том конце бросили трубку.

– Ну, падла, держись! – заорал Лева, и громадные глаза его набухли, словно шиповник, залитый кипятком.

– Нет, Лева, – вздохнул Ларчиков, – Полянский – не наш клиент.

– Еще какой наш! Три месяца назад он отдыхал в Нетании. Заглядывал там кое-куда.

– В твой «махон бриют»? – усмехнулся Вадим.

– Казанцева про салон рассказала?

– Она.

– Сука… Мы там сделали несколько любительских снимков. Хочу их кому-нибудь показать. В журнальчик какой-нибудь пристроить. С руками оторвут!

– Если прежде Полянский не оторвет тебе голову.

– Ой, я тебя умиляю! – воскликнул Лева, скорчив самоуверенную гримасу.

Оставив Фрусмана в глубоких раздумьях, Вадим поехал с Дашей в типографию. С утра звонили и просили забрать тираж «карты паломника», который был отпечатан фактически за один день. Макет создавали втроем. Даша нарисовала вверху изогнутого пеликана, символизирующего, по ее мнению, судьбу вечного странника. Лева составил официальный текст: «Эта карта выдана… действительна по… гарантирует обладателю…» Ларчиков довел до кондиции весь макет – в армии он набил руку на дембельских альбомах и стенгазетах.

У грузчиков был обеденный перерыв, и Вадим сам таскал пачки и укладывал их в нанятую «газель». Даша скрупулезно подсчитывала. На двадцать пятой вдруг хлопнула себя по лбу:

– Блин, я же забыла тебе сказать! Звонили из «Фрегата». Там какие-то бандюганы приехали по поводу Ледяного отеля. Ждут тебя.

– Вот черт! – возмутился Вадим. – Почему ты всегда забываешь самое важное?

Быстренько погрузив остатки тиража, Ларчиков отправил Дашу домой и на той же «газели» помчался в свой офис на Остоженку.

В просторной комнате, заклеенной работами Роксанны Льюит, Патрика Мак-Маллана и Алекса Кайзера[4], сидело четверо «клонов», четыре плотные овечки Долли – в одинаковых синих куртках-алясках. Это была, образно выражаясь, первая туча над Куршевелем. И поэтому Ларчиков немного постоял на пороге, оценивая ситуацию: таких наездов он пережил немало, однажды даже стреляли, но каждый раз ничего невозможно было предугадать. Клиент с рожей местечкового маньяка-убийцы мог говорить вежливо, приветливо улыбаться, добросовестно вникать во все посольские заморочки и даже шел в итоге на какую-нибудь доплату. А к примеру, милый юноша с лицом невинного эмбриона внезапно резко дергал «молнию» на кожанке и показывал серебристую рукоять ствола. Ему, киллеру-стажеру, не смогли поставить американскую визу, а земля уже горит под ногами, и терять ему нечего, и поэтому «пацаны, у вас есть один день, чтобы уломать посла!..».

Ларчиков перестал гадать, к какой категории относятся эти люди, поздоровался и сел напротив.

– Вы по поводу Ледяного отеля? – спросил он. – Чаю хотите?

Ответа не последовало. Один из «клонов» встал:

– Вы директор? Пройдемте в ваш кабинет.

Ларчикову ничего не оставалось, как согласно кивнуть. Секретарше Верочке, терпеливо ожидающей некоего тайного знака от шефа, громко сказал:

– Верочка, ты все-таки приготовь чай. На всякий случай.

Та улыбнулась. Фраза при дешифровке означала: через полчаса вызывай ментов Крютченко. Потом он вдруг вспомнил, что майор Крютченко Андрей Сергеевич был как раз в списках на Куршевель. Узнав последнюю новость – о побеге со всеми деньгами Свиридова, – знатный «крышевщик» в сердцах бросил: «О, теперь, сынку, сам все и разруливай!»

– А, нет, Вера. Чай отменяется.

– Как отменяется?

– А вот так.

Дверь закрыли на ключ, ключ положили в карман.

– Это еще зачем? – напрягся Вадим.

– Не нужно, чтобы нам кто-то мешал, – пояснил, по всей видимости, старший довольно вежливым тоном.

Ситуация, впрочем, напомнила Ларчикову анекдот о прозекторе, который перед вскрытием всегда обращался к покойнику со словами: «Извините за беспокойство». «Черт, знал бы, захватил браунинг!» – мелькнуло в голове с досадой.

– Короче, объясняю ситуацию. Ледяной отель был впервые слеплен еще в 1892 году. – Вадим стал безбожно врать, сам пока не зная для чего. – Стоял февраль, мела вьюга, некуда было поставить лошадей.

– Что? – переспросил бригадир. – Чьих лошадей?

– Посла. Русского посла Синебрюхова. И потом он каждый год присутствовал на открытии Ледяного отеля в Куршевеле. Обязательно! Собственноручно перерезал красную ленточку, пили шампанское с французами. «Абрау-Дюрсо».

– Хорошее шампанское, – заметил один из четверки. – Так это был изначально наш совместный с западенцами проект?

– Ну да, совместный. Я это к чему говорю… У отеля давние традиции, долгая история, и никто не собирался вас обманывать. В феврале в этом Куршевеле всегда было минус двадцать – двадцать пять. Но подул южный ветер, пришел циклон с Атлантики. Все растаяло к чертовой матери, не только ваш Ледяной отель!

– Ваш, а не наш, – опять же вежливо уточнил бригадир.

– Что, простите?

– Я говорю, ваш отель, а не наш. Если б наш, мы бы платили неустойку. А так – вы будете платить.

– Какую неустойку? За что? Это форс-мажор! – возмутился Ларчиков.

– Послушайте сюда. Мы не могли к вам подскочить сразу, потому что у нас была важная деловая встреча. И вы, наверное, окунувшись в круговорот житейских забот, совсем забыли о нас.

– Я не забыл.

– Ну, тем лучше. Дело вот в чем. Вы, наверное, представляете специфику нашей работы? По рукам вижу, что представляете… Ребята устают, очень устают. Работа, скажу вам честно, грязная, постоянный эмоциональный напряг. – Старший вдруг усмехнулся. – Совсем, совсем не то, что о нас в фильмах показывают! Ну вот. Я хотел ребятам подарок сделать. Знаете, горный воздух очень полезен. А вы нам весь кайф обломали.

– Да, но я ведь все деньги верну!

– Это понятно. Но мы потеряли не деньги, нет. – Бригадир помолчал и сказал неожиданно сурово: – Мы потеряли нервы.

– Позвольте, я все-таки попрошу чаю, – с трудом выговорил Вадим.

– Бросьте! Все мы знаем про ваш чай. Нет с вами уже никакого Крютченко.

Ларчиков медленно отвинтил армейскую флягу, понюхал «Мартель».

– Хотите?

Бригадир, оттопырив мизинец, два раза глотнул.

«Артистический тип», – подумал Вадим.

– И о какой неустойке идет речь?

– Значит, четыре штуки за четыре путевки вы нам и так должны, верно? Плюс двадцать.

– Чего?

– Плюс двадцать тысяч долларов.

– Откуда такая цифра?!

– Честно? Моей жене просто вчера двадцать лет стукнуло.

«Клоны» расхохотались, теребя свои капюшоны на куртках. Затихнув, назначили срок: три дня. Провожая делегацию до выхода, Ларчиков подмигнул Сальвадору Дали, глядевшему со знаменитого фотопортрета куда-то, по-бандитски, в сторону: видал, мол, какой у нас беспредел!

– Радует ваше бодрое настроение, – бросил на прощание бригадир.

…Закинув последнюю пачку из «газели» на антресоли, Вадим отхлебнул чуть ли не полфляги коньяка. Не помогло. А тут еще в подложечной области запульсировало – гастрит, черт бы его побрал, мина замедленного действия.

Дома никого не было: Даша гуляла с подругой или с ее собакой, Лева встречался с депутатом Полянским. Димка валялся в прострации. Чтобы хоть как-то разрядиться, Ларчиков решил побеседовать с подвижником концептуального искусства о вреде алкоголя.

Тот лежал на полу, засунув под голову кулак, и смотрел в потолок, как в космос. Рядом стояла батарея пустых пивных бутылок.

– Ну, открыл новую планету? – грубовато спросил Ларчиков, не ожидая, впрочем, никакого ответа.

Однако Димка вдруг зашевелился и попытался с помощью кулака приподнять свою проспиртованную голову. Вскоре ему это удалось.

– А… Т-т-ты, – проблеял он. – Налей… налей мне. – И жалко улыбнулся, как новобранец дембелю.

От этой улыбки желание читать лекцию мгновенно пропало. Хоть этот человек (сейчас, скорее, паразитный гриб, мох из гербария) и увел у него любимую девушку («забил интеллектом», образно говоря), Ларчиков по-прежнему симпатизировал ему. Чуть больше года назад, когда они скитались с лисичкой по коммуналкам, Димка Курляндцев распахнул перед ними двери своей огромной фазенды. А ведь он знал их всего один январский денек – познакомились на Рождество, Димка в гуляющей толпе прятался от очередного запоя. Сейчас можно только гадать, почему Курляндцев проявил такое гостеприимство. Возможно, он боялся самого себя в опустевшей после недавней скоропостижной смерти родителей квартире (отец и мать скончались от инфаркта один за другим) и мгновенно положил глаз на Дашку, рассматривая ее в разных ипостасях: любовницы, сиделки, гонца за водкой. Кто знает. Однако факт остается фактом: в январе Курляндцев сдал им комнату в центре Москвы за смехотворную плату – пятьдесят долларов. Вадим стал искать пиво. Под кроватью обнаружилась неоткрытая бутылка. Он двинул горлышком о стол, поднес к губам Димки. Тот покачал головой и с той же жалкой улыбкой прохрипел:

– Водки… Водки! Там, за цветочным горшком.

Ларчиков вспомнил Дашино «суббота – пик» и как бы сравнил два лица по степени страдания: ее и Димкино. «Сильный пол» выиграл, и Вадим стал шарить за кактусом. «Гжелка» слегка нагрелась на забрызганном солнцем подоконнике. Наливая стакан на треть, Ларчиков подумал, что продолжение этого запоя ему было бы на руку. Катастрофа с Куршевелем требовала быстрых и серьезных доходов от аферы с паломниками, а Курляндцев стал бы непременно клянчить свою долю.

Да, на руку, если б час назад он не принял другое кардинальное решение.

– Полный!.. Полный! – зашевелился Димка.

Непонятно почему, наверное, в силу глупой мужской солидарности, он плеснул ему доверху.

Около полуночи в дверь Вадима поскреблись.

– Открыто, – отозвался он.

В проеме показалось лицо Даши, озабоченное, глазки бегали. Вошла, встала у косяка.

– Я не могу, он меня замучил. Я думала, всю водку у него отняла. А тут нашла под ним бутылку. Вот. – И она вытащила из-за спины пустую «Гжелку».

– Как это – «под ним»? – скосил под дурачка Ларчиков.

– Он лежал на ней. Спиной. А тут повернулся – смотрю, «Гжелка».

– Может, это старая «Гжелка»?

– Какая старая?

– Ну, он раньше ее выпил. Вчера, позавчера. А бутылка случайно под него закатилась.

Они разговаривали о Димке как о неодушевленном предмете, как о лодке в грозу.

– Да я же все бутылки собрала уходя! – воскликнула в отчаянии Дашка. – Я всю комнату перерыла!

«Плохо же ты рыла, – подумал Вадим, вспомнив о кактусе. – Глубже надо рыть. И ширше».

– Может, врача с капельницей вызвать? – Он потянулся к записной книжке.

– Это все без толку. На два дня очухается – и снова в запой. Значит, его организм еще не насытился.

– Вот тебе и «суббота – пик», – жестко сострил Ларчиков.

Даша присела рядом на диван. Ее рука потянулась к его щеке. Рука была холодной: лисичка страдала малокровием и всегда мерзла. Вадим инстинктивно отодвинулся.

– Холодно?

– Ничего.

– Господи, как мне все надоело! Живу от заката до запоя!

– Я тебя предупреждал. Помнишь, после встречи старого Нового года, когда он напился в первый раз. Я тебе сразу сказал – Димка алкоголик, у него все признаки.

– Но ведь он потом аж до мая не пил. И сорвался только на праздник. – Она вздохнула, недовольно посмотрела на свои ногти. – Блин, совсем себя запустила… Слушай, может, мне это… к тебе вернуться?

– Не надо, – чуть не расхохотался нервно Ларчиков.

– Почему?

– Не надо, и все.

Не мог же он ее напрямую спросить: а сбежишь со мной в Краснодар дня через два? В смысле мог, но что толку: все равно бы не согласилась. Она могла удрать с ним только на дачу Касыма. Но на эту далекую поездку у него не было денег.

Глава 10

После того как бывший акробат Геннадий Сергеевич выдал Ларчикову без всякой расписки мешок баксов – стопроцентный аванс за курдов, – Вадим слинял в Салтыковку.

Дачку Любы Гурской он нашел быстро. Действительно, домишко оказался словно из сказки: на курьих ножках. Вошел внутрь – и просто опалило жаром. Было лето. Вовсю трещала печь. «Сумасшедшая», – подумал Вадим о сироте-сторожихе по имени Дашенька. Окликнул ее, чувствуя, как струя пота змеится по позвоночнику. Никто не отозвался, и Ларчиков подошел к заслонке, стал просматривать книги, которыми, к изумлению гостя, хозяйка, собственно, и топила.

– Вот черт! – возмутился он. – Воспоминания Шаляпина жгут!

– А кто это, Шаляпин? – глуховато ухнуло с печи, и на пол упал солдатский бушлат, крылом вспугнув огонь.

Вглядевшись, Вадим увидел прелестную рыжую головку.

– Добрый день! – сказал он. – Что это вы летом топите?

– Я мерзну. Особенно по ночам. На самом деле тут жутко холодно.

– Может, у вас грипп? Знаете, летом бывает такое: съел мороженое – и тю-тю.

– У меня это «тю-тю» всю жизнь. Вы Вадим?

– Вадим. Люба предупредила?

– Да, она звонила. Соседям, у нас телефона нет. Я сейчас встану, накормлю вас. Только еще немного погреюсь, можно?

– Вы прямо как Герда, – заметил Ларчиков.

– Из «Снежной королевы»? – оживилась сирота.

– Нет, это у меня собака такая была, в Краснодаре. Такса. Тоже все время мерзла.

…Потом, когда они ближе познакомились и как-то разговорились, имя Герды снова всплыло. Но уже действительно из сказок Андерсена. Мама Дашеньки была женщиной гулящей, причем летала очень низко: по заводским общежитиям, отдаваясь всем подряд за бутылку водки, три рубля, а чаще за то, чтобы просто накормили ее доченьку, ее ненаглядную лисичку, которую она все время таскала с собой. С детской непосредственностью рассказывая об этом, Дашенька и упомянула имя Герды: обычно в мамины «рабочие смены» она сидела где-то в уголке и читала Андерсена, и особенно любила «Снежную королеву». А если из блужданий по ледяному царству ее выводили чьи-то пьяные крики, вопли и ругань, девочка просто закрывала уши ладонями.

После убийства матери (дежурная драка в общежитии хлебобулочного завода) шестилетнюю Дашеньку взял к себе ее дядя, Вячеслав Александрович, и увез на какую-то далекую сибирскую заимку. То ли школа там была за сто километров, то ли дядя возомнил себя Макаренко, но «учение-свет» вечно мерзнущая девочка получала из его рук – по крохам, черным хлебом вперемешку с отрубями.

Когда в свою очередь умер Вячеслав Александрович, Дашенька попала в детдом. Но пробыла там недолго. Ее забрала к себе двоюродная сестра Любы Гурской Алена. Через три года девочка очутилась в Москве, точнее, в Салтыковке: Люба выписала ее из Сибири сторожить дачу. Ко времени встречи с Вадимом Даше как раз стукнуло восемнадцать лет…

И вот что поразило в ней Ларчикова больше всего: глубинные провалы в образовании. Он, конечно, и сам не блистал энциклопедическими знаниями, но когда сирота в одну из ночей решила снова затопить печь книгами и на всякий случай спросила: «А Гоголь – это хороший писатель? Или его можно жечь?», Ларчиков не сдержался: «Блин, ведь так же нельзя! Ведь ты умеешь читать! А ну, сядь и прочитай Николая Васильевича от сих до сих!» Приказал, словно Доцент Хмырю и Косому в «Джентльменах удачи».

И Даша на удивление беспрекословно подчинилась. И вообще оказалась очень внушаемой девочкой. Усидчивой, памятливой, то есть у нее была просто феноменальная память. Не прошло и нескольких дней, как она уже шпарила наизусть целые куски из Карамзина: «Ливонские рыцари, пристав к российским мятежникам и захватив близ Оденпе одного чиновника новгородского, дали повод Ярославу разорить окрестности сего города и Дерпта». Она цитировала ему абзац за абзацем, бледная от бессонницы, и Вадим уже стал не на шутку беспокоиться о здоровье лисички. Он даже стал приходить к ней по ночам в комнату, отбирать книги и выключать свет. И вот так, изымая очередной том, он как-то у нее остался… Лег рядом. Рука потянулась к груди, Даша сказала:

– Кто вот тебе говорил, что грудь – самая чувствительная часть?

– Кто? Мне так всегда казалось.

– Эх, неопытный… Поцелуй меня в губы.

Ларчиков поцеловал. Губы были легкие, мятные. Живот у нее вдруг задрожал. Все было свежо, как будто яблоки смололи в блендере…

Прошло около месяца. В начале сентября в Салтыковку нагрянула Люба Гурская. Вадим валялся на печи, залечивая гастрит. А Дашенька как раз бродила по поселку в поисках инжира – им Ларчиков только и спасался во время обострения. Зайдя, Люба аукнула. Голос у нее был мрачный, словно у промокшей совы.

– Я здесь, начальник! – откликнулся Вадим. – Болею.

Гурская довольно дежурно поинтересовалась, что с ним, и Ларчиков насторожился: от нее месяц не было ни слуху ни духу и кто знает, что там устроили обманутые курды. Но дела обстояли гораздо хуже.

– Деньги наши с тобой пропали, – сказала Любка-Кремень. – Все. Подчистую.

– Как пропали? – Ларчиков чуть не упал с остывшей печи. – Что за бред?! Из банка?

– Ты что, телевизор не смотришь? Впрочем, какой телевизор. Вы тут с Дашкой прямо как на сибирской заимке живете.

И Гурская прочла больному короткую лекцию о последствиях финансовой катастрофы 17 августа 1998 года. Затем добавила:

– Ходят упорные слухи, что бывшего акробата Геннадия Сергеевича в связи с кризисом в стране сурово взяли за яйца. И теперь у него два выхода: либо найти тебя, либо сделать сальто с Останкинской телебашни.

– Почему с телебашни? – рассеянно спросил Вадим.

– Ну, он же акробат, – нелепо съязвила Гурская.

Вместе с новостью об экономическом крахе она привезла с собой два билета.

– Поскольку, Вадик, курдские псы ищут тебя с собаками, – скаламбурила без тени улыбки, – придется отсидеться в Турции. Вот два билета до Анталии, возьми. Обратные – с открытой датой. Прилетишь в Москву, когда все устаканится.

– Зачем два? – Ларчиков все еще находился в некоей прострации из-за потери денег.

– Ну ты, парень, даешь! Ты как мой биохимик просто. Звоню ему как-то в лабораторию и говорю: «Поехали, Лень, в ресторан. Через часок». А он в ответ: «А зачем? Мы уже с Крысей поужинали».

– А кто такая Крыся?

– Это его крыса подопытная. Эксперименты он над ней ставит, мудак!

– А-а-а… А у Дашеньки есть загранпаспорт?

– Есть. Я ей сделала, – усмехнулась Гурская.

Глава 11

Ларчиков был в Анталии в конце марта – сек дождь, раздавал пощечины ветер. Петербург в пальмах, короче. Сейчас же здесь стояло тропическое лето. На площади возле аэропорта они с Дашенькой долго искали автобус на Кемер. Не обошлось без приключений. Перед самой посадкой к ним подскочил дедуля с хвостатой бородкой – чистый старик Хоттабыч из бутылки – и, высыпав на асфальт содержимое своей тележки, заорал:

– Бак! Бак!

Разноцветные застиранные платки, потертые кожаные юбки, сумки с дырками, с оборванными ручками, два обгоревших кальяна, мятые коробки с рахат-лукумом, изюмом и пряностями – ничего интересного. Но Хоттабыч упорно тянул Дашеньку в глубь кучи. Заинтригованная, она стала помогать старику расшвыривать хлам. Откинув в сторону какую-то кофточку, дико завизжала. Вадим бросился к ней. На асфальте, среди тряпья, валялось чучело невероятных размеров кошки, покрытое лаком. Хоттабыч рассмеялся, довольно затряс бородкой:

– Twenty dollars! Twenty dollars![5]

Ларчиков оттолкнул его и направился с Дашей к автобусу.

– Бок! Бок! – закричал им вслед Хоттабыч.

И только чуть позже, когда они мчались по горной дороге, вырубленной Александром Македонским, один из русских туристов, сидевших рядом, объяснил Ларчикову значение слов «бак» и «бок». Соответственно – «смотри» и «говно».

– Вот козел! – выругался Ларчиков.

Сорок пять километров от Анталии до Кемера – роскошной курортной зоны турецкой Ривьеры, выросшей на месте рыбацких поселков, – преодолели ровно за сорок пять минут.

– Здесь знаешь что клево? – сказал Вадим, когда они уже стояли возле гостиницы. – Горы и сосны. Ты поймешь это, когда заплывешь далеко в море, за буйки.

– Угу, – кивнула лисичка и дотронулась до пальмы, словно до ядовитой змеи, с опаской и возбуждением.

…Женщины часто недовольны своей грудью. Или цветом волос. Или на худой конец формой правого уха. Ларчиков знал это по своему довольно богатому жизненному опыту. Как-то в Краснодаре он делал портфолио Свете Белкиной, той самой дочери замредактора, тогда еще девушке незамужней. Белкина мечтала поступить в столичное модельное агентство, поэтому решила посниматься в импровизированной студии Вадима. На взгляд Ларчикова, у будущей королевы подиума не было недостатков: ее тело будто отлили в бронзе по скрупулезно выверенным параметрам. И что вы думаете? В постели Белкина упорно не позволяла целовать себя в спину. Как потом выяснилось, она считала, что у нее слишком выпирают позвонки, и особенно шейные. Ей казалось, что они выпирают, словно бицепсы у Шварценеггера.

От Дашеньки Вадим не слышал ни одной подобной жалобы, хотя внешность ее не была идеальной (орбакайтевский носик, к примеру). Лисичка жила в гармонии со своим телом и, как представлялось тогда Ларчикову, в ладу со своей душой. Особенно явно это проявилось здесь, в окрестностях Кемера, среди хвойного леса, уползающего партизаном в горы. Дашенька будто вернулась в бездумное детство, на ту далекую сибирскую заимку, где «дядя Макаренко» учил ее разной белиберде. Ей все нравилось: собственная лень, утренний туман вдоль дороги Македонского, солнце, стереофонический шум моря и даже голые немцы на пляже, составляющие большинство. Она выглядела спокойной и счастливой.

Но как-то, на пятый день отдыха, Ларчиков случайно включил мобильник. Через минуту пришла эсэмэска: «Ты куда пропал, сучара?!» Без подписи, хотя можно было предположить от кого.

– Блин горелый, какая лажа, – пробормотал Вадим, зачем-то показывая сообщение Дашеньке.

Лисичка изменилась в лице. Было такое ощущение, что прямо сейчас в их чистенький, уютный номер ввалилась пьяная шлюха с Тверской. В дверь действительно постучали. Вошла горничная в белоснежном фартуке, протянула, с извинениями, банные полотенца.

Из-за этого утреннего расстройства они вечером основательно надрались. В их «Пекере», как и во всех остальных гостиницах, запрещали покупать спиртное на стороне. Тройная наценка на алкоголь – законный источник дохода любого отеля. Однако несознательные Вадим и Дашенька перед ужином решили заглянуть в поселковый магазин.

В местном спиртном Ларчиков разбирался скверно. Турецкую анисовую водку раки просто ненавидел. Любимое же виски 0,75 литра стоило здесь около пятидесяти долларов.

– Дорого, – почесала нос Дашенька. – Тем более виски я не пью.

Помог продавец, сносно говоривший по-русски.

– Плохое вино, плохое вино, – стал он тыкать в дешевые, по полтора доллара, бутылки. – «Собачья смерть» у нас называют. Это вино хорошее. – И он снял с полки белое «Дикман».

– Сколько?

– Пять доллар.

– Четыре.

– Пять доллар, – покачал головой продавец. – Золотая цена.

Ларчиков пожал плечами и купил два пузыря.

Проносили с фантазией: Дашка засунула вино под юбку, а Вадим взял девушку на руки. С хохотом и визгом они пролетели через гостиничную таможню. Бдительным охранникам и в голову не пришло остановить для проверки сумасшедшую парочку.

Пили в номере, закусывая персиками. После первой бутылки Дашенька захмелела.

– Зачем мы там живем? – спросила она.

– Что?

– Зачем мы там живем?

– Мы там деньги зарабатываем. – До Ларчикова наконец дошло, где это «там».

– Особенно я хорошо зарабатываю. Сторожу дачу. Дачу я могла бы и здесь сторожить.

– Это верно. Только чью?

– А как звали брата Али-Бабы?

– Какого Али-Бабы?

– Ну, из сказки «Али-Баба и сорок разбойников».

– Из сказки? – Вадим задумался. – Не помню.

– Ну как же… Черт! Который Сим-Сим открывал!

– А-а-а… Касым!

– Да! Точно! Касым!

– Это ты к чему?

– А я могла бы сторожить дачу Касыма!

Открыли вторую бутылку светлого «Дикмана». Пригубив, Дашенька продолжила тему:

– Скажи честно, ты хотел бы здесь остаться? Хотел бы здесь жить? Или вообще – за границей.

Вадим соображал не долго, он все в этом смысле для себя решил.

– Я хотел бы – то тут, то там. Как Фигаро.

– А я только тут! Только тут!

В дверь постучали. Заглянул Альпер, гид при отеле.

– Поедете завтра на рафтинг?

– А это куда? – поинтересовалась Даша.

– Река называется Копрючай. Мост на реке по-вашему. Будем спускаться на резиновых лодках.

– Страшно?

– Все будет хорошо. Я сам буду инструктором. Вам понравится. И стоит недорого.

– Сколько?

– Тридцать долларов.

– Ого!

– На самом деле у нас скидки. Так обычно долларов пятьдесят – шестьдесят с человека.

– Тогда по рукам, – согласилась Дашенька.

…Дорога тянулась в горы мимо лимонных деревьев, вездесущих черных коз и огромных штабелей дров. Часть местности была огорожена колючей проволокой.

– А зачем эта колючка? – полюбопытствовала лисичка у Альпера.

– Говорят, ваши русские проститутки стояли здесь вдоль всей дороги и уводили клиентов в лес, где у них были… как это… лежаки.

– И что?

– Загадили лес.

– Бред! – фыркнул Вадим, с самого начала невзлюбивший самоуверенного турка.

Возле пункта отправления, на берегу желтой Копрючай (ночью в горах прошел ливень, и река стала мутной, как кисель), примеряли гидрокостюмы. Альпер просто не отходил от Дашеньки, лично подбирая ей водонепроницаемый наряд и осыпая комплиментами:

– Красавица! Фотомодель!

Вадим молчал, прятался за спинами туристов, в черных обтягивающих костюмах похожих на цирковых борцов времен Ивана Поддубного. Надели желтые спасательные жилеты, стали рассаживаться на две восьмиместные резиновые лодки. И тут Дашенька учудила: оказалась на другом плавсредстве. В ответ на недоуменный взгляд Ларчикова только пожала плечами и кивнула на Альпера, командовавшего на корме. Подняли весла, оттолкнулись и полетели вниз. Гребли на «раз-два». И вскоре все уже были мокрыми с ног до головы: ледяная вода легко проникала сквозь неплотно пригнанную амуницию.

– Мы тут воспаление легких не заработаем? – крикнул Вадим инструктору.

Но тот ничего не понимал по-русски.

– Бок, – пробормотал Ларчиков. – Натуральное дерьмо!

Впереди шла лодка, которой правил Альпер. Дашка сидела рядом, они о чем-то оживленно беседовали. Минут через десять обе посудины стали жаться к берегу. Предлагалось понырять со скалы, отдаться течению сумасбродной Копрючай. Желающих оказалось немало. Однако Альпер, Даша и Вадим решили не рисковать.

Ларчиков снял гидрокостюм, улегся на траву. Небо заложило облаками. Каким-то странным образом в них отразились лисичка и заносчивый турок. Они купались в облаке-ванне, в душистой и нежной пене… Вадим очнулся от чьих-то нетерпеливых прикосновений. Открыл глаза. Перед ним на корточках сидела улыбающаяся Дашка.

– Ты что, заснул? Слушай, есть потрясающая новость. Оказывается, тут можно снять целую виллу всего за двадцать долларов.

– Где «тут»? – переспросил еще не очухавшийся от сна Ларчиков.

– Ну тут, в Турции!

Облако-ванна с купающейся сиротой и гидом проплыло совсем рядом.

– Я думаю, Альпер тебя вообще бесплатно поселит, – брякнул Вадим.

– Где поселит?

– У себя на вилле, где же еще! В Турции! – расхохотался Ларчиков.

Дашка покрутила пальцем у виска и, обидчиво поджав губы, сизые от холода, вернулась к гиду.

В конечном пункте назначения, где на приколе уже стояло около двадцати лодок, группа недосчиталась одного инструктора и молоденькой туристки. Даши Корнеевой и Альпера. Возникли разные предположения. Кто-то всерьез утверждал, что пропавшие без вести не вернулись на свое флагманское судно на той остановке, где прыгали со скалы. Эти слова вызвали общий дружный хохот: кто же потом рулил на корме? Сидевшие на носу лодки Альпера, в некотором отдалении от инструктора, клялись, что видели, как на гребне сложнейшего порога, который профессионалы между собой называют «дискотекой», сперва бильярдным шаром выкатилась в воду Даша, а затем в спасательном порыве за ней нырнул Альпер.

– Кстати, Альпер переводится с турецкого как «храбрый мужчина», – блеснула эрудицией толстушка в спецназовском беретике, но на нее тут же зашикали.

Вся эта белиберда утомила Ларчикова, и он отошел в сторону, раздумывая, что предпринять. Он-то прекрасно видел, как, чуть ли не обнявшись, Альпер и Дашка спокойно удалились куда-то на этой, конечной станции. Куда? Зачем? И почему все делают вид, что ничего не заметили? Какого черта валяют дурака? Его жалеют? Не надо. За череду своих беспорядочных романов он хорошо усвоил одну вещь: в любви в подобных ситуациях нужно просто набрать побольше воздуха и выждать. Лодка либо сама проскочит крутой порог, либо налетит на скалы, сколько ни работай веслами.

Поэтому, когда решали вопрос возвращаться в гостиницу или ждать Альпера с Дашей до глубокой ночи, Вадим первым крикнул:

– Да чего их ждать? Доберутся. Поехали!

В саду отеля дико орали фазаны. Ларчиков запустил в самого голосистого горстью переспелых фиников. А к ужину нервы вообще разыгрались не на шутку. Вместе с исчезновением Дашки исчезли солнце, немцы (впрочем, многие из них еще с утра уехали на развалины Аспендоса), а главное, покой, заставивший здесь, под Кемером, напрочь забыть о Москве.

Вадим взглянул на темнеющее море. Оно напоминало брусчатку перед Кремлем. Нужно было срочно позвонить Любе Гурской. За все эти дни он не то что не звонил ей, он даже ни разу не подумал об этом. Включил мобильник. Люба ответила и была лаконична. Во-первых, деньги из банка пока вытащить не удалось. Но шансы есть, для этого необходимо личное присутствие Вадима. Во-вторых, все турфирмы после дефолта находятся в полной разрухе, и Гурская в ближайшее время намерена переквалифицироваться в бухгалтера.

– Так что в темпе приезжай!

– Приезжай… А с курдами что? Что с Геннадием Сергеевичем, акробатом? Ищут они меня?

– Есть хорошая новость, – ответила Люба. – Ну, то есть, может, оно и к лучшему… Акробата убили. И знаешь, что самое интересное? Я навела справки: он тебя не сдал. Его даже пытали, скручивали колесом, подвешивали на какой-то дыбе. Он тебя не выдал: мол, я сам должен разобраться, посмотреть ему в глаза. Тебе в глаза, дорогуша! Так что двигай на родину со спокойной душой – все концы ушли в воду.

Дашка вернулась утром. Ларчиков упаковывал чемодан. Смерть акробата странным образом примирила его с потерей лисички. «Кто же повезет тещу в Карловы Вары? – навязчиво стучало в голове. – Он так любил свою больную тещу». Дашка минут пять с изумлением наблюдала за его поспешными сборами.

– Ты что, переезжаешь в другой номер? – наконец выговорила она. – Из-за меня?

Вадим посмотрел на лисичку отсутствующим взглядом, слова застряли у него где-то в районе шейных позвонков.

– Ты понимаешь, – стала объяснять Дашка, – Альпер решил показать мне свою деревню, она там недалеко, в километре от этой… Копрючай. Я думала, туда и обратно, а там родственники набежали. Стол накрыли, мясо пожарили, вино и все такое. Кто-то пообещал довезти потом до гостиницы. Засиделись – смотрю на часы, уже два ночи. Ну, нас и оставили ночевать.

– Угу.

– Ты думаешь, у нас что-то было? Нормально… Детский сад какой-то. – Подошла сзади, обняла, просунула руку под футболку. – Я спала у его бабушки, а он у родителей. Это разные концы деревни, между прочим. Перестань ревновать, а то я тебя убью!

– Да ни хрена я не ревную! – вспылил Ларчиков, уже, впрочем, простив Дашку. – В Москву надо ехать. «В Москву, в Москву, в Москву!»

И он коротко рассказал ей о своем телефонном разговоре с Гурской. Лисичка заплакала. С ней даже случилась истерика: она каталась по кровати и стучала кулачками по тумбочке. Разбила вдребезги казенный стакан. Вырвала с корнем электророзетку. Бухнулась на пол и капризно «умерла», как четырехлетняя. И успокоилась только после того, как Ларчиков дал ей клятву, натуральную клятву, что приложит все усилия, чтобы в ближайшее время они вернулись сюда. Или не сюда – в еще лучшее место. В еще более благословенное место. И навсегда, без всяких «Фигаро тут, Фигаро там».

Глава 12

Фрусман пропадал где-то целые сутки. Вернувшись домой, объяснил свое отсутствие коротко: «Обрабатывал депутата Госдумы Полянского».

Вид у него был взъерошенный, нервный. Вадим, глядя в его горящие глаза-шиповники, долго раздумывал, не попросить ли какой-нибудь аванс. В счет будущих доходов от паломников. И завтра с этим авансом тихо удрать в Краснодар.

Но ведь черта с два даст! Ларчиков заметил, что все, связанное с расходом денег, вызывало у партнера пугливую гримасу. На днях они стояли у коммерческой палатки, брали пиво, и к ним подошел старичок с содранным, будто теркой проехались, лицом.

– Подайте на протез, – стал равнодушно клянчить он, уставясь красноватым глазом в небо.

Фрусман внимательно посмотрел на попрошайку и строго сказал:

– Покажите ногу.

– Чиво? – поперхнулся старик.

– Штанину поднимите!

Дедуля испуганно потянул вверх правую заплесневелую брючину. Под ней чернела деревяшка.

– Ось! – ткнул он пальцем. – Прохудилась! Сгнила совсем. С сорок седьмого года!

Лева присел и осторожно постучал по протезу. Звук вышел какой-то хриплый.

– Да, сносилась вещица. Ну ничего, дедок! С полгодика еще потаскай, а потом иди в «купат-халим». Там, может, бесплатный выпишут.

– Куда? – переспросил старик.

– А… ну, в больничку, в больничку. – И Фрусман, ухватив Вадима за рукав, потащил его к метро…

Впрочем, попытка не пытка.

– Послушай, Лева, – начал Ларчиков, – у меня критическая ситуация, и я хотел бы попросить у тебя аванс.

– Аванс? Какой аванс? А который час? Полдень? Телик включи скорее! Сейчас Полянского должны показывать. Он, гад, обещал про нас рассказать.

Ларчиков нажал на кнопку пульта. Речь шла о каких-то кредитах. Неожиданно всплыло лицо Полянского – левый глаз у него, по обыкновению, безуспешно боролся с тиком.

«Это не самоцель – скупить сети, – заговорил он важным и в то же время несколько снисходительным тоном. – Хотя, конечно, ассоциации необходимо получить контроль над товаропроизводителями. Тем более что ГРО сами ничего не производили, перепродавали наш газ и накапливали долги. А кто, спрашивается, решает проблему бюджетных неплатежей? Мы, а не они. Кто в конце концов будет платить? Я спрашиваю вас, господин министр, кто будет платить?!»

Нервный тик у Полянского достиг апогея. Недолго думая он прикрыл глаз рукой. Выдержав паузу, продолжил совершенно другим, спокойным и сердечным тоном:

«И в этой связи я хочу поднять проблему, больше касающуюся духовной, а не материальной стороны нашей жизни. Ассоциация решила поддержать проект „карта паломника“, который возрождает давнюю российскую традицию: паломничество на Святую землю…»

Минут пять далее Полянский излагал суть проекта, придуманного Фрусманом. Лева дергался на кресле, словно бабочка в сачке.

– Ты видишь, на какую высоту я поднял эту историю! – заорал он, когда депутат смолк. – Блин, на государственный уровень!

Как-то неловко было после таких пафосных речей клянчить деньги. Будто попрошайка на протез. Впрочем, Лева сейчас бы и слушать не стал, его понесло, как лодку по мутной реке Копрючай:

– Вадик, имиджевая реклама – это хорошо, очень хорошо. Но куда наши потенциальные клиенты могут обратиться? Ни Казанцева, ни депутат никогда не дадут конкретных адресов и телефонов. Мы уже обсуждали, нужно искать прямую рекламу в газетах, абсолютно примитивную. Что, где, когда и почем. А ты выяснил, сколько это стоит?

