БОРИС САДОВСКОЙ.

МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ:

Стихотворения и письма

ИЗ СЕМИ КНИГ

ПОЗДНЕЕ УТРО

(1904-1908)

ЯСТРЕБ

В палящий зной, над полем спящим,

Свободен смел и одинок,

Парю я в воздухе горящем,

В пушистый сжавшийся комок.

Парю свободно, без усилья.

Немеет полдень. Поле спит.

Поджаты когти, веют крылья,

Горячий клюв полураскрыт.

Порой, в избытке опьяненья,

Поникнув хищной головой,

Я криком острым на мгновенье

Прорежу утомленный зной.

И снова тишь и полдень жгучий

В одну сливаются мечту.

Парю я, гордый и могучий,

Ловя мгновенья на лету.

<1904> 22 марта, Москва

"Бежим! Едва в лазури пенной..."

Бежим! Едва в лазури пенной

Крылом встрепещут паруса,

В себе заслышим мы мгновенно

Иных восторгов голоса.

Под ропот волн, победно-дружный,

Исчезнет жизненный обман

И в пряном блеске ночи южной

Предстанет нам великий Пан.

На мачтах, на корме, на трапах

Задышат негой массы роз,

И будет волн соленый запах

Играть копной твоих волос.

Бежим, пока в душе есть грезы

И юность длится майским сном, –

Всё песни, песни, розы, розы

И даль безбрежная кругом.

<1904> 6 апреля, Москва

ВАСИЛИЮ ВАСИЛЬЕВИЧУ РОЗАНОВУ

Ты речью нервною, и страстной, и живой

Миришь земную жизнь с гармонией небесной.

Весь чудный божий мир открыт перед тобой,

Сверкая синею и вечно-юной бездной…

Мне чудится в штрихах хрустального резца,

В запутанных словах несвязных разговоров

Пророка пылкий зов, раздумье мудреца

И жгучая тоска неразрешенных споров.

Ты бескорыстный страж родного рубежа,

Таинственной зари передрассветный гений…

– Как жадно рвешься ты, волнуясь и дрожа,

Нам поверять тоску грядущих поколений!

1903

ВЕСЕННИЙ ДОЖДЬ

1 "Дымно-пепельные хлопья, серо-мглистые..."

Дымно-пепельные хлопья, серо-мглистые,

Гонят с неба в землю копья серебристые.

Копья белые впиваются в прах с отвагой.

От ударов рассыпаются мутной влагой.

2 "В эту весеннюю темную ночь мне не спится..."

В эту весеннюю темную ночь мне не спится.

Тихо на улицу я выхожу. Ветер ласково дует.

Небо, задумчиво-черное, кротко слезится,

Капли холодные нежно лицо мне целуют.

Молодость, ночь и весна. Древний город в покое,

Только порою послышится грохот пролетки усталой.

Сторож пройдет под воротами с верной доской.

Да на бульваре далёко мелькнет силуэт запоздалый.

<1904> 29 апреля – 3 мая, Москва

"В сумерки весенние я бродил полями..."

В сумерки весенние я бродил полями,

Прозревал Грядущее скорбными мечтами.

А за мною Прошлое, полное значенья,

Восставало призраком, ждавшим примиренья.

Развивалась свитками летопись живая,

И стонало Прошлое, жалобно кивая.

Шел я перелесками, грустный, одинокий,

Над застывшей речкою прошуршал осокой.

Песня заунывная плакалась полями.

Тихо совы реяли мягкими крылами.

Ландыши увядшие уронили слезы.

На закате вспыхнули, запылали грезы, –

Тени исполинские, призраки столетий,

Полные загадками при вечернем свете.

Месяц выплыл медленно, вечный и знакомый,

Перелески сонные опьянил истомой.

Встал я в ожидании, уронивши руки.

Ждет меня Грядущее. Ждет тоска и муки.

<1904> 7 июня, Щербинка

"Поздний жук, прожужжав, утонул в фиолетовой дали..."

Поздний жук, прожужжав, утонул в фиолетовой дали,

Потемнели заката багряного легкие краски,

Золотистые призраки робко в полях замелькали,

И смеются, и манят, и шепчут чудесные сказки.