– Надо узнать, – с ленцой проговорил Ларчиков. – Займусь.

– Я сам займусь! – недовольно отрезал Фрусман.

– Не доверяешь партнерам?

Лева усмехнулся:

– Я тебя умиляю! При чем здесь доверие? Не говори мне никогда о доверии. Знаешь, скольким я доверял? Меня лучшие друзья кидали. Я в общежитии университета, в Киеве, жил с одним хмырем. Ну, то есть тогда он был моим другом. Два года жили, вместе одних и тех же баб дрючили – вот такой был дружбан. А потом я переехал в Москву, скопил деньжат…

– На девочках?

– На девочках, да… И вот этот хмырь как-то заявился из Киева в гости. И уговорил меня вложить деньги в сельское хозяйство.

– Куда? В землю, что ли?

– В яблоки. Где-то под Киевом у него председатель колхоза был знакомый. Так вот, он обещал, как созреет урожай, отдать моему дружбану сад по дешевке. Я, честно говоря, особо не стал вникать, были свободные бабки – вложил. Яблоки созрели. Чувак поехал туда на трех арендованных грузовиках. Грузовики на обратном пути свалились в реку, в Днепр, или якобы свалились. Яблоки уплыли в сторону Чернигова или хрен знает в какую. Пацан нанял катер и гнался за фруктами целый день. Сетью вроде хотел их собрать. «Вот еще раз закинул он невод…» Помнишь? В общем, не догнал, две тысячи долларов утопил, говнюк!

– В яблоки, – хмыкнул Вадим. – Ты бы еще в яйца деньги вложил.

– Яйца – продукт скоропортящийся, – серьезно заметил Лева, – а яблоки можно год в подвале хранить.

Тут из спальни Димки и Даши раздался нечеловеческий рев. Затем на пол полетело что-то тяжелое, грохнуло разбитое стекло. Фрусман и Ларчиков вбежали в комнату. Курляндцев стоял на подоконнике, держа в правой руке настольную лампу с сорванным куполом. Лампа мерцала, как свеча. Еще бы минута – и Димка сиганул с пятого этажа.

Ларчиков схватил его за штаны и опрокинул на себя. Развернувшись в полете, Курляндцев полоснул лампой по лицу Фрусмана. Лева вскрикнул – из рассеченной брови хлынула кровь.

– Черт, вызывай «скорую»! – Фрусман пытался платком остановить кровотечение, но у него ничего не получалось.

– Для кого? Для него? – растерялся Вадим.

– И для него, и для меня, идиот!

Когда приехавшие медики, наложив на бровь Фрусмана временную заплатку, сказали, что рану нужно зашивать в стационаре, Лева подозвал компаньона.

– У меня через час встреча с Казанцевой, – просопел он, морщась от боли. – Очень важная. Ты съезди, а то неудобно.

– А что там? Что будем обсуждать? Снова – как ей нас рекламировать?

– Не совсем. – Фрусман покосился на медиков. – Речь о девчонках. В общем, она тебе все объяснит. «Махон бриют», помнишь?

– Помню, – усмехнувшись, ответил Ларчиков.

– А чего ты смеешься? – искренне возмутился Лева. – Это, между прочим, наши с тобой деньги. На рекламу.

– Деньги? Деньги – это сейчас очень актуально!

Глава 13

Дверь открыла девушка в белом переднике с большим кармашком на боку. Похоже, горничная. Ее фигура показалась Ларчикову слишком непропорциональной: гусиные ножки и выпирающая грудь, как у Верки Сердючки. Она молча провела Вадима в кабинет и дала ему квадратный альбом в суровой матерчатой обложке.

– Что это?

– Фото девочек, – ответила горничная и сделала что-то наподобие книксена.

– А Лариса Алексеевна где?

– Лариса Алексеевна сейчас придут.

Он стал листать альбом. Легкий шок от того, что Казанцева до сих пор не брезгует сутенерством, прошел. Мало ли грязи в попсовой кунсткамере? То именитая певица, жена не менее популярного певца, находит своего супруга в постели администратора-педрилы. То маститого продюсера обвиняют в растлении тринадцатилетних хористок. А слухи о групповых совокуплениях звезд на празднике Сабантуй! А Боря Моисеев! А Джордж Майкл!..

Альбом был хорош. Главное, фотограф – профессионал. Ведь при желании из любой красавицы можно сделать чудовище. И наоборот. Если ножки, скажем, короткие, камеру надо опустить ниже или прямо с пола снимать – и ноги будут выглядеть длиннее. Если лицо круглое и широкое – недостаток шлифуется с помощью правильной постановки света. Ларчиков сам этим баловался, давно, в Краснодаре.

Девчонки были полностью обнажены, но что интересно: художник и здесь проявил освежающую фантазию. К примеру, Катя (все фото были аккуратно подписаны) держала во рту дорогущий «паркер», а к соску ее левой груди прилепили чистую бумажку. Зачем? Почему? Интригует! На африканской выпуклой попке Карины лежал тополиный пух. Что бы это значило? Курочку еще не до конца ощипали?.. Ларчиков оторвался от альбома – вошла Казанцева. В узбекском расшитом халате и золотых туфлях на босу ногу.

– Знакомишься с клиентками, шантажист? – поприветствовала она Ларчикова. – Плов будешь?

Вадим ответил довольно дерзко:

– Сыт. По горло.

Казанцева рассмеялась. Затем открыла бар, налила рюмку водки, выпила.

– Лева недавно звонил из больницы. – Она занюхала инжиром, словно хлебной корочкой. – Зашили его нормально. Ох, в страшное время живем!

– А… не угостите? – вдруг попросил Ларчиков. – Желудком страдаю. Единственное, что могу есть во время обострения, – инжир.

– Как интересно, – усмехнулась Казанцева и протянула блюдце.

Присела рядом на спинку кресла и стала быстро листать альбом, будто искала кого-то. Остановилась на фотографии пухленькой блондинки, обнявшей гигантскую нефритовую вазу так, как обнимают дерево, спасаясь от злой собаки. Ларчиков поморщился.

– Да, для наших не фонтан, – согласилась Лариса Алексеевна. – Но в Израиле очень любят белую кожу. Пухленьких любят, с простой мордашкой. Левка сказал, ты не совсем в курсе, что от тебя требуется?

– Толком нет.

– Отобрать девочек надо в Израиль. Я всех кандидаток пригласила к себе. Будут вот-вот. Тебе придется строить из себя крутого парня, хозяина «махон бриюта». Типа предварительный отбор проводишь. Побазаришь, пусть о себе что-нибудь расскажут. Если спросят об условиях работы, ответишь: об этом после, в следующий раз. Мол, тебе нужно подумать, подходит она или нет. Понял ситуацию?

– Ну я и влип! – воскликнул Ларчиков. – Во подстава-то, а? Надеюсь, в деле их не надо пробовать?

– Не надо.

– А вы сами, без меня, не могли отобрать?

– Ну ты нахал! Я ж звезда. Меня узнают.

– А, то есть вас при отборе не будет?

– Почему? Буду… Только я молчать буду. Меня ж по голосу могут узнать.

– А по внешности? По лицу?

– Да кто меня на хрен без грима узнает!

Раздался звонок в дверь.

– О, первая! – оживилась Лариса Алексеевна. – Это должна быть та, с вазой.

Пошла сама открывать.

Через минуту на пороге кабинета появилась невысокая крашеная блондинка.

– Добрый день! Я Лера. – И девица протянула Вадиму свою слегка взмокшую ладонь.

Ларчиков, не вставая, с ленцой, прикоснулся. Затем некоторое время придирчиво и нагло осматривал блондинку. Та с удовольствием подыгрывала: крутилась на месте, приподнимая юбку, раздвинула во всю ширь кофточку. Она и сама была похожа на вазу. На знакомую по институтскому курсу гидрию или скорее на пифос:[6] эдакий пустой кувшин для костей, лишенный какого-либо изящества. Вадим представил, как раз двадцать за вечер эта шлюха автоматически выполняет в подворотне подобные упражнения, и, не сдержавшись, хохотнул. Блондинка засияла, видимо, решила, что ее выбрали.

– Теперь расскажи немного о себе, – проговорил Ларчиков, мельком взглянув на стоявшую в сторонке Казанцеву. Та одобрительно кивнула.

– Ну о чем? Где родилась? Где училась? – Лера шмыгнула носом. – Вот я вам одну историю расскажу, авантюрную. Это было со мной еще в той, прошлой жизни.

Оказалось, в «прошлой жизни» Лера была замужем за очень состоятельным человеком. Однажды муж сделал ей весьма необычный подарок. Какой? Алексея Дмитриевича Ветлугина подарил, уроженца города Железнодорожного, Московской области.

Ветлугин два года пробыл в «камышовом раю» – печально известном месте в глухих казахстанских степях, где люди содержатся на положении рабов. Как он туда попал – отдельная история. Сплошная авантюра! А выкупил его из «рая» муж Леры Федор – сторожа хотел к ней приставить, якобы телохранителя, а на самом деле – шпиона и надсмотрщика.

Да, она немножко погуливала, в смысле гуляла по клубам, по шикарным презентациям, кстати, близко знакома с Пенкиным, но домой-то всегда возвращалась. А муж, дурило, послушал Рубена, своего компаньона по нефтяному бизнесу, он еще «живым товаром», людьми то есть, приторговывал: мол, возьми по дешевке из «камышового рая» раба – за женой приглядывать. Федор перебрал фотки и узнал в одном доходяге бывшего сослуживца Алексея Ветлугина. Ткнул пальцем в снимок – через неделю человечка привезли.

Довольно скоро Ветлугина впервые выпустили «в свет». Одевал его сам Федор – в австрийские черные брюки, светлую рубашку, зеленый пиджак. Минут десять громко наставлял: ходить за Лерой по пятам, все видеть, все слышать и не дай бог о чем-то не доложить!..

– Короче! – перебил рассказчицу Ларчиков. – Чем закончилась история? Сейчас просто другая девочка придет.

Лера тяжело вздохнула, поправила юбку и продолжила:

– Лазили мы, значит, с Лешей по вечеринкам, он все больше в себя приходил. Поначалу ведь он на сторожевую собаку смахивал. И только. И вот, помню, я как-то Федору соврала, что поеду на тусу в клуб «Апельсин», а сама поехала на блядки… ну, то есть к художнику Сергею. Просто потрахаться, ничего такого. Лешка, естественно, за мной, и я его спрашиваю: «Будешь потом все докладывать?» – «Не-а», – отвечает. «Ну вот и славный песик!» – похвалила я. А он, слышь: «А можно без оскорблений?» Это мне. И я ему комплимент: «О, да в нас начинает просыпаться что-то человеческое!..»

– Лер, все понятно. Сворачивайся!

– Да погоди ты! В общем, как я потом от следака узнала, однажды на какой-то презентации Рубен, ну, помните, компаньон?.. Рубен, козел, отвел Лешку в сторону и, слышь, говорит: «Надо замочить Федора. Не замочишь – отправлю обратно в „камышовый рай“.» Чего-то они там по нефти не поделили… А он тогда уже сильно меня любил.

– Кто? Кого? – не выдержала Казанцева.

– Да Лешка – кто. Вы точно спешите? Не хотите дослушать до конца? Еще та авантюра!

И Казанцева, и Ларчиков демонстративно посмотрели на пузан-будильник, стоявший на крышке рояля.

– Ну, как хотите… Короче, загрыз Лешка Федора. В натуре, зубами. Я спала, правда, ничего не слышала. Пьяная была. Я вам вот что скажу: собака – она и есть собака. Уже не исправишь!

Когда Леру смыло, будто песок с ноги, Вадим озадаченно крякнул:

– Контингентик! – И тут ему в голову пришла авантюрная мысль, видимо Леркиной авантюрной историей и навеянная: – Лариса Алексеевна, одолжите пять тысяч долларов.

– Это зачем тебе?

– На операцию. Желудок, я говорил.

– Ешь лучше инжир. – И Казанцева, усмехнувшись, протянула ему блюдце.

Очередной звонок в дверь.

– Вторая, – буркнула примадонна, трогая гланды. – Иду, чего разорались!

– Я не сильно опоздала? – Тоненький голосок в коридоре заставил Ларчикова похолодеть. – Дело в том, что у меня муж попал в больницу, пришлось помотаться. Я вам звонила. По поводу работы в Израиле. Вы меня помните?

Казанцева промолчала и через минуту довольно грубо втолкнула девушку в кабинет.

Это была Дашенька, рыжая лисичка. Войдя, она с ужасом уставилась на Вадима.

Глава 14

Фрусман рассказывал Ларчикову, как ему зашивали бровь. С мелодраматическими интонациями и физиологическими подробностями:

– Пока тряслись в «скорой», я держал на голове лед. Ну в Москве и дороги! Лед еще дали – кусок в руку и держи. Хоть бы в тряпочку завернули. Все течет, рука отмороженная. Я тебя умиляю! Привезли в ближайший травмпункт. Там сплошь калеки – ни одной симпатичной бабы. Отодрали от меня эту салфетку марлевую – с кровью и мясом. А кровь все сочится, глаз заливает. А всем наплевать. От врача спиртом разит, еле стоит на ногах. Я говорю: «Вы что, меня в таком виде зашивать будете?» А он в ответ: «Не ссы в компот. Я вчера две руки пришил. После двух литров».

Намазали вокруг глаза йодом. Вкололи новокаин, заморозили подчистую. Берет этот алкаш зажим такой с кольцами, как у ножниц, иголка там страшенная…

– Послушай, Лева, – перебил его Ларчиков. – Дашку ты к Казанцевой направил?

– Какую Дашку? – удивился Фрусман.

– Не делай круглые глаза. Нашу Дашку, жену Димки.

– Когда? По какому поводу?

– По поводу поездки в Израиль.

И Вадим коротко обрисовал Леве, как ему пришлось, чтобы лишний раз не объясняться с Казанцевой, устроить «просмотр» рыженькой. С раздеванием и задушевной беседой.

– Ну я, я, – нехотя признался Фрусман.

– У тебя что, совсем крыша поехала?!

– А ты не хами! Я больной. Она сама тут пристала: отправь меня в Израиль, отправь в Израиль. Хоть кем. Хоть проституткой! А после этого алкаша-самоубийцы я вообще про все на свете забыл. Ну не сказал тебе, извини!

– Дела, – мрачно констатировал Вадим, со стыдом вспоминая свое вчерашнее «не надо, и все», брошенное в лисичку увесистым булыжником…

Когда осенью они с Дашей вернулись из Турции, Люба Гурская уже работала главбухом в какой-то посреднической фирме. Была она в жуткой депрессии и лично встретиться не захотела. Причины своего морального упадка объяснила по телефону. Первое: от нее ушел биохимик (у Вадима с ехидцей мелькнуло: видимо, в его мозгу перестали выделяться особые гормоны, характерные для состояния влюбленности, и ученый муж уже не испытывал при виде Любы чувство полета). Косвенно Гурская эту версию подтвердила: та, которую он называл Крысей, оказалась вовсе не подопытной крысой, а молоденькой практиканткой из Польши с таким вот противным и шокирующим именем. К этой крысе муж и ушел.

Причина вторая: их деньги в банке пропали окончательно и безвозвратно. Ларчиков, конечно, это проверил. Но в силу своих маленьких тогда возможностей не пробился дальше операционистки в кассе. Та подтвердила: да, деньги, можно сказать, сгинули навсегда. Но вот куда сгинули? В чей карман? Версии возникали разные – доказательств никаких. А просто так предъявлять претензии Гурской было неумно и опасно: обманутые курды, несмотря на гибель акробата, еще наверняка рыскали по Москве «в поисках утраченного». Могла бы Любка-Кремень сдать его при случае? Запросто. Ее нежное девичье сердце за долгие годы выживания в Москве действительно превратилось в кремень. Ведь подставила она своего директора Ариэля Михайловича, любителя макак и утконосов. Фактически подписала смертный приговор Геннадию Сергеевичу, акробату. Хотя по старым аферам они, безусловно, два сапога пара…

После не слишком затянувшихся объяснений Ларчиков и Гурская перестали общаться. Впрочем, где-то ближе к лету Люба позвонила. Чтобы выразить свои соболезнования.

От Вадима тогда ушла Даша (осень – весна, биохимик – лисичка). Все это время после приезда из Турции он перебивался случайными заработками: фотографировал праздных людей на Арбате, продавал сигареты в переходе, сторожил чью-то дачу под Балашихой. Его последнее место работы, видимо, и доконало лисичку. По ее мнению, Ларчиков опустился на самое дно. И ее потащил за собой, а ведь она уже там была. А ведь они так не договаривались. Ведь они мечтали уехать в Турцию, пусть тоже сторожить дачу. Пусть. Но – дачу Касыма! Уходя к Димке (фактически – в соседнюю комнату), она так все и объяснила: мол, ты не выполнил обещание.

– Какое обещание? – спросил Ларчиков.

– Насчет Касыма.

– Ты думаешь, Димка увезет тебя в Турцию? – усмехнулся Вадим.

– В Турцию нет. Но он собирается эмигрировать в Германию, – гордо заявила Дашка.

Довольно долгое время, пробуждаясь от запоев, Димка упорно взращивал на Дашкиной груди эту мечту о переезде к немецким коллегам по концептуальному искусству. Да, там знали его журнал «Темные люди», слышали о выставках, проводимых «герром Курляндцевым». И однажды даже пригласили его прочитать лекцию в Мюнхенском университете. В Шереметьеве товарища провожал весь околоконцептуальный бомонд.

Курляндцев прилетел в Мюнхен после обеда. И прямо в аэропорту раздавил со встречающими его местными искусствоведами бутылку виски, купленную в Duty free. Собственно, пил он один – фрицы смотрели. Далее события развивались стремительно. «Герр Курляндцев» локтем выбил стекло в машине, открыл дверцу и выскочил на площадь перед ратушей. Помочившись в городской фонтан, он попытался закадрить одну почтенную бюргершу, мать пятерых детей, а затем набил морду русскому шарманщику, игравшему на своем музыкальном комбайне еврейские мелодии. С криками «Жиды проклятые! Продали великую Германию!» Дмитрий Курляндцев был препровожден в полицейский участок, откуда его в состоянии комы спешно увезли в наркологическую лечебницу. На деньги немецких коллег издатель «Темных людей» пробыл в дорогущей клинике больше недели.

Все это Ларчиков узнал от приятеля Курляндцева, Глеба. Тот в свою очередь получил письмецо из Мюнхена со всеми этими пикантными подробностями. И кстати говоря, Глеб заходил к ним в гости за день-другой до того, как Даша появилась в квартире звезды-сутенерши Казанцевой. «Да ведь он, гад, проболтался ей о письме! – осенило Вадима. – Он же давно глаз на лисичку положил. И раскололся, Штирлиц, мудозвон! Так вот оно что! Рухнула „великая немецкая мечта“! И Дашенька с отчаяния пришла ко мне: возьми, мол, обратно. А я ее послал. Тут еще Димка чуть не сиганул в окно. И она решила ехать куда угодно. Хоть проституткой в Израиль!..»

Ларчиков устало сдавил переносицу. Отвинтил флягу, сделал затяжной глоток. Зазвонил мобильник. Это была она, рыжая бестия. «Нахожусь у Димки в больнице, разрешили переночевать в женской палате». Пропустив ее слова мимо ушей, он хотел сказать в ответ что-нибудь нежное типа «Солнце мое, ну как же я уеду без тебя? Разве я могу бросить мою лисичку на съедение алкашу и этой старой своднице Казанцевой? Ты ведь пропадешь без меня. Да и я пропаду». Но вовремя вспомнил, что Дашка ничего о его позорном желании сбежать в Краснодар не знает.

– Угу, – бросил в трубку. – Димке большой привет.

…Даша щелкнула замком и на цыпочках проскользнула в ванную. Она растянулась на льду перед самым домом, руки были в грязи. Из гостиной донесся отборный храп Фрусмана. Захихикала и тут же умолкла, заметив в зеркале напряженное лицо Вадима.

– Ну, привет, – сказал он осипшим утренним голосом.

– Привет.

– Как Димка?

– Нормально. Но еще немножко полежит.

Обернулась. Ее растрепанные волосы переплелись, запутались, вода с мокрых запястий стекала в рукава кофточки.

– Я все понял с Израилем, – проговорил Ларчиков, подавая лисичке полотенце. – Не надо ничего объяснять. Пойдем ко мне пить вино. У меня есть турецкое, «Дикман», помнишь?

– Откуда? – просияла Дашенька.

– С дачи Касыма. Прислали нарочным.

– Но ведь еще так рано… Как прислали?

– Долго объяснять.

Глава 15

В воскресный полдень, без всякой рекламы, позвонил первый клиент. Фрусману на мобильный. Лева стал испуганно выяснять, кто дал телефон. Оказалось, Полянский, звонившая старуха была у него на депутатском приеме. Вечером она улепетывала домой на Урал и просила о срочной встрече. Фрусман, не посоветовавшись, нагло пригласил ее в квартиру на Бронную. Сонный и слегка пьяный Ларчиков отреагировал на это с ленцой:

– Давай только потише. Дашку не разбуди.

– Вернулась?

– Кажется, да.

Старуху звали Ангелиной Аркадьевной. Была она гренадерского роста, с острыми плечами-погонами и выправкой комроты почетного караула. Первое впечатление оказалось и по сути верным: как выяснилось, Ангелина Аркадьевна всю жизнь прослужила связисткой в Генштабе. Рукопожатие ее, впрочем, было мягким. Как и голос – голос незнакомки в телефонной трубке.

Вадим проводил гостью на кухню. Фрусман, раскачиваясь, по-иудейски молился с одухотворенным лицом. В его глазах мерцала влага, похожая на слезы. Молча он встал, обнял старуху и трижды поцеловал ее в сухие, обветренные щеки. Ангелина Аркадьевна была слегка ошарашена.

Затем Фрусман начал цитировать уже знакомое Ларчикову «Житие и хождение Даниила» – все тем же хорошо поставленным мелодраматическим голосом:

– «…Я пробыл шестнадцать месяцев в лавре Святого Саввы и много ходил и увидел святые места. Невозможно без доброго проводника и переводчика познать и осмотреть всех святых мест. Хотя и был ограничен в средствах, но щедро одарял проводников, чтобы они добросовестно показывали святые места…»

На этой фразе Лева закончил и многозначительно посмотрел на Ангелину Аркадьевну. «Хитер! – восхищенно подумал Ларчиков. – Ведь выбрал же нужный отрывок: „…щедро одарял проводников“!»

Старуха стояла в изумлении. Когда Лева смолк, она вдруг отвернулась к холодильнику, задрала тяжелую юбку и достала скрученные в трубочку деньги. Протянула Фрусману:

– Похоронные.

Тот недоуменно переспросил:

– Какие похоронные?

– Копила на случай смерти, – отчеканила Ангелина Аркадьевна. – Хочу умереть на Святой земле. Все-таки поближе к Богу…

– Ё-мое! – воскликнул Лева. – У нас не похоронное бюро. Мы организуем паломничество по святым местам.

– Посмотрю места, – кивнула старуха, – а там где-нибудь и умру. Я человек военный.

– Нет, вы знаете, – нахмурился Фрусман, – трупы нам не нужны… Э-э-э… я хотел сказать, поездка планируется только через год. Если вам нужно срочно, вы путевку купите в Израиль. Чуть дороже, зато быстро и надежно.

– А я умирать не тороплюсь. Я могу и год подождать.

Лева промокнул пот со лба:

– Не знаю, что с вами и делать.

– А ты, солдатик, бери деньги, бери. Очень мне надо по святым местам. Грехов на мне много.

– Грехов? Это каких же грехов? – бесцеремонно полюбопытствовал Вадим.

– Девушку я убила. Риту. Одержимую.

И Ангелина Аркадьевна, присев на табуретку, тихим, но внятным голосом стала рассказывать…

Выйдя в отставку, она поселилась у сыновей в маленьком уральском городке. Служба изрядно подорвала ее здоровье, особенно душевное. Тайны Генштаба, этот ядовитый коктейль, который она пропускала через себя, словно водопровод, в течение двадцати пяти лет, превратили ее, крепкую деревенскую девушку, ударом в лоб убивавшую свинью, в форменную психопатку.

На Урале Ангелина Аркадьевна вдруг вспомнила о своих немецких корнях. Ее предки происходили из старинного рода Агилольфингов, тех самых герцогов, под властью которых много веков назад объединились баварцы. Так вот, в какой-то момент старухе показалось, будто из уральского захолустья она чудесным образом перенеслась на землю своих предков, в хмельную и солнечную Баварию. Однако в цветочном городке Бамберге, что на Майне, жизнь явно разладилась: по центральной улице бродили косматые козы и шелудивые собаки, в знаменитых пивных пахло мочой, а само пиво, божественный напиток, нещадно разбавлялось. И что самое ужасное – жители начисто забыли немецкую речь.

Ангелина Аркадьевна раскопала где-то портрет своего прапрапрадеда Оттона Виттельсбаха, родоначальника династии, которая правила Баварией до 1918 года. Перед этим портретом в присутствии троих своих сыновей, возглавлявших, между прочим, местную преступную группировку, старуха поклялась, что восстановит в городке железный немецкий порядок, возродит нравственный дух, культуру и язык великой Германии. Сыновья – Василий, Рудик и Махмуд, всю жизнь трепетавшие перед матерью, – скрепили эту клятву кровью.

Следуя указаниям строгой мамаши, они в кратчайшие сроки открыли в городке образцовые пивбар, кегельбан, ипподром, лютеранскую церковь и до кучи – казино. Если смотреть правде в глаза, это бесовское игровое заведение и сгубило одержимую Риту. Дело было так.

Первым клиентом злачного места оказался Паша Синицын, двадцатитрехлетний безработный, мать которого в свое время пела в народном хоре и под конец карьеры вчистую спилась. Вытащив на торжественном открытии счастливый билетик из рук самой Ангелины Аркадьевны, Паша стал обладателем единственной «золотой фишки», позволяющей играть в казино на сумму тысяча долларов США. Счастливчик! С этих пор он и стал пропадать у рулетки.

Ему везло, очень везло. Синицын выигрывал, и помногу. Игра стала не то что «смыслом жизни», она, собственно, и стала его жизнью. Но однажды случилась беда.

После бессонных дней и ночей, проведенных в погоне за шариком, он как-то решил заглянуть домой. Шел слегка навеселе – пальто нараспашку, шапка набекрень – по темной деревянной набережной реки. По льду, наперерез ему, двигались трое мужиков с собаками. Лед еще был тонкий-тонкий, конец ноября. Мужики (а это были сыновья Ангелины Аркадьевны – Василий, Рудик и Махмуд) шли прямо на него, на Пашу, не сворачивая, быстро-быстро. И вот уже одна собака ткнулась грибным носом в Пашину щеку, вторая стала толкать его мордой к реке. Третья, Дина, старая овчара, тявкала глухо и как бы про себя, словно боялась разбудить население. «Вы чего, мужики? – испугался Синицын. – Держите овчар-то!» – «Чего? Чего ты, падаль, сказал?» Махмуд никогда не отличался особой вежливостью. Он затянулся сигаретой, и Паша увидел, как две псины, Клаус и Гете, замерли в боевой стойке, готовые по команде вцепиться в горло, плечи, ноги противника. Тут в затылок Паше словно плеснули крутейшим кипятком. Лицом вперед он рухнул в снег.

Очнулся уже дома. Перед ним сидела пьяная мать и, раскачиваясь, пела: «Ты не кручинься, дитятко мое. Не плачь, мое возлюбленное чадо…» [7] «Мать! – заорал Паша, ощупывая карманы. – Где фишка? Где моя фишка?!» Мать продолжала петь. Паша с трудом поднялся, стал искать. Перерыл все, залез даже в бак с грязным бельем. Фишки нигде не было. Мать продолжала петь. Паша подошел к ней и что есть силы ударил по лицу…

Ангелина Аркадьевна прервалась. По ее шелушащимся, как молодой картофель, щекам текли слезы. Лева и Ларчиков с трудом сдерживали зевоту. Вадим наконец спросил:

– Так он нашел фишку?

Старуха утерлась одним взмахом руки.

– Когда Паша решил с отчаяния повеситься, буквально веревку мылом натирал, позвонили в дверь. На пороге стояла Рита. Ее в нашем городе за одержимую принимали. Какие-то невероятные способности у нее были. Она прыгала по деревьям, как обезьяна, понимала птичий язык, то есть не только птичий – всех животных.

– Бред! – фыркнул Лева.

Старуха по-петушиному квокнула и продолжила как ни в чем не бывало:

– На льду реки она нашла его «золотую фишку». Но сразу почему-то не отдала.

– Когда это «сразу»? – поинтересовался Ларчиков.

– А ведь это она Пашу домой притащила, только он этого в бессознанке не помнил, конечно. Она гуляла неподалеку, услышала лай. Прибежала, а там Клаус и Гете уже рвут паренька, вот-вот на рульки растерзают…

– Я бы таких собак вешал! – возмутился Фрусман, что есть силы хрустнув сушками.

– На мыло, на мыло их, – согласилась Ангелина Аркадьевна. – Так и получилось. Почти. Вот вы не верите, а Рита им что-то шепнула, и собачки, отпустив Пашу, бросились на Васю и Махмуда. Те побежали, а лед там тонкий-тонкий. Быстро провалились – бульк. И нету сыночков. И Клаус с Гете туда же. И нету собачек.

– А Рудик?

– А Рудик с Диной на берегу стояли. Смотрели. Дина же на Пашу не бросалась. И потом не бросилась. Они были в каком-то оцепенении.

Далее старуха вся как-то подобралась, и рассказ ее приобрел ритм армейского строевого марша.

Узнав о гибели двоих сыновей, Ангелина Аркадьевна выехала в город на бронированном «мерседесе». Через громкоговоритель натренированным голосом она зачитывала один и тот же текст – сначала на немецком, потом на русском. Суть текста была такова: за голову одержимой Риты Плещеевой обещали выплатить награду – три тысячи долларов.

Тем временем Рудик с бригадой искал Плещееву по разным углам и притонам. Первым делом, конечно, нагрянули к Синицыну – Рудик видел, как Рита тащила Пашу домой. Обыск с применением раскаленного утюга не дал положительных результатов. Да он и недолго длился. Все испортила вечно пьяная мать Синицына – запела вдруг арию Аиды из одноименной оперы Верди. Возле дома собралась большая толпа любителей оперного искусства, среди которых оказались и менты. И младшенький Рудик струхнул, хотя вся местная милиция давно была в кармане у «баварского клана», как называли теперь группировку, возглавляемую бывшей телефонисткой Генштаба.

В общем, сыночек одержимую упустил: как выяснилось позже, во время «обыска» она пряталась на антресолях, прикрывшись старым узбекским ковром. Трое суток Рита хоронилась у Паши, они пили медовуху и занимались любовью (все эти подробности Ангелина Аркадьевна узнала потом от следователя прокуратуры), пока наконец первая страсть Синицына не вытеснила вторую. Он умчался в казино и в тот же вечер проигрался в пух и прах, расставшись-таки со своей «золотой фишкой».

Спустив все, Синицын впал в легкий транс. Он стоял, склонившись над рулеточным столом, и пытался откусить себе нижнюю губу. Кровь капала на «красное». Его вывели охранники, Паша нервно трепыхался.

Ровно через час Синицын вернулся. Охрана не хотела его впускать, но он что-то шепнул им на ухо. С серым походным рюкзаком он быстро прошествовал в кабинет Ангелины Аркадьевны. Старуха улыбнулась, когда он вошел. Паша снял рюкзак, поставил его на стул. Раскрыл. Ангелина Аркадьевна заглянула внутрь.

В рюкзаке лежала отрезанная голова Риты Плещеевой.

Глава 16

– Перебор с немецкой темой, – сказал Ларчиков, когда бывшая связистка Генштаба, держа в руке «карту», будто служебный пропуск, покинула «расположение части».

– Что? – рассеянно спросил Фрусман, мусоля истертые доллары старухи. – Где она такие выкопала? Специально одну дрянь отбирала! Что ты говоришь?

– Сначала концептуальный Мюнхен с пьяным Димкой, затем цветочный Бамберг.

– Бамберг-Бамберг… это где? Ах да. И что?

– Да нет, ничего. Как же вы любите деньги, Лев Мордэхаевич!

Фрусман оторвался от купюр, улыбнулся:

– Понимаете, Вадим Николаевич, если б я в свое время состоялся как поэт, я бы, наверное, больше любил стихи.

– Вы писали стихи?

– Грешил помаленьку.

– Почитайте, – брякнул вместо Ларчикова еще невыветрившийся хмель.

Лева посмотрел на компаньона строго и с некоторой загадкой.

– Ты и вправду хочешь?

– Конечно.

Фрусман закрыл глаза-шиповники, размял губы, словно флейтист, и в свойственной ему мелодраматической манере продекламировал:

Мрут лошади,

откинув лихо гривы,

и с мертвых чаек

облетает пух.

Земля – задумчива,

вода, скорей, игрива,

но обе смерть

выкармливают с рук.

Земле привычно

выбирать могилы,

а у воды – секундное пятно.

Зачем, земля,

ты так нетороплива?

Зачем, вода,

ты так спешишь на дно?

Лева умолк. Пауза повисла, словно кукла на ниточках.

– Мрачновато, – наконец откликнулся Ларчиков. – Просто Бодлер[8] какой-то. Смерть, могилы…

– Жизнь – это вообще смерть в рассрочку, – философски заметил Фрусман. – И все мы – покойники в отпуске, как выразился один революционный деятель.

– Кстати, о покойниках. – Вадим с минуту раздумывал, потом все же решился: – Тут на меня одни отморозки круто наехали…

И он рассказал Леве суровую историю о растаявшем в Куршевеле Ледяном отеле и о бандитах, всучивших ему беспредельную неустойку, будто гранату с выдернутой чекой.

Фрусман ни слова не говоря стал набирать телефонный номер.

– Кому ты звонишь?

– Полянскому. Пусть, гад, отрабатывает свой процент.

– А он у нас уже на проценте?

– Ну конечно. Кто будет просто так работать?

– Значит, и Димка на проценте?

– Димка? Зачем нам Димка?

– А великая Казанцева?

– Лариска? Лариска, конечно… Але! Степана Сергеевича можно? Ну, Сергея Степановича, блин.

Через десять минут они уже мчались в район Солянки. Народный избранник отказался говорить с ними по телефону и пригласил в клуб «Китайский летчик».

В заведении было дымно и шумно. На сцене выступала украинская фольклорная группа, за столиками шокали и громко ругались по-малороссийски. Фрусман выглядывал Полянского.

– Ось вин! – И Лева ткнул пальцем в отгороженный зеленый закуток. – Бачишь?

– Ты чё, хохол? – рассмеялся Ларчиков.

– Ни, але треба маскируваться. Квасит украиньська молодь. Пьятсот рокив Тарасу Бульбе. Чи шо…

Полянский сидел в одиночестве и рассматривал на свет огрызок перца в рюмке.

– «Мы с тем красным знаменем цвета одного», – пропел он вместо приветствия и опрокинул в рот остатки горилки. Даже не поморщился.

– Это кто? Это он? – резко спросил у Фрусмана, кивнув на Вадима.

– Он.

– Говори! – Депутат повернулся к Ларчикову. – Включите первый микрофон.

Вадим коротко изложил «дело о Куршевеле», добавив, что бандиты явятся за деньгами уже завтра.

– Ледяной отель? – Полянский расхохотался.

– Что за фигня? Ты, чушкарь, стал бы трахаться в сугробе? Чем ты думал, когда тебе лапшу вешали? Как можно так лохануться!.. – Успокоившись, он уставился в рюмку. – Конверт.

– Какой конверт? – удивился Ларчиков.

Полянский с недоумением взглянул на Фрусмана:

– Ему что, яйца отморозили? Вообще мозгов не осталось?

Лева придвинулся к депутату:

– Парень входит в дело по паломничеству. Я его печать использую, банковские реквизиты. Офис. Он нам здорово помогает. Эти ж быки могут закрыть его фирму!

– Так открой свою – на фиг нам такой чушкарь нужен! Свою фирму открыть – как два пальца обоссать!

– Да, но я не хочу официально фигурировать где бы то ни было. Я светиться пока не хочу, ты же понимаешь, Сергей Степаныч. Опять же, офис в центре…

Полянский скривил лицо:

– Ты к чему клонишь? Чтобы я на халяву пузырился?

Фрусман виновато улыбнулся.

– Ох ты… чудило! – вздохнул депутат и, вынув из кармана маленький свисток, дунул в него два раза.

В закутке тут же появился детина в черном мятом костюме, с кошачьими царапинами на руках. Полянский наклонил его к себе и что-то прошептал на ухо.

Когда детина ушел, раздались бурные аплодисменты. Все смотрели в сторону их зеленого закутка. Фрусман и Ларчиков беспокойно заерзали на скамейке, однако Полянский сиял. Наконец он встал и решительно направился к сцене. Через минуту, к изумлению Вадима, зал наполнился густой малороссийской речью депутата Полянского:

– Шановни друзи! Розглянемо килька пытань культури харчування. Ось переедання. Особливо постийне. Через постийне переедання якийсь из клапанив выходыть з ладу. У звязку з цим видразу ж спостеригаеться повернення ижи – закидання клубкив у зворотному порядку з кишечника, а з ним – и лугу. Як що цей клубок, що по-вернувся, потрапляе у шлунок…

– Чего это он лепит? – спросил Ларчиков у Левы. – Он что, тоже хохол?

– Откуда я знаю.

– Ты же понимаешь по-украински?

– Трошки.

– Ну? Переводи.

– Про еду что-то говорит. О вреде обжорства.

– Блин, актуально! У меня же гастрит. Ну а дальше? Переводи.

– Ага, сейчас! – Фрусман хмыкнул и помахал официантке. Та подлетела – Маргаритой на метле. Не заглядывая в меню, Лева сделал заказ: – Самый жирный кусок свинины. Сала, сала побольше! И зажарить так, чтобы с корочкой. На гарнир картошку фри, но чтобы тоже с черной корочкой была. И только на сливочном масле! Острый соус есть? А перчик маленький, красненький? Да, картошечку уксусом полейте. Уксуса и специй не жалеть! Две кока-колы. Рюмку горилки и жареные шкварки – сейчас, сразу. Андестэнд? В смысле, розумиете?

Официантка и Ларчиков с немым ужасом смотрели на Леву…

Через полчаса Полянский закончил свою лекцию о неправильном питании. Публика ревела от восторга. В дальних углах затянули:

– «Нэсе Галя воду, коромысло гнеться. А за нэй Иванку, як барвынок, вьется…»

Мурлыча под нос «як барвынок вьется», в обнимку с каким-то мужиком за столик вернулся депутат.

– Вот, я вам потенциального клиента привел, – проговорил он. – Знакомьтесь, Юрий Андреевич Папардю, великий колдун. Великий и ужасный!

– Ну какой я ужасный! – добродушно заулыбался колдун. – Здравствуйте, друзья! – И рукой, похожей на черепаший панцирь, он крепко сжал ладони компаньонов.

– Между прочим, вместе начинали, – стал рассказывать Полянский. – В Ужгороде, в Доме культуры, выступали на пару. Юрка зал гипнотизировал, а я старперам лекции читал.

– О вреде переедания? – с искренним интересом спросил Ларчиков.

– Да. Я же врач по первому образованию. Потом только, позже, Высшую партийную закончил… Кстати, Лева, пока не забыл, вот. – И депутат протянул Фрусману большой белый конверт.

– Что это?

– Ты просил. Благословение от патриарха. На паломничество в Святую землю. Правда, предупреждаю – липовое.

Фрусман вынул из конверта плотный листок, на котором золотыми буквами был начертан некий текст.

– Супер! – выдохнул он. – В офисе у Вадика повесим. Если его, конечно, завтра не спалят. Офис, я имею в виду. А, Сергей Степанович?

– Завтра там весь РУБОП будет, – усмехнулся Полянский. – Так что? Записываем моего старинного друга в паломники? За счет фирмы, а? Услуга, как говорится, за услугу.

– Душа, ребята, тоскует по святым местам! – воскликнул Папардю, сжимая кулаки. – Ох, грехов на мне много, ох много!

– Ну, грехов-то у нас у всех достаточно, – пробормотал Лева и деловито полюбопытствовал: – А вы и вправду можете целый зал загипнотизировать?

– А, это ерунда для меня.

– И на сколько мест?

– Да хоть стадион. Лужники вот недавно гипнотизировал. Намаялся! Ох, грехи мои, ох грехи!..

Фрусман посмотрел на Ларчикова и прошептал:

– Ты врубаешься, какие перспективы?

– Не совсем, – задумчиво откликнулся Вадим.

– Чудак! Сотни, тысячи паломников. Им же можно внушить любую мысль! – Фрусман перевел взгляд на Папардю: – Вы знаете, нам такие люди очень нужны. Если вы еще и поможете кое в чем, мы вас в первой партии отправим.

– Да все, что вашей душе угодно! – заверил Юрий Андреевич. – Мне бы только грехи свои отмолить. Ох, много грехов, ох много!

– Грехи? – очнулся Ларчиков. – Это какие же грехи?

– Ну, вы представляете, чем колдуны моего уровня занимаются?

– Нет.

– Тогда вам лучше и не знать, – ответил Папардю, выпил, утер рушником губы.

Глава 17

Отправляясь в офис, Ларчиков прихватил с собой именной браунинг, который нашел на антресолях. Если не явится РУБОП, можно хотя бы застрелиться без чьей-либо помощи.

Верочка встретила начальство радостным кудахтаньем, полезла целоваться. Вадим имел неосторожность дважды переспать с девушкой и теперь никак не мог упорядочить отношения.

– Иди на место! – неожиданно для себя рявкнул он. Впрочем, тут же извинился, спросил почти ласково: – В баре, Вер, что-нибудь есть? Забыл из-за этих заморочек флягу наполнить.

– Остался коньяк со дня рождения. У меня в пятницу юбилей был. Четвертак.

– У тебя? Поздравляю. Вот давай и отметим. Тащи коньяк.

Они дерябнули из кофейных чашек. Коньяк был дешевый, молдавский, Ларчиков пил такой лет сто назад, во времена первых афер с Любкой Гурской. Плеснул еще по чуть-чуть.

– Ой, я окосею! – захихикала Верочка. Прыщики на ее лбу вспыхнули, словно новогодняя иллюминация.

– Ничего. Почешешь домой скоро.

– Что?

– Шабаш, говорю. Чеши домой. И всех остальных, кстати, отпусти.

– Ой, а как же вы? – заверещала секретарша. – Эти ж, бандиты, они приедут сегодня, они опасные! Очень вежливые, а это самое страшное. Я таких больше всего боюсь…

– Пей, дура! – прервал ее Ларчиков. – Сейчас здесь менты будут.

Вскоре офис опустел. Вадим открыл нараспашку дверь своего кабинета. Диспозиция была простой и ясной: прямой наводкой по бандюганам – ба-бах!.. Он посмотрел на часы – оставалось десять минут. Неожиданное волнение сжало низ живота. «Не ссать! Не ссать!» – прикрикнул на себя. Вынул из кармана браунинг, положил в верхний ящик стола.

Ему вдруг вспомнилось, как минувшим воскресным утром Дашенька учила его заново целоваться. Странное дело, потерял квалификацию. После расставания с лисичкой было множество женщин, но, видимо, страстные поцелуи в губы – удел тех, у кого при виде друг друга вырабатываются «гормоны счастья». Так, кажется, говорила незабвенная Гурская? Между прочим, в тот день, когда ушла Дашка, Люба так и брякнула в трубку: что, дескать, у лисички кризис с теми самыми гормонами.

– И откуда ты все знаешь? – хмыкнул Ларчиков.

– Она мне звонила. Она же моя, ты что, не помнишь?

– Забыл. Это было словно в другой жизни.

– Хочешь совет? Точнее, не совет. Пояснение.

– Сколько это будет стоить?

– Бесплатно.

– Тогда валяй.

– Она любила тебя за авантюризм. Ты был для нее почти сказочным персонажем. Герой-разбойник!

– Банальный аферист.

– Не скажи. Дашенька долго прожила в Сибири, а там без ума от смелых, сильных, решительных людей. А как только ты стал «нормальным»…

– Вот я и снова «герой-разбойник»! – выскочив из воспоминаний, расхохотался Вадим. – И Дашка опять меня любит!..

В дверях показалось лицо бригадира. Благостное и умиротворенное, как после крещения.

– Сами с собой разговариваем? Добрый день! Можно?

Гости зашли, расселись по четырем стульям. Свои теплые аляски они сменили на красные кожаные куртки.

– Не холодно в кожанках? – нагло полюбопытствовал Вадим.

– Нет, – ответил бригадир. – Терпимо. Ну, мы ждем.

Ларчиков встал, открыл сейф.

– Пересчитайте. – Он метнул на стол пачку помеченных баксов.

Затем приблизился к окну и поднял жалюзи. Это был условный сигнал для РУБОПа. В комнате стало немного светлее.

– Да, не май месяц, – вздохнул Вадим. – Так в армии говорили, помните? Вы-то в армии служили, братаны?

…Когда гулливеры в масках уводили бандитов, старший все так же вежливо, но со звериной ненавистью бросил Ларчикову:

– Ты что, крыса, думаешь, отделался? Ты скоро меня вспомнишь!

Жалюзи упали, как связка дров. Ларчиков повертел в руках браунинг, отхлебнул из чашки. Не то чтобы его напугали последние слова бригадира, но ведь от подобных стрессов легкий гастрит может запросто перерасти в тяжелейшую язву. И тогда никакой мамин инжир не спасет. И поэтому, наверное, можно обрадовать Дашку: в недалеком будущем они все-таки куда-нибудь рванут. Конечно, не в Краснодар, нет. В Израиль, в Сингапур, на остров Бали, где продают деревянных кошек и сжигают покойников. Да вот хоть на дачу Касыма!

Глава 18

Фрусман задумал провести благотворительный концерт в поддержку акции «карта паломника». Идею обсуждали во время фотосессии Казанцевой – звезда рекламировала новую коллекцию женского белья.

Поначалу, впрочем, пришлось с час разглядывать целлюлитные бедра Ларисы Алексеевны под ее же громкие комментарии:

– Трусы и лифон от Кристиан Диор! Меховое манто – хрен знает от кого!.. Блин, стихи, что ли, начать писать? – Казанцева хохотала, быстро и без всякого стеснения переодеваясь прямо на подиуме. – Сорочка от… где бирка?.. От Коттон-клуб! Бордель такой, по-моему, был в Чикаго. Между прочим, под триста баксов сорочка…

Толстый лысый фотограф был явно не в восторге от этого шоу, но не смел перечить звезде и только зло щелкал своим «никоном», словно бичом. Ларчиков подумал, что на его месте давно бы убил клиентку или на самом деле отхлестал чем-нибудь по голой заднице. Какой тут к черту творческий процесс! Вот так однажды в Краснодаре капризничала в студии очередная «девушка недели». Так что он сделал? Заехал ей софитом прямо по башке.

Через полчаса съемок все дорогущее белье уже казалось Вадиму ничем не лучше семейных трусов в горошек. Фрусман вообще заснул в кресле.

– Чулки от Андре… как его… Сарда! – продолжала выкрикивать Казанцева. – Корсет от Миллесия!.. Халат от Аржмен… тьфу!.. Арджентовиво!

Наконец последний бюстгальтер был отброшен в сторону. Накинув на плечи халат, звезда спустилась с подиума и подошла к храпевшему Фрусману.

– Вот гад, – сказала презрительно. – Ни фига, кроме денег, не интересует. Буди его, что ли, – обратилась она к Ларчикову. – Компаньоны, блин!

В гримерке Лариса Алексеевна одну за другой выпила три рюмки водки и только потом предложила гостям:

– Наливайте себе сами. Я вся окоченела.

Пока звезда одевалась, Фрусман изложил свой план.

Концерт он замыслил грандиозный, с участием, разумеется, примадонны Казанцевой, а также Кобзона, Бабкиной, Софии Ротару, ну и кого-нибудь еще, рангом пониже. Естественно, престижный столичный зал, трансляция по Первому каналу в лучшее время. Дорогущие билеты, долларов по пятьсот. Персональные приглашения крупнейшим политикам, бизнесменам, разным знаменитостям. Пусть попробуют отказаться – святое христианское дело, опозорятся на всю страну! В итоге два плюса: бешеная реклама акции и – можно прилично заработать.

– Сколько мест в крутом зале? – уточнил Фрусман.

– Тысяча, тысяча двести. Ну, плюс-минус, – вяло откликнулась Казанцева.

– Вот. Считаем. – Он вынул калькулятор и стал азартно нажимать на кнопки. – Епт! Шестьсот тысяч долларов!..

Пауза затянулась, и Ларчиков тряхнул Леву за плечо:

– Старик, ты чего, уснул?

Тот повернулся. Взгляд у него был потусторонний, как у книжного червя.

Лариса Алексеевна расхохоталась:

– Миллионер! Он ведь теперь миллионер! Ты не трогай его – он на яхте сейчас вокруг острова своего… ха-ха!.. пла… ха-ха!.. плавает!..

Фрусман наконец очнулся и мрачно заметил:

– Не всю ведь жизнь девками торговать.

Казанцева охнула:

– Золотые слова.

– Кстати, группа у нас в итоге набралась?

– В итоге набралась. – Примадонна закурила. – Пять девчонок. Паспорта есть у всех. Так что можешь уже визами заниматься.

– Четыре, – сказал Ларчиков.

– Что – четыре?

– Четыре девчонки. Даша Корнеева не едет. Рыженькая такая. Ошибка вышла.

– Чего ж она мозги пудрила?

– Ну да, да, не едет, – замял разговор Лева. – Хорошо, насчет баб потом договорим. Как с концертом, а, Лариса Алексеевна? Одобряешь план?

Казанцева вздохнула:

– Ох, дурачок ты, Лева, дурачок… Во-первых, снять престижный зал знаешь сколько стоит? Штук пятнадцать, а то и двадцать. Это раз. Ну я, бог с тобой, поскольку в доле, бесплатно спою. Но Бабкина или Ротару – с какого хрена им задарма париться?

– Святое дело, ё-моё! – возмутился Фрусман.

– Лева, я тебя умиляю!.. Потом, ну чего ты там считаешь? Ну где ты тысячу политиков, бизнесменов и звезд наберешь? Какие пятьсот долларов за билет? Да многие из них на Мадонну в паре с Уитни Хьюстон, да еще добавь туда Шакиру – секиру эту, за такие деньги не пойдут! Какой Первый канал в прайм-тайм? Какое… – Казанцева сплюнула в досаде.

У Фрусмана был такой вид, будто его раздели догола и выбросили на тридцатиградусный мороз.

– Да, Лева, – подал голос Ларчиков. – Я же тебе говорил – надо поумерить амбиции. Зарабатывать по чуть-чуть, но верно.

– Ага, – откликнулся Фрусман. – Где бы ты сейчас был со своими «умеренными» амбициями?

– В каком смысле?

– В смысле, если бы не РУБОП. В отеле своем Ледяном! Закопали бы в сугробе по самые помидоры!

Ларчиков прикусил язык.

– Какие есть варианты? – Лева снова стал собранным и деловитым. – Концерт необходим.

– Оптимальный вариант – ночной клуб, – ответила Лариса Алексеевна. – «Кристалл» или «Метелица». «Метелица» пафосней. Я в ней первый раз выступала, дебют у меня там был. Правда, забудь, что можно денег на этом срубить. Считай, это презентация твоей «карты». Прессу подгонишь, телевидение. Каких-то артистов я бесплатно приглашу. Сама, конечно, выступлю. Шум нам небольшой не помешает. Только надо с клубом договориться.

– Что ж. Трезвая мысль. Наливай! – И Лева, вытерев пот со лба, бодро подставил рюмку.

– А может, ты сам, засранец, звезде нальешь?

…Димка Курляндцев вернулся из Склифа в полном здравии и, как всегда после запоев, ослепленный грандиозными творческими планами. Поэтому времени, чтобы выслушать Дашеньку, у него не было. Он ерзал на стуле, периодически хватал телефонную трубку, набирал номер и ласково басил:

– Замминистра еще не подошел? А когда?

Наконец он объяснил лисичке, зачем пытается выйти на важное государственное лицо:

– Мы создаем музей современного искусства. Ищем помещение… Ты чего рассказывала-то? Повтори.

И та повторила, почему, собственно, решила уйти. Она запарилась от его алкоголизма, стала худющей, как спидоносица, не следит за собой, и потом, ни в какую Германию они, конечно, не уедут.

Курляндцев все накручивал телефонный диск, кивая невпопад, но при слове «СПИД» очнулся.

– Что?! – заорал он. – Ты что, сдавала кровь? Положительный?! Но меня же проверяли в Склифе – у меня ничего!

Похоже, Димка дурачился, однако нервы у Дашеньки были напряжены, и она сорвалась:

– Дурак! Идиот! Концептуалист хренов!

– Погоди-погоди, – остановил ее Курляндцев. – Я, кажется, дозвонился.

Разговор Димки с замминистра подействовал на общую атмосферу успокаивающе.

– Музей – это ведь парадигма рая, – вещал Курляндцев с интонацией заезжего гипнотизера, – где каждый объект заранее примирен с остальными, поставлен в ряд «экспонатов» и тем самым предан забвению. Противоречие в том, что этот рай посещают толпы туристов со всего мира, а зрительская масса как раз и является носителем разных идеологий. И теперь враждующие идеологии могут встретиться не на стене музея, а перед ней. Таким образом, эти «экскурсанты в рай» заново реидеологизируют то, что утратила идеология…

Когда Димка закончил, Даша спала. Впрочем, через мгновение проснулась. Курляндцев в задумчивости разглядывал ее лицо, словно художник работу ненавистного конкурента.

– Что замминистра? – рассеянно спросила она.

– Обещал рассмотреть вопрос… Вам с Ларчиковым, видимо, лучше съехать. И Фрусману тоже. Тем более ко мне скоро немцы нагрянут.

– Как скажешь. Немцы из Мюнхена? Те самые? – Лисичка без всякой задней мысли напомнила Димке о его бесславной поездке в столицу Баварии, но тот обиделся всерьез.

– Какого Мюнхена?! – гневно воскликнул он. – Гамбург, Гамбург – столица современного искусства!..

Квартиру нашли быстро – были бы деньги. Со скрипом, но Лева все же поделился похоронными сбережениями уральской старухи. Что-то добавила Даша. И они сняли однокомнатную в Перове. Фрусман по привычке хотел было увязаться за ними, но сам же и передумал.

– Надо и мне какую-нибудь бабу завести, – сказал он. – А то две хозяйки на кухне – фигня получится.

Оба новоселья справляли у Ларчикова. Лева принес в подарок старый чайник Tefal. Пояснил без тени смущения:

– У меня на квартире целых три оказалось. Так что дарю – говна не жалко. Правда, временно, – и вдруг с некоей философской задумчивостью добавил: – Съемное жилье – это действительно «энциклопедия жизни», как говаривал классик.

– Какой классик? – поинтересовался дотошный Ларчиков.

– Адин Штайнзальц.[9]

– Один кто? – в свою очередь осведомилась Дашенька.

– Не важно. Я это к тому, что если по порядку рассказать о всех моих съемных квартирах в Израиле, то больше ничего не надо. Вся сионистская одиссея Льва Фрусмана будет как на блюдечке!

И тут лисичка прилипла: расскажи да расскажи. Ее орбакайтевский носик даже, кажется, удлинился от возбуждения.

– Как-нибудь потом. Пьян я, спать хочу, – неожиданно холодно ответил Фрусман.

Глава 19

Со среды будущих паломников принимали в офисе Ларчикова. Верочка встретила шефа привычным кудахтаньем. Доложила, складывая губы в рюмочку: неплохой заказ на германские визы, есть желающие высадиться на Тибет.

– Ну, оформляйте, оформляйте этих ваших копеечных буддистов, – хмыкнул Вадим. – Однако запомни, Вер: мы теперь будем в основном православными паломниками заниматься.

– В Соловецкий монастырь отправлять?

– Почему в монастырь? В светлый град Ерушалайм.

– Куда?

– В Иерусалим, дура. И закрой, пожалуйста, дверь.

Вскоре приехал Фрусман. Первым делом он приклеил скотчем на стену, не очень аккуратно, липовое благословение патриарха, переданное депутатом Полянским. Золотые каллиграфические буквы блестели на солнце, как ботинки жениха. Тут же выяснилось, что компаньон хочет единолично восседать в кабинете. Сцепились рогами, будто два оленя из-за любви к самке. Левины аргументы: мол, рассказы паломников похожи на исповедь, необходима строгая конфиденциальность – вызвали у Ларчикова язвительную усмешку. (Гнать этих безумных старух с их откровениями прямиком за Урал!) Здесь явно другое: Фрусман желает управлять финансами самодержавно, без всякого контроля. А вот это шиш.

– Мы же партнеры, должны все делить пополам: ответственность, тяжкий груз исповедей. – Хитринку на губах быстро проглотить, как фиолетовый инжир. – И потом, ты же иудей. Ты не можешь исповедовать православных.

– Какой иудей? Я тебя умиляю! – воскликнул Фрусман, воздев руки к липе «от патриарха». Но возразить ему было нечего.

Поворчав, он примостил свой термос с заваренной курагой (лекарство от иногда шалящего сердца) рядом с плодами смоковницы[10], спасающими от гастрита Ларчикова. Затем выудил из портфеля и поставил на стол деревянный барабан с агрессивно заточенными цветными карандашами, фото старухи в рамочке, чайную кружку в форме слоненка с элегантно согнутой ручкой-хоботом.

– Это мама твоя? – спросил Вадим, обозревая портрет.

Лева поперхнулся:

– Это Голда Меир, бывший израильский премьер-министр. Ты что, Голду не знаешь?

– Слышал… имя.

– У вас тут не только солнца нет. Вообще – темнота!

Вошла Верочка, левое ее запястье было исцарапано в кровь.

– Что с тобой? – зевнул Ларчиков.

– Кот с улицы забежал. Я проветривала, дверь открыла. И он… это… шмыг. Весь облезлый, наглый! Еле поймала за шкирку. И вот – производственная травма. Можно домой, а?

– Какой домой? Начало рабочего дня. Запиши номер и соедини меня. Это клуб один, спросишь арт-директора. И возьми там йод в аптечке.

– Кстати, о клубе. Ты звонил в «Метелицу» насчет презентации? – спросил Фрусман, наливая из термоса.

– В «Метле» отказ, у них все на месяц вперед забито. Сейчас Верка с другим заведением соединит.

– С каким?

– С пафосным. О чем ты и грезил в ночи.

Переговорив с арт-директором, Ларчиков обрисовал ситуацию компаньону. В зале со сценой четыреста посадочных мест. Просят по восемьдесят долларов с носа.

– За вход?

– Да нет. За место на банкете. Сколько мы людей собираемся пригласить?

– Пока не знаю. – Фрусман задумчиво и с недоверием глядел на Вадима. – А точно по восемьдесят долларов?

– Блин, хочешь, сам позвони!

– Нет, я просто… А что там будет: черная икра, фуа-гра, французский коньяк?

– Сомневаюсь. Кухня простая, русская. Но ты же требуешь пафосный клуб – там все дорого.

– Ну да. А что с артистами? Мы можем своих привезти? Как Лариска предлагала.

– Можем. Хотя клуб заинтересован собственные программы и собственных артистов продавать.

– Мало ли в чем они заинтересованы!

Разговоры о презентации свернули, потому что пришел клиент. Верочка, наморщив лобик, похожий на раздолбанную взлетную площадку, шепнула в дверную щель:

– Приятный. Солидный. Седой.

– Впускай.

Это был старичок шнурообразного вида. Лоснящийся черный костюм в обтяжку, как у дайвера, только баллонов сзади не хватает. Желтая водолазка под горло. Стал с порога рассказывать, как мальчиком присутствовал на похоронах Федора Шаляпина на монастырском кладбище Пер-Лашез, как гроб великого певца везли на белой лошади с продольной подпалиной на боку, которую, по слухам, сам Федор Иванович факелом и начертал в пьяном кураже…

– Вы еврей? – вдруг перебил оратора Лева.

Уши старичка колоритно передернулись.

– По отцу – да. А почему вы спросили?

– Да так – родная кровь… Так что с Шаляпиным? Только не говорите, что это вы виноваты в его смерти. У нас паломническое общество, а не Петровка, 38. Что вы вообще хотите?

Посетитель кашлянул в горло водолазки:

– Я за свою долгую жизнь видел не только Шаляпина, множество знаменитых людей… Короче, я прошу скидку на вашу «карту». Даю не четыреста, а двести.

Фрусмана перекосило, как тогда, при виде дедульки-попрошайки, мечтающего о новом протезе.

– У нас это не принято. При всем уважении. Одному сделаешь скидку, потом целая рота прискачет.

– Значит, вы отказываете?

– Отказываю.

– Честь имею, – мрачно вымолвил шнурообразный и, по-белогвардейски кивнув, юркнул в щель.

– Еще один чокнутый, – пробормотал Лева. – Хорошенькие паломнички прут. Старуха нацистка, греховодник Папардю. Весело. Театр абсурда просто.

В паузе он напряженно и задумчиво смотрел на портрет Голды Меир: прическа-одуванчик, черные лычки бровей. Заглянула Вера.

– Лев Мордэхаевич, еще шесть клиентов на Иерусалим. Впускать? Да, и этот, в костюме и желтой водолазке, никак не уходит. Чего делать? Может, милицию вызвать?

– А он что, буянит?

– Да нет, пока тихо сидит.

– Наверное, одумался. Хочет купить «карту» по полной стоимости. Пусть ждет.

Дверь закрылась.

– Блин, а заработала реклама! – восхищенно проговорил Ларчиков. – И это только в одной газете!

– Круто, да.

Тут за дверью послышался какой-то шум. Он нарастал: икорный дождик оформлялся в затяжной ливень. Фрусман, поеживаясь, выскочил из кабинета. За ним Ларчиков. Перед горсткой будущих паломников, взобравшись на стул, вещал «хоронивший Шаляпина»:

– Вы думаете, Христос действительно мог ходить по воде? Ложь. Наглая ложь! Там, на Галилейском озере, где якобы свершилось чудо, есть отмели. Воды по щиколотку. Вы помните фильм «Бриллиантовая рука», когда Миронов идет за мальчиком по глади озера? Точно такое же «чудо». Точно такое же!..

Да что чудеса! Врут о том, когда родился Христос. Ведь даже на основании евангельских повествований приходится сделать вывод, что младенец родился за четыре года до новой эры. Однако, если мы обратимся к еврейскому Талмуду, окажется, что время жизни Христа – середина II века до нашей эры! Это заставляет еще больше усомниться в исторической достоверности образа, запечатленного в евангелиях. Кроме того, сравнительный анализ еврейских и христианских источников того периода выявляет целый ряд существенных расхождений…

Народ гудел, переругивался, но чем дальше, тем больше прислушивался к богохульским речам шнурообразного. Надо было срочно выправлять ситуацию (и спасать ускользающие бабки клиентов!), однако Ларчиков пребывал в некоем гипнотическом ступоре (возможно, старичок обладал теми же способностями, что и колдун Папардю). И тут во всей красе показал себя Лев Мордэхаевич Фрусман.

– Не трожь Христа, жидовская морда! – заорал он. – Штайнзальца цитируешь? Иудейские бредни пропагандируешь?!

На глазах у растревоженной публики между Левой и шнурообразным завязался высокий теологический спор. Но неожиданно старичок ударил ниже пояса: заговорил о своих сомнениях в беспорочном зачатии Иисуса. И как же грамотно, гад, заговорил! Мол, на фоне кризиса язычества идеи христианства, обернутые в знакомую мифологическую оболочку, были обречены на успех. Потому и вбросили мыслишку: понесла Дева Мария от Бога. Язычникам это было понятно и близко, ведь вседержитель Зевс, к примеру, не раз овладевал земными женщинами, то явившись к ним золотым дождем, то в облике лебедя или быка. А потом и дети рождались – либо герои, либо чудовища.

– У меня, кстати, тоже были сомнения насчет непорочного, – подал голос мужик в летней ветровке. – И как это она, Мария, с чего понесла? Ну с какого хрена, простите великодушно?

Фрусман проигрывал вчистую. Лицо его полыхало – хоть пожарных вызывай. Неожиданно очнулся Ларчиков (видимо, сама рука Божья остановила эти гипнотические качели):

– Ну же, Лева! Где твои козыри? Народ сейчас в синагогу ломанется!

– Да он же, мерзавец, Штайнзальца цитирует слово в слово, – зашипел Фрусман. – Куда мне против патриарха еврейской мысли?

– Что же делать? Я в этих христианских легендах ни бум-бум.

– Не знаю, что делать. Морду бы ему набить – да не поймут. Будем ждать.

– А крест? – Воодушевленный молчанием главного оппонента, еще громче заголосил старик. – Крест – это же позор!

– А что? А что крест? Почему? – забубнили вокруг.

– Римляне казнили на кресте рабов и людей низших сословий. Это была позорная казнь. Чего же мы гордимся крестом, отчего возвеличиваем его? И кстати, у ранних христиан крест вовсе не являлся символом новой религии. Напротив, они стыдились его. Символом их религии была рыба. Рыба, а не крест! Все лживые церковники перевернули с ног на голову!

Пожар с физиономии Фрусмана перекинулся на лица вероятных паломников. Запылало вовсю. «Хоронивший Шаляпина», чувствуя горячее людское дыхание, даже отставил по-певчески руку, будто собирался затянуть арию. И затянул, но из-за своей самонадеянности и наглости сфальшивил. Иисус-де питал слабость к женскому полу, ни одной юбки не пропускал, долгое время сожительствовал с блудницей Марией Магдалиной. Поджигать, конечно, можно со всех сторон, но балка когда-нибудь рухнет и на твою голову.

– Он что же, бабником был, наш Иисус? – загрохотало по углам. – Ходочком?

И мгновенно все изменилось. Слепые прозрели – поводырь предстал перед ними в облике средневекового демона, с волчьей головою и змеиным хвостом. Фрусман, чутко уловив ситуацию, завопил:

– Братцы! Православные! Что же это мы, как в гипнозе, стоим? Ведь нашего Бога распутником обозвали! Доколе оскорблять себя позволим? А ну, расступись!.. Бей жидов, спасай Расею!!!

И если бы не быстрые, на удивление проворные ноги, заломали бы шнурообразного, затоптали…

Глава 20

Когда все закончилось, Фрусман выхлебал весь свой термос с целебной курагой. Массируя в области сердца, он полуприлег в глубоком кожаном кресле, похожем на боксерскую перчатку.

– Если такая бойня будет каждый день, сам клиентов принимай. Я так и до Песаха[11] не доживу.

– Может, валидол из аптечки принести? – сочувственно произнес Ларчиков, поднимая флягу. – Слава павшим за веру героям!

– Дошутишься. Дай вот лучше коньячку.

Сделал глоток, другой. Его громадные глаза-шиповники повеселели, набухли.

– О, контингент! Паноптикум. Сейчас всех оставшихся примем – и шабаш.

– Шаббат, – усмехнулся Вадим.

– Шаббат еще впереди!

Концовка первого рабочего дня в офисе Ларчикова прошла буднично и по-деловому. Никаких душещипательных исповедей: договора, деньги, выдача «карты».

– А не ударить ли нам в колокола? – Лева шлепнул на стол варежку баксов. – А? Девочек пригласим. Дашку, Верочку.

– Понравилась моя секретарша?

– А что, симпатяга. А губки какие. Ты ее, скажи честно…

– Было дело, но давно. Так что дарю. Только прежде давай деньги поделим.

Лицо Фрусмана перекосило.

– Какой ты все-таки неромантичный и меркантильный тип.

– Лева, я абсолютно пустой. Или ты за нас с Дашкой в кабаке заплатишь?

– Я тебя умиляю! И думать не моги.

Сегодня они приняли шесть паломников. Умножаем на четыреста баксов, стоимость «карты», получается две четыреста. По десять процентов Полянскому и Казанцевой – двести сорок плюс двести сорок, значит, четыреста восемьдесят в сумме. Вычитаем, остается тысяча девятьсот двадцать. Делим пополам – по девятьсот шестьдесят баксов на человека. Недурно.

Дашу подхватили возле кинотеатра «Ударник». Приземлились в какой-то итальянской траттории – на вывеске аппетитно нюхал спагетти поваренок в сплющенном колпаке. Заказали грибную пиццу на четверых, две бутылки красного вина. Верочка, не знакомая с планами Фрусмана и, собственно, с Дашкой, норовила прижаться к Ларчикову, но лисичка проявила сибирский характер и придушила ее одним мимолетным взглядом, как курицу. Лева посмеялся над этой немой сценкой, покровительственно обнял секретаршу:

– Моя теперь. Про-те-же.

Попивая столовое вино с привкусом смородины, обсуждали дальнейшие шаги по раскрутке конторы – благо все свои. Во-первых, Фрусман хотел изменить название.

– Надо что-то звучное, в тему. Типа «Вечный странник».

– Можно «Пилигрим», – внесла предложение Даша. – Или просто «Паломник».

– А чем наше «Фрегат» не нравится? – наморщила лобик Верочка. – Уже устоялось, все к нему привыкли.

– Невкусно как-то. Некошерно. Схавать нельзя, – объяснил популярно Лева.

– Есть хорошее название, просто супер, – усмехнулся Ларчиков.

– Какое?

– «Большая лажа»! – Он расхохотался на весь ресторан. – Класс! Супер! «Большая лажа»!..

Понятно, скрещение красного вина с коньяком из фляги не на пользу мозгам. Но ведь нужно сдерживать свои эмоции, соблюдать какие-никакие правила конспирации. Пьяный болтун – дивная находка, скажем, для налоговиков. Таково было мнение компании, по крайней мере Левы и Верочки (Даша, не зная, как реагировать, согревала дыханием малокровные руки).

– Шутка, – пробормотал Ларчиков. – Пардон. – Разлил вино, поднял бокал.

– За что? – спросила лисичка.

– За Льва Мордэхаевича Фрусмана – самородка земли орской!

Лева купился на ювелирную лесть, заулыбался и выпил с Вадимом на брудершафт. На этой светлой примиряющей ноте решили оставить название «Фрегат». Юридических хлопот меньше, да и права Верочка – «устоялось».

Еще один насущный вопрос: как и далее продуктивно использовать депутата Полянского С.С, примадонну Казанцеву Л.А. и колдуна Папардю Ю.А.?

Лева покрутил глазами-шиповниками и начал с колдуна: мол, гипнотизировать огромные залы и забривать таким образом в паломники тысячи граждан – вот путь к неслыханному обогащению, стратегическое направление работы «Фрегата». Все одобрительно постучали вилками по грибной пицце. И это значит, продолжил Фрусман, что следует с помощью Полянского настроить Папардю на тяжелую и кропотливую совместную работу. Пицца оказалась горькой на вкус. Лица собеседников сморщились, как зонты под шквалом ветра. Впрочем, заслушавшись Леву, жевать не перестали.

Юрий Андреевич пока выступает несколько раз в неделю. («Надо со временем перейти на ежедневку!» – заметил между прочим оратор.) Залы ломятся от желающих снять с себя порчу. Ведь ноу-хау Папардю – перенос порчи на другой объект с помощью собачьей шерсти – пока так никто и не освоил. Перспективы следующие: Юрий Андреевич в первом отделении гарцует над «прокаженными», во втором – культурненько вводит зрителей в гипнотический транс.

– А дальше могу я сам или может он.

– Что «сам», что «он»? – не поняла Верочка, выплевывая грибок.

Фрусман крякнул, пригладил взъерошенные волосы. Встав, красивым баритоном почти запел:

– «…С волнением приближаешься ко Гробу Господню. Ведь тысячу лет наши предки считали это место одним из самых священных мест на земле, может быть, самым святым. Ученые изыскатели доказывают, что Христа не могли бы положить здесь в гробницу: здешние места находились внутри городской черты, а хоронили только вне стен города. Дело не в этом. Миллионы пилигримов, грубых сердцем крестоносцев, русских паломников в лаптях, болгарских селяков, людей из всех стран, простодушной верой и слезами сделали это место святым».

Лева закончил. Мошка села ему на нос, он даже не шелохнулся.

– Великолепно! – заулыбалась Верочка. – У нас батюшка так же великолепно читает.

– Где это «у нас»? – хмыкнул Ларчиков.

– В церкви для глухонемых.

Фрусман звонко прихлопнул мошку, все рассмеялись. Дашенька с детским любопытством глядела на секретаршу – «глухонемая» истово чесала исцарапанное котом левое запястье.

Оставалась без серьезного дела примадонна Казанцева. Впрочем, Лева тут же вспомнил о презентации:

– Вадим, звони в тот клуб, ну где по восемьдесят баксов с носа. Соглашайся, решай все вопросы, но артисты будут наши. Так им и заяви. Вот Казанцева пусть своими дружками-певцами и занимается. Пусть процент отрабатывает, сутенерша старая!

Доели пиццу. Кусочки остывшего плавленого сыра прилипли к тарелкам, как свечной воск. Разлили вино. Чокнулись, и Ларчиков на секунду зажмурился: впереди, на растянутой резинке горизонта, балансировал его давний приятель Фигаро, ловкий слуга графа Альмавивы. Изо рта неуемного шалопая извергались золотые монеты, будто блевотина, прости господи… Без тоста выпили. Дашенька толкнула Вадима в бок: мол, спроси Леву, поможет он нам когда-нибудь уехать насовсем в Израиль? (Засекла, что ли, Фигаро на горизонте – с его неопределенным «тут-там»?) Ларчиков спросил.

– Думать надо. Не все так просто, – с чиновничьей миной ответил Фрусман. – Думать… А что вы туда намылились? Я же говорил – дерьмо страна. И жить там не каждому под силу. Запреты несусветные, традиции, обычаи, проблемы. Вот, к примеру, проблема пятого бокала.

Верочка как раз допивала остатки красненького, ее рука дрогнула.

– Это четвертый, – заметила она, совершенно пьяная.

– Не то, не то. Древняя аггада гласит, что пророк Элияху…

– Кто-кто? – Дашка вся превратилась в слух.

– Илья-пророк, по-вашему. Так вот, Элияху посещает людей в ночь седера… ну, это праздничная трапеза в вечер наступления Песаха. Законники еврейские когда-то спорили, сколько бокалов вина пить в ночь седера: четыре или пять? И один из мудрецов предложил, чтобы пятый бокал оставался полным на столе до прихода пророка Элияху, который решит все проблемы, в том числе и проблему пятого бокала. Вот мы и сидим в седер, как идиоты, на голодном пайке. Ждем этого Элияху!

– А проблему утреннего похмелья пророк не может решить? – усмехнулся Ларчиков. – Очень страдаю.

– Уймись, антисемит, – в полудреме пробормотала Верочка.

– Ну и что, разве это сложности, проблемы? – вдруг разволновалась лисичка. – А у нас в России что? Вот еще Карамзин говорил, к примеру, о невероятной жестокости древних славян…

– Ну-ка, ну-ка! – оживился Лева.

И Дашенька, подув на сливовые ручки, процитировала:

– «…всякая мать имела у них право умертвить новорожденную дочь, когда семейство было уже слишком многочисленно…» – сглотнула, торопливо продолжила: – И еще: «Сему обыкновению не уступало в жестокости другое: право детей умерщвлять родителей, обремененных старостию и болезнями, тягостных для семейства и бесполезных согражданам». Вот.

Пауза затянулась. Растроганный Фрусман наконец поднял свой «пятый бокал»:

– Будем считать, что я пророк Элияху, и я обещаю решить эту вашу проблему с отъездом. И пятый бокал разрешаю всем выпить. Ну, вздрогнули!

Выпили, и Фрусман, в благодушнейшем настроении, вынес-таки на суд общественности свою сионистскую одиссею.

Глава 21

Первое жилище на Земле обетованной Лева снял в Ришон-ле-Ционе, городишке неподалеку от Тель-Авива. Возле крутых богатых вилл ютились бетонные пристройки, как раз для сдачи олимам – новым репатриантам. В этих домишках, махсанах (по-русски – сарай), отсутствовал фундамент, отчего зимой было холодно, а летом стояла несусветная жара. На мазгане, кондиционере, хозяева, конечно, сэкономили.