Он проходит, мой май, унося беззаботное счастье,

Но меня не пугает судьбы роковая загадка,

Ни угрозы зимы, ни осеннее жизни ненастье:

Опьяняться последней весною томительно-сладко.

Я, как тот соловей, что звенит над оврагом с мольбою,

Жить хочу, чтобы петь без конца о любви бесконечной,

Я хочу ликовать, я хочу быть любимым тобою,

Быть твоим навсегда, говорить о любви тебе вечно.

Я мечтал о тебе. Золотые виденья мелькали,

И манили, и звали, и пели чудесные сказки.

Голубая звезда замерцала в синеющей дали.

На свинцовом закате погасли лиловые краски.

<1904> 9 июня Щербинка

ПОЛНОЧЬ

Заветный час под яркостью луны

В сапфирной мгле седой июльской ночи.

В аллеях парка – вздохи, бред и сны.

В аллеях парка – царство полуночи.

И в голубой, невыразимый час

Меня луна зовет улыбкой глаз.

О ясный час, когда душа светла,

Когда равны мгновения и годы!

Спит озеро. В прозрачности стекла

Чернеются крутых балконов своды.

Застыли воды, ясен небосвод.

И всё луна меня зовет, зовет…

Иду домой. Сверчков чуть слышны скрипы.

Недвижен парк в сиянье голубом.

Все в лунных снах, безмолвно грезят липы.

Задумался о прошлом старый дом.

Нетопыри скользят по белым стенам.

Как ночь тиха! Как сладко пахнет сеном!

<1904> 13 июля, Серноводск Самарской губ.

АГАСФЕР В ПУСТЫНЕ

Всё бесконечностью томят меня кошмары.

Они однообразны. Всплески вод,

В свинцовых облаках громов удары,

Неотразимый небосвод.

Лазурной чашей небеса нависли,

Иду, закрыв глаза. Обманчивая тьма!

Под ней клубясь, кипят всё те же, те же мысли,

Всё те же призраки отжившего ума.

Бессилен этот ум расширить круг видений,

В нём грезы древние роятся сотни лет.

В толпе проходит смена поколений,

А для меня и смены мыслям нет.

Когда-то были дни тревоги и исканий.

Как молодо кипел и бился их родник!

Я жадно собирал в уме обрывки знаний,

Я передумал миллионы книг.

Но выветренный мозг иссохнул незаметно

И, утомясь, навек воспринял пустоту.

Наскучили мне сны души моей бесцветной,

До дна исчерпавшей мечту.

Всё улеглось давно, и всё перекипело.

Смирясь, иду вперед. Знакомые пути

Завидели мое изношенное тело…

О, сколько мне еще идти!

Проклятый круг земли! Мне всё в тебе знакомо,

И тайны полюсов, и гул народных масс;

В любом углу земли я буду вечно дома,

В любом углу земли я был десятки раз.

Одно лишь место есть, одно… Туда не смею

Я близко подойти, туда боюсь взглянуть,

Едва приблизившись, немею:

Оттуда, с той горы я начал путь.

Там из кровавых уст раздался скорбный голос.

В те дни я был велик, а Он так слаб.

С смиреньем Божества медь Разума боролась.

Но взял Он смерть мою, и вот – я раб.

За долгие века несет мученья

Мой одинокий дух. Но гордому врагу

Не победить его. О, мщенья, мщенья!

Ведь я еще отмстить Тебе могу!

Отдай мне смерть, разбей на мне оковы, –

Тогда борись со мной!..

Угрозы и мольбы

Стихают.

Небеса прекрасны и суровы.

Свобода – далеко. Кругом – рабы.

<1904> 24 сентября, Москва

ШТОРА

Каминных отблесков узор

На ткани пёстрой шторы,

Часов бесстрастный разговор,

Знакомых стен узоры.

Поёт усталый самовар.

На полках дремлют книги.

За шторой – стынет зимний пар.

Часы считают миги.

Часы бегут, часы зовут,

Твердят о бесконечном.