Две маленькие комнаты, душик с электрическим бойлером, кухонька-крохотуля, она же прихожая. И за все это убожество – триста пятьдесят долларов в месяц. Плюс плата за электричество, газ, воду, телефон, земельный налог – арнона…

Это было время сплошной «романтики»! Из-за отсутствия фундамента в махсанчик постоянно лезла всякая тропическая тварь: муравьи, жуки, тараканы. Однажды квартиросъемщик проснулся ночью, почувствовав на лбу легкое шевеление. Вскочил, зажег свет – на пол шлепнулся зверь сантиметров десять в длину, с сотней ног и раздвоенным хвостом, как у скорпиона. С воинственным кличем Лева опустил тапочку на плоскую спину твари и встал на нее всем своим девяностокилограммовым весом. Попрыгал для верности. Соскочил. Поднял обувку – зверюга шмыгнула в темень как ни в чем не бывало.

Слава богу, дела в «махон бриюте», который они открыли с компаньоном Моше Райзманом, шли неплохо. Шесть девочек, креатура Фрусмана, пахали на износ, обслуживая в основном иностранных рабочих. Одна беда – из Ришон-ле-Циона Леве было трудно добираться до южного Тель-Авива, где располагалась контора. В часы пик вообще стояли в пробках по нескольку часов. Срывались важные встречи, серьезные переговоры.

Через год после приезда Фрусману полагалась так называемая «сохнутовская ссуда», восемь тысяч шекелей, или, по тогдашнему курсу, около двух тысяч долларов. Получив ее, Лева решил перебраться поближе к месту работы. На улице Алия, где он снял квартирку, на каждом углу висел красный фонарь. Лева даже стишки сочинил на эту тему: «Моше красит красным цветом фонари на Алия. Просыпается с рассветом вся еврейская земля». Смешно! Родной «махон бриют» находился через дорогу напротив. В банном халате на голое тело Лева часто навещал по утрам своих пассий.

Квартирка, правда, была тоже не ахти. В доме, который построили лет пятьдесят назад и который по большому счету нужно было давно сносить. Все те же две комнаты и кухонька-крохотуля. Покосившиеся двери, текущие краны, с потолков сыплется штукатурка. Но – Тель-Авив. И потому выкладывай, Лева, пятьсот баксов чистыми. А еще электричество, газ – далее по списку…

В тот год Фрусман познакомился с Борисом Вальским, ювелиром со знаменитой Бриллиантовой биржи, которая находится недалеко от Тель-Авива. Был ВИП-заказ в центр города – две девочки на всю ночь. За такими суммами (а платили по штуке баксов за каждую) компаньоны ездили лично. Моше гулял на свадьбе двоюродной сестры, поэтому в путь отправился Лева. Как принято писать в газетных статейках, «эта встреча круто изменила его жизнь».

В квартире, похожей на огромное бомбоубежище, гуляла компания русских. Получив деньги, Фрусман хотел было улизнуть, но щупленький хозяин апартаментов, одетый в цветастый экзотический сарафан (так наряжались и нынешние соседи Левы – гастарбайтеры из Заира и Нигерии), остановил его прямым вопросом:

– Коллега, вы водку пьете? А то здесь одни винохлебы собрались.

Лева улыбнулся:

– Только не местную.

– «Абсолют».

– Подойдет.

Оказалось, ко всему прочему, что они земляки. Борис всю свою доизраильскую жизнь прокантовался в Орске, ну а Лева там, как известно, закончил среднюю школу. Когда он рассказал Вальскому историю про дерьмо и старушку-божий одуванчик, слетевшую с унитаза, присутствующие в ужасе заголосили, будто рядом, в десяти шагах, подорвал себя какой-нибудь шахид. А это был всего лишь борисо-левушкин хохот, только хохот…

С тех пор они стали дружить, несмотря на сокрушительную разницу в социальных статусах: Борис Вальский был «придворным» ювелиром знаменитой Бриллиантовой биржи, имел там свой маленький кабинетик и получал в месяц по шесть – восемь тысяч долларов, а Лева – ну, тут все ясно…

Если кто думает, что устроиться мастером-за-крепщиком на эту биржу очень просто, пусть примерит перед зеркалом клоунскую кепку, как у Олега Попова, пусть посмеется над собой. Бриллиантовая биржа, единственная в мире, – это государство в государстве, со своими законами и своей валютой – американским долларом. Чтобы получить возможность торговать и покупать на ней, нужно предоставить двенадцать гарантов, членов существующего при бирже товарищества. В торговом зале – уникальный в современной практике случай – сделки совершаются в основном по телефону, без всяких письменных договоров. Как раньше на Руси – под честное купеческое слово. И вот работать в этой влиятельнейшей структуре выпало счастье Боре Вальскому, обыкновенному орскому ювелиру, каких на Землю обетованную слетелось несносное количество (спасибо дяде Арону и в особенности дочке его Розанне за протекцию!).

Когда их дружба окрепла (сколько было выпито водки вместе, сколько баб на пару перемято!), Боря посвятил Леву в тайны ремесла. Ну, точнее, в свои левые дела на бирже, а чуть позже даже взял его в бизнес. Да-да, ювелир Боря Вальский приворовывал. Но – очень изысканно.

К примеру, какой-нибудь постоянный клиент приносил ему камень наивысшей чистоты и идеального цвета. Три карата, блеск, красота! У проверенных людей Боря покупал другой камень – чистоты и цвета на порядок ниже (ну и ценой ниже соответственно). Без микроскопа отличить два этих брюлика было совершенно невозможно, да и репутация у Вальского за долгие годы работы на бирже сложилась безупречная – кому придет в голову проверять? Боря аккуратно «упаковывал» более дешевый брюлик в золото и отдавал изделие клиенту. А камень заказчика продавал все тем же проверенным людям и со спокойной совестью клал в карман разницу – несколько тысяч долларов.

Бизнес шел успешно, но была нужда в оборотных средствах. И тут, как нельзя кстати, подвернулся Фрусман со своими «грязными» деньгами. Сначала Лева помаленьку давал, по пятьсот – шестьсот баксов, потом больше. Доход от камушков – две-три штуки в месяц – помог ему встать на ноги, и вскоре Лева перебрался в Холон, престижный «белый» город, без гастарбайтеров из Конго и Вьетнама.

Поселился на улице Герцог в доме с чистоплюйскими лестницами, огромными зеркалами и цветочным оазисом в холле. В окно был виден елово-пальмовый сквер и крутейшая синагога, которую посещали все жильцы, выходцы из Америки и Англии. По вечерам во дворике гуляли аккуратные старушки в серо-фиолетовых париках, с благовоспитанными мопсами и таксами. В квартире было чисто и уютно. Конечно, и стоила она соответственно – семьсот пятьдесят долларов плюс газ, электричество…

Такая беззаботная, богатая и веселая жизнь длилась около года. Но как-то у Бори случился прокол. У нового клиента, некоего Ицхака Шенхара, возникло подозрение, что ему подменили камень. Впрочем, претензий он сразу предъявлять не стал, решив провести в частном порядке «следственный эксперимент».

Он пришел к президенту Бриллиантовой биржи и рассказал ему о своих сомнениях. Президент, также являвшийся клиентом Вальского, в предчувствии грандиозного скандала стал нервно названивать маме, умершей пять лет назад. Но вскоре быстро взял себя в руки и покорно выслушал план господина Шенхара, пронизанный особым коварством.

Смысл его был в следующем. В Японии изобрели материал, по сути ничем не отличающийся от натурального алмаза. Даже ювелир со стажем не определил бы подделку без специальной экспертизы. Заговорщики – обиженный клиент и бриллиантовый президент – заказали япошкам из этого материала десятикаратный камень. Натуральный, подобной величины и чистоты (а узкоглазые выдавали фальшивку за «камень чистой воды», то есть за алмаз высшего качества: если такой бросить в стакан с водой – не увидать его в этом стакане), стоит порядка полумиллиона долларов. С этой вот роскошной туфтой Ицхак Шенхар и явился к Боре.

Боря, как и все отпетые мошенники, никак не предполагал, что его могут когда-нибудь надуть. В смысле, надуть на его же поле. Ну ладно в винной лавчонке подсунут польский «Курвуазье». Вместо настоящей виагры продадут байеровский аспирин. Беспородного щенка впарят как «собаку Сталина», выращенную в спецприемнике НКВД. Но камушки, камушки! Его вотчина!..

Клиент-заговорщик попросил поставить дорогущий бриллиант в хорошее кольцо и выполнить заказ недели за две. Вальский в этот день молился особенно истово: настал его звездный час. Дурак! Индюк!

Он купил почти копию брюлика Шенхара за триста тысяч долларов, вложив весь свой нажитый воровским путем капитал и уговорив Леву снять со счета все деньги, заработанные на изнурительной и опасной сутенерской работе. И кто говорит, что Лева не идиот? Снял!..

Итак, Вальский считал, что камень Шенхара тянет на полмиллиона долларов. От пятисот отнять двести – триста тысяч чистого дохода хотел поиметь Боря. Поэтому кольцо он сделал быстро, на неделю раньше установленного срока. А ведь мог не спешить, рискуя такой огромной суммой. Мог не полениться, отдать камень заказчика на экспертизу. Самоуверенный болван!

Короче, финал трагикомедии таков. Шенхару отдают кольцо с настоящим брюликом за триста тысяч баксов. Японскую фальшивку Вальский тут же пытается толкнуть на черном рынке в Штатах за полмиллиона долларов. Потенциальные покупатели, естественно, отдают камень на экспертизу, где выясняется, что это подделка. Боря резко седеет, но, взяв себя в руки, звонит Шенхару и просит отдать кольцо буквально на один день: ему, видите ли, пришла в голову ювелирная идея поинтересней. Разумеется, получает отказ. На следующий день в его мастерскую заявляется Шенхар и президент биржи. Слава богу, без полиции. С каменными лицами они показывают Вальскому на дверь. Его увольняют тихо, во избежание грандиозного мирового скандала.

Но ведь триста тысяч долларов – на ветер, в пустоту, к черту на рога!..

После такого страшного удара Лева долго не мог оправиться. Нет, он, конечно, искал Борю – целая свора охранников перетряхивала домишки, караванчики и махсаны от Метулы на севере страны до Эйлата на юге. Но все это была пустая затея – Боря уже мог скрываться, к примеру, в подвалах орских четырехэтажек, построенных немецкими военнопленными. Поди достань…

Проститутки, впрочем, работали исправно, и Лева кое-как выбрался из финансовой ямы, но нужна была крылатая идея, сумасшедший проект, который позволил бы с триумфом взлететь на иерусалимские холмы (Лева всегда мечтал жить в белокаменном Иерусалиме). На их вершинах покоятся звезды. Взлететь на эти холмы и остаться там навсегда.

Так возникла идея с «картой паломника».

Глава 22

В десять утра пришли две монашки из иерусалимской обители. Пожилая, с красным ободком на переносице от тяжелых очков, висевших на цепочке, и молоденькая, робкая, как гуппи. Было у них деловое предложение, и не мешкая старшая заговорила:

– Мы предлагаем вам размещать паломников в нашем монастыре. Это значительно дешевле, чем в гостиницах, да и… логичнее как-то, верно? Монастырь расположен в живописном месте, на окраине Иерусалима, на холме. Вид потрясающий, особенно ночью: звезды можно просто в ведерко собирать, как яблоки.

Вадим мельком взглянул на лицо Фрусмана: дикий неконтролируемый восторг!

– Кельи чистые, светлые, убирают раз в день, – продолжала тем временем монашка. – Еда простая, но готовят очень вкусно. Кашка гречневая наутро, чаек мятный. Морковка протертая с изюмом, творожок.

– Как в детском саду, – мечтательно пробормотал Лева.

– Да-да. Мясо подаем по понедельникам и средам. Четверг – рыбный день.

– Да меню можно любое наладить, – вдруг резво вступила в разговор молоденькая. – Хоть кус-кус, хоть форшмак, хоть спагетти с чернилами каракатицы!

– А вот этого не надо, – строго заметил Фрусман. – Не надо специального меню. Паломники знают, куда едут. И главное, зачем.

– Справедливо, – кивнула пожилая. – Ну а вообще, как вам наше предложение?

– Заманчиво. Давайте поговорим о цене.

Они перешли на шепот, и Ларчиков, ничего не слыша, почувствовал себя ребенком, брошенным родителями на время шопинга в игровой комнате, с батутом и канатными джунглями. В недоумении обратился к «гуппи»:

– Э-э-э… как вы попали в монастырь? Вы же из России, да?

– Из Харькова. – И молоденькая, с той же неожиданной резвостью, вкратце рассказала свою историю.

После школы она поступила танцовщицей в варьете. И на сцене, и в жизни ее тогда звали Лилу. Естественно, канканом дело не ограничивалось. В белых ажурных чулках и красном кружевном боди – своем фирменном костюме – девушка часто просыпалась в малознакомых мужских объятиях. Бог знает, чем бы все закончилось, если б не Костя Шейко, местный бизнесмен, держащий на Благовещенском рынке несколько палаток «Сосиски гриль».

Пригласив как-то Лилу в гости и наливая женьшеневую водку из бутылки с плавающим на дне белесоватым корнем, он вдруг обмолвился о своей жене, умершей от передозировки два года назад. Показал портрет – красавица, легкое перышко с вытаращенными наркоманскими зенками. «Прикинь, сквозь ее могилу дерево проросло, – рубанул Костя. – Прямо по центру, наверное, через грудь. Хочешь посмотреть?»

Страшно хотелось. Кладбище было в трех шагах, в конце Пушкинской. Они метнулись. Осина жестко, будто средневековое копье, торчала из холмика-корытца. Какой там Шекспир! Впечатлительную Лилу это потрясло: прах, тлен и сквозь мертвечину – живое трепещущее деревце. А тут еще пьяный вдрабадан Шейко затянул: «Христос воскресе из мертвых и смертию смерть поправ…» В общем, дальнейшая судьба ее решилась в одночасье.

«Красиво поешь», – подумал Ларчиков, вспоминая почему-то проститутку Леру на просмотре у Казанцевой, с ее авантюрной байкой о собакочеловеке. Вслух, впрочем, сказал:

– Интересная биография.

И только. Лева уже прощался с монахинями, по-светски целуя ручки.

– Когда обратно, в светлый град Иерусалим?

– Завтра вылетаем, – ответила пожилая, и красный ободок на ее переносице довольно побагровел.

После ухода монашек Фрусман пребывал в наилучшем настроении. По его словам, себестоимость поездки из-за этих келий снижалась почти вдвое.

– Я не понимаю, чему ты радуешься? – хмыкнул Вадим. – Мы же не собираемся никого реально отправлять.

Лева отхлебнул из чашки-слоника крутозаваренную курагу.

– Тут возникла идея: сделать все-таки одну показательную поездку. Полянский полетит, Казанцева, Папардю, возможно, та безумная уральская старуха. Я, наверное. В рекламных целях. Пафоса напустим, прессу подгоним. Фейерверк, военный оркестр на аэродроме.

– На хрена он там нужен, военный оркестр? Лучше церковный хор пригласить.

– Я с детства люблю, у меня ведь отец летчиком был, я рассказывал… Человек десять отправим, ну и девочек моих еще пристегнем.

– Каких девочек?

– Каких ты у Казанцевой отбирал! – хохотнул Фрусман. – Забыл? Просто их по отдельности отправлять сложно, могут возникнуть проблемы с посольством. А в партии паломников – проскочат как миленькие. Святое дело, ё-мое!

– Ну ты и жук, – покачал головой Ларчиков. – Одно слово, нехристь!

– Шутишь? До такого жука, как ты, мне ой как далеко!

– В каком смысле?

– В смысле, когда ты группы непроплаченные в Анталию из Краснодара забрасывал. Целый десант колорадских жуков. Интересно, крещеный, ты тогда часто в церковь ходил, грехи отмаливал?

– Откуда ты про это знаешь? Дашка рассказала?

– Ну почему Дашка. Есть и альтернативные источники информации… Да ладно, не боись. Доедай свой инжир, сейчас поедем к Папардю. Полянский договорился о нашей встрече.

Глава 23

В гримерке Юрия Андреевича сидела глазастая дама в сиреневой блузке и просторных желтых штанах, заправленных в ботфорты. Вид у нее был комический, цирковой, и Ларчиков подумал, что колдун силится снять порчу с какой-то укротительницы тигров.

– Софья, потомственная гадалка, – представил даму Папардю. – Прикидываю тут, не привлечь ли ее в нашу компанию? Обязан я ей, очень.

– В качестве кого привлечь? – Фрусман повернулся к укротительнице. – Вы с чем работаете? С картами, с кофейной гущей?

Софья заговорила – неторопливо, вытачивая во рту слова, будто маленькие скульптурки. Она гадала на всем: на круге «Оракул», по ритуалу Соломона, на старинных дощечках, на маятниках и иероглифах, хрусталиках и плавающей свече, на древнешумерских, древнеиудейских и ведических манускриптах, на лунном камне, яйцах, по нумерологическому коду, по засушенным и перетертым в порошок тараканам…

– Хватит, хватит! – поморщился Лева, с махсанских времен ненавидящий этих мелких паразитов. – Нет, для нашего предприятия вы не подходите, – и после минутной паузы: – Все, конечно, можно смешать. Но святое паломничество с гаданием на древнешумерских яйцах…

– Очень остроумно! – Софья выплюнула эти слова-скульптурки, как обглоданную кость. Вопросительно уставилась на колдуна: – А вы что думаете, Юрий Андреевич?

– Нэ трэба.

И тут укротительница превратилась в разъяренную тигрицу, у которой шакалы стащили из-под носа сладкий кусок.

– О, господа нехорошие! – закричала она. – Страшное вас ждет впереди! Страшное! Большая лажа!.. – И бросилась к двери. И ни следа, ни запаха.

Леве все по барабану, но Ларчикова передернуло от подобного совпадения: ведь он фирму так – «Большая лажа» – предлагал назвать. И еще эта подколка Фрусмана насчет непроплаченных групп в Анталию… Нервно отхлебнул из армейской фляги. Французский коньячок пошел по кругу, и только потом стали обсуждать дела. Молча все выслушав, Папардю заговорил тихо, усыпляюще:

– Вообще-то я специалист не столько по гипнозу, сколько по внушению. Нет, прежде всего, я, конечно, колдун, перенос порчи на другой объект и все такое прочее… Я сторонник французского ученого Бернгейма, который пояснял, что «гипноза нет, есть только внушение, внушение же есть самовнушение…». Так вот, чтоб вы знали, состояние так называемого гипноза свойственно и человеку, и животным, но восприимчивость к словесному внушению – свойство лишь высшей нервной деятельности человека…

– Короче, Склихосохский! – не выдержал Фрусман. – Что вы хотите?

– Терпение, мой друг. Понимаете, хоть и существует статистика, что только пять процентов людей не поддаются гипнозу, вот ведь какая штука: только двадцать пять процентов может быть доведено до последней стадии – сомнамбулизма. А именно в сомнамбулизме человек наиболее внушаем.

– И что?

– Все это долгая, кропотливая работа. Я бы сказал, штучная. Ведь я вызываю на сцену человек десять и прощупываю каждого, потом наконец начинаю…

– Постойте, вы же говорили, что можете загипнотизировать стадион!

Папардю смущенно сжал и разжал боксерские кулаки:

– Это я так, для красного словца сказал. Долгая, кропотливая работа.

Разочарование накрыло лицо Фрусмана, как паранджа. Он задумался, оглянулся на Ларчикова, в который раз прильнувшего к армейской фляге.

– Все это, конечно, несколько меняет дело, – заметил Лева. – Но я от предложения не отказываюсь. Десять так десять. Вы нам по десять паломников в день, мы вас в ближайшее время за свой счет отправляем в Израиль.

– В день? Это будет стоить невероятных трудов. И поездка их не окупит.

– Ваши условия? – Фрусман отобрал флягу у Ларчикова, хлебнул. – Только конкретно, этот свой гипноз тут не разводите.

Папардю, словно сонный ребенок, помассировал костяшками пальцев глазные яблоки. Зевнув, ответил:

– Пятьсот баксов с каждой десятки клиентов.

– По рукам, – без особых раздумий согласился Лева.

Сеанс публичного снятия порчи начинался через полчаса. Юрий Андреевич переоделся за ширмой, точнее, разделся: на нем осталась только широкая набедренная повязка. Со своим охристо-красным телом и этой белой повязкой он был похож на египетского крестьянина, готовящегося к жертвоприношению.

Нетрезвый Ларчиков язвительно хохотнул.

– Вот, понимаешь, униформа, – хмыкнул в ответ Папардю.

По первому разу так договорились: Юрий Андреевич вызывает нескольких человек из зала, вводит их в сомнамбулическое состояние, а потом на сцену, аки ангел небесный, восходит с краткой проповедью Лев Мордэхаевич.

Весь сеанс Ларчиков просопел в две ноздри. Ему снилась лисичка. Она стучала малокровными пятками по его застуженной спине (японский массаж шиуцу) и рассказывала сумбурно, как потерпевшая, о своем сне. О белой-белой вилле в богатом израильском городе, фрагментах моря в мозаичном окне, желтоватых циновках на полу, за чаепитием они читают Адина Штайнзальца… И вдруг чудесным образом Ларчиков проник в ее сон. И вот они уже стоят перед входом в храм Гроба Господня, им страшно, как детям, влетающим на дрезинах в аттракцион «Пещера ужасов». Они сжимают руки друг друга, и серебряные кольца с надписью «Спаси и сохрани» режут им ладони в кровь. Пять шагов вперед, и Вадим понимает причину страха: на камне помазания, залитом розовой миррой, где лежало тело снятого с креста Иисуса, ворочается, похрапывая, сумасшедшая старуха из уральского городка, бывшая связистка Генштаба…

Коснувшись плиты, они взмывают в небо, как пророк Мухаммед, и вот уже мчатся по хайвею на мини-вэне с лысым таксистом за рулем. На каждом светофоре таксист раскрывает Тору и, пользуясь минуткой, вдохновенно покачиваясь, бормочет под нос слова на иврите. Кондиционер не работает. Пустыня дышит им в лицо, будто сексуальный маньяк. У камней Соломона таксист тормозит. Оливковые деревья и три бедуина возле палатки составляют убогую картину мира. Ларчиков оглядывается – Дашеньки нигде нет. Наконец он замечает возле камней черную рыбу, прокопченную солнцем, с вытаращенными костями. Она, бедненькая. Вадим подходит и, стряхивая соль с плеч, говорит: «Не дам тебе воды. Не дам тебе воды, ты много обо мне болтаешь…»

– Ты видел, видел, как я этих верблюдов закодировал?! – Крик Фрусмана вырвал его из пьяного сна.

Зал быстро опустел.

– Представляешь, я отрубился.

– Эх ты, алкаш!

Рассказ компаньона был эмоционален. Папардю, исцелив больного гиппофобией (боязнь лошадей, этим недугом страдал сам Наполеон!) грудного младенца, питающегося одной шаурмой, супермодель, помешанную на цифре 5 и отдающуюся каждому пятому встречному, вызвал затем на сцену десять добровольцев. Странным образом мужчин и женщин оказалось поровну. Стульев всем не хватило, и некоторые соискатели разместились как на большой семейной фотографии: кто на полу, кто за спинами сидящих, в строгой солдатской позе. Папардю, туже подтянув набедренную повязку, стал делать круговые пассы руками, повторяя монотонным голосом: «Сейчас вы уснете. Вы уснете. Уснете…» Через минуту на «кроликов» накатила первая стадия гипноза, стадия сонливости, когда в теле возникает необычная тяжесть и трудно открыть глаза.

Прежде чем вводить добровольцев во вторую стадию – гипотаксию, Юрий Андреевич ушел за кулисы и маханул здоровенную кружку бодрящего аргентинского мате. Сделав пару интенсивных приседаний, он плавно втянул добровольцев во вторую, а затем, не прерываясь, в третью стадию гипноза, в сомнамбулическое состояние, когда внушаемые становятся податливы и послушны, словно резиновые куклы из интим-салона.

Будущие паломники застыли в весьма причудливых позах, Фрусману эта композиция напомнила заросли кактусов в его холонском елово-пальмовом сквере. Отгороженные от всех внешних раздражителей, «кролики» были готовы к любому словесному внушению. И тут Юрий Андреевич позвал на сцену Льва Мордэхаевича.

Фрусман торопливо поднялся.

– Что говорить? – тихо спросил Папардю.

– Что говорить? А можно я сам?

– Нет, они в контакте только со мной. Ты давай шепотом, я озвучу.

– Хорошо… «Мы вошли в город через яффские ворота, где стоят башни турецкой цитадели, и долго бродили по солнечным переулкам…»

Папардю добросовестно повторял за Левой складный текст, но вдруг осекся.

– Надо конкретней, – пробормотал он. – Я чувствую, что теряю контакт.

Лева сверкнул глазами-шиповниками, затянул другое:

– «…С волнением приближаешься ко Гробу Господню. Ведь тысячу лет наши предки считали это место одним из самых священных мест на земле, может быть, самым святым…»

– Теряю контакт, – прошипел Юрий Андреевич.

Фрусман хрустнул пальцами, будто сушками, и рявкнул:

– Фирма «Фрегат» ждет вас завтра к 12.00 в своем офисе на Остоженке, 17. Предлагается «карта паломника» стоимостью четыреста долларов США.

Слегка ошарашенный колдун повторил все слово в слово. Многие зрители в зале стали спешно фиксировать информацию. Добровольцы же выглядели будто головешки на пепелище. Папардю и сам испугался их вида, быстро вывел «кроликов» из гипноза…

Стоя на пороге квартиры, Вадим дремотно целовался с Дашей.

– Пили, что ли? – с тревогой спросила лисичка.

– А, отмечали день рождения Бернгейма.

– Кого?

– Гипнотизера из Франции. Приехал тут к Папардю.

Ларчиков прошествовал в комнату со скоростью восьмиместной лодки и чуть было не рухнул в воды мутной Копрючай, но Дашка успела зацепить его за рубаху.

– Слушай, я тут сон сегодня видела, не успела тебе рассказать. Мы в Иерусалиме, стоим перед какой-то ужасной пещерой…

– Это не пещера была, – пробормотал Вадим. – Храм Гроба Господня. Да видел я твой сон! Вещий…

– Как это видел? Где? В смысле, когда? – изумилась лисичка.

– Камни Соломона, ты – черная рыба, прокопченная… Большая лажа все это! Большая лажа!

Глава 24

С первого сеанса Папардю прошло всего несколько дней, а «Фрегат» уже чуть не затонул от наплыва посетителей. Работали бригадой: Ларчиков, Фрусман, Верочка и еще один менеджер, у которого нервно дергались помидорные щечки. И все равно не справлялись. Лева каждые полчаса убирал в сейф пачки денег, словно посуду в мойку, но даже в последний час перед закрытием явился целый полк: Мяучинский, повар ресторана «Суши весла», некто Полторатов, топ-менеджер компании «Мегафон», Гришин, выпускник интерната номер 15 имени Юрия Никулина, лермонтовед Слепаков, доктор лечебной физкультуры и натуропат Сергей Пьяник…

На Пьянике дверь и закрыли, потому что компаньонам было интересно узнать у клиента, чем, кроме инжира, можно лечить гастрит и что, кроме настоя кураги, употребляют для профилактики сердечно-сосудистых заболеваний. Натуропат посоветовал Вадиму картофельный сок (три раза в день по 2/3 стакана), а Леве – свежетертый хрен с чайной ложкой меда (натощак один раз в день). Отпустив Пьяника, Веру и помидорные щечки, выпили по пятьдесят коньячку.

Говорить особенно не хотелось, гора денег, запертая в сейфе, действовала как гипноз: конечности скованы, язык онемел, глаза – две жестяные крышки для закручивания солений… Ларчиков вообще-то всегда боялся больших денег. И всегда жаждал их иметь. (Как жаждет зашуганный отец семейства, лежащий пузом вверх на пуританском пляже, с дебилкой женой и детьми-упырями, туда, за забор, на пляж нудистский.) Парадокс, о котором он зачем-то сообщил Леве. Тот хохотнул:

– Чего их бояться? Купишь квартиру в Белокаменной.

– Ты же знаешь, мы с Дашей мечтаем уехать в Израиль.

– Значит, в белокаменном. В смысле в Иерусалиме. Лажовая у тебя все-таки болезнь – «иметь или не иметь».

Ларчиков, чуть подумав, рассказал компаньону одну историю из детства. В шестом классе его охватила страсть к накопительству. Тогда была популярна игра в «трясучку». Монетки зажимаются в ладонях, интенсивные вибрации, противник кричит: «Стоп, орел!» или «Стоп, решка!». Сундучок открывается и…

Начинали по пятачку, по пятнадцать – двадцать копеек. Потом ставки выросли до пучеглазых совдеповских рублей. Трясти их было неудобно, скользкие, верткие, словно аквариумные рыбки. Но Вадим упорно тренировался, и вскоре полшколы пялилось на его лихие вскидывания рук с резким ударом о коленку (приемчик назывался «молотом по наковальне» или «серпом по яйцам»), на круговые мельничные вращения, на фокус-покус с левого боку, с правого – будто в зажигательном танце самбо он безумствовал с погремушкой-маракас…

Игра эта затмила все в тогдашней жизни Вадима. Но ведь она приносила и неслыханные барыши. В хорошие дни – суммы, сопоставимые с тогдашней родительской зарплатой: сто – сто пятьдесят рублей. Чтобы не тратить деньги попусту, он купил в универмаге метровую керамическую копилку в виде раскормленного, с панковской стрижкой, чертенка. Опускать монеты в его кривоватый, как восьмерка, насмешливый рот стало ежевечерним церемониальным удовольствием.

Однажды вечером родители ушли в кино. На попечении Вадима осталась бабушка – вздорная, похожая на картошку фри, полуслепая старуха. После инсульта она к тому же часто терялась в квартире. Блуждала по ней с карманным фонариком.

– И вот, значит, только я обряд с чертенком закончил, – Ларчиков повысил голос, увидев, что Лева клюет носом, – заходит ко мне бабуля. В одной ночнушке, босая и с ночным горшком.

– Зачем с горшком?

– Ну, ей тяжело было в туалет каждый раз бегать. Она в своей комнате и… А потом выливала в унитаз. И вот заходит. Я говорю: «Бабуля, ты опять дверью ошиблась». Она не расслышала и, как лунатик, двинула дальше. И на чертенка, который возле шкафа стоял, опрокинула свой горшок. А для меня ж это святое было! Статуя Будды просто! А бабулька с унитазом копилку перепутала. Я закричал – дико. Она заколотилась от испуга, развернулась на мой голос и… поскользнулась на мокром. Грохнулась на пол вместе с чертенком, причем головой они цокнулись звонко так, будто бильярдные шары… – Ларчиков прервался.

Фрусман невозмутимо жевал чужой инжир.

– И что? – спросил он. – Померла?

– Нет. Представь себе картину: на осколках копилки лежит бабуля и тонко-тонко верещит. Молит о помощи. Я подлетаю, пытаюсь поднять, она громко кричит, ей больно, родителей нет… В общем, я «скорую» вызвал, бабулю отвез.

– И что в итоге?

– Перелом шейки бедра. В больнице ее долго держать не стали, мы ее забрали домой. Было ясно, что она не жилец, естественно, с постели не вставала, пролежни на теле пошли. Я боялся в ее комнату даже заглядывать, только от матери узнавал, что там, как. Все это тянулось с месяц, и все это время я был в жуткой депрессии. Меня мучила бессонница, а если удавалось уснуть, разные кошмары снились. И в них постоянно этот чертенок с панковской стрижкой. Прикинь! Кто его так постриг, урода? То есть такого вылепил… Один кошмар помню в деталях до сих пор. Я как бы со стороны за всем наблюдаю. Этот, припанкованный, типа подменяет меня в кроватке, маленького, на младенца чертенка. Мать подмены не замечает, потому что… черт знает почему! Так вот, мать регулярно кормит его грудью, но дитя, несмотря на страшную прожорливость, ни хрена не растет. Потом у него на башке начинают пробиваться рога. Крохотные такие шишечки…

– Блин, чего ты мне на ночь такое рассказываешь! – не выдержал Фрусман. – Я же сердечник!

– Потерпи, – отрезал Ларчиков. – Слушай. Мать моя, увидев шишечки, начала усердно молиться, но ничего не помогло. Тогда она пошла к какой-то знахарке, поздно, мимо какого-то болота… Где у нас там болото? Короче, идет, и тут голос из камышей: «Имберес, где ты был?» Чертово дитя, которое мать держит на руках, отвечает: «У бабы». Прикинь, таким грубым, пропитым басом. «А что ты там делал?» – снова спрашивают с болота. «Ел и пил», – отвечает чертенок. Мать в ужасе бросает его в топь, и тварь со свистом и гиканьем мчится в камыши… О как! О какой кошмарчик, а? Фрусман молча взял из деревянного барабана остро заточенный карандаш и что-то быстро нарисовал на листке. Показал Вадиму. Это был глаз, простой человеческий глаз, с небольшим зрачком, загнутыми ресничками.

– И что? Что сие означает? – не понял Ларчиков.

– Как нарисовано, а?

– Прикольно.

– Так вот, скажи мне, почему я в детстве всегда умел рисовать глаза, а овал лица, фигура, руки-ноги у меня никогда не получались?

– И нос не получался?

– И нос. Ну почему?

– Я тебе чего, пси… А, ну понятно.

– Да, брат, я тоже не психоаналитик, чтобы твои безумные кошмары толковать. Кстати, бабушка твоя, я так понимаю, вскоре умерла?

– Да, умерла. А я тебя, между прочим, не просил сны разгадывать. Тут другое. После ее смерти, когда речь заходила о деньгах, о крупных суммах, меня всегда панический страх охватывал. Хотелось бабла, да, но меня просто трясло, когда я вспоминал ту лужу с осколками, бабульку на полу, стонущую…

– И самое интересное, – неожиданно спокойным голосом заметил Лева, – что, как только на горизонте маячили крупные деньги, появлялся очередной труп. Я имею в виду турка Искандера, например… Вот мы и сформулировали окончательный диагноз. Причину, так сказать, «невроза больших денег» господина Ларчикова. Где большие деньги, там трупы. Просто и гениально. На пенсии открою на Яффо[12] кабинет психоанализа.

– Только не говори мне, что это не Дашка тебе про смерть Искандера нажужжала! – с раздражением крикнул Вадим, представляя лисичку в виде черной рыбы, прокопченной. – Болтушка! Трепачка!

– Интересно, пациент, – хрустнул пальцами Лева. – А в нашей романтической истории кто откинет копыта? Есть варианты?

– Пока нет, – мрачно хмыкнул компаньон.

Глава 25

– Что же ты, Дашенька, сдала меня с потрохами? – Это был первый вопрос Ларчикова, когда он ввалился в квартиру.

– В смысле? Что ты имеешь в виду?

– Зачем ты рассказала Леве о смерти Искандера, вообще о той краснодарской авантюре?

Орбакайтевский носик в панике заметался, лисичка сумрачно выдохнула. Интересно, соврет, будет отнекиваться, божиться-креститься? Раньше за ней этого не водилось. Глядя в глаза, сказала, что уходит к Димке. В свою очередь, не лукавя и не юля, сообщила Курляндцеву о разрыве с ним.

– Случайно получилось. Он как-то про тебя расспрашивал. А что тут такого? Прикольная авантюрная история.

– Да-да, я знаю, ты полюбила меня за авантюризм! В Сибири без ума от смелых, решительных, безбашенных людей!

– Чего ты орешь? И что это за чушь про Сибирь?

– Это не чушь. Это правда жизни. Слава богу, ты о других аферах не знаешь. Или знаешь? Любка ничего не рассказывала?

Дашка хихикнула, повертела малокровным пальчиком у виска.

– Как будто ты сам этого Искандера убил. Чего ты боишься?

И Ларчиков внезапно остыл: и вправду – чего? Дело закрыто по истечении срока давности.

– Пожалуйста, Даша, будь с Фрусманом поосторожней. Он не такой простецкий парень, как кажется на первый взгляд.

– Я понимаю. Кстати, он тебе проценты за эту неделю отстегнул?

– О, женщины! Деньги! Кстати! Пусть пока в сейфе полежат. Заберем, когда понадобятся.

– И ключ от сейфа только у Левы, да?

– Да, у нас один ключ. Слушай, я все суммы записываю, не волнуйся. Вот, между прочим, он штуку баксов выделил на шопинг. Завтра в полдень встречаемся с ними в Манеже.

– С кем это «с ними»?

– С Левой и Верочкой, они теперь вместе живут.

– Напомни, чтобы я их поздравила.

– Непременно.

В полдень состыковались у фонтана, похожего на мертвого кита-самоубийцу. Верочка была вся в белом: куртка Снегурочки, сапожки Белоснежки. Прямиком венчаться – там, в ее приходе, в церкви для глухонемых. Спустились на первый этаж и зашли в какой-то турецкий трикотажный магазин. Похоже, Фрусман решил преподать компаньону урок, как правильно тратить «большие деньги». Вадим и Даша с преувеличенным вниманием следили.

Купили три свитера, оттенков невообразимых, самый вопиющий – цвета небритой свиньи. Впрочем, Верочке, с ее выпученными губами и носом-пятачком, этот цвет как раз шел. Джинсы одного покроя – две штуки. Куртка «горькая доля челночницы» – в единичном экземпляре. Без слез на эту примерку смотреть было невозможно.

Покупки обмывали в «Ростиксе» – тоже, конечно, особый шик. За пивом подвели итоги недели. Такого взрыва, естественно, никто не ожидал. Юрий Андреевич Папардю, за которого они чокнулись пластмассовой тарой, стоил, по мнению Левы, как «камень чистой воды», десятикаратный алмаз высшего качества – миллион долларов. На вопросик Даши, с подколкой, забит ли уже старый офисный сейф подобными суммами, Фрусман не ответил, загадочно улыбнулся, будто шаолиньский монах.

Далее стали обсуждать намеченную презентацию «карты паломника». Ее идейный вдохновитель Фрусман, выслушав отчет Вадима – мол, все готово, арт-директор клуба ждет бабло, Казанцева договорилась с коллегами-артистами, – вдруг заявил: презентации не будет.

– Вот те раз, почему? – возмутился Ларчиков, неаккуратно сдув пену со стакана.

– Ну, посуди сам, зачем нам лишние расходы при таком количестве клиентов?

– Ты же пафоса хотел напустить, прессу зарядить. Общественный, так сказать, резонанс.

– Вадик, я тебя умиляю! Деньги текут рекой, какой к черту резонанс? Если бы я сначала встретил Папардю, я бы с этой Казанцевой вообще связываться не стал. По крайней мере, по паломникам. – Фрусман многозначительно посмотрел на Дашу. Та покраснела.

– За что мы тогда платим Казанцевой процент? – хмельно прокричала Верочка. – Кто она такая? Дрянная певица, голоса – ноль целых пять десятых. А что поет? Вот эта песня ее, хит, «На покой»… – Секретарша пародийно затянула: – «И на этом пути не сойдемся мы боле с тобой. Я тебя отпускаю на волю, лети, мой миленок…» «Боле»! «На волю»!.. Тьфу!

– Ну, выступила, – пробормотала под нос лисичка.

– А что? Да я в тыщу раз ее лучше пою!

– В миллион.

– А чего ты ко мне придираешься постоянно?! – Верочка агрессивно хрустнула пивным кубком.

– Брейк, брейк, – остановил девушек Лева. – Между прочим, устами младенца глаголет истина. Выводить надо Казанцеву из нашего дружного коллектива. Может, не сразу, не резко. А пока перестать информировать ее о наших доходах или говорить, что дела, мол, идут все хуже и хуже.

– А потом? – спросила Даша.

– А потом подсунуть ей в сумочку браунинг. И сдать ментам! – Лева хохотнул, допил слоновьими глотками пиво.

– Какой браунинг? – насторожился Ларчиков.

– Потом поговорим. Вообще столы офисные надо на ключ закрывать… Кстати, хотите расскажу, как Казанцева раскрутилась? Сама мне по пьяни тут сболтнула. – Закинул ногу на ногу, начал декламировать – со своей фирменной мелодраматической интонацией…

Как только «мамка» Казанцева удалилась от дел и выскочила замуж за богатенького азербайджанца, она тотчас стала думать об артистической карьере. Не о певческой – поначалу Лариса Алексеевна примеряла на себе, образно выражаясь, «платье Офелии», из Шекспира.

Муж Гейдар был накоротке с одним театральным режиссером, Эдгаром Петровичем Шпилько, и как-то, ужиная с ним в «Метрополе», он ненавязчиво порекомендовал мэтру Ларису на главную роль в новом спектакле. Естественно, не за здорово живешь. Полная спонсорская поддержка: оплата всех расходов, гонорары, премии и так далее.

– А что вы заканчивали? – полюбопытствовал мэтр у Ларисы.

– Я… – замялась Казанцева. – Я в областном театре играла, а еще раньше в драмкружке – Офелию.

И вправду играла. Это был такой экспериментальный «Гамлет». В джинсах, с гитарами. Она там и песню собственного сочинения исполняла, называлась смешно: «Зачем мне эта девственность сдалась?» Спектакль, впрочем, прикрыли сразу после премьеры. Так что и Лариса Алексеевна, можно сказать, пострадала в глухие советские времена за свободу самовыражения.

Но актрисы из нее не вышло. На первом же просмотре, когда Казанцева с необычайным воодушевлением читала монолог Катарины из «Укрощения строптивой»: «Позор лишь мне. Заставили насильно и против воли сердца дать согласье заносчивому, грубому нахалу…» – Шпилько вдруг упал прямо на сцене с обширным инфарктом. Возможно, он воспринял эту шекспировскую фразу как пощечину лично ему, режиссеру, которого можно купить с потрохами? Кто знает. Спасти мэтра не удалось, а ведь деньги, гад, от Гейдара уже взял! И самое интересное – успел потратить на собственные нужды.

Теперь-то Лариса Алексеевна понимает, что драматического таланта у нее на медный грош – все больше надрыва, душевной волнообразной боли, которая периодически требует выхода. Все это понятно, все это обусловлено ее трудной женской судьбой. Но тогда, в день, когда умер Эдгар Петрович Шпилько, муж и слышать не хотел о каком-либо продолжении ее артистической карьеры. Шутка ли – сорок тысяч долларов безо всякой пользы угрохать! Да на них можно новую бээмвуху купить, «ауди» последней модели!

Однако вскоре сердце «заносчивого, грубого нахала» оттаяло. Разгульным вечером, после баньки, Казанцева спела мужу «Землячку» – свою невеселую, но очень чистую песню. Выпили, поплакали. И стали примерять на Ларисе Алексеевне «платье Пугачевой».

В первый альбом вошли две вещи самой Казанцевой – «Землячка» и «На покой». Остальные пришлось покупать у кого придется. Конечно, все было в новинку, не хватало опыта, поэтому композиторы, сволочи, впаривали за бешеные деньги то, что никто из более-менее известных исполнителей брать не хотел. Сейчас Казанцева ни за что бы, к примеру, не отдала пять штук баксов за «Поползновение» – серенький медляк, рассчитанный на кобелирующих по весне пенсионеров. Чего только эта строчка стоит: «Я терлась грудью о закрытое пространство, искала чувствам сексуальным постоянства». Боже мой, боже мой!..

Короче, когда после записи альбома в студии на Беговой подбили предварительный баланс, Гейдар застонал и стал качаться на стуле. Две бээмвухи, три «ауди»… Но «коготок увяз, всей птичке пропасть», как говорится. Отступать было некуда, и сломя голову семейный дуэт бросился покорять музыкальный олимп.

Кто-то посоветовал начать с радио. У Казанцевой еще не было ни администратора, ни директора. Все приходилось делать самой. Ранним утром она поехала в Останкино, на популярную радиостанцию «Европа-плюс». Стояли крещенские морозы, выходя из теплой машины, Казанцева подняла воротник норки – только хвостик с заколкой-змейкой торчал. Так бы и просвистела мимо охраны замаскированная, но ее строго окликнули:

– Девушка, остановитесь!

Блин, в натуре екнуло сердце, будто в юности, когда вот так же пытались незамеченными прошмыгнуть в какой-нибудь «Националь». Адреналин в кровь. Приятно засосало внизу живота. Втемяшилось в голову так же поиграть, как в старые добрые времена.

– Ну, ты чего, миленький? – обласкала она взглядом курносого сержанта. – Не узнаешь, что ли?

Ментяра поначалу даже смутился, потерял, так сказать, ориентацию, но быстро очухался.

– Пропуск предъявите, – хмуро сказал он. – Куда вы несетесь?

Чтобы заказать пропуск, надо было дозвониться по служебному телефону на радиостанцию. Музыкальный редактор долго сопротивлялся, и Казанцевой пришлось употребить все свои прежние, путанские навыки.

– Ну, миленький, – томным голосом шептала она в трубку. – Ты же не знаешь, какая я, а уже отказываешь. Мне и нужно-то всего пять минуточек. Я умею делать все быстро-быстро.

– Что делать? – изумился редактор.

– Спеть вживую хочу, – не растерялась Лариса.

– Вживую не надо. Нарезка у вас есть?

– Что?

– Запись на носителе с собой? Компакт или кассета?

– Ах, кассеточка… Кассеточка с собой, касатик!

Прослушав «Землячку», редактор покряхтел в кулачок.

– Песня ничего, душевная, – заметил он. – Это правда ваша?

– Моя, касатик!

– Не называйте меня… так. Я Алексей. А вас как?

– Лариса Казанцева.

– Очень приятно.

– И мне, миле… Алексей.

– Ничего песня. Но есть одно но.

– Ну.

– Не ну, а но… Мы пускаем в эфир только те песни отечественных исполнителей, которые уже активно крутятся на других крупных радиостанциях.

– Не поняла, ми… Алексей, – искренне удивилась Лариса.

– Если бы ваша песня, – стал терпеливо объяснять музредактор, – засветилась, скажем, на «Русском радио», ну, недельку-другую побыла в ротации… Ведь этого нет?

– На «Русском радио»? Нет, туда я еще не ездила.

– Вот. А вы съездите. Это их формат.

– Что, касатик?

– Я говорю, миленькая, что, как устроите свою «Землячку» на «Русское радио», через недельку-другую прошу к нам.

Дней десять кружила Казанцева по всем столичным радиостанциям. Уже без всякого стеснения доставала из сумочки пачку баксов и «прилагала» к кассете. Где-то осторожно брали, где-то отвергали с деланым, по мнению Ларисы Алексеевны, возмущением. Слава музредакторам, берущим взятки! Мало-помалу покатила «Землячка» по радиоволнам, а вскоре и в хит-парады попала, правда, выше тринадцатого места так ни разу и не поднялась.

И вот дебютный альбом вышел. По настоянию Гейдара Лариса назвала его «На покой». Сейчас-то уже понятно – дурацкое для первой работы название. Но тогда муж уперся: «На покой» да «На покой». Видимо, рассчитывал, глупенький, что это первый альбом жены и последний. Вероятно, его та дурацкая строчка из песни дезориентировала: «И на этом пути не сойдемся мы боле с тобой. Я тебя отпускаю на волю, лети, мой миленок…» Лети! Наивный, кто ж тебя отпустит!..

…На стадии прощания с Левой и Веркой выяснилось самое интересное: завтрашним воскресным утром парочка отбывает в Израиль. Ненадолго, на два-три дня. И не отдыхать, нет, по совместному, общему для всех делу: позвонили монашки из обители, кельи готовы к приему паломников. Нужно, так сказать, принять объект на месте. А потом, после инспекции, если все понравится, передать монашкам предоплату – из рук в руки. Ну и еще всякие проблемки есть: посетить подведомственные «махон бриюты» или, скажем, полить цветы в холонской квартире.

– Ключ от сейфа останется у меня, от греха подальше, – шепнул Ларчикову Лева. – Деньги пока складывай в ящик стола, там, где браунинг. Только запирай его, запирай!

– Ага, – хмуро кивнул Вадим. – А ты свечку там поставь в храме Гроба Господня. За здравие мое, твое и девчонок.

– Что ты, что ты! Нам, иудеям, туда нельзя. Да и не люблю я праздно расхаживать по Иерусалиму. Опасно.

– Лева, – встряла в мужской разговор лисичка. – А когда ты нас в Израиль отправишь? Ты помнишь о своем обещании?

– Вот, кстати, и этим делом там займусь. Займусь-займусь. Ну, целоваться не будем!

Глава 26

Катя стояла на остановке в летних парадных туфельках, серебристой курточке, накинутой на плечи, и мини-юбке, на которой справа болталась круглая картонка с цифрой 13. Автобуса не было. Она взмахнула рукой – забрызганная иномарка остановилась. «Тебе куда, тринадцатая?» В машине сидели двое парней. «К драмтеатру», – ответила Катя, со злостью отрывая картонку и уже жалея о своем опрометчивом взмахе. «Чего ж они вас, по домам не могли развезти? – сочувственно поинтересовался водитель. – Кто победил-то?» – «Да черт его знает! Я сбежала. Мне там прямо на подиуме чулок прожгли. Окурком. Там ни охраны, ни черта. Спасибо, что не изнасиловали».

Подавив легкую тревогу, Катя забралась на заднее сиденье и тут же вскрикнула. В углу, чуть прикрытые рваной майкой, лежали три мертвые сороки. Их головы были неестественно вывернуты, вместо глаз чернели неглубокие ямки. В ямках застыла влага. «Не хвылюйся, дивчина! – успокоил ее водитель. – Це для музея природознавства. Замова. Ну, заказ по-русски…»

В спальне, перед зеркалом трюмо, сидели Петр и Павел. Почти синхронными движениями наносили на лицо грим. Затем не очень умело прилаживали к носу длинные накладные шнобели, купленные по случаю в магазине «Маска», замазывали неаккуратные швы толстым слоем крема.

Они подружились в пятом классе, когда отца Павла перевели в этот городок, назначив районным прокурором. Петр имел склонность к гуманитарным наукам и лихо писал сочинения на любые темы. Павел, напротив, тяготел к строгим математическим формулам, выверенным физическим законам. И в этом смысле Апостолы (такую кличку им дали в школе) удачно дополняли друг друга: Петр списывал у Павла, Павел – у Петра. Вес и авторитет парочки рос от класса к классу. Большую роль в том, что группировка Апостолов к окончанию школы подмяла под себя почти весь район, сыграла блестящая карьера отца Павла. К выпускному вечеру он сделал сыну отличный подарок – стал прокурором города…

С накладными носами, в потрепанных курточках и чучмекских кепках, закрывающих пол-лица, Петр и Павел зашли в бар «Гренада». Это заведение одним из первых попало под их контроль, несколько лет приносило немалую прибыль, но в последние месяцы источник иссяк. Апостолы решили устроить точке маленькую проверку. Идея с переодеванием принадлежала Петру – заядлому театралу, до сих пор посещающему драмкружок при ДК «Серп и молот».

«Буэнос диас!» – поприветствовал их бармен. Испанский колорит растекался по заведению огнедышащей лавой. На стенах – фотографии быков, тореадоров, беснующейся публики. Позади бармена, одетого в форму матадора, шла по видику бесконечная коррида из Барселоны. Апостолы заказали горилку с перцем. «Матадор» расхохотался: «Ви що? Украинцы?» – «З Житомиру, – улыбнулся Петр. – А ты видкиля, землячок?» – «Да нет, – помотал головой бармен. – Это я так, прикалываюсь. Летом я всегда отдыхал у бабки, под Винницей. Поэтому знаю язык».

Вместо горилки налил им виски. Исподтишка Петр внимательно наблюдал за барменом. Он, конечно, хорошо знал Коляна, фаната корриды, активного боевика их группировки. Или просто быка. Именно его, приплясывающего за стойкой, а в самые острые моменты экранной битвы дико вскрикивающего, словно это в него всаживали острейшие бандерильи, Петр и подозревал в крысятничестве. А кого, собственно, еще? Сменщиков у Коляна не было.

Хлебнув «Джим Бим», Петр чуть не выплюнул все обратно. Сморщившись, посмотрел на Павла. Тот поправлял съехавший набок нос. «Слушай, – негромко сказал Петр. – Это не виски, это какая-то кошачья моча». – «Нормальное виски». Нос упорно не приклеивался, и Павел нервничал. «Я тебе говорю – моча», – настаивал Петр. «Это бурбон. Бурбон на кукурузе имеет специфический вкус». – «Пил я бурбон!» – «Да отвали ты! – не выдержал Павел. – Видишь, что у меня с носом?!» И, прикрывшись платком, он вдруг быстро выбежал из бара…

Катя шла по университетскому коридору, не обращая внимания на оклики однокурсниц. Возле деканата свернула в закуток, к двери с табличкой «Запасный выход». Озираясь, вынула из сумочки огромную связку ключей. Ключи были немыслимых размеров и конфигураций: маленькие, словно для игрушечных сундучков, обычные квартирные ключи с мелкими зубчиками, увесистые амбарные, которыми можно было запросто оглушить человека. Эту коллекцию Катя собирала лет пять. За несколько секунд изучив структуру замка, она уверенно вытянула из связки длинную отмычку с островерхой башенкой на конце. Щелчок – и Катя оказалась в полуоблетевшем университетском саду. Утопая по щиколотку в листьях, она добрела до угла главного корпуса и осторожно выглянула. Во дворике стоял черный «мерседес», на его капоте сидел молодой мужчина в кожаной куртке. Девушка облегченно вздохнула: она думала, явились те, с убиенными сороками, которые намеревались ее изнасиловать и от которых она чудом сбежала, отперев дверь чужого офиса… «Вы меня искали?» – спросила Катя, подходя к мерсу. «Если вы Екатерина Безлюдова, то вас. – Молодой человек соскочил с капота. – Я Петр. Майор Сохадзе попросил поговорить о том нападении. Ну, нападении на вас». – «Ах, этот заботливый дядя Вахтанг! – вздохнула Катя. – Где будем говорить? На улице?» – «Нет, поедем в одно местечко».

Через двадцать минут машина подкатила к ресторану «Баян». Вскоре они уже сидели в отдельном кабинете, выдержанном в красно-бурых тонах. Шторка, скатерть, стулья, картина на стене – все было красновато-бурое. Рябило в глазах. Принесли красных раков на красной тарелке. «Ты молодец, что от них отделалась, – сказал Петр, обсасывая клешню. – А как ты открыла дверь того офиса?» – «Ключом». И Катя, нисколько не смущаясь, выложила на стол все свое хозяйство. «Ни хрена себе! – искренне удивился Петр. – Откуда это у тебя?» – «Собирала. Дурная привычка с детства – открывать замки. Мама с папой часто запирали одну в квартире. Берегли, так сказать». – «Ты вот что, – нахмурился Петр. – Поосторожнее с этим. Поменьше об этом болтай. А то на тебя всех собак навешают, если что». – «А вам-то какое дело?» – усмехнулась Катя. «А я за тебя теперь ответственность несу». – «Майор Сохадзе приказал?» – «Нет. Нравишься ты мне, медвежатница… Так ты говоришь, по-украински чувак базарил?»

…Петр сидел в углу у окна, а напротив, растянутая от пола до потолка, болталась боксерская груша. По ней что есть силы молотил коренастый карлик, абсолютно голый и весь истекающий потом. За карликом с ужасом наблюдал Колян, туго привязанный к стулу. У него было заплывшее синее лицо, вместо глаз – узкие щелки. Петр набрал номер на мобильном: «Але, Катя?.. Привет. Я чуть позже подъеду. Нашел хохла, ага… Разбираемся. К ужину, как говорится, не жди. Целую». Он выключил телефон и хмуро посмотрел на Коляна: «Ну, вроде амнистия тебе вышла. В первом акте. А сейчас будет второй… Давай колись!»

Бармен покорно кивнул. И далее быстро нарисовал весь механизм бессовестного обмана и воровства в «Гренаде».

Спиртные напитки покупались на оптовом рынке, а не у официальных дилеров, как было положено и как писалось в отчетах. Дерьмовое качество, но зато в два раза дешевле. С некоторых пор стали вообще брать «левую» водку у азерботов и «упаковывать» ее в фирменные бутылки. Остатки со стаканов сливали и впаривали разным лохам. «Типа из Житомира?» – уточнил Петр. «Ага, – через силу усмехнулся Колян. – Из Житомира». – «А тотализатор? Сколько ты с этой корриды имел?» – «Я? Я почти ничего не имел. Я Апостолу все отдавал, ну, то есть Павлу. Мне и в голову не могло прийти, что он с тобой не делится. Вы же не разлей вода были, вы же… Апостолы!» – «Апостолы, да, – мрачно заключил Петр. – Я – Петр, он – Иуда».

Общак группировки хранился в городском музее природоведения или «природознавства», как говаривал покойный Колян. Павел с незапамятных времен числился там директором и на работу ходил достаточно регулярно: среди чучел животных и штабелей гербариев Апостолы проводили свои сходки и стрелки. Сейф с общаком был замурован в стену, аккурат за спиной белого медведя. «А охрана? Какова охрана?» – живо поинтересовалась Катя, поправляя сползшее на пол одеяло. Узнав о предательстве Павла, она сразу же, не раздумывая, поддержала идею Петра умыкнуть общак и смыться из города. «Днем человека два-три в самом музее, – ответил Петр. – И один на входе. Ночью сигнализация, которую я, естественно, знаю как облупленную. И два охранника внутри здания. Но они обычно дрыхнут. Задача такая: прийти в музей днем и заныкаться там до ночи». – «Нет проблем!» – радостно воскликнула Катя. «Проблемы есть, небольшие. Надо, чтобы днем меня не узнали охранники. И второе: один ключ от сейфа у меня, другой, без которого сейф не откроешь, – у Павла. Так изначально было задумано».

С первой проблемой разобрались следующим образом: Петр позвонил в свой драмкружок и попросил костюмершу Зинаиду Николаевну принести завтра утром офицерскую форму из спектакля «Лейтенанты» местного автора Колорезова. Вторую заморочку быстро решила Катя. «Если ключей не подберу, у меня куча отмычек», – уверенно пообещала она.

Целуя Катю в левое ушко, в ее самую чувствительную точку, Петр шептал: «Знаешь, за что я люблю театр? За то, что чудо происходит на твоих глазах. Мы устроим Павлу такой спектакль, что звери в музее будут аплодировать! А сам он ничего не оценит. Ведь он ничего не понимает в театре. Он очень плохой актер. У него даже нос постоянно отваливается».

Утром их разбудил звонок в дверь. Катя встала, чтобы открыть. «Это Зинаида Николаевна, – сонно пробормотал Петр. – Посмотри в глазок». – «Да, какая-то женщина!» Она открыла – и через секунду Петр услышал Катин крик. Он не успел вытащить из тумбочки свой макаров. Перед ним стояла растрепанная старуха, держа в левой руке пистолет с глушителем. «Черт, опять отклеился!» – зло выругался Павел, прикрывая платком отваливающийся нос.

И это были последние слова, которые слышал Петр.

…Катя закончила. Она пришла рано, за полчаса до начала приема, клиентов нет, и Ларчиков решил послушать девушку. Пока говорила, взбудораженно, с придыханием, расцарапала на коленке свои белые колготки. Дырочка у нее была с большую оливку и кожа того же цвета.

– Это вы где так загорели? – нарушил молчание Вадим. – В Египте, в Таиланде?

– В солярии.

– А, в солярии. Вообще интересную вы историю рассказали. С носами – очень смешно!

– Вам смешно? – Девушка вскинула глаза, тоже с каким-то оливковым оттенком.

Ларчиков несколько смутился:

– Извините… Вы хотите поехать в Святую землю? Паломником?

– Да. Это ведь мой грех.

– Ваш грех? В чем здесь… грех? Что вас заодно с этим Петром не убили?

Катя молча углубляла дыру на коленке. И вдруг, фальшиво улыбнувшись (актерская школа апостола Петра, видимо!), громко продекламировала:

– Ведь это же я Павлу Петра сдала! За тридцать сребреников!

«Господи, до чего ж я ненавижу театр! – подумал, морщась, Вадим. – Это не „чудо происходит на твоих глазах“, это пыльные декорации падают на башку, пьяный актер сваливается в оркестровую яму…»

– Интересная история, – повторил он вслух. – Ну, не будем углубляться. Давайте четыреста долларов, и я вам вручу «карту паломника». Кстати, вас не было на сеансе гипноза Папардю?

– Какого Папардю? Нет, не было.

Девушка порылась в сумочке, достала сначала связку ключей, потом деньги.

– А вы и вправду можете любую дверь открыть? – полюбопытствовал Вадим.

Катя не то чтобы покраснела – потемнела до цвета спелых маслин.

– Ну, не любую. Но многие.

– Прекрасно. Видите наш сейф. Его сможете?

«Грешница» вздохнула, взяла свою связку, подошла к сейфу.

– Замок несложный. Могу прямо сейчас попробовать.

– Нет-нет, – остановил ее Ларчиков. – Это я так, в шутку. Но вы, кстати, не забудьте оставить свой телефон, мало ли что.

Катя потрясла ключами, как погремушкой.

– Записывайте.

В приемной послышались голоса, шаги, гортанные сухие покашливания. Ларчиков открыл дверь кабинета. Очередные клиенты, стоят, переминаются.

– Вы за «картой»?

– Да, мы на паломничество, – загалдели в ответ.

– Проходите по одному.

Зашел первый, снял шляпу, как в чиновничьей канцелярии.

Глава 27

Ближе к полуночи Дашка пристала: покажи да покажи своих краснодарских девиц. Вадима срубало в сон, в темные воды Копрючай, он принял сегодня около полусотни клиентов, от пластмассового супа оживился гастрит, но пришлось сложить ладони по-японски домиком и согласиться. Полез, высунув язык, на антресоли, достал оттуда батин «тревожный чемоданчик» (выйдя в отставку в чине майора, отец решил освободиться от всего военного имущества: форму, к примеру, отдал огородному чучелу соседа, сыну – чемоданчик, с которым мотался по командировкам).

Снимки моделей были рассованы по большим конвертам, конверты по папкам, на них имена – от Анны до Яны. После того как его выгнали из газеты, Вадим стал работать фотографом-скаутом. Вроде похоже на «Девушку недели», да не совсем то. Теперь он находил барышень с новыми свежими лицами, снимал их в своей студии и отправлял фотки в московское агентство «Полонез». Если девочку зачисляли в модельный дивизион, Ларчиков получал свой процент, весьма, кстати, нехилый.

– А что значит «свежее» лицо? – полюбопытствовала Даша. – Ни на кого не похожее? У меня вот свежее?

– У тебя? Ну, вообще да – нос редкой конфигурации.

– Хам!

– Нет, серьезно. Лицо должно быть нешаблонным, не то чтобы красивое, с правильными чертами…

– А страшное, да?

– Нет, красивое, но с изюминкой, с неким необычным сочетанием черт. Вот я одну такую модель, Вику, в трамвае зацепил. Она висела на поручне и спала. Ослепительная мордочка! И – широковатый, чуть приплюснутый носик.

– Как у боксера?

– Изящней. Вот это была находка! Я познакомился, сфотографировал, но потом, правда, некоторое время размышлял, как бы сделать что-то с ее носом, пластическую операцию, ну, чуть-чуть подправить… В итоге плюнул и послал Викины фотки в «Полонез» как есть. И на следующий день оттуда звонят. «Супер! – орут. – Суперкласс! Именно такая нам и нужна. Именно с таким носом!» Я Вику за шкирку – и отправил в Москву. Сейчас она знаешь кто?

– Не-а. – Дашка взбила подушку и села на нее попой, будто в сугроб. – «Мисс Вселенная»? Замужем за американским миллиардером?

– Попроще. Она в Париже, первое лицо знаменитой косметической фирмы.

– Значит, и с моим носом можно в Париж? Ноги у меня, правда, не от ушей…

– Нормальные у тебя ноги. И поверь, ноги для фотомодели не главное.

– Разве?

– Ей ведь в основном лицом торговать. О, еще про одну модель историю вспомнил.

– Ты фотки будешь показывать?

– Сейчас. Вот послушай. Однажды я нашел девчонку просто супер, она участвовала в сочинском конкурсе красоты. И в то же самое время на меня случайно вышел менеджер парижского агентства «Дива», напрямую. Так-то я работал с «Полонезом», а они уже сами с заграницей…

– Я помню.

– Так вот, показал я ему эту Изольду из Сочи. Он увидел ее фотки и загорелся. Пообещал втрое больше заплатить, если это будет в обход «Полонеза». Единственное: Изольда перед Парижем должна сбросить пару килограммов. И она села на диету в ожидании отъезда. А на следующий день погибла во время покушения на местного авторитета, который за ней приударял.

– Оба-на! Что-то многовато трупов вокруг тебя, скаут!

– Да уж. – Ларчиков нахмурился. – Короче, после истории с Изольдой я зарекся работать налево. А вскоре уехал в Москву, покорять столицу, так сказать…

Вадим задумался и вспомнил то утро, когда прямо с краснодарского поезда направился в «Полонез». Отреставрированный особнячок в ветхом районе Замоскворечья смотрелся словно красавица молодуха в богодельне. Внутри, вместо обоев, фотографии моделей в полный рост. Было такое четкое ощущение их присутствия, что Ларчиков, ослепленный шквальным солнцем, громко со всеми поздоровался. За конторкой расхохотались.

– Попадалово, да? Я вот тоже так, когда на работу сюда устраивалась, попала. Со всеми перездоровалась! – Из-за конторки выплыло лицо, будто крейсер из-за скалы. – Вы к кому? Добрый день!

– Добрый. Я Ларчиков из Краснодара, фотограф.

– Очень приятно. Я Оксана.

Минут пять секретарша рассказывала о том, как утром спалили ее роскошное, похожее на гигантскую хризантему жабо на парадно-офисной кофте. Вечером она постирала свой белый «мундир», вывесила его на балконе. Ночью пьянчуга с верхнего этажа, видимо, курил, бросил окурок вниз и попал прямехонько на жабо. А все в офисе так привыкли к ее кофте с жабо. Это была фактически визитная карточка агентства. И ведь ничего не докажешь – пьянчуга ушел в запой!

– Простите, – перебил секретаршу Вадим. – Я Ларчиков, фотограф из Краснодара.

– Ларчиков? Да я поняла, поняла. А чего вы хотели?

Нет, он, конечно, не ожидал, что все модели «Полонеза» при его появлении замрут, а потом ангелами пролетят мимо, оставляя на его щеках розово-фиолетовые следы от помады. Но хоть бы секретарша десять раз фамилию не переспрашивала! Странно повел себя и президент агентства, Заурбек Харитонович, которому Вадим долго объяснял, зачем, бросив все, он рванул в Москву, как важны для него возможность работать в столице, карьерный рост, перспективы и все такое прочее.

– Что от меня хочешь, дорогой? – наконец вежливо поинтересовался Заурбек Харитонович. – Молодец, хорошо поработал в своем Краснодаре. Деньги регулярно получал? Молодец! Что здесь хочешь от меня?

– Возьмите меня в агентство штатным фотографом. Я на периферии вон каких красавиц находил, неужели в столице не получится.

Президент знаменитого «Полонеза», ранее имевший торговые ряды в Лужниках, иногда позволял себе ненормативную лексику, жаргонизмы, блатной сленг или просто уличную народную брань.

– Ты что, твою мать, Хельмутом Ньютоном себя возомнил? – заорал он. – На самый верх через головы залезть решил? А штаны свои вонючие поменял на бархатные?! Да таких щелкунов, как ты, в Москве как вшей на башке у тебя! Мне мясо свежее из провинции нужно. Вали обратно в свой Краснодар! Езжай, езжай, дорогой!

Ларчиков слегка опешил. И не нашел в себе смелости объяснить Заурбеку Харитоновичу, что из Краснодара его уже проводили с помпой и симфоническим оркестром, что под прошлой жизнью подведена черта, имущество, образно говоря, распродано с молотка, все обидчики прощены, а от пощечины последней невесты, Риты Багратионовой, до сих пор горит лицо. Делать было нечего. Вадим попереживал, попил водочки с привокзальными жителями, вздохнул и набрал номер Любки Гурской, своей бывшей одноклассницы, единственного человека, который мог хоть чем-то помочь ему в столице…

– Ты, кстати, давно общалась с Любкой? – очнувшись от мимолетных воспоминаний, спросил Ларчиков Дашу.

– Не очень. Звонила ей, когда Лева тобой интересовался.

– Зачем?

– Он просил ее телефон. Не могла же я без разрешения дать.

– Так. Интересно. Зачем Леве понадобился Любкин телефон?

– Ну, мне кажется, он собирался проверить тебя по полной программе.

– И что? Ты дала?

– Да, но Лева ей не звонил.

– Откуда ты знаешь?

– Она потом мне сказала, что он так и не позвонил.

– Ладно, проехали. Вот, смотри, самые крутые мои скаутские достижения.

Вадим развязал тесемки на папках, вынул фотографии из конвертов… Совершеннейшая на первый взгляд дурнушка. Вытянутая мордочка, как у белки, и вся в конопушках, и самые противные – на подбородке, размером с красную икру. Волосы размазаны, будто каша, на ровный пробор, рыжие, стянутые на затылке в пучок-редиску. Уши-вареники, обремененные сережками из цыганского поддельного золота.

– Господи, кому же такая дурында пригодилась?! – воскликнула Даша.

– А вот пригодилась. Русский колорит из нее так и прет. Лицо, между прочим, одной московской кондитерской фабрики.

– Сосучка на палочке.

– Тысячи гребет эта сосучка!

Он быстро показал еще несколько интересных фоторабот. Вот Лиза, веки-набалдашники, сизо-голубые, с восковым налетом глаза, словно иголки сибирской ели. Выгоревшие на сочинском солнце кукурузные волосы, ресницы и брови Яны. Изящная чайная ложечка носа Ангелины. Губы Стаси – две штормовых волны, накатившие на пирс…

У Ларчикова зазвонил мобильник.

– Алло!

– Здравствуй. Левка не у тебя? – Это был депутат Полянский.

– Нет.

– Телефон у него отключен. Где он, не знаешь?

– Знаю. В Израиле. Завтра прилетает.

– Вот засранец. Как прилетит, пусть срочно меня наберет. Срочно!

– А что случилось, Степан Сергеевич?

– Я Сергей Степанович, идиот!

– Простите, путаю всегда…

– Ты допутаешься, вы все там допутаетесь в своем кооперативе!

– Да что случилось-то?

– Что случилось? Юрка повесился. Папардю.

Глава 28

В полдень явилась Вера. Слегка подшофе. В кожаном плаще цвета свежей глины. Заварив кофе, стала рассказывать Ларчикову о посещении Бриллиантовой биржи. Это была своего рода лекция «о новых веяниях в бриллиантовой моде». Докладчик – прыщавая секретарша со свиными губками. Впрочем, Ларчиков, находясь в ступоре от самоубийства колдуна, слушал с преувеличенным вниманием.

– Вот если ты в курсе, традиционно красота и качество бриллиантов оценивалось по четырем критериям: цвет, чистота, весовая категория и огранка. В курсе?

Ларчиков кивнул.

– Вот. А сегодня потребителя бриллиантов больше всего интересует качество огранки.

– Хорошо сказала – «потребителя бриллиантов»! – нервно рассмеялся Вадим. – Лучший друг девушки нынче – это «потребитель бриллиантов»!

– Совершенно верно. – Верочка втянула в себя кофе, словно воздух, и продолжила: – По некоторым данным, из шестидесяти тысяч продаваемых бриллиантов только три процента имеют идеальную огранку и пропорции. А ведь чем лучше отполирован камень, чем чище его поверхность, тем сильнее он блестит. Вот ты скажешь, не все то золото, что блестит!

– Я? Я так не скажу.

– Не перебивай! И еще вот пропорции. При оценке огранки бриллианта гигантское внимание обращают на пропорции…

Ларчикову вдруг вспомнилась знаменитая сцена из «Служебного романа», когда секретарша – Ахеджакова учит Мымру в исполнении Алисы Фрейндлих науке эффектно выглядеть: «Ну вот вы. Ну как вы ходите?!» Расхохотался не к месту. Верочка, впрочем, быстро вернула начальника в реальность:

– Не интересно? Я для кого тут распинаюсь? Для паломников?

– Продолжай, продолжай.

– Итак… Запутал совсем. Итак, правильные пропорции напрямую влияют на так называемую «игру». Этот термин – «игра» – используется для… о господи… «для характеристики тех разноцветных лучей, которые человек видит как результат дисперсии света в бриллианте». О, почти цитата!

– Зубрила, что ли?

– Нормально, пригодится. Я, может, экспертом по бриллиантам буду. Не всю же жизнь в секретаршах ходить.

– Это верно. А что такое дисперсия?

– Экзаменуешь?

– Да какой из меня экзаменатор, – улыбнулся Вадим. – Я в этом деле ни бум-бум.

– Дисперсия… – Верочка аж зажмурилась от восхищения. – Дисперсия – это свойство вещества по-разному преломлять лучи света с разной длиной волн. Представь себе, луч белого света, проходя через бриллиант, разлагается на цвета радуги, и в результате мы наблюдаем «игру» – цветные вспышки на гранях бриллианта…

Совсем буднично, по-деловому, Верочка затем рассказала и о странной, на ее взгляд, израильской традиции: евреи не ставят памятников «с человеческим обличьем». Нагромождают вместо этого всякий хлам, камни, куски железа, арматуру. Видали вы когда-нибудь такой памятник? Вот если, к примеру, Пушкина у нас на площади изобразить в виде бетонного шара или остроотточенной чугунной пики, или из битого кирпича слепить башню, похожую на фаллос…

– Лерку помнишь? – внезапно сменила тему Верочка и хихикнула.

– Какую Лерку?

– Проститутку, ты ее у Казанцевой отбирал. У нее история была с охранником, собакочеловеком…

– А! И что?

– Она ж с нами летела. Лева решил ее ради эксперимента досрочно под видом паломницы переправить. Для проверки канала, так сказать. Она теперь у него в Тель-Авиве, в «махон бриюте» пашет…

– Ловкач.

– Так вот, Левка в первый день, мы же поздно прилетели, повез нас ночевать в ближайший кибуц, это у них вроде пионерлагеря для взрослых. И кибуц этот знаменит тем, что снабжает весь Израиль йогуртами. Оказалось, Лерка с раннего детства подсела на вишневый. Просто с ума по нему сходит. И вот она все утро жрала его там в столовке и уничтожила около пятидесяти упаковок. Кибуцники стояли на ушах, даже ставки делали, сколько она съест. На пятьдесят первом Лерка сломалась и весь день потом мочилась чем-то белым. А вечером ее местный врач осмотрел и сказал, что это не от йогуртов, а что-то венерическое!..

Развязный хохот секретарши спровоцировал у Ларчикова осьминожье шевеление гастрита.

– Лева когда будет? – резко оборвал он Верочку.

– А его сегодня вообще не будет. Он же летать боится, поэтому еще в Бен-Гурионе нажрался как свинья.

– Где-где?

– В аэропорту еврейском. Он тебе вот, записку передал.

В письмеце было два коротеньких предложения: «Кельи супер. Срочно составь список первой партии паломников». Когда Вера вышла, чтобы припудрить свой раздолбанный прыщавый лобик, Вадим быстро наметил кандидатуры: уральская старуха, Казанцева, Катя-медвежатница, Даша, Полянский, он сам, Папардю…

– Тьфу, черт! – Ларчиков выругался с таким мощным выдохом, что портрет чернобровой Голды Меир чуть не свалился со стола на пол. – Покойники, одни покойники вокруг…

Заглянул клиент. Желтая водолазка под горло. Черный дайверский костюм. Это был шнурообразный, «хоронивший Шаляпина», тот, кто хаял Иисуса Христа перед будущими паломниками. На ловца и зверь бежит. Вот на ком он сейчас отыграется за утрату светлой памяти Юрия Андреевича Папардю!

– И что вы снова приперлись, гражданин? Я сейчас милицию вызову. Вы опять собираетесь грязью поливать Иисуса нашего Христа, а?!

– Успокойтесь, успокойтесь. – Старичок был настроен, похоже, миролюбиво. – Я с совершенно другими намерениями. Совершенно. И вообще, должен вам сказать, я кардинально переменил свое отношение к фигуре Христа.

– Неужели? Он все-таки не сожительствовал с блудницей Марией Магдалиной?

– Это второстепенный вопрос. Главное, другое. Помните, я говорил о путанице вокруг даты рождения Христа? У меня была версия, но она неправильная. Путем серьезнейших математических вычислений, сопоставлений различных документов, а главное, скрупулезного исследования статуи писца Каи…

– Кого-кого?

– В 1850 году в одной из египетских гробниц была найдена статуя сидящего писца по имени Каи. Точнее, это статуэтка высотой около пятидесяти сантиметров, но от нее исходит небесное сияние, фантастическая энергетика! Писец глубоко сосредоточен, лицо его озарено загадочной улыбкой, а в глазах с инкрустацией из твердого камня такое неприятие смерти, противодействие злу, такая неземная одухотворенность!

– Что вы мне опять голову морочите, любезный? – Ларчиков начальственно приподнялся. – Зачем вы пришли? У меня клиенты парятся в коридоре. Вера! Верочка, иди сюда!

– Да вы успокойтесь, успокойтесь, – заерзал на стуле шнурообразный. – Вы дослушайте до конца. Ведь это же не писец, нет! Это Иисус Христос! Пятая династия, третье тысячелетие до нашей эры. Третье! Представляете, какого масштаба открытие я сделал?..

Вера зашла очень вовремя. Ларчиков агрессивно вертел в руках чайную кружку в форме слоненка, намереваясь через секунду запустить ею в старика. Отобрала, шутливо погрозила. На дне кружки бултыхался коньяк. Она его медленно, с удовольствием выпила.

– Вы меня убить хотели? – со светлой улыбочкой спросил «хоронивший Шаляпина». – А ведь на кружечке ваши пальчики и, самое интересное, отпечаток языка. Знаете, я недавно прочитал, что отпечаток человеческого языка так же индивидуален, как отпечаток пальца или рисунок сетчатки глаза, представляете?

– Слушайте вы, книголюб!

– А что вам, собственно, надо, гражданин? – поинтересовалась Вера с ясно различимыми хозяйскими нотками.

Шнурообразный повернулся к девушке:

– Я хочу, чтобы вы меня отправили в Израиль, срочно. Мне там нужно кое-что проверить по Иисусу. Согласно моей теории… А, ну в общем я все рассказал вашему начальнику.

– Мы продаем «карту паломника», – жестко ответил Вадим. – И люди едут в Израиль через год.

– Да можно, можно отправить гражданина, – сказала Вера. – В первой партии. Ты его, Вадим, включи в список, – уверенно улыбнулась на вопросительный взгляд Ларчикова. – С Левой все согласовано. Только товарищу это будет других денег стоить. Готовы понести дополнительные расходы?

– Сейчас уже деньги для меня не проблема. Вы не представляете, какого уровня открытие я совершил.

– Вот и хорошо. Вадик, возьми, пожалуйста, у товарища восемьсот долларов и оформи, ладно? А я домой поехала. Любимый мой, надеюсь, уже проспался.

Хлопнула дверью, и только тут Ларчиков вспомнил, что не сообщил ей о смерти Папардю. Впрочем, Лева сейчас все равно неадекватен.

Завтра на его голову обрушится эта убийственная новость. Молча принял от шнурообразного баксы, выписал «карту» и ответил, с издевкой, на вопросы об условиях проживания в Иерусалиме.

Мол, пятизвездочный отель, без садов, оранжерей и сосновых лесов, но новый. Чем хорош новый? Ну, это несложно объяснить. Если гостинице лет десять назад присвоили «пять звезд», то там даже кондиционера может не оказаться. Почему? Десять лет назад были иные стандарты, для получения пятерочки кондиционер не был обязательным пунктом, как сейчас. Уяснили? Отель, построенный десять лет назад, нынче на «троечку» тянет. Зато там садики-огородики, виноградники-оранжереи – это да, за такое долгое время ой как можно разрастись! Что есть в нашем отеле и, собственно, в номере? Телевизор, сейф, балкон, мини-бар, фен, кондишн, биде. Два ресторана на территории, бары, дискотека, магазин, парикмахерская, джакузи. Фитнес-центр бесплатно, массажный салон, баня – это уже за отдельную плату. Кормежка – полный пансион, все включено, в том числе местные спиртные напитки.

Голубиного цвета глаза старичка при слове «напитки» вспыхнули, словно магические шары.

Глава 29

Юрия Андреевича Папардю хоронили на Ваганьковском. Народу – тьма-тьмущая. Ларчиков и не предполагал, что пол-Москвы пользовалось услугами колдуна. О его методе лечения он тоже ничего толком не знал, какой-то «перенос порчи с помощью собачьей шерсти на другой объект». Кое-что об уникальном «способе Папардю» рассказал в своей надгробной речи депутат Госдумы Сергей Степанович Полянский.

Оказывается, у метода Юрия Андреевича было множество противников. Критиковали в основном «этическую сторону» вопроса. Ведь что значит, по словам оппонентов, «перенести порчу на другой объект»? Это значит артрит больного Н., к примеру, передать его родному брату М., не так ли? Мигрень Л. – его собственной жене? Алкоголизм дедушки – внучке? «Да разве это можно назвать исцелением?!» – орали неграмотные умники.

Не выдержав чудовищных обвинений, Юрий Андреевич разразился гневной статьей-отповедью в популярном журнале «Вестник парапсихологии». «Поскольку я работаю с собачьей шерстью, – писал, в частности, Папардю, – то и так называемым „объектом переноса“ всегда является владелец этой шерсти – обыкновенный бродячий пес, коего в лучшем случае ждет на улице голодное нищенское существование, а в худшем, и как правило, смерть от рук работников жилкомхоза…»

Речь Полянского была настолько страстной и проникновенной, что в эпицентре толпы даже зааплодировали. Сергей Степанович осуждающе кашлянул, утер слезы и сказал на прощание:

– Вична тоби памъять, Юрко! Спи спокийно.

– Бесценный был человек, – пробормотал стоявший рядом с Вадимом Фрусман. – Алмаз. «Камень чистой воды».

На кладбище Лева пришел трезвый и побритый наголо. Удивленному Ларчикову неохотно объяснил:

– Это в знак траура.

После Полянского выступили еще какие-то люди. Речи их были искренними и беспомощными, как детские рисунки. Церемония угасала, могильщики нервно теребили лопаты. И тут из толпы выделилась дама в черных ботфортах. К своему изумлению, Ларчиков узнал в ней Софью, потомственную гадалку, с которой они столкнулись в гримерке Папардю.

– Я познакомилась с Юрием Андреевичем в Анапе, во время кинофестиваля. – Софья заговорила неторопливо, в своей манере, вытачивая во рту слова, будто маленькие скульптурки…

Папардю присутствовал там в качестве психолога: многие известные актеры, несмотря на десятилетия творческой деятельности, выходя к зрителю без грима и вызубренной роли, смущались и не знали, что сказать. Папардю на своих приватных сеансах настраивал таких, робких и застенчивых, на боевой лад. Что делала в Анапе Софья? Отдыхала с мужем, они проводили там медовый месяц.

С Юрием Андреевичем они встретились на набережной. Колдун по привычке прогуливался перед сном. Луна была полной и чистой, с колоссальной энергетикой. Подняв голову к небу, Папардю по крупицам впитывал в себя ее животворный свет. И чуть не сбил Софью, хрупкую девушку с кукурузой в руке. «Да вы что, медведь! Смотреть надо!» – закричала она испуганно. Но тут зрачок луны блеснул особенно ярко, и Софья закричала опять. «Что же вы все время орете?» – не выдержал Юрий Андреевич. «Вы – тот самый Папардю?!» – изумленно прошептала гадалка. «Да, душечка, я Папардю», – с достоинством ответил знаменитый колдун.

Винный погребок, куда они заглянули, был на удивление пуст. Заказали десертное вино, пригубили по стаканчику, Софья немного рассказала о своей нелегкой жизни. А потом вышла в туалет.

– …Так вот, когда я удалилась в туалет, – выплюнув изо рта свои «маленькие скульптурки», вдруг заверещала она на все кладбище, – этот старый пердун, развратник, этот потный козел накапал мне в рюмку с вином тридцать капель кантариуса – эротического препарата, более известного как «шпанская мушка»! Тридцати капель было достаточно, чтобы кровь хлынула к малому тазу, у меня помутилось в голове, и Папардю, бесстыдно воспользовавшись моментом, изнасиловал меня прямо на пляже. Подлец! Старый развратник! Туда ему и дорога!..

Скандал получился невероятный. Психованную гадалку еле скрутили могильщики, два милиционера и депутат Полянский, левый глаз которого прыгал в тике, будто девчонка со скакалкой. Минут десять над погостом стоял аэродромный гул. Угомонил всех, как ни странно, Фрусман – рыком льва. Затем он негромко и мрачно стал декламировать:

Мрут лошади,

откинув лихо гривы,

и с мертвых чаек

облетает пух.

Земля – задумчива,

вода, скорей, игрива,

но обе смерть

выкармливают с рук…

Ларчиков сразу вспомнил эти стихи, и тут как раз Дашка спросила: чьи, мол, вирши? Зачем-то соврал:

– Святого Августина.

– Кто это?

– Жил такой святой в Фиваидской пустыне.

– А чё такие мрачные?

– К нему дьявол постоянно являлся. В облике воющего волка. А еще чаще – в образе рыкающего льва.

На поминках Даша не преминула процитировать Карамзина: «Славяне свирепствовали в империи и не щадили собственной крови для приобретения драгоценностей, им ненужных: ибо они – вместо того чтобы пользоваться ими – обыкновенно зарывали их в землю» (сравнение колдуна Папардю с «драгоценностями» удивительным образом совпало с определением Левы: алмаз-де «камень чистой воды»). Фрусман и Ларчиков говорили мало. Зато много пили. Уже изрядно нагрузившись, поскребывая ногтями лысую голову, словно заиндевевшее окно, Лева вдруг сказал Вадиму:

– Хана нашему бизнесу.

– Почему? В каком смысле?

– Потому что Папардю хряпнулся. Нет, в таких масштабах, как было, хана. А в других мне уже неинтересно.

Вадим усмехнулся:

– И чем ты собираешься заниматься? Откроешь очередной «махон бриют»?

– Я тебя умиляю! Это тоже все фигня – «махон бриюты»… Одна еврейская община предложила заняться очень серьезным проектом. Очень!

– Теряюсь в догадках.

– А ты не теряйся. Мы и тебя к нему пристроим. Каким боком, еще не знаю, но…

– Лев, тогда у меня меркантильный вопрос.

– Какой?

– Когда деньги поделим? Которые в сейфе лежат, а ключ у тебя.

– Ты не романтик. – Фрусман с видимым огорчением стал наливать себе водку. – Нет, ты не романтик. Тебе предлагают новый, перспективнейший проект!

– Зубы мне не заговаривай. Когда?

– Ты сначала вот почитай статью. – Лева вынул из кармана газетную вырезку, сложенную вчетверо, подвинул ее к Вадиму, будто стакан. – Великая идея, которая нас озолотит!

– Я почитаю. Когда?

– Поделим-поделим. Завтра, ближе к обеду. Дай хотя бы проспаться, а?

Глава 30

Утром, еще лежа в постели, Ларчиков развернул статейку. Она была из февральского номера бульварной газеты, известной своими скандальными публикациями. Статья называлась «Секретная Антарктида». Бегло Вадим начал читать.

«…В августе 1944 года руководство гестапо и СС собралось на секретное совещание в страсбургском отеле „Мезон-Руж“. Двое суток цвет резидентуры военной разведки СД и гестапо обсуждал и утверждал планы бегства верхушки нацистской Германии из Европы, которую скоро должны были занять войска антигитлеровской коалиции. Основным направлением бегства была выбрана Южная Америка. В операции под кодовым названием „Шлюз“ были задействованы силы резидентуры СС и СД по всему миру. Операция „Шлюз“ спасла жизнь многим высокопоставленным нацистам. Уже в 1951 году недобитые фашисты наладили сотрудничество и организовали секретный союз, так называемый „Черный интернационал“. Тайная деятельность организации находилась под неусыпным контролем ЦРУ США. Оказалось, еще в 1938 году стратегическая разведка США внедрила своих людей в одну из региональных организаций СС…

Советская разведка также не отставала и имела прямой канал выхода на первого заместителя по национал-социалистической партии Гитлера Мартина Бормана. В Москве уже в конце войны были известны детали операции Мартина Бормана „Рейнгольд“ – „Золото Рейна“, которую он начал в середине 1944 года. Объявленная государственной тайной, эта операция состояла в эвакуации из Европы основных ценностей нацистской партии и СС. Прятались драгоценности, бриллианты, делались тайные вклады. Операция лично контролировалась Гитлером. Нацистам удалось спрятать ценностей на несколько сот миллионов долларов. Эти капиталы до сих пор работают на организации, входящие в „Черный интернационал“. За этими средствами охотились спецслужбы США и СССР, и, как известно, часть этих средств использовалась ими для операций в послевоенной Европе.

Известны некоторые детали операции „Рейнгольд“. Вывоз ценностей осуществлялся из Европы, блокированной флотами союзников, на трех подводных лодках. Известны фамилии капитанов подлодок: Гейнц Шафер, Ганс Вермут и Дитрих Нибур. Тайная погрузка осуществлялась в порту Сен-Назер, а выгрузка – в укрытиях на побережье Аргентины, Патагонии, Бразилии и Антарктиды.

Нацисты загодя готовили себе плацдарм для отступления. Так, в 1948 году американская разведка напала на след некоего Переса де Гусмана, богатого коммерсанта. Как оказалось, это был тот самый Дитрих Нибур, который сначала был дипломатом гитлеровской Германии, а потом и капитаном подлодки, вывозившей нацистов из Европы. Именно он вывез в Аргентину Мартина Бормана, который под именем немецкого еврея Саула Гольдштейна спокойно проживал в Аргентине и Бразилии. Борман сделал себе после войны пластическую операцию и умер в Аргентине зимой 1973 года. Все это время он находился под пристальной опекой агентов СССР и США. Для политического руководства СССР и США арест Мартина Бормана был нежелателен, через него спецслужбы союзников по антигитлеровской коалиции имели доступ к части финансовых ресурсов, припрятанных нацистами в ходе операции „Золото Рейна“. Через контролируемого нациста номер два Мартина Бормана и диверсанта номер один Отто Скорцени, который также скрывался в Южной Америке, разведки пытались выйти на самого Адольфа Гитлера…

В конце сороковых годов Сталину были представлены данные американской разведки о том, что Адольф Гитлер жив и скрывается в Новом Швабеленде, на секретной базе нацистов в Антарктиде, в районе Земли Королевы Мод. Советская и западные разведки полностью прозевали создание этой базы, состоявшей из двух поселений в Антарктиде. Начиная с 1938 года немецкий военно-морской флот регулярно совершал экспедиции в Антарктиду. Согласно немецкой научной теории, которой придерживалось нацистское руководство, Земля внутри является полой, именно в районе Антарктиды находились входы в гигантские подземные полости с теплым воздухом. Открывателем подземных полостей был знаменитый подводник адмирал Дёниц. Немцы, исследовавшие Антарктиду, называли подземные пещеры райским местом. С 1940 года по личному указанию Гитлера началось строительство двух подземных баз на Земле Королевы Мод.

С 1942 года в Новый Швабеленд началась переброска будущих жителей – ученых и специалистов комплексного научного центра СС „Аненербе“, туда же позже эвакуировали руководителей нацистской партии и государства, там же создавались и производственные мощности. Охрану баз осуществляли войска СС, оснащенные новейшими подводными лодками, на подземных аэродромах базировались реактивные самолеты, а на боевом дежурстве стояли ракетные установки, снаряженные ядерными боеголовками. Немецкая наука в условиях военной изоляции сумела создать в конце войны ядерное оружие на основе иных физических принципов, чем использовали ученые США и России. Это были ядерные заряды на основе имплозивной физики…

Существование последнего прибежища Гитлера в Антарктиде стало государственным секретом США и СССР. Тайное пребывание Адольфа Гитлера в Антарктиде вполне устраивало великие державы. Гитлер обладал массой разоблачительных материалов, которые могли дестабилизировать ситуацию в мире, и его не трогали.

В Антарктиде в срочном порядке начались „научные“ исследования. Советским Союзом и США были созданы десятки „научных“ станций: под их прикрытием образовали кольцо пунктов слежения, но полной блокады организовать не удалось. Имплозивное ядерное оружие, созданное в Новом Швабеленде, до недавнего времени позволяло сдерживать любого агрессора. Кроме того, немецкие ученые уже в конце войны разработали боевые лазеры и летающие тарелки, аппараты, использующие иные физические принципы для перемещения в пространстве. Многие открытия и разработки немецких ученых, которые достались странам-победителям, остаются засекреченными и в наше время.

По сведениям нацистов, Адольф Гитлер умер на базе в Антарктиде в 1971 году. По другим источникам, он дожил до 1982 года. Гитлер только один раз совершил поездку на Большую землю, в городок Гелиополис в предместье Каира, который расположен на острове Земелек. В 1953 году он имел встречу с Мартином Борманом и своим личным пилотом Гансом Бауэром, которого специально для этого выпустили из советской тюрьмы…

В начале восьмидесятых годов и СССР и США демонтировали пункты слежения за Швабелендом. Интерес к ледовому континенту временно угас. Это было связано с тем, что все старые нацисты вымерли, а новые, по слухам, не захотели там жить. По одним данным, Швабеленд был уничтожен самими нацистами, по другим – американцы создали на его месте базу атомных подлодок…»

На белых полях газетной вырезки красным карандашом Лева Фрусман вывел суровую резолюцию: «Хрен с ним, с Гитлером, имплозивным ядерным оружием и тарелками! Но куда, суки, золото Рейна подевали?! Искать! Как говорится, „бороться и искать, найти и не сдаваться“!»

Тут у Ларчикова зазвонил мобильник. Это была Люба Гурская, пропавшая душа.

– Привет паломникам! – крикнула она в трубку так громко, будто звонила из Нового Швабеленда, из района Земли Королевы Мод.

– Привет! Ты что, из Антарктиды звонишь? – так и ответил в шутку Ларчиков.

– Нет, я в Москве, очень надо встретиться. Прямо сейчас.

– Ну давай. А где?

– Помнишь ресторан с механическим пианино?

– Ты своим привычкам не изменяешь.

– Хм. Жду там тебя через час.

Глава 31

В ресторане, за столиком с оплывающей свечой, в одиночестве сидела женщина, поджигая зубочистки. Привычка Любки Гурской, но не могла же она так нелепо вырядиться: мусульманский платок-хиджаб на голове, темная кофта «северный завоз» и юбка, трухой накрывшая школярские довоенные ботинки. Чаплин, как всегда гарцующий на местном экране, выглядел поприличнее. «Шахидка» обернулась на нового посетителя, и у Вадима вырвалось:

– Люба, что за маскарад?

– Здравствуй. – Она поздоровалась сухо, пряча глаза в зеленый чай.

Затем быстро и буквально в трех предложениях рассказала о том, что произошло с ней за последнее время. Ее через столько лет нашли курды, те, кого они кинули с паспортами и визами и которые отрезали, как выяснилось, голову несчастному Геннадию Сергеевичу. Отдавать ей было нечего, пришлось выйти замуж за Ордохана, авторитетного среди курдов человека. Теперь она четвертая жена в его гареме и явилась сюда, чтобы выполнить поручение мужа. Вадиму нужно отдать все деньги плюс проценты за ущерб.

Ларчиков воспринял эту информацию достаточно спокойно, как первый похмельный глоток коньяка – приход покажет. Вяло возразил:

– Какие деньги? Откуда у меня такое бабло? Все же рухнуло в банке и, между прочим, не без твоей уж совсем вины. Я что, должен за обоих отдуваться?

Гурская подняла из чайной глубины свои глаза – это были глаза черной прокопченной рыбы, которую Ларчиков недавно видел во сне. «Блин, да что за хрень здесь творится?!» Он протянул руку к шее «шахидки», чтобы сорвать этот чертов платок, но та вдруг дико завизжала на весь ресторан. Прежняя Любка-Кремень, которую Вадим ценил за дальновидность и кутузовский склад ума, никогда бы не допустила таких шумных, привлекающих внимание, опрометчивых ходов… Мнимый коньяк наконец вставил. У Ларчикова дрогнул кадык, и он маханул из фляги уже самый настоящий «Мартель».

– Как это глупо все-таки, – сказал с вымученной улыбкой. – Такой лихой и внезапный наезд. Ты в этом платке… Неужели все так серьезно? Ну, я понимаю, ты влипла. Мы то есть влипли. Но неужели нельзя свалить куда-нибудь? Сбежать от этого… Ордохана? Что, мы раньше так не делали? Ты же не в кандалах сидишь. Вот мы с Дашкой собираемся на дачу Касыма, ну, в Турцию. Какие-то деньги у меня есть, небольшие. Поедешь с нами?

Люба ловко поправила хиджаб, ответила с задумчивой усмешкой:

– Турция, Курдистан… Это родина моего мужа Ордохана.

– Да что ты все заладила: «Ордохан, Ордохан!» – сорвался Ларчиков и осекся под гневным взглядом ресторанного халдея. Перешел на шепот: – Черт с ней, с Турцией. Можно и в Хорватию, там клево, море самое чистое, можно со временем купить домик на Адриатике, не очень дорого, я узнавал. Ну что, согласна?

– Я люблю своего мужа Ордохана. – «Шахидка» уже не отрывала от зеленого чая прокопченных глаз.

Ларчиков снова отхлебнул из армейской фляги. Конечно, неприлично пить из собственной тары в респектабельном заведении, ну да гастриту не прикажешь, как говорится. Впрочем, с регулярным пьянством пора завязывать, Вадим заметил, что с недавних пор у него после двух-трех глотков начинает резко садиться зрение. Пара глотков – и, к примеру, липовое, каллиграфически-золотое благословение патриарха на стене офиса тут же превращается в тарелку макарон. И здесь: что Чаплин на экране, что возмущенный его флягой халдей, что Любка, или как там ее сейчас… Фатима, Гюльчатай? Одна серая суповая миска.

– Ну, тогда прощай, подруга. Ты меня сама, между прочим, приучила к этим экстремальным побегам.

Ларчиков встал, любуясь последними конвульсиями догорающей свечи.

– Не стоит так уходить, – спокойным, но твердым голосом проговорила «шахидка». – Там у входа две машины. Тебя все равно не выпустят.

– Чего?!

– Вадим, Аллахом клянусь, я не хочу твоей смерти. Я вообще больше не хочу ничьих смертей. Вокруг нас с тобой и так одни трупы. Вспомни Ариэля Михайловича, своего краснодарского Искандера, Геннадия Сергеевича…

– А при чем здесь Ариэль Михайлович? – со свойственной ему дотошностью уточнил Ларчиков.

– Он умер от инсульта примерно через месяц после нашей аферы. Я сама недавно узнала.

– Значит, и Ариэль Михайлович прикрыл свою щель, – неожиданно брякнул Вадим и тут же пожалел об этом: при слове «щель» лицо высоконравственной нынче Любы Гурской передернуло, словно затвор. (А это была всего лишь невинная цитата из речи мохнатого Льва Бонифация, того самого, который часто выступал на концептуальных посиделках у Димки: «Жить надо так, как лакируют свеженастланный пол: сперва олифа, затем тонкий слой лака, поверх второй, третий, причем каждый последующий не просто покрывает поверхность более толстым слоем, но и заполняет дырочки на месте забитых гвоздей и щели, которые после первого раза остались не заделаны».)

Слава богу, в паломнической афере «план по трупам» (еще раз светлая память Папардю!), кажется, выполнен. Но все равно лучше сейчас сменить тон разговора. Поэтому дрогнувшим голосом Ларчиков произнес:

– Что же мне делать, Люба?

– Не называй меня прежним именем. Оно не чистое.

– А как?

– Зови меня Паришан.

– Интересно, а как твоих… как бы это сказать… сожен по гарему зовут?

– Ты хочешь посмеяться надо мной?

– Да упаси бог! Спаси Аллах то есть.

«Шахидка» усмехнулась:

– Хеде, Эйре и Сахдиа… Отдай долг. Тем более деньги грязные. На святых чувствах играли. Это нехорошо.

Вадим согласно кивнул:

– Ладно, как договоримся? Ты будешь ждать меня здесь? Мой компаньон обещал сегодня поделиться баблом. Я могу вернуться сюда, скажем, через час.

– Хорошо. С тобой поедет Сербест.

Ларчиков оглянулся: добряк в кожаной куртке завороженно, с детской улыбкой смотрел на клавиши механического пианино. Любка-шахидка что-то черкнула на листке.

– Это мой мобильный телефон. Если будут проблемы, звони. Ребята тебя подвезут.

Сидя в джипе, Вадим развернул бумажку. Кроме номера телефона, он увидел фотографию восточного мужчины: лепешкообразное лицо с кучковатым носом, но, несомненно, красивое в молодости. Под снимком стихи. Это была, по всей видимости, агитационно-пропагандистская листовка. Пробежал глазами:

Весна пришла на склоны

Курдистана.

В отрогах гор вновь вспыхнули

цветы.

Поет народ о славе Ордохана,

о гордой поступи родившейся

мечты.

У горцев есть лихие

мастера,

что подкуют блоху не

хуже русских.

Чеканка их заведомо хитра —

видна рука умельцев курдских.

– Тьфу! – не сдержался Ларчиков.

– Не плюй в машине, – негромко сказал Сербест. – А то я тебе голову отрежу.

Глава 32

В офисе разило хвойным освежителем. Ларчиков посмотрел на часы, висевшие на стене рядом с портретом Карла Буллы[13]: секундная стрелка стояла, минутная, кажется, двигалась. Два часа, а в конторе, кроме секретарши и менеджера с помидорными щечками и мутной румынской фамилией, ни одного клиента. «Памяти Юрия Андреевича Папардю посвящается».

– Лева когда будет? – Вадим глянул в окно на джип с зевающим Сербестом. – А?

Крася выпученные губки оранжевой помадой, Верка со вздохом ответила:

– Боюсь, его сегодня вообще не будет. Он с утра принял грамм пятьсот и, когда я уходила, был в полной отключке.

– Нормально. – Ларчиков потянулся к коробке с инжиром. – Человек просто конкретно спивается. А где ключ от сейфа?

– Где-то у него. Ты же знаешь.

– А чего у нас так воняет?!

Секретарша от неожиданности чуть не проглотила помаду.

– Старуха была с утра, – залепетала она, – с сыном и грязной овчаркой без намордника.

Кричала, чтобы ей вернули деньги, мол, все это афера, с «картой паломника». А как я ей верну – ключ же у Левы. Дала его мобильник. Правильно?

– Ну да, правильно, чистая афера. А от кого воняло-то?

– От овчарки. Я и побрызгала освежителем. Она вообще на меня набросилась. Спасибо Сережке, спас.

– Какому Сережке?

– Колуеску. – Вера кивнула на помидорные щечки.

– Ну да, ну да.

Зайдя к себе в кабинет, Вадим сделал два звонка: Кате-медвежатнице и Паришан. Катю он попросил срочно приехать с ее громадной связкой отмычек – якобы нужно сегодня отвозить документы в израильское посольство, в том числе и ее паспорт, а ключ от сейфа потеряли. «Шахидку» же предупредил: «Через час не успею, поговори на эту тему с добряком Сербестом, чтобы голову мне раньше времени не отрезал». Хоть тут повезло – обе согласились.

Третий звонок Даше: «В „тревожном чемоданчике“, под конвертами, есть заначка, спешно двигай в ближайшее турагентство и бери билеты на дачу Касыма. На когда? На завтрашнее утро!» Радостное ее бухтение грубо оборвал.

Катя приехала во «Фрегат» через полчаса. Гремя своими отмычками, как ветеран медалями, с сейфом справилась быстро. Ларчиков заглянул внутрь. Денег не было. На стопке бумажек серебрился именной браунинг, тот самый, который Вадим нашел на антресолях Курляндцева. Выматерился всеми словами, которые знал, и теми, которые тут же, с вдохновением, придумал. Спрятал браунинг в карман, посмотрел бумажки. Словно в издевку, это был аккуратно написанный рукой Фрусмана список последних покупок:

«Галстук от Prochownick – 500$

Бензопила Makita – 2300 р.

Очки Yves Saint Laurent – 320$

8 бутылок шардоне Marcassin Sonoma Coast

Lorenzo Vineyard 1997—2530$ Шорты Chloe для Верочки – 350$ Часы Locman – 800$ Полосатые чулки от Sasch – 550 р.».

Далее на полстраницы – глаза, глаза, десятки глаз, то единственное, что Лева умел рисовать с детства.

«Зачем этому придурку бензопила?» – мелькнуло у Ларчикова.

У Веры и Колуеску поинтересовался: видел ли кто-нибудь, как Фрусман забирал из сейфа деньги? Это был, в сущности, формальный вопрос. Важнее другое: где сейчас все бабло? Секретарша молча таращилась в стенку. Зато заговорил румын. Мол, в прошлую субботу он дежурил, приходил Лев Мордэхаевич, и в открытую дверь было видно, как он возится с сейфом. Ушел начальник с большой дорожной сумкой.

– А в воскресенье, Вера, вы умотали в Израиль, так? – Ларчикову хотелось высосать ее тупые закоченевшие глазки, словно устриц из раковин. —

С той самой большой сумкой, да? И с деньгами фирмы!!!

– Никакой большой сумки не было. «Дипломат» был.

– Понятно, был «дипломат». Спасибо, Колуеску. Если удастся, Серега, вышлю тебе с того света премию.

Слава богу, в офисе был черный ход – железная дверь, Катя справилась с ней в одну секунду.

Верке Ларчиков посоветовал ночевать сегодня у подруги и забыть о существовании фирмы «Фрегат» навсегда. Перепуганный Колуеску и ничего не понимающая Катя были отправлены домой. Сам же Ларчиков поехал будить пьяного Фрусмана. Предстоял очень серьезный разговор…

В подъезде дома, где Лева и Вера снимали квартиру, тоже почему-то пахло хвойным освежителем. «Растут иголки у нашей елки», – пробормотал Вадим и тут же шарахнулся в сторону: из дверей лифта выскочила шебутная овчара, за ней старуха и молодой человек, похожий на осыпавшуюся сосну. Это была уральская Ангелина Аркадьевна, бывшая связистка Генштаба, установившая в своем городке железный немецкий порядок. Значит, именно они – сегодняшние агрессивные посетители «Фрегата». Трио было так чем-то озабочено, что не заметило Ларчикова, даже собака не глянула в его сторону (видимо, ей напрочь отбил нюх хвойный освежитель).

– Зачем мы его все-таки замочили, ма? – спросил осыпавшийся. – Ведь он же хотел вернуть нам деньги.

– Das ist die Frage des Glaubens, mein kleiner.[14]

– Странно, никогда не видел, чтобы мужики плакали так, с соплями, слезами.

– Scheisse![15]

– А чё он там лепил про какое-то «золото Рейна», «золото Рейна»?

– Ruddi, das ist nur ein alter judischer Witz.[16]

Глава 33

Ордохан был в ярости, когда узнал, что упустили Ларчикова. Сербест, беспечно уснувший в машине, пропал где-то в районе Лосиного Острова. Паришан узнала об этом от Эйре, старшей жены Ордохана. Казнь была показательной и предсказуемой: Сербесту отрезали голову. Саму Паришан, не справившуюся с поручением, наказали тоже достаточно традиционно – сорока ударами розг. В мусульманских странах так наказывают, к примеру, за то, что надела короткую юбку или не накинула на голову платок.

Бил лично любимый муж. После экзекуции Паришан сутки лежала без движения, в забытьи, тело напоминало аквапарк, который, будучи еще Любой Гурской, она посещала в Анталии. По перекрученным трубам – от горла до пальцев ног – носились с гиканьем и визгом отдыхающие, шлепались лепешками в бассейн, а потом в районе сердца и желудка вдруг начинал работать аттракцион «Взбаламученное море», поднималась семибалльная волна, и вся кровь, казалось, вот-вот выплеснется через открытые раны (их, слава Аллаху, Паришан вовремя обработала Эйре облепиховым маслом).

В забытьи Паришан вела с кем-то виртуальную переписку. Приходя ненадолго в сознание, она вспоминала обрывки этих посланий. «Знаешь ли ты, что у мусульман по закону положено оставлять детей мужьям после развода? Причем мальчиков независимо от возраста, а девочек после семи лет?» – «Не знаю», – стучала по клавишам Паришан. «Была у мамы на работе девочка, которая в течение двух лет не могла родить. Муж ее избивал, а потом отправил обратно к родителям с приданым. Жаль было эту девочку, а она, представляешь, после всего пережитого еще и ждала, когда муж ее обратно позовет». – «А меня не жаль?» – удивлялась Паришан. «Здес дазе автобус – передня двер – музчини, средниа – зеншини, самое болще меня убивает, кагда в общественном помещении сначала места дла музчин, а зеншина где приткнотся. Хасте щодам (устала я) морално». – «Кто это? – раздраженно бьет по клавиатуре Паришан. – Пишите по-русски!!!»

И вот на этой фразе она внезапно приходит в сознание. Как жертва маньяка, после нескольких лет в чулане выведенная на свет. Будучи человеком практичным, Гурская сразу поняла, что все это время ее пичкали чем-то психотропным. В ее квартире было пусто, три жены садиста сгинули, будто комары в похолодание. Одета она была в свой любимый халат персикового цвета. Спина болела невыносимо.

Оглядываясь назад, буквально – на раны в зеркало и мысленно – в то кошмарное состояние, в котором она пребывала, Люба сделала вывод, что самой зашить эту «дыру» в один момент не удастся. Многие после такого сходят с ума, кончают жизнь самоубийством. Быть четвертой женой в гареме какого-то чурки?! И тут Люба подумала о соседе.

Сосед, Вольдемар, был психотерапевтом и принимал на дому. Пару раз Гурская обращалась к нему за помощью, когда от нее ушел биохимик. Вот с кем сейчас необходимо пообщаться! Опасливо глянув в дверной глазок, охая и постанывая, Люба осторожно вышла на площадку. Позвонила. Вольдемар, слава богу, оказался дома. Худой, в пузыристой вязаной кофте с вытянутыми локтями, он выглядел очень по-домашнему и уже одним своим видом внес некоторое успокоение в развинченную душу бывшей «шахидки». Пригласил войти, предложил мятный чай. Гурская жадно выпила три пиалы подряд – сушило, как с похмелья. И чуть погодя все психотерапевту выложила. Про аферу с паспортами курдов и гибель Геннадия Сергеевича, учителя физкультуры. Про то, как ее вычислили эти самые мусульманские братья и их предводитель Ордохан сделал ее четвертой женой в своем гареме. Как она нашла Ларчикова, подельника, и как он от нее сбежал. Как ее пороли розгами и как она очнулась наконец – во всех смыслах.

Выслушав сумбурный рассказ Гурской, Вольдемар пробормотал:

– Вот так живешь на одной лестничной клетке и не догадываешься, что в соседней квартире – чистое 11 сентября.

– Надеюсь, сегодня уже 12-е, – заметила Люба. – Но как мне с этим грузом жить, Волька?

Врач раздумывал недолго. Первым делом он дал пациентке восемь шариков страмониума – гомеопатического препарата, который снимает острую фазу невроза, но снимает плавно, мягко, не как кондовый и грубый антидепрессант. Затем в двух словах поведал соседке о своем излюбленном психологическом способе коррекции сознания. Главное в нем – заставить больного посмотреть на случившееся с положительной стороны. Несмотря ни на какие обстоятельства. Эту мысль доктор Вольдемар проводил тоже плавно, мягко, приводя чужие примеры.

Так он рассказал Гурской историю о Кондрате, у которого была сросшаяся ноздря.

– Как это? – в легкой прострации от страмониума спросила Люба.

– Правая ноздря срослась, почти не пропускала воздух.

В детстве Кондрат очень страдал от своего уродства. Зимой ноздря сильно краснела и выделялась на носу, словно мухомор в лукошке. Само собой, во дворе и в школе мальчика нещадно третировали и дразнили.

Однажды мама проболталась Кондрату, что во время беременности пыталась покончить с собой. Сохла по женатому мужчине, а он ее отверг. Закрыв плотно форточку и дверь, включила газ. Потом все-таки не выдержала, позвонила возлюбленному и стала прощаться, рыдать. Тот крикнул в трубку: «Закрой газ, дура!» Поскольку она его еще тогда сильно любила, конфорку выключила. Но успела изрядно надышаться.

Долгое время после этого Кондрат считал, что его уродство – следствие именно того маминого отравления. Обидевшись, он много лет разговаривал с матерью только по крайней необходимости. С неясными намерениями зачем-то искал отца. Вся его жизнь до двадцати одного года крутилась вокруг ноздри. Он оставался девственником, женщины, фыркая, обходили его стороной. Он хотел сделать пластическую операцию, но у него не было денег. Совершенно сломленный, на грани самоубийства, Кондрат, по рекомендации одной маминой знакомой, позвонил Вольдемару. Тот принял его, внимательно выслушал.

Ситуация была весьма запущенной и запутанной. Примерно как в рассказе Эдгара По «Убийство на улице Морг». Там есть эпизод с показаниями персонажей разных национальностей, которым невнятное бормотание и вскрикивания беглой обезьяны-«преступницы» почудились звуками человеческой речи, причем иностранной, чужой. Французу померещилось, что говорили по-испански, англичанину – что по-немецки, испанцу – что по-английски, итальянцу – по-русски и так далее.

– Между прочим, эти слуховые галлюцинации, эти интерпретационные заблуждения онейроидного типа являются первым смещающим эффектом, произведенным животным-преступником в рамках детективного произведения, – блеснул эрудицией Вольдемар. – В общем, чтобы тебе понятно было: из лепета убийцы-обезьяны родилась целая галерея фантомных иностранцев-садистов!

– А кого она убила, эта обезьяна? – Влажными немигающими глазами Люба смотрела на психотерапевта в упор.

– Ну, не важно… Старуху какую-то с дочкой. Я хотел сказать, что ситуация у Кондрата была путаной, рассказ местами похож на бред и галлюцинации, разобраться, где онейроид, а где явь, истина, было весьма сложно.

– А что такое онейроид? – поинтересовалась Гурская певучим, томным голосом, изменившимся под действием страмониума.

– Это термин из психиатрии. С греческого – сновидение.

– Кондрат был шизик? Шизофрения, как и было сказано?

– Нет, Кондрат не был шизофреником.

Беседа уходила куда-то в сторону, но это был еще один способ терапии «по доктору Вольдемару». Снятие острой фазы при помощи псевдомедицинского, псевдонаучного, псевдолитературного разговора с больным. Эдакий отвлекающий маневр. И, судя по физиономии Любы, Эдгар По пошел на пользу. Гурская увлеклась, и «ужасы гарема» (так про себя назвал ее ситуацию Вольдемар) отодвинулись на два-три шага назад, как сдвигается береговая линия во время прилива.

Итак, при всей запущенности истории Кондрата, психотерапевт рьяно взялся за дело. Главное было – внушить пациенту кардинально поменять собственное отношение к ноздре. Скажем, если раньше больной считал, что ноздря – это, образно говоря, ядовитый гриб, то постепенно, сеанс за сеансом, он стал приучать себя к мысли об условно-съедобности, а затем и полной съедобности гриба-ноздри. На получасовых тренингах Кондрат выполнял, к примеру, такое упражнение. Благим матом он кричал на весь дом: «Ноздря – это мой козырь! Ноздря – это моя фишка! Ноздря – это мой защитный оберег! Ноздря – это то, что отличает меня от серой массы!»

– А как-то я дал ему почитать «Нос» Гоголя. Помнишь эту чудную повесть, Люба? – И, не дожидаясь ответа, Вольдемар процитировал на память: – «Через две минуты нос действительно вышел. Он был в мундире, шитом золотом, с большим стоячим воротником, на нем были замшевые панталоны; при боку шпага. По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он считался в ранге статского советника. По всему заметно было, что он ехал куда-нибудь с визитом. Он поглядел на обе стороны, закричал кучеру: „Подавай!“ – сел и уехал». А? Каково?! Какой-то нос, а сколько достоинства!

– Ты прямо как Дашенька, – проговорила Люба и вдруг заплакала.

Она вообще редко плакала, можно сказать, никогда. Даже в день ухода биохимика не проронила ни слезинки. Зря ее, что ли, еще в школе прозвали Любка-Кремень. А тут слезы полились, точнее, как бы посыпались – словно песок в песочных часах.

Интересно, что доктор Вольдемар этому даже обрадовался. Слезы – благостная разрядка, своего рода очищение забитого всякой грязью и тряпьем душевного погреба. И вот сейчас станет посвободнее, посветлее. И действительно, минут через десять Люба рыдать перестала. И улыбнулась – рассветной, радужной улыбкой.

– А с какой это Дашенькой ты меня сравнила? – полюбопытствовал врач.

– Да, можно сказать, племянница моя. Господи, как в прошлой жизни все было!

Затем Вольдемар быстро и бодро закончил историю с Кондратом. В общем, парень преобразился. Он стал относиться к сросшейся ноздре ну не то чтобы с гордостью – с нежностью. Как коллежский асессор Ковалев к своему нежданно вернувшемуся носу.

Взглянув на Любу, психотерапевт окончательно убедился, что процесс пошел. Космонавт вернулся на землю. Ничего особенного уже не требовалось, только короткая реабилитация после длительного тяжелого полета. Где-то даже жаль. Потому что за этот час Вольдемар разбудил в памяти все, что знал о гареме и многоженстве. Он был готов петь хвалебную песнь всем этим восточным обычаям, чтобы Люба по-другому посмотрела на то, что с ней приключилось.

И ведь есть от чего прийти в восторг! Гарем! Мечта любого мужчины! Роскошные ковры на полу, сотканные в Исфагане или Смирне, золотистый парчовый занавес. Покрытые шелками диваны, на которые хочется лечь и не вставать несколько суток. Инкрустированные перламутром столики, филигранные курильницы для благовоний. Мерцают венецианские зеркала, потолок оплетают замысловатые арабески, сталактиты из мармарского мрамора нависают то тут, то там. Везде по углам стоят китайские вазы с голубыми лилиями и розами Шираза, журчат в белых раковинах струйки ароматной воды.

А какие женщины! Какие изумительные типажи – турчанки, индианки, гречанки, африканки, грузинки! А имена у них какие – Даурат-аль-Камар, Шамсан-Нахар, Малихат-аль-Кадд, Насимас-Сабас. Совершеннейшие формы, не запятнанные взглядом ни единого смертного! И только ты срываешь эти самые чистые лилии, самые безупречные розы. Вот где подлинная жизнь мужчины, жизнь в наслаждениях, жизнь в онейроиде, то есть в сновидении!..

Вольдемар очнулся. Посмотрел на Любу. Она была в полудекольтированном платье, вышитом червонным золотом, с изображением экзотических зверей и птиц, на плечах что-то наподобие пояса из десяти больших золотых монет, по обе стороны лица – грузные кисти из крупного жемчуга… Психотерапевт тряхнул головой. Не проглотил ли он сам случайно шарики страмониума, этой натуральной дурман-травы? Гурская сидела в домашнем халате персикового цвета и улыбалась ему. И как будто ждала чего-то. Может, она все-таки хотела услышать эти сладкие, как халва, сказки о гареме? Но пожалуй, не надо дразнить гусей. Тем более что, если честно, гарем – это рай, да, но рай для мужчин. Женщины, побывавшие в гареме, описывают тамошнюю жизнь в довольно мрачных красках. Запертые в душных помещениях, за железными решетками, под неусыпным наблюдением евнухов. Ну кому это так уж понравится?

– Как ты себя чувствуешь, Люба? – спросил осторожно Вольдемар.

– Замечательно. Ты меня вернул в этот мир, Волька. Я так тебе благодарна.

Психотерапевт удовлетворенно кивнул. В своих предположениях он не ошибся: пациент здоров, ну или, скажем так, почти здоров.

– Тогда иди домой. Попей чаю, поспи.

– Спасибо. Я пошла.

– Иди, Любаша.

И все-таки, когда соседка уже была у двери, черт дернул Вольдемара процитировать Пушкина из «Бахчисарайского фонтана»:

Какая нега в их домах,

В очаровательных садах,

В тиши гаремов безопасных,

Где под влиянием луны

Все полно тайн и тишины

И вдохновений сладострастных!

…Нет, жены робкие Гирея,

Ни думать, ни желать не смея,

Цветут в унылой тишине;

Под стражей бдительной и хладной

На лоне скуки безотрадной

Измен не ведают оне.

В тени хранительной темницы

Утаены их красоты:

Так аравийские цветы

Живут за стеклами теплицы.

Зачем он это сделал? Гурская обернулась – тень упала на ее лицо с влажными немигающими глазами и губами цвета фуксии. Но через минуту она улыбнулась, тихо, истово трижды перекрестилась.

Дома Люба окончательно пришла в себя. Жидкий туман, навеянный страмониумом, рассеялся, и ясность, радостная чистота нахлынула на нее, как после крещения. Это светлое чувство она хорошо помнила, хранила в глубине души, хотя крестилась давно, в семнадцать лет, в Краснодаре еще. Подумала в который раз о Вольдемаре. Какой же он хороший! Он ее спас, воскресил к жизни. Вспомнила, как он цитировал Гоголя. Ей самой у Николая Васильевича больше всего нравился «Вий». Особенно эпизод, когда Хома Брут очерчивает вокруг себя линию, которая делает его недосягаемым для нечистой силы. Суеверная Люба часто делала это, но мысленно. Когда, например, запрещала себе контачить с тем или иным человеком или, скажем, обещала биохимику не пить недели две.

Сейчас же ей пришло в голову нарисовать этот круг наяву. Защитить себя хотя бы в собственном доме. Примитивная, конечно, защита, да и как осуществить подобную операцию в перегороженной, заставленной мебелью квартире? Ну, пусть чисто символически.

Во встроенном шкафчике Люба нашла коробку с мелом. Начала с кухни. Мимо белой плиты «Индезит», потом стол, стиральная машинка, прихожая, железная дверь, трюмо, гостиная, стенка. Цепь замкнулась у той же плиты. Отдышалась, перекрестилась. Раздался телефонный звонок. «Волька!» – с нежностью подумала Гурская. Взяла трубку.

– Але, это Сербест.

– Кто?

– Сербест! Оглохла, что ли, Паришан?

– Я думала, тебе отрезали голову, – еле шевеля губами, пробормотала Люба.

– Слушай сюда, да? Если завтра всех денег не будет, я тебе сам голову отрежу, хорошо? Слышишь меня, Паришан? Але? Привет тебе муж твой передает, Ордохан. И еще жены его Эйре, Хеде и Сахдиа. Слышишь, Паришан?

– Слышу. – Положила трубку в оцепенении. Гоголевский круг не спас. В радостный душевный настрой словно капнули крысиного яда, и мысли заметались в голове, как отравленные, в агонии, зверьки. Это продолжалось минуту-другую. И вдруг Любу просто вывернуло наизнанку. «Да что это я?! Где я нахожусь?! Кто я?! Какая я тебе, сука, Паришан!»

В одно мгновение она превратилась в прежнюю, сильную и решительную Любку-Кремень. Быстро просчитав в уме ситуацию, поняла, что здесь ни милиция, ни братки, ни даже ФСБ не помогут.

Набила в Интернете: посольство Турции в России. Телефон консульского отдела. Набрала номер.

– Могу я поговорить с консулом? Или с тем, кто отвечает за безопасность.

– Безопасность чего?

– За безопасность вашей страны. У меня есть совершенно секретная информация о террористической группировке курдов, обосновавшейся в Москве.

Через час Любовь Гурская уже входила в особняк посольства Турецкой Республики в 7-м Ростовском переулке.

Глава 34

Выскочив из дома Фрусмана и застыв на крыльце, Ларчиков ощутил обвальный страх.

Он не очень боялся, когда в «Траме» «шахидка» грозила ему египетскими казнями. Все равно это было больше похоже на спектакль, на некую сценку из репертуара «Комеди клаб», выдержанную в жанре черного юмора. Как-то мимо пролетели угрозы тюфяка-курда, когда они ехали в офис. Без особых эмоций он дернул со всей компанией через черный ход, мысленно показав «фак» Сербесту. Но вот тут, затаившись в подъезде и услышав лязгающую речь Ангелины Аркадьевны, Вадим почувствовал, как страх поначалу медленно пропитал его снизу, будто дождевая вода рваные ботинки. А на улице уже быстро, со скоростью «феррари», заполнил по самую макушку.

Смерть Фрусмана – это резкое перевыполнение «плана по трупам», на все двести процентов. Лева, безусловно, был ходячим пособием по изучению человеческих недостатков: груб, вороват, скуповат, циничен, сестру родную за бабки продаст. Но в хорошие часы, чрезвычайно редкие, конечно, в нем просыпалось нечто искреннее, детское, наивное и беспомощное. Впрочем, может, он и притворялся в такие моменты, играл – некую сценку уже, скажем, из репертуара израильской команды КВН.

«Что я тут торчу, как идиот? – мелькнуло наконец в голове у Ларчикова. – Какой-нибудь пенсионер давно срисовал меня из окна!» Поднял воротник и слинял в подворотню. Пробежав несколько кварталов, отдышавшись, он набрал номер Дашки.

– Але! Это я. Фрусмана убили. Что как убили? Тебя подробности интересуют?.. Ты билеты купила? На завтра? Хорошо. Дома оставаться нельзя. Срочно собирай вещи – и свои, и мои. И в шесть я жду тебя в центре зала на «Баррикадной».

Вадим вдруг подумал, что бегство именно в Турцию – не самое удачное сейчас решение. Ведь он говорил Любке о своем желании уехать туда. И «шахидка» спокойно доложит об этом дружкам-курдам, да уже, наверное, доложила. Хотя, может, наоборот, решит: нет ничего нелепее драпать туда, где мгновенно вычислят.

Как бы то ни было, выбора нет. Уже нет. Как нет и денег, чтобы протянуть на курортах мало-мальски длительное время. Кочуя около часа по метро, со станции на станцию, заметая, так сказать, следы, Ларчиков лихорадочно соображал, где достать бабки. Коллеги, директора турфирм, за доллар удавятся, в долг не дадут, даже под бешеные проценты. Попросить, например, у Верочки? Но не исключено, что она уже знает об убийстве Фрусмана и ее вовсю трясут менты, и она сдала его: мол, из офиса Ларчиков поехал прямиком к убиенному. Есть вариант поклянчить денег у Димки Курляндцева. Конечно, Вадим увел у него лисичку, но ведь и концептуалист хренов отбивал у него Дашку. Так что счет один – один. И потом, Ларчиков столько раз давал Курляндцеву на опохмелку! Вдруг этому алкашу выделили налик на тот музей современного искусства, о котором рассказывала лисичка?

И он позвонил, находясь на «Тверской». В трубке – такой же, как здесь, истеричный хохот метро. Ничего толком не слыша, Димка прокричал, чтобы Вадим ехал в Политехнический музей, там у них какое-то собрание. До встречи с Дашкой оставалась пара часов, Ларчиков выполз на поверхность, поел во «Фрайдисе». А потом пешком направился в район Китай-города.

В Большом зале Политехнического читали стихи. Вадик знал, конечно, что раньше, в 60—70-х, это здание оккупировали любители поэзии. Здесь слушали молодых Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулину, Рождественского, Окуджаву и других. Но в наше меркантильное время чтение стихов вслух, на публике, показалось Ларчикову таким же эпатажным актом, как, скажем, отрезание собственного носа одной художницей-экстремалкой. Вадима затащил на ту отвратительную акцию полупьяный Курляндцев. Тем не менее Ларчиков заглянул в зал.

На маленькой сцене стояла женщина, похожая на комочек шерсти, кругленькая, мягонькая, лет сорока. Заломив руки за голову – эдакая купальщица с совдеповской фотки-агитки, – она хлестко декламировала:

Поясок затянуть. Заворчать.

В клавесине

вдруг дыру провертеть

перочинным ножом.

Перед Пасхой сказать,

что весной небо сине.

После Пасхи гулять

с привокзальным бомжом.

Греться возле рекламы.

Стрелять сигареты

у ленивых качков.

И потом нахамить милой девушке,

словно из той оперетты.

А затем не спеша,

с наслажденьем курить.

Расставаться с вещами.

Пописать на «вольво».

В перестрелке убить

двух мосластых котов.

Отчего же так дико,

так грустно,

так больно?

Врач сегодня сказала:

здоров он, здоров!

Не понять мне

московского злого оскала.

Я б весь век куковала

в своей тишине.

В Монте-Карло.

Все кружится,

кружится зала.

А мы топим, мы топим

все чувства в вине.

– Какая лажа! – фыркнул Ларчиков, да так громко, что его услышали и зашикали.

Спешно ретировался. Заскочил в буфет, где жадно проглотил четыре пирожка с капустой – с утра ничего не ел. У буфетчицы спросил: есть ли тут еще какой-нибудь зал? В Малом, оказывается, и происходило сборище, о котором говорил Курляндцев.

Публика была очень странного вида. Человек пятьдесят в темных костюмах, белых рубашках и синих галстуках, похожие на печальных строителей очередной финансовой пирамиды, они практически не разговаривали между собой. Ларчиков не без труда разглядел среди них Димку – он выделялся молодостью и гладко зализанными назад глянцевыми волосами. Что он делал среди этих однояйцевых близнецов-старперов? Увидев Вадима, Курляндцев кивнул и как-то быстро отвернулся. Ларчиков попытался крикнуть ему, время для общения оставалось немного, но тут концептуалист вскочил с места и резвой депутатской походкой двинулся к трибуне. Прокашлялся и заговорил твердым, бескомпромиссным голосом. Ларчиков прислонился к стене и некоторое время завороженно слушал.

– Границы расселения этнических групп, – нещадно молол воздух Курляндцев, – как и пределы распространения видов растений и животных, определяются внешними по отношению к ним силами: почвами, климатами-ландшафтами. Сопротивлением соседей, сжитостью с родной местностью, невозможностью или нежеланием приспособляться к чужой. В то же время уже животные метят и охраняют места своего обитания. Не встречая особого сопротивления туземцев, движимый внутренними причинами, этнос может разлиться по обширным пространствам, если пейзажные преграды отсутствуют…

На этом месте зал почему-то разразился бурными продолжительными аплодисментами. С галерки даже крикнули: «Е-е-йо-хо-хо!» Переждав с удовлетворенной гримасой шум, Курляндцев продолжил:

– Но, например, борьба за выход к Балтийскому и Черному морям, где этому препятствовали сильные конкуренты, потребовала от России постоянных усилий в течение нескольких столетий. Но только обладающие слишком большой по сравнению с возможностями нативной территорией островные или не имеющие шансов на продвижение по материку популяции преодолевают водные преграды, распространяя себя на другие континенты. Предприятия, порожденные конфликтами между внутренней энергией племени, неудовлетворенностью нативного пространства и барьерами в виде сильных соседей и стихий…

С двух сторон к Ларчикову притиснулись двое мужчин в светлых костюмах. Эдакие лучики света в темном царстве. Один из них негромко спросил:

– Вы Вадим Ларчиков?

Ларчиков обернулся:

– Да, я, а что?

– Давайте выйдем, поговорим.

– На какую тему?

– Мы из убойного отдела. Капитан Сальник, а это старший лейтенант Мордасов. Вы знали такого Льва Фрусмана?

– Знал, – чуть помедлив, ответил Вадим. – А что?

– Он убит. Сейчас мы проедем в отдел, и вы нам о Фрусмане все расскажете.

Когда они втроем с некоторым грохотом пробивались к двери, Курляндцев вдруг прервал свою концептуальную речь. Ларчиков посмотрел на Димку и все понял. «Ну и сука ты, Курляндцев! – мелькнуло у него в голове. – А я ведь сколько раз тебя спасал».

В фойе, где стояли прилавки с книжками, Вадим поинтересовался у ментов:

– А надолго мы в отдел? У меня встреча важная через час.

– Надолго? Вы задержаны. По подозрению в убийстве Льва Фрусмана, – ответил капитан Сальник и усмехнулся. – Наденем наручники или так обойдемся?

Глава 35

В этом городке размером чуть ли не с московское Бульварное кольцо театр был нужен не больше чем космодром. Пожар, после которого остов храма Мельпомены зиял черными окнами посреди центральной площади, словно взятая немцами Брестская крепость, и смерть в пожаре при невыясненных обстоятельствах местной примадонны Лидии Масляненко окончательно убедили власти в том, что на пепелище следует воздвигнуть что-то более полезное: общественную, скажем, баню, супермаркет либо новый вещевой рынок.

Однако муж покойной примадонны, известный бизнесмен Алексей Казанцев, внезапно предложил властям театр восстановить. И, несмотря на отговоры друзей, выкупил обугленные развалины.

Пока на пепелище кипела работа, большинство коллектива разбежалось. Казанцев, став хозяином, гендиректором и главным режиссером театра, спешно набирал новый штат. Таким образом, он пригласил в труппу пятнадцать молоденьких девушек без какого-либо актерского образования, но с хорошими внешними данными и хореографической подготовкой и пятерых пластичных мужчин-танцоров.

Когда здание отстроили, редкие в городе истинные театралы были просто ошеломлены заявленным репертуаром. Ближайшие премьеры – «Укрощение строптивой» и «Отелло».

Почему Шекспир? Казанцев сошел с ума? Между собой театралы выдвигали следующую версию: в доме покойной примадонны, на самом деле весьма посредственной актрисы, видимо, имелся только один сборник пьес. Вот он и попался под руку свихнувшемуся бизнесмену. Существовала, впрочем, и другая версия: назидательный тон выбранных Казанцевым шекспировских творений был весьма полезен для воспитания его дочери Лары. Та, по слухам, прожигала жизнь в пьяных загулах и безудержном разврате. Отец под конвоем затащил дочь на сцену и стал лепить из шалавы новую примадонну.

Имея примерно такую информацию, в конце лета в бутафорско-декорационный цех театра поступил на работу Никита.

До открытия сезона времени оставалось немного – меньше месяца. Работа кипела вовсю, премьера «Укрощения строптивой» подгонялась ко дню рождения Лары Казанцевой – 20 сентября. Заведующий бутафорско-декорационным цехом Сергей Богданович плевался, получив очередной директорский заказ на производство. В заказе значились: «Кожаный баул для Петруччо – 1; жареные гуси – 13; курица свежая на вид – 7; глиняные сосуды для вина – 8…» «Миллионер хренов! – ругался старик. – Мог бы и на рынке гусей купить!» Тем не менее всю следующую неделю Никита старательно вырезал из пенопласта подобия гусиных и куриных тушек, обклеивал их материей, красил то в белый, то в желто-поджаристый цвет. Получалось аппетитно. А Сергей Богданович возился с сосудами и баулом.

За три дня до премьеры в цех забежала девушка, взглянув на которую Никита, эстет и тонкий ценитель женской красоты, просто обалдел. У нее были изумительные черные волосы, утыканные, как военная карта, соединениями шпилек и разноцветных заколок, греческие глазищи и фигурка юной Брижит Бардо. Она быстренько, по-боевому, пригласила художников на спектакль и, не попрощавшись, улизнула. «Вот воспитание, – буркнул Сергей Богданович, – ни привета, ни до свидания. Вся в отца». – «А кто это?» – поинтересовался Никита как бы невзначай. «Лариса Казанцева. Строптивая Катарина в пьесе, а в жизни – запойная пьянчужка и потаскушка». – «Что-то на запойную она не похожа, – хмыкнул начинающий художник. – Уж я-то запойных видел».

Весь город был обклеен афишами. Весьма оригинальными с точки зрения креатива. Под названием «Укрощение строптивой» красовались фотографии полуголых девиц в белом кружевном нижнем белье и в суперэротических позах. Заядлые театралы наконец-то все поняли: наделивший себя диктаторскими полномочиями Казанцев дал Шекспиру пинок под зад и поставил что-то вроде стриптиз-шоу по мотивам бессмертной пьесы. Театралы, конечно, премьерой побрезговали. Зато иномарки со всей области и прилегающих районов наглухо запрудили площадь перед храмом Мельпомены. В фойе, украшенное огромным панно с изображением двух перекрещенных охотничьих винтовок и сверкающее позолотой, входила местная элита, словно непуганое, сытое и холеное зверье…

Спектакль оправдал прогнозы театралов и надежды пришедших зрителей. По ходу пьесы, по мере приближения главного героя, небогатого веронского дворянина Петруччо, к «девушке на выданье», дочери состоятельного Баптисты из Падуи, упрямице Катарине, все остальные действующие лица, всякие Бьянки, трактирщицы, вдовы и служанки неумолимо обнажались. То кофточка слетит, то одна юбка, то другая, и все как бы ненароком, случайно – «ах, упало!». А там, глядишь, и уже розовая круглая попка торчит, как поплавок, на фоне роскошно-утомительных декораций.

Наконец оголившиеся девчонки впряглись в феерический канкан, задирая выше головы длиннющие ноги. Зал охал и стонал, Никита, глядя из-за кулис, радовался, что господин Казанцев, слава богу, не заставил обнажаться собственную дочь.

Во время одной из последних сцен публика все-таки включилась в шекспировский сюжет и даже разразилась овациями. Когда Катарина, уже прирученная Петруччо, произносила свой заключительный монолог: «И я была заносчивой, как вы, строптивою и разумом и сердцем. Я отвечала резкостью на резкость… Умерьте гнев! Что толку в спеси вздорной? К ногам мужей склонитесь вы покорно…», мужская часть зала, составляющая большинство, захохотала, зааплодировала, и Никите в какой-то момент показалось, что сейчас вся эта кабанья, волчья стая, рыча, хрюкая и повизгивая, залезет на своих волчиц и свиноматок и, никого не стесняясь, доказывая свое превосходство, начнет их по-зверски окучивать… Не случилось, слава богу.

Поскольку премьера совпала с днем рождения Лары, триумфаторшу и именинницу завалили невиданным количеством цветов и подарков. Когда занавес опустился, прямо на сцене стали накрывать столы. Пришло человек пятьдесят из «элиты», были все актеры, работники театра. Был, разумеется, и Никита. Хозяин в угощении гостей отвел свою душеньку. Кулинарный натюрморт сиял фанерной, театральной красотой. Двадцать пять румяных поросят (именно столько лет стукнуло молодой актрисе), увенчанных коронами с зеленью и овощами, показались Никите продукцией, только что вынесенной из их бутафорского цеха. И как бы не попасть впросак, не стать посмешищем, накалывая на вилку нежнейшую, а на самом деле пенопластовую «плоть», как бы не порезаться о жестяные углы метровой стерляди, не лопухнуться с икрой, которая на поверку может оказаться пластмассовой…

Два здоровенных мужика выкатили на сцену пузатую бочку пива, водрузили ее на неубранное атласное кресло Баптисты, и хозяин широким жестом, но совершенно по-простецки предложил гостям залакировать хмельным напитком несметное количество вылаканной водки. И вот уже тосты в честь именинницы и ее отца пошли по двадцать пятому кругу. Сбросившие пиджаки бизнесмены-бандиты, держа на коленях раздетых актрис, пили и пили «За счастье Ларочки!», «За поражение и победу Катарины!», «За мецената и покровителя искусств, дорогого Алексея Георгиевича!». И много, много еще чего было сказано.

Никита принимал участие в общей гульбе, охотно пил шампанское, закусывая стерлядью и икрой, но больше его интересовало нынешнее умонастроение юбилярши. Любопытно, кто она сейчас: ранняя строптивая Катарина или Катарина, уже «поумневшая»? И по тому, как Лара молча и грустно наблюдала за происходящим, забравшись с ногами на диван, как нервно убирала со своего плеча тяжелую осколочную руку отца, говоря одними губами что-то вроде «Ослам таким, как ты, привычна тяжесть!», Никита сделал вывод, что всемогущий папаша дочь все-таки не укротил, не укротил… И тут они встретились взглядами. Лара показала глазищами – пойдем, мол, покурим. Никита, покачнувшись, встал из-за стола и прошел за сцену, где, строго соблюдая правила пожарной безопасности, густо дымили курильщики.

Они мило пообщались ни о чем, но с той искренней легкостью, которая незаметно рождает некую близость. Когда вернулись, пьяная оргия достигла своего апогея. Раскрасневшиеся кутилы играли в заводную игру: кто прицельнее попадет пробкой из шампанского в попку танцовщицы. Все пятнадцать девчонок, сняв трусики, покорно наклонились вперед, и хохочущие мужики, доставая из ящика все новые и новые бутылки, с ревом пуляли в сторону их кругленьких розовых ягодиц. «Вот идиоты, – пробормотала Лара, остановившись на краю сцены. – Как же они мне все надоели! Слушай, свистни пару шампусиков и поехали к нам на дачу, а?»

Неожиданный поворот. Никита с удивлением и радостью посмотрел на «строптивую Катарину».

…В перерывах, задыхающуюся, он кормил ее с рук дольками твердокаменных красных яблок. «Ешь, это восстанавливает силы, – говорил Никита, – тебе полезно». – «А тебе не полезно?» – дерзко смеялась в ответ Лариса. Они лежали на мокрых от шампанского и их неуклюжих любовных игр простынях и зачарованно смотрели на луну, клоунским носом маячившую в окне.

«С ума сойти», – вдруг сказал Никита. «В каком смысле?» – «До чего же безгранична человеческая фантазия! Ты знаешь, какие слухи о тебе ходят?» – «А тут тебе бац – и девственница в двадцать пять лет, да?» – усмехнулась Лариса-Катарина, и притворница укрылась с головой простыней. И уже оттуда: «А у тебя были когда-нибудь девственницы?» – «Были, были, – отмахнулся Никита. – Представляешь, говорили, что с тобой переспало полгорода! Что… ой, даже не знаю, как сказать…» – «Ну что?» – «Что ты спишь… с собственным отцом!» – «Ага, и с дедушкой!» – «Что „Укрощение строптивой“ твой отец выбрал для того, чтобы укротить тебя, распущенную и похотливую!» Они хохотали вместе, во весь голос, будя соседей и сторожевых собак…

Но вдруг Лариса стала серьезной. «Вообще-то он действительно все время пытается меня укротить, – вздохнула она и выдохнула: – Но смерть мамы я ему никогда не прощу!» – «А он тут при чем?» – «Он?.. В ночь пожара, ну до него, вечером, была премьера, после премьеры банкет. По пьяной лавочке отец приревновал маму к одному актеру. Но там ничего не было, мама, я знаю точно, вообще никогда отцу не изменяла. Я, наверное, в этом смысле в нее… Ну вот. Когда все разошлись, мои поднялись в гримерку, на второй этаж, забрать вещи. Отцу, наверное, опять что-то в голову втемяшилось… В общем, маму нашли связанной, она задохнулась, хотя так наверняка бы выбралась… Сволочь! Пьяная сволочь!» Никита молча обнял Ларису, стал гладить по голове, натыкаясь на забытые заколки и шпильки. «Мавр чертов, Отелло гребаный. Кстати, может, это он и театр поджег, – проговорила она сквозь слезы. – Официально сказали – короткое замыкание, но этот мавр способен на все!» – «Мавр, – задумчиво повторил Никита. – Вы же сейчас „Отелло“ репетируете?» – «Ну да. Так ты думаешь, почему он „Отелло“ взял? Сам хочет мавра играть, представляешь? Он хочет доказать виновность Дездемоны! И чтобы я ее играла. А вот это – черта с два! Я лучше сыграю шута…»

И дальше Лара открыла еще один секрет. Мол, отец очень боится ее потерять, боится, что она уедет в другой город, в столицу, выйдет замуж и оставит его один на один с тенью загубленной им жены, которая каждую ночь является ему во сне и рвет сердце. И поэтому отец спит и видит, как бы посадить дочь на цепь, да, можно сказать, уже посадил, он, наверное, мечтает забрать ее с собой в могилу. «Так что, если мавр узнает о нас, – с невеселой усмешкой добавила Лара, – будет совсем другая пьеса». – «Какая?» – машинально поинтересовался Никита. «Ромео и Джульетта», с таким же печальным концом»…

Во сне Никита неосторожно, локтем, задел ее грудь и услышал сдавленный крик. «Что с тобой?» – испугался он. «Больно, – полупроснувшись, пробормотала Лариса. – У меня эта грудь постоянно болит». – «Тебе нужно обязательно сходить к врачу, – забеспокоился Никита. – С этим делом не шутят. Учти, я – несостоявшийся хирург». – «Спи, хирург», – улыбнулась в ответ дочь мавра.

…Он зашел в спальню и минут двадцать с ненавистью глядел на них, бесстыдно разметавшихся по постели. Когда Никита открыл глаза, он первым делом подумал: как этот Казанцев действительно похож на мавра! Какое у него темное, пропеченное лицо, воловья шея и белые ровные зубы! Он так подумал и только потом испугался. И разбудил Лару. «О господи!» – обхватила голову руками она.

Мавр в упор смотрел на дочь, и, казалось, с его губ сейчас вот-вот слетит сакраментальное: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» «Ну что ты смотришь?! – в истерике закричала Лара. – На, души! – И она швырнула в его сторону подушку. – Тебе мамы мало?!»

Скрежетнув зубами, Казанцев быстро вышел из комнаты.

Никиту вскоре уволили из театра, и долгое время он обходил это помпезное здание стороной. Несколько раз по пьяной лавочке он порывался бежать в театр, найти там Лару, освободить ее из тяжелых объятий мавра и вернуть бешеные приступы счастья, которые охватывали его той сентябрьской лунной ночью. Но, мечтая, он вдруг чувствовал железную хватку Казанцева на своей шее и не мог сдвинуться с места.

Так прошли осень и зима. А весной Никита узнал от Сергея Богдановича страшную новость. У Лары обнаружили рак молочной железы, и мавр, этот полуграмотный бывший тяжелоатлет, каждый свой шаг сверяющий с публикуемым в местной газете гороскопом, решил везти любимую ненаглядную дочь на Филиппины, к хилерам. Но Лариса уперлась, она показала в этой ситуации свою настоящую строптивость. Она заявила отцу, что полетит на Филиппины только с Никитой. И ни с кем другим. Угрозы, увещевания, слезные просьбы мавра не сломили упорства Катарины. И Казанцев сам позвонил бедному безработному художнику. Долго уговаривать Никиту не пришлось.

Они вылетели на том самом лайнере А-310, который 22 марта 1994 года рухнул под Междуреченском. Образно говоря, мавр сделал свое дело. Но, узнав об авиакатастрофе, он в тот же день сунул себе в рот охотничье ружье…

Глава 36

Лариса Алексеевна закончила свой долгий, с придыханиями, рассказ.

Бутылка водки была почти пуста. Дашенька сидела ошеломленная, открыв рот, завороженно глядя в греческие глазищи Лары-Катарины, те самые, нисколько не потускневшие, в отличие от всего остального. Вадим же с переменным успехом боролся со сном. День сегодня выдался не из легких. Почти как у Терминатора – в него стреляли, его прожигали, мяли, отключали. А он целехонек. Ларчиков даже нервно хохотнул, вспоминая в очередной раз утро с Любой-шахидкой, головореза Сербеста, побег, убийство Фрусмана, хвойный запах в подъезде, стихи, которые читала поэтесса, похожая на шерстяной комочек. И наконец, собственное задержание двумя архаровцами, фамилии которых до сих пор висят в памяти – Сальник и Мордасов. Безалаберные они, конечно, дядьки, зря не надели на него наручники, таким не место в органах, тем более в убойном отделе. Лестницы в Политехническом скользкие. Легко подтолкнув служивых, Ларчиков перемахнул через их кувыркающиеся фигуры, хлопнул дверью и нырнул в метро. Ищи-свищи! Извиняйте, братцы, ну никак нельзя было сейчас оказаться в милиции!

Забрав Дашеньку на условленной «Баррикадной», Ларчиков двинул домой к Казанцевой. Этот ход он придумал, когда скакал через ментов в музее. А куда ему деваться? Нет у него в Москве надежных друзей-товарищей.

Впрочем, в дверь Ларисы Алексеевны он уже позвонил без прежней уверенности. Открыла сама примадонна. По виду – подшофе.

– Знаю, знаю я все про убийство Фрусмана, – сказала она.

Ларчиков несколько смутился. Возможно, примадонна сейчас пирует на костях своего извечного конкурента, а тут они с Дашкой, типа «пожалейте нас, нас ищут, схорониться нужно, мы все такие несчастные». Сука-жизнь: ведь не только покойный Лева пройдохой-конкурентом был, но и партнером каким-никаким! Словно угадав его мысли, Лариса Алексеевна Вадима приобняла.

– И в курсе я, что вас ищут. Ты мне только скажи – это не ты? Нет?.. Ну ладно, верю. Помогу, ради памяти Левки. Падла он был, но широкий человек. Вы не смотрите, что я тут в расхристанном виде. На меня и радость, и горе одновременно нахлынули.

– А что случилось у вас? – забеспокоилась Дашенька, державшаяся весь этот крейзи-день молодцом, настоящим стойким солдатиком.

Казанцева выпила – две рюмки подряд – и начала свою длинную песнь – про театр, Катарину, Никиту, мавра. А когда закончила, еще несколько минут все молчали. Наконец Ларчиков очнулся, до него дошло: что-то не так, какая-то фальшивая нота в конце этого душещипательного романса прозвучала.

– А… как вы выжили, если самолет рухнул?

– Хороший вопрос! – Лариса Алексеевна повеселела, почувствовала себя вроде как на пресс-конференции. – А про новый альбом спросите?.. Мы не полетели. В последнюю минуту передумали. Обманули папашину охрану и дернули из аэропорта. И, как оказалось, не зря передумали.

– А как же ваш рак? – спросила Даша. – Вы же больны были.

– Мне опухоль в Москве вырезали. Здесь я и решила остаться, а Никита домой уехал, у него мама сильно болела. Думали, ненадолго расстаемся, а получилось… Больше я его не видела. А потом я узнала, что он куда-то за границу умотал. Вот такая грустная история. Но… со счастливым концом!

Тут Казанцева уже как-то до неприличия просто расцвела, заулыбалась, а ведь труп Фрусмана лежал в морге – вопросительным знаком!

– Какой же счастливый конец у этой истории? – сухо спросил дотошный Ларчиков.

– Счастливый конец, да… Хотя, может, еще не конец. Мне позвонили из Испании, Никита позвонил. Сколько лет прошло, а я сразу узнала его голос. Это, наверное, уже профессиональное. Голосовая память у меня четкая. Он там, в Испании, успешный художник, удачно работы продает. Дом у него в Марбелье, на берегу моря прям. Не женат. То есть был женат, но давно развелся. Говорит, на днях приеду в Москву, хотелось бы повидаться.

– Это просто сказка, – раскраснелась от радости Даша. – Андерсен! И вы к нему в Испанию переедете? О, я бы переехала! В Марбелью! В Испанию! На море!

– Остынь, девочка, – пробормотал Вадим. – Какая Испания? Хватит тебе и дачи Касыма.

Казанцева, кажется, с минуту витала в облаках. Очнулась, повела глазищами.

– Ну, до переезда еще далеко, – грустно усмехнулась. – Мы столько лет не виделись. Может, мы друг друга разочаруем? В общем, не знаю ничего, боюсь загадывать… И радость сегодня, и горе такое.

– Значит, первая любовь не ржавеет, да? – проговорил Вадим. – А как же ваш муж Гейдар?

– О, ты жук, а! Все ты, шантажист, не успокоишься. Я свои бракоразводные дела решила еще раньше Аллы Борисовны, понял?

– Сказка, просто сказка, – не успокаивалась Дашенька. – Чистый Андерсен.

– Ну ладно, пора спать, партизаны. Во сколько самолет? – строго спросила Казанцева.

– В девять утра, – бодро ответила лисичка. – Фьють – и через три часа мы на даче Касыма!

– Где-где?

– Это она так Турцию называет, – пояснил Вадим. – И… Лариса Алексеевна, у меня к вам просьба…

– Да ладно, ладно, – остановила его звезда. – Сама не дура. Дам я тебе денег. Штуки три баксов у меня дома есть. Можно сказать, это Левкина доля в девочках. Кстати, давайте его еще раз помянем напоследок.

Молча налила. Не чокаясь выпили.

…Беглецы поднялись рано, в пять утра. Будить Казанцеву не стали. Наскоро умылись, собрались и выскочили на улицу ловить такси. Тормознули желтую «десятку».

– Шеф, в Домодедово поедем? – улыбнулась Дашенька.

– Штука.

– Годится.

И тут Ларчиков, когда уже сели в машину, учудил.

– Знаешь, командир, а поедем-ка на Курский вокзал.

– Не понял?

– Та же штука, но на Курский. Годится?

– А мне плевать. Курский так Курский.

Ошарашенной Даше Вадим постарался объяснить все медленно, внятно и спокойно:

– Мы в последнюю минуту тоже решили отказаться от полета. Интуиция мне подсказывает, что в аэропорту нас ждут. Или менты, или курды. Катя-медвежатница подарила мне один запасной вариант. Они сегодня компанией уезжают в Симферополь. А потом арендуют яхту – и до Стамбула. А потом обратно. Ну а мы с тобой выйдем в районе дачи Касыма. Годится?

Даша с недоверием посмотрела на Вадима:

– Это не будет как у Фигаро – то тут, то там?

– Не будет. Клянусь!

– А не заливает твоя Катя? Разве можно так просто на яхте – и в Турцию.

– Не заливает, она меня уже пару раз выручала. Я ей верю. Я ее должник. Во всех смыслах.

– А что у нее за такая странная фамилия – Медвежатница? Не из детдома она?

– Долго объяснять.

Глава 37

13-е, вторник.

Я решила писать дневник, купила тетрадку в киоске на Курском и решила писать. Вадик говорит, что с моим воображением нужно давно романы сочинять. Итак, мы едем в поезде на Симферополь. В компании Сергея, Татьяны и Кати-медвежатницы. Места оказались в разных вагонах, естественно, плацкарта, у нас два боковых, да еще и около туалета. Собрались в купе Сереги и Тани, стали знакомиться. Первым делом я спросила у Кати, что у нее за фамилия такая оригинальная – медвежатница. Все расхохотались, а Вадик и Катя покраснели. У меня мысль мелькнула, что у них раньше что-то было. Но Катя быстро объяснила: мол, это прозвище, в детстве она любила в зоопарке медведей кормить. Не очень убедительно, да ладно. Я вообще решила писать в дневнике только о хорошем, все плохое я оставляю Москве…

14-е, среда.

Продолжаю дневник. Ура, мы в Ялте!

Как и любых белолицых отдыхающих, свежеприбывших в райские уголки Крыма, нас первым делом понесло на море. Оно имело весьма странный цвет. Не хочу даже и думать, что его так изменило (один подозрительный ручеек протекал прямо по пляжу). Вода лично меня не порадовала температурой. Правда, это вовсе не показатель. В нашем походе я служу термометром: если мне тепло, значит, на улице реальная жара. Накупавшись, мы решили перекусить. Заказанная Вадимом окрошка превзошла любые его ожидания. И, по-моему, в этот момент мы услышали от него сокровенное: «Ребята! Я вас ТАК люблю!»

Натрескавшись по уши, мы порешили, что девочкам срочно требуется закрыть глаза как min на 3600 секунд. Мальчики оказались реальными перцами и успели за это время обежать полгорода. Устроив нам жизнерадостную побудку и похвалившись новым приобретением – наимоднейшей в этом сезоне панамой с призывной надписью «Ялта», – Сергей бодренько утащил наши сонные, слабо сопротивляющиеся тела на причал, где стоял белейший пароход «Саманта Смит», уходящий в «Ласточкино гнездо». По пути мы изучили местную фауну. Поев мороженого и спася осу, оказавшуюся слишком жадной до сладкого, мы полезли на маленькую бедненькую взгорку, отполированную тысячами тапок, шлепок, кроссовок, ботинок и даже шпилек (видела своими глазами!) и обвязанную тряпочками, ленточками, бумажками и еще кучей мусора. Если так дальше пойдет, то скоро это место будет стерто обувью с лица земли, и только гора мусора будет передуваться суховеями. Ладно, отвлеклась.

Вечером мы снова сходили в ресторан, наелись рыбки, напились винца. Мы с Вадимом еще и проверили свой вестибулярный аппарат на дикой карусели. Таня с Серегой делали большие глаза, хлопали нас по плечам, охали, но сами не пошли.

Потом мы решили совершить вечерний моцион. Шли-шли вдоль берега, набрели на склад оружия (в простонародье тир), где я лично расстреляла половину мишеней. Один Каспер мне не дался, сволочь белая. Ребята поражали меткостью. Серега так просто крушил все, что видел! Смотались мы оттуда быстро. Причиной стал неизвестный тип угашенной наружности, с лету разобравший заряженный пистолет. Чтоб не быть свидетелями убийства, мы сделали ноги.

15-е, четверг.

Нас с Танюхой разбудила Катька, которая последнее время ведет себя нагло, невыносимо. Содрав себя с кровати, мы поперлись на набережную завтракать. Накушавшись до отвала, решили поплавать на нашей надувной лодке, которую Серега взял с собой из дома.

Добравшись до моря, мы увидели нашу лодку. Она, конечно, была меньше той, на которой мы плавали в Турции по желтой Копрючай с Альпером (кстати, как он там поживает, интересно?). Серега и Вадим вышли раньше нас, чтобы подготовить ее. Попытка доплыть до ребят в тапках не увенчалась успехом. Странное ощущение, если не пробовали, советую. Короче, тапки мы оставили, лодку догнали и поплыли. Началась гроза. Тоже странное ощущение: снизу мокро, сверху мокро. И какое же море медуз в этом море!!! Были места, я разгребала их руками, а они меня стрекали за это. Серега в такие моменты поддерживал нас с Танюхой громкими песнями. Становилось невыносимо грустно за пропадающий талант. Хоть море и было теплым, но за время, что мы плыли (минут сорок), успели замерзнуть. В свете сверкающих молний мы попытались согреться под дождем бутылочкой винца. Теплее не стало. Было решено делать экстренно ноги. Мокрые, но все же довольные, мы вернулись на берег.

Парни отметили это дело водковливательством (исключительно для сугрева). Впереди нас ждал приятный вечер и причал, куда должен был явиться наш капитан на яхте.

Вечером Серега и Вадик пошли в кафе, а мы бабским коллективом решили хлопнуть винца. Потусовавшись в центре, направились в магаз. Затарившись винцом, мы решили понаблюдать за кораблями на рейде. И тут увидели ее, нашу яхту! Задастая, белая, сверкающая огромным штурвалом! Нам потребовалось уговорить все содержимое бутылки, чтобы начать действовать.

Попросили позвать нам капитана. Его молодой, ну очень молодой вид нас слегка озадачил. Но человек развеял наши сомнения. Это оказался Славка, помощник капитана. Тут появился он! Такой серьезный! Большой! Тарас! Насупленный, строгий, он сразу поинтересовался, где ж мы бродим и уполномочены ли вести переговоры. Такой стиль поверг нас в транс. Оказалось, переговоры должны были быть по поводу сухого пайка. Мы рассудили, что в этом бабском деле мы-то как раз компетентны, и завалились на нашу «Афалину». Начался процесс составления списка. Верней, нам разрешили его только дополнить, а любые жалкие попытки Катьки вычеркнуть что-нибудь (количество еды, казалось, было рассчитано на Гаргантюа и Пантагрюэля) Тарас вежливо, но твердо пресекал.

Я решила наладить мосты с капитаном: «Тарас, а давайте на „ты“?» За последовавшее минутное молчание я сто раз успела пожалеть о некотором свойстве своего языка. Тут я услышала: «Давай», и нам всем стало легче. Когда все обсудили и сроки поставили, нас очень вежливо и прямо выпроводили на берег под предлогом уборки. Мы с девчонками почувствовали себя на берегу великими дипломатами, проведшими переговоры на высшем уровне. Вскоре к нам присоединились ребята, и мы, загибая пальцы, выложили им все ценные указания капитана.

19-е, понедельник.

Не писала дневник, потому что не было настроения. Во-первых, из-за шторма мы никак не можем отплыть на «Афалине». Во-вторых, мне кажется, Вадим уделяет слишком много внимания этой «медвежатнице». Хотя черт с ними! Я обещала не писать ничего плохого в дневник, да и погода, кажется, наладилась.

День начался рано и суетливо. Парни ушли на рынок со Славиком, помощником капитана, мы же остались собираться. Славка – чудо-человек (в отличие от Катьки)! Потом мы за две перебежки перетащили наши совсем нескромные пожитки на яхту. Если мы под их тяжестью клонились к земле, то Тарас, казалось, одним пальцем сбрасывал их на палубу. Вскоре вернулись наши мужчины. Мы время даром тоже не теряли и закупили хлеба (мне бы на год хватило!) и, естественно, бутылочку. Собравшись наконец все вместе, мы начали заниматься организацией уютного гнездышка. Все банки аккуратно были расставлены по полочкам, вещички висели в шкафчике и т. д. А через час случилась полная катастрофа!..

Дело в том, что выездные визы нам должен был ставить Тарас, где-то в порту. Он взял все наши пять паспортов и ушел общаться с таможней. Вернулся не очень веселый. «Что, денег не хватило?» – подначила его, как всегда, занозистая Катька. Я, грешным делом, тоже подумала, что капитан сейчас станет вымогать еще бабло, хотя мы и так отвалили ему за путешествие по штуке баксов с носа. Но нет, дело обстояло гораздо хуже. Паспорт Вадима был просрочен!!! У него еще, оказывается, тот паспорт, который ему сделала Люба Гурская, с которым он из Салтыковки умотал в Анталию, ну, мы вместе умотали. Ну а сколько у него «срок хранения»? Пять лет? Шесть? Конечно, протух! Но как можно было не проверить! Как можно так беспечно относиться к таким делам! Хотя, конечно, последние дни у Вадьки были просто сумасшедшие. И это убийство Левы его подкосило…

Я была в шоке. Я зарыдала при всех, я так никогда не рыдала. Опять все рухнуло, опять все вранье! Я так хотела уехать из этой ледяной страны, я люблю тепло, море, пальмы, и опять оставаться тут?! И хоть тут тоже пальмы, и солнце, и море – это не то море, они тут канализацию, нечистоты в него в открытую сливают!..

Истерила я минут двадцать, меня все успокаивали, даже Катька. И тут Вадик подошел и говорит: мол, ты давай плыви, а пока ты будешь плавать, я позвоню в Москву, в знакомую фирму, и попробую за деньги быстро сделать паспорт. А потом мы уже вместе в Турцию махнем. Вот так он благородно сам сказал. Сам! Я бы сама ему ни за что такое не предложила. Я отказывалась: нет, нет, одна не пойду, а как же ты, хотя в душе уже тихо радовалась. Я так хотела пойти на яхте, она такая классная, наша «Афалина». Мы долго целовались с Вадиком, он пошутил: смотри, не останься в Стамбуле. Я рассмеялась в ответ: как он мог такое подумать!

Перед отходом капитан провел ликбез. Смысл можно свести к мысли о равноправии и послушании капитану. Серега, в лучших своих традициях, заверил Тараса, что цель нашей группы стать командой number one.

И наконец вот оно! Мы отчалили!!!!! Было уже 16.00. Когда вышли из порта Ялта, нам с непривычки казалось, что ТАК сильно качает! А наша яхта устроена таким замечательным образом, что у нее на самом носу есть замечательная сидушка, на ней чувствуешь себя теткой, которую раньше на нос корабля крепили. Я тонким голоском спросила Тараса, можно ли посидеть там. Ему удалось сохранить серьезность и великодушно разрешить мне. Клево – это теперь мое любимое место на яхте.

День закончился мирно. Мною было принято ответственное решение – спать на палубе и НИ-ЗА-ЧТО вниз не спускаться (меня там укачало). Танюха, вооружившись фотоаппаратом, решила во что бы то ни стало запечатлеть для последующих лицезрений восход солнца над водной гладью. Так под разговоры с Тарасом и мирный плеск волн закончился для меня Первый День Нашего Перехода!

20-е, вторник.

Второй день начался просто замечательно – Тарас приготовил всем кашу, нашпиговав ее фруктами, кои имелись в разнообразии на борту. Не пожалел также и фирменного варенья из абрикосов. (Он его, наверное, сам дома по вечерам варит.) Банку варенья, однако, спрятал, дабы целее была. Каша прошла на ура. Только Серега вопросил: а где же МЯСО?

Погода стояла просто зашибись. Мы, не сильно обласканные в Москве солнцем, заняли стратегические позиции на палубе, подставляя бока и другие мягкие части тела животворному солнцу.

В обед мяса тоже не было. Мне чуть взгрустнулось. Хотя был плов, и очень вкусный. Поэтому я возрадовалась. Но послеобеденная таблетка от морской болезни ввела меня в сон. Проспала середину моря! Народ устроил массовые заплывы. Продолжались они около часа. Как оказалось, они пытались привести меня в чувство позывными: «Да-аа-ша…» Хе, кто ж так будит. Надо было под руки, под ноги – и в море. Я бы, наверное, много что высказала, но во всяком случае проснулась – и-эх, человеколюбивая команда попалась!!! Набрали воды с середины моря, чтобы потом запечатать ее в пробирки и продавать за баснословные деньги – чем не бизнес? Ребята рассказывали, что в этот момент им впервые явились дельфины.

Нет, они ничего не курили. Это были настоящие дельфины, серые и мокрые. Но так как стоящая яхта им не по приколу, дельфины скоро покинули нас: плескаться в одиночестве.

Я испробовала интересный вид водного массажа – держась за трап в воде. Н-да, у Тараса все это выглядело значительно проще. Мысль сравнить диаметр наших бицепсов мне почему-то в голову не пришла. Катька с Сергеем стояли на страже, чтоб мое вконец обессиленное тело не отнесло в пучины. Я поняла свою ошибку сразу, как влезла в воду. Яхта на этот раз шла на моторе. Мои хилые ручонки еле сопротивлялись веселым бурунам, вырывавшимся из-под яхты. Но вот что сдалось сразу, так это мой купальник. Женские купальники вообще-то не предназначены для любых видов нагрузок. Верх потихоньку начал сползать на талию. Присутствие мужчин несколько меня настораживало. Я, прикрываясь руками, задумалась, как бы эффектнее появиться из воды topless. Мысленный процесс на отдыхе как-то особенно затруднен. Спас заботливый Славик: ему пришлось волоком втаскивать мое тело со скрюченными руками на палубу.

Вечером мы наслаждались концертом Сереги. Этот творческий человек взял с собой гитару, да еще без чехла – рисковый человек. Вечер прошел приятно и весело, что не могу сказать про ночь. Мы решили посмотреть на Славкином компе фильм «Сорванные башни». Верней, кто и хотел, а я так сразу, великолепно устроившись головой на диванной подушке, отошла ко сну. Разбудил меня удар в голову, верней, в шею, непонятной природы. Тут же Тарас начал трепать меня и спрашивать, как я себя чувствую. Подумав немного над тем, не сломала ли шею, я пошевелила всеми членами и пришла к ободряющему выводу, что шея на месте. Но вот голова предательски гудела. Это сотрясение! – решила я и, посидев пять минут, уставившись на море, легла спать, чтобы все отрицательные последствия прочувствовать завтра. Оказалось, что это гик (ну такая байда, к которой сверху крепится центральный парус, который, к сведению, называется грот) перекинулся с одного борта на другой, волоча за собой тросы, которыми крепился к палубе. А я на них лежала, слава богу, не голой головой…

В итоге спать я легла поперек палубы. Нууу, я вам доложу, каждый хлопок паруса пробуждал меня к жизни. Короче, спать было сложно. И тут Тарас подсказал мне гениальную мысль: занять никем еще не опробованную скамью. Я поместилась в нее как нельзя лучше! И тут я встретила рассвет! Да, я это сделала!!! Я это видела!!!! И это был рассвет Третьего Дня Нашего Перехода!!!!

21-е, среда.

День был клевый. Я попробовала управлять нашей быстроходной яхтой. У меня получилось (на мой взгляд, но из кухни появилась Таня и спросила, кто пустил новичка за штурвал?!). Ну не виноватая я, что почти-почти начиналась гроза! Все стали такие красивые-красивые, обрядившись в водоустойчивую одежу (если за таковую можно принять мои синие бриджи, которые мило намокли и прилипли при первых же каплях дождя – бррр, мерзкое ощущение). Но гроза прошла мимо! Не знаю до сих пор, радоваться или огорчаться этому факту. С одной стороны, мы не попали в настоящие волны, не почувствовали себя реальными моряками. Но с другой стороны, в ходе наблюдения за молниями, тут и там втыкавшимися в воду, меня терзали смутные сомнения, что же произойдет, если одна такая штука зарядит в нашу яхту. Проверять мне ну нисколечки не хотелось! Однако вот уже небо прояснилось. Гроза осталась слева.

Потом кому-то в голову пришла гениальная идея использовать имеющиеся в запасе краски типа акварель. Скоро тела наши украшали замысловатые рисунки. Больше всего повезло Славику с Серегой. У них в процессе участвовали целые спины. Катька же удостоилась портрета капитана, выполненного в оригинальном, но не имеющем пока имени стиле. Танька заимела на животе карту похода – очень полезно, вдруг мы потеряем команду! Ну а я стала объектом полета фантазии Тани. Рыба, убитая копьем, изрыгающая из себя сердце. Это сильное и многозначное решение проблемы рождаемости. К сожалению, в такой иносказательной форме непонятное никому без дополнительных комментариев. (Кстати, как там сейчас Вадим без меня поживает? Вдруг вспомнилось.)

Тут показался берег. Турция! Турция!! Турция!!! Мне дали порулить некоторое время. Но когда стали попадаться первые прибрежные суда, штурвал у меня отобрали и пришлось пересесть на коронное место на носу. Так как руки были свободны, я радостно махала всем встреченным туркам, их женам, детям, собакам и кораблям.

Вход в Босфор был нами очень хорошо отмечен. Винище, сыр, колбаса (почему-то еврейская), дыня. Ммммм-ням. Вкусно! Врубив на полную Сердючку и еще что-то там из популярной музыки, мы с девчонками начали дикие пляски на палубе на радость мимо проходящим туркам. Причем я заметила – вино благотворно сказывается на координации движений: если до этого мы все время держались за поручни, лееры, по-нашему, по-моряцки, то после проглоченных стаканчиков винища тело как-то само выпрямилось, руки замахались, качания стали происходить точно в такт яхте, короче, прямо-таки единое целое!

Ну и наконец мы вошли в марину. По-турецки зовется Atakoy (там на самом деле такая буковка «о» с двумя точечками). Я, честно говоря, была слегка в шоке от вида ТАКОГО количества яхт!!!! Мы тут же вышли в город. Прогулялись вверх по местной магазинной улице. Местных тугриков не было. Только у Тараса чуток. Схомячив по мороженому, мы предпочли пойти в марину, где хоть можно было засесть и поплясать. Сперва мы, однако, зашли в забегаловку, где поели местные деликатесы, которые были сильно перченными. Короче, удовольствие так себе. Люди там ну совер-ше-е-е-енно по-русски и английски не говорят.

Поскольку винцо еще будоражило кровь плюс зажигательные турецкие мотивы, ну, в общем, нас поперло на местную дискотеку. Пошли сначала мы с Танюхой и Катькой. Команда и мальчики отказались. Верней, Серега глотнул с нами пива и ушел. Потом к нам присоединились-таки Славик и Тарас. Н-да. Турки странный народ! К заказанному пиву они умудрились презентовать арбуз, сливы и еще чё-то в том же духе. На сцене горлопанил благородный муж в алой рубахе, но настолько громко!!!! Официанты, поленившись нарезать конфетти, кидались целыми салфетками. Когда мы наконец созрели поплясать, оказалось, что мы танцующих не интересуем (танцевали, прошу заметить, одни мужчины), зато Славик был обступлен и затанцован сразу тремя южными «красавцами». Короче говоря, оставив четыре стакана пива, которое в качестве финального аккорда нам преподнесли, мы отчалили на свою палубу. Так закончился Третий День Нашего Перехода.

22-е, четверг.

Я опять спала на палубе. Ну нравится мне там. Так классно просыпаться по утрам под легкий бриз. С утра решили наконец-то посетить душ. Смыв с себя Танины художества и намылив голову, я почувствовала себя в ударе! Впереди нас ждал Стамбул!

Наконец мы выползли в город. Осмотрев Султан-Ахмет и Святую Софию, мы разделились. Дело в том, что Катька пообещала кому-то в подарок кальян и хотела посетить Золотой базар. Прогулявшись в покрывалах босиком по Султану, я тоже прониклась восточным духом и захотела кальян. И мы рванули на базар (надо сказать, за последние дни мы с Катькой даже сдружились). Уффф. Кальян я покупала, ползая на коленях по ковру, рассматривая, какие же колбочки мне наиболее симпатичны. Процесс «торгования» получился не очень: мы почти обидели торговца, начав отказываться от табачка и остальных причиндалов по причине отсутствия платежных средств. Он с гордым видом заявил, что покупатели для него важнее личной наживы и ПОДАРИЛ нам табак! Ну, мы взяли, поблагодарили и хотели было отчалить. Но тут Катька зависла у какого-то прилавка со старинными ключами. Она скупила их штук двадцать, потратила последние деньги. Я говорю: «Зачем тебе? Сейфы вскрывать?» Она: «Я их коллекционирую». Я теперь думаю: может, у нее из-за этого прозвище «медвежатница», может, она на досуге действительно сейфы вскрывает?

23-е, пятница.

Утром мы вышли на острова. Вообще хочу сказать, что погода в середине моря была лучше и вода значительно теплее. Катюшка советовала мне не купаться по причине месячных. Но там в воду залез даже Славик, который вообще не купался, ну и я не вынесла. Накупа-а-ались, наш капитан наловил нам мидий связками. Танька с Серегой перебрали их. Дали мне попробовать в сыром виде. С обычной жадностью слопала штуки четыре, ничего, не умерла. Потом и полувареные они, когда их доставали из скорлуп, показались мне вкусными. Как ни били по рукам, многие исчезли. Но экстра-класс они были в плове, под кодовым названием «паэлья». В первый раз прямо-таки объелась мидиями. Короче, день желудка. Тарасик наловил нам еще морских звезд, вернее, наловил он их себе, я громко кричала про Greenpeace, который я на него натравлю, но звезды высохли и умерли…

Уходить – ан, якорь застрял. Тарас нырял на огромные глубины и вытаскивал его из прибрежных камней. Мы, кстати, еще в марине познакомились с Женей, и он тоже ходил с нами на острова, чтобы отвлечься от праздного пребывания на яхте. Не купался. Странный мил-человек! Мы ему: «Жень! Ныряй к нам!!!» А он: «Да не, мне это море уже во где сидит!!!» Короче, он просто сидел и смотрел на нас с умилением!!!

Вечером Женя повел нас на «свою» яхту (в кавычках потому, что он, конечно, не владелец этого великолепия ценой пятнадцать – двадцать лимонов зелеными). Владел ею некий симпатичный во всех отношениях «папа», который почил недавно с миром, а свой заполненный антиквариатом корабль оставил на поживу родственничкам, которые теперь и продают его уже который месяц в Турции. Н-да. Великолепие грандиозное. Кухня больше, чем стандартная московская двушка. В каютах белые толстенные ковры и коричневая плетеная мебель. В кают-компании мечи и ятаганы непонятной мне природы, но определенно древние! В каюте хозяина два то ли китайских, то ли японских зеркала тысячелетней давности. Мутныыеее!!! Рулевая рубка… да, такие в кино только и показывают. Кресла для капитана и помощника поворачиваются и наклоняются с помощью кнопочки в любые стороны. Куча приборов и компутеров, которые дублируют друг друга. На стене электронная карта мира. Вообще, по всему кораблю экраны системы управления всем. На крыше (тьфу, черт, верхней палубе) так называемый солярий. Огромное пространство заставлено лежаками или застелено матами. Всех моих друзей легко можно разместить! Короче. Великолепие просто нас всех ослепило. Захотелось стать Ноем!

В каюте команды было все так же бело и к тому же достаточно много народу. Команда попотчевала нас вином с фруктами и орехами, но мы были так полны впечатлениями дня, что очень быстро откланялись.

Спала я опять на палубе. Без задних ног. Мне приснилось, что я владелица той шикарной яхты. Можно мне хотя бы во сне помечтать?

24-е, суббота.

С утреца мы с Катенькой задумали испечь блинков. Женечка (с яхты) притаранил вишневое варенье. Тарас достал абрикосовое. Порцию три раза увеличивали, но все равно получилось мало, если бы все ели как я, то хватило бы только человек на двух. Но люди у нас скромнее в потребностях.

После завтрака все разбрелись кто куда, готовиться к отъезду. Мы с Катей, Серегой и Танькой, которая последнее время ведет себя нагло, невыносимо, пошли в город. Ну просто погулять. Но как настоящие русские люди не смогли опять не зайти на рынок. Катюшка, конечно, учудила – купила еще одну огромадную связку ключей. Один из них – с якорь величиной, таким, наверное, султаны свои гаремы на ночь открывали-закрывали! В итоге, груженные этими ключами, мы вышли на уже знакомую торговую улицу. Там мы увидели местное метро. Н-да, сказать, что оно меня поразило – ничего не сказать. Мало того что оно было все обшарпанное, это после наших-то мраморов, к тому же некоторые особо любопытные граждане обозревали окрестности не как мы – через окно, а высунувшись из не очень закрытых дверей. Видимо, правила техники безопасности в этой стране неизвестны совершенно! Запасясь всем необходимым для обратного пути, мы надумали отчалить. Осталось распрощаться с Женей и залиться бензином. Прощание проходило на причале у заправки. Жене явно было жалко, что мы его покидаем. Скучно бедному, по-видимому. И вдруг он отвел меня в сторону и говорит: «Слышь, Даша, а чё бы тебе не остаться у меня на яхте?» Мол, места много, деньги есть, сплаваем в Анталию, и вообще будет круто!!! И вдруг я подумала: а почему бы и нет? Ведь никуда Вадик со мной не поедет! Ведь это же очевидно. Он и про паспорт, что он просрочен, все, видимо, знал. Он не хочет уматывать из ледяной страны, он боится. Он хочет в крайнем случае жить то тут, то там. Он все время меня обманывал. Они, мужчины, все время нас хотят только поиметь! И Димка наколол меня с Германией. А тут Женька конкретно предложил – оставайся. Вот пример конкретного человека. И я ОСТАЮСЬ!!! Я буду здесь ЖИТЬ, как кричал Сухоруков в «Брате-2». Прощай, Вадим! Прости, но ты не оправдал моих надежд и моего доверия!!!

Глава 38

– Ну, это вполне в Дашкином духе, – пробормотал Ларчиков, закрывая дневник.

Катя-медвежатница сидела напротив, задумчиво ела персики. Ее красивые глаза с оливковым оттенком излучали сочувствие и тревогу. Вадиму было как-то не по себе.

– Она вот так сама и попросила передать мне дневник?

– Ну, не украла же я его. А в каком смысле – «в Дашкином духе»?

Ларчиков выпил залпом стакан воды – сушило со вчерашнего, они отмечали с командой «Афалины» триумфальное возвращение.

– В Турции она слиняла с гидом, с Вальпером, – пояснил. – Или с Альтером? Не важно… Потом от меня ушла. К Димке, соседу. Потом от Димки снова ко мне. И вот теперь.

– Рыжая шлюшка, – беззлобно процедила Катя.

– Нет, она не шлюшка. У нее просто были… пробелы в образовании, – не согласился Ларчиков, вспоминая, как на даче в Салтыковке заставлял Дашку читать классиков – «от сих до сих».

Грустно улыбнулся. Лисичка, в общем, добилась своей цели – ей теперь тепло, малокровные ручки-ножки никогда не будут холодными. Вдоволь солнца, она недобрала его, живя на сибирской заимке и в Москве. Пальмы с перманентом, море в оборочках, бархатный песок. Тем более что паспорт он так и не сделал. Такие вопросы по телефону не решаются, надо ехать в Москву. «В Москву, в Москву, в Москву!» – как сказал Чехов и он Дашке тогда, в Турции, когда Люба Гурская посоветовала срочно возвращаться на родину.

Как там, кстати, сейчас «шахидка», бывшая Любка-Кремень? Неужто ей никогда не выбраться из курдского гарема? Понятно, что не ад кромешный, некоторым даже нравится, не тащишь всю семейную ношу на своем горбу, как в нашенских условиях. Первая жена убирает в доме, вторая ублажает мужа, третья готовит, четвертая возится с детьми. Тем более живешь на всем готовом, по шариату, муж обязан и одежду летнюю и зимнюю давать, и белье, и подушки, и ковры. Чистый рай! Однако и свихнуться можно. И пожалуй, лучше бы Любка того, спятила: именно из-за нее, точнее, из-за ее покровителей-курдов, Вадим не может вернуться в Москву. Потому что другая проблема, из-за которой он бежал, решилась несколько дней назад. Он позвонил Казанцевой – узнать новости по делу Левы Фрусмана. И неожиданно небо прояснилось. «Нашли настоящих убийц, – сказала Лариса Алексеевна, – какую-то старуху безумную с сыном. Так что можешь возвращаться из эмиграции. Как там сейчас в Турции, тепло?» – «Тепло, – солгал Вадим, вышагивая по ялтинской набережной. – А как у вас вообще дела?»

И тут же пожалел о своем вопросе. Казанцева сообщила радостную весть: они решили с Никитой пожениться, он остается в Москве. В Марбелью они поедут в медовый месяц, а затем будут отдыхать там во время каникул и отпусков. Денег на счете у Ларчикова было мало, но не мог же он резко прервать звезду.

Взахлеб она стала рассказывать о грядущей свадьбе.

Она решила провести ее в точном соответствии со старинными русскими обычаями (потому, наверное, мелькнуло у Ларчикова, что с Гейдаром проводили по традициям азербайджанским). И лучшая пора для свадеб, конечно, осень, время после снятия урожая. Поначалу нужно добиться согласия родителей, но тут облом – невеста и жених уже давно сироты. И вот тогда сват или сваха берут на себя покончить дело. Непременно со всеми этими прибаутками и корявым языком. Сваху спрашивают, к примеру: «Откуда идешь? Издалека?» – «Издалека, родимые мои, – отвечает сваха, – дороженека трудная, и я крепко поустала. Зная наперед, что вы добрые люди, зашла к вам обогретися. Не прогневайтесь, без дела мне бы не идти…» Ну и т. д. и т. п.

Затем сговор, или помолвка, когда родные жениха съезжаются в дом невесты, и сговор часто превращается в свадебное веселье. Всякий сговор есть начало свадьбы. После него молодые имеют право видеться между собой чаще. А вечером, накануне свадьбы, надобно обязательно устроить девичник. На девичнике поются особые песни и причитания, девушка оплакивает расставание со своей свободой. Голову невесты покрывают фатой, и все вместе – подруги и суженая – рыдают в голос. Потом фату снимают и начинают расчесывать волосы гребнем.

Тут Ларчиков не выдержал и с криками «Але! Але! Вас не слышно!» выключил телефон…

– Выпить хочешь? – Катя вернула Ларчикова в реалити-шоу.

– А что, есть?

– Я привезла из Турции вино. «Дикман» называется.

– «Дикман»? «Дикман» я пил, наливай. Белое?

– Красное.

– Красное я люблю.

Медвежатница ловким движением штопора откупорила бутылку, и Вадим не сдержался, выдал комплимент:

– Мастерство, как говорится, не пропьешь.

Катя улыбнулась, разлила вино по пластиковым стаканам.

– Хочешь, покажу, какие я там ключи в коллекцию купила?

– Показывай.

Она вывалила из сумочки связку. Амбарный ключ с набалдашником-ситечком, ключ с волчьей башкой, ключ-пистолет, ключ, похожий на экзотический цветок, еще шесть с виду ключей-близнецов, но на самом деле – «найдите восемь отличий».

– Ну ты фанатка, – усмехнулся Ларчиков. – Давай, ключница, маханем!

Они выпили, закусили сочащимися персиками.

– Не расстраивайся из-за Дашки, – сказала Катя. – Ветреное дитя. Она там на яхте то с Серегой пыталась закрутить, то со Славиком.

– У Даши было трудное детство, ты многого не знаешь. И вообще, давай больше не будем о ней.

– Ай эм сорри, как говорят в американских фильмах.

Бутылку они допили мгновенно. В ход пошла вторая. Из окна этого чудо-отельчика «Морской бриз», гурзуфского, куда Вадим перебрался в тот же день, когда отчалила «Афалина» (в Гурзуфе все дешевле, чем в Ялте), собственно, моря видно не было, зато сосны, розы, небо цвели и пахли на расстоянии вытянутой руки. И все понемногу плыло, качалось, плескалось…

Он начал с ее губ. Целовалась Катя так же естественно, без усилий, как открывала замки или пила вино. Возбуждение плавно перебежало с его языка на ее. Вадим никак не мог расстегнуть лифчик. Катя рассмеялась и просто сдвинула его на пояс, и лифчик стал поясной сумкой с двумя кармашками. Грудь была холодной, и он стал греть ее в ладонях. Соски затвердели, и Вадим наклонил к ним голову. Затем он быстро перенес Катю на кровать, жесткую, с ортопедическим матрасом. Джинсы полетели на пол – сначала одни, потом другие. Белую полоску стрингов, конечно, можно было и не рвать зубами. Кончая, она держала его указательный палец во рту. Будто ключ, которым хотела открыть очередной сложный замок.

…Катя потянулась за стаканами.

– А когда я поеду в Израиль? – спросила, цедя красненькое. – Ты еще не забыл, что я купила у вас «карту паломника»?

– Все не терпится отмолить грехи? – Ларчиков поцеловал ее в мочку уха. – И этот, только что испеченный?

– Не терпится просто на Землю обетованную.

Ларчиков задумался – рассказать не рассказать. Ну а, с другой стороны, куда теперь деваться? И он поведал лежащей рядом обнаженной девушке все, или почти все, тайны операции под кодовым названием «Большая лажа». От шумного, карнавального явления Левы Фрусмана с идеей нового Паломнического общества до убийства израильского Остапа Бендера и их с Дашенькой вынужденного бегства из Москвы.

Катя-медвежатница не охала и не ахала во время полудетективной речуги Ларчикова. Тертая девица, ее история с Апостолами Петром и Павлом, может, и покруче будет. Когда Вадим закончил, только и выдохнула:

– Да… Попала я с вами на бабло.

– Ну, не попала, я же здесь, я ж никуда от тебя не бегу.

– Серьезно? И никогда не убежишь? – Катя рассмеялась, и смех у нее был какой-то необычный, в тему – похожий на звяканье тонкострунных отмычек.

И ум – легкий на подъем. Она четко уяснила, что в Москве из-за курдов Ларчиков может быть совсем недолго и сильно маскируясь. И тут же придумала план.

– Присобачим тебе накладной нос, как Петр с Павлом, помнишь? – Катя хихикнула. – Сделаем паспорт, визы.

– Визы куда? В Турции визы на месте штампуют.

– Ты все не можешь забыть свою Дашеньку? Я сейчас обижусь. Мы поедем не в Турцию.

– А куда?

– В Израиль, чудило! Мы поедем искать паломнические деньги, которые Фрусман стырил.

– Где же мы их там будем искать?

– У компаньонов. В его «салонах красоты». В банках. Откуда я знаю? А чё? Все равно в России оставаться опасно. А в Израиле братья-мусульмане тебя вряд ли найдут.

Похоже, впереди маячила очередная афера или, скажем так, авантюра. Но если объективно, честно оценить прощелканную пленку жизни, какие кадры остались в памяти? Ларчиков зажмурил глаза.

Вот он балансирует на невидимой проволоке, держа в одной руке «дипломат» с пятьюдесятью тысячами баксов от лохов-америкосов, а в другой – бумажку в пятьдесят рубликов. Смеется от счастья Любка Гурская и рыдает Ариэль Михайлович. Вот они с покойным Искандером подсчитывают прибыль от непроплаченных групп в Анталию. Вот радостное лицо акробата Геннадия Сергеевича, тоже, увы, покойного, когда он вываливает на стол Ларчикова «золотые яйца» – паспорта обрусевших курдов. Растаявший Ледяной отель – четкая картинка рухнувших громадных глыб на фоне заснеженных Альп. И наконец, коллективный фотопортрет несостоявшихся паломников, и на первом плане все они, знакомцы, живые и мертвые: Дашенька, Левка, старуха Ангелина Аркадьевна, примадонна Казанцева и депутат Полянский, тот, «хоронивший Шаляпина», и повесившийся колдун Папардю. Всех вспомнил? Никого не забыл? Себя только да Катьку, мурлыкающую рядом.

– А что, хорошая идея, – бодро откликнулся Ларчиков. – Деньги мы вряд ли найдем. Но ведь важен процесс, не так ли? Мы с тобой как папарацци: им, чтобы сделать один клевый кадр, нужно с месяц просидеть в куче говна… Ну ладно. Пора вставать, а то на поезд опоздаем.

Они допили вино. Солнце уже наполовину свалилось за гору. «Фигаро тут, Фигаро там», – пропел Ларчиков пресняковским фальцетом.

Примечания

1

Твигги – легендарная манекенщица 60-х годов, при росте 180 сантиметров весившая 40 килограммов.

2

Сингл – одноместный гостиничный номер (англ.).

3

Хамсин – сильный и жаркий ветер.

4

Фотографы, снимавшие звезд и группировавшиеся вокруг легендарного нью-йоркского диско-клуба «Студио-54».

5

Двадцать долларов (англ.).

6

Гидрия, пифос – разновидности древнегреческих ваз.

7

Ария Сусанина из оперы М. Глинки «Жизнь за царя».

8

Бодлер Шарль (1821—1867) – французский поэт.

9

Штайнзальц Адин – крупный еврейский теолог и математик, автор книги «Роза о тринадцати лепестках».

10

Смоковница – одно из названий инжира или фигового дерева.

11

Песах – праздник в память об исходе евреев из Египта, длящийся с 15 по 21 апреля.

12

Яффо – центральная улица Иерусалима.

13

Булла Карл (1855—1929) – знаменитый российский фотограф.

14

Это вопрос веры, сынок (нем.).

15

Дерьмо (нем.).

16

Это, Рудик, просто старый еврейский анекдот (нем.).

Content

Александр Малюгин
Аферисты. BIG-ЛАЖА-TOUR, или Как развести клиента на бабло

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Примечания