Шум самовара, бег минут,

В душе – тоска по вечном.

За шторой – льдистых стёкол мрак.

В туманной мгле мороза

Полозьев скрипы, лай собак,

Кряхтенье водовоза.

Откинуть штору или нет?

Взглянуть или не надо?

Там шорох мчащихся планет,

Там звёзд лазурных стадо.

Нет, не хочу. Здесь у меня

Знакомые узоры

И те же отблески огня

На ткани пёстрой шторы.

<1904> 22 ноября, Москва

ОДИНОЧЕСТВО

Лишь одиночество мне свято.

В нем мой кумир и божество,

И ласкам женщин, дружбе брата

Я предпочту его, его.

Нисходят редкие минуты,

Когда, земное разлюбя,

Себе равны, в себе замкнуты,

Мы познаем самих себя.

Тогда, провидцы жизни новой,

Постигнув звезд предвечный бег,

Мы видим Свет, мы слышим

Слово Нам чужд и странен человек.

Зато как радостно-желанно

Вдали от шумных городов

Мечтать спокойно, грезить странно

Вверяться тайнам облаков!

Да, одиночество – святыня,

В нем неземная красота.

Прими меня, моя пустыня,

Моя последняя мечта!

<1904> 5 декабря, Москва

СУМАСШЕДШИЙ

Ничто не нужно мне теперь.

Я полон медленным покоем.

Из дальних дебрей сонный зверь

Меня встречает братским воем.

Оскалит месяц желтый рот.

Смеются призраки в пустыне.

Брожу по кочкам, меж болот,

Ничем не связанный отныне.

О, смейтесь, смейтесь надо мной!

Всё, чем живу я, только сказки.

То месяц, скучный и пустой,

Передо мной танцует в маске!

Но равнодушен я к нему.

Мне в этом небе всё знакомо.

Я слишком долго видел тьму,

Ах, скоро ль, скоро ль буду дома!

<1905> 2 августа, Щербинка

ВОЕННОЙ МУЗЫКЕ

Гремящий бог победных маршей,

Люблю твой царственный привет.

Я, становясь с годами старше,

Давно привык к угрозам лет.

Не страшны мне тоска и старость,

Когда я слышу за собой

Литавр грохочущую ярость

И тяжких труб победный вой.

В них вдохновенные тревоги

Зовут свершить и умереть,

Как будто солнечные боги

Вселились в блещущую медь.

О, голос меди благородной,

Ты, пышно-царственный привет!

Внимая твой призыв свободный,

Я не боюсь тяжелых лет.

<1905> 2 сентября, Москва

"Сад весенний непогода..."

Сад весенний непогода

Облегла свинцовой тучей.

Синий купол небосвода

Пронизал зигзаг горючий.

Всё тревожней кличут птицы,

Но упрямо на угрозы

Белоогненной зарницы

Туча сдерживает слезы.

Тщетны гордые усилья:

Вот посыплют слезы градом,

И Весна, простерши крылья,

Разрыдается над садом.

<1906> 10 апреля, Нижний Новгород

ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ ДЕРЖАВИНА

Темнеет статуя поэта

Передо мной в вечерней мгле.

Рука задумчиво воздета,

Почила дума на челе.

В железных складках строгой тоги

Спокойный чудится напев.

И с трех сторон гранита боги

Венчают медный барельеф.

Но в одеянье чуждом этом

Невольный смысл сокрыт для нас:

Поэт лишь в песнях был поэтом,

Меняя форум на Парнас.

Он предпочел, усердьем славен,

Прослыть Фемидиным жрецом.

Лишь пред Фелицею Державин,

Как перед Клио, – был певцом.

И с мудрым именем царицы

Нам гимны пышные близки.

Так летописные страницы

Увядших лавр хранят листки.

<1906> 1 июля, Казань

ХРИСАНТЕМЫ

<Посв. О. Г. Чубаровой>

Плед на ногах, на окнах – лед.

Соленый ветер штору бьет.

Ты здесь со мной, но где мы, где мы?

Я слышу море за стеной.

Весна и ты. Ты здесь, со мной,

Ты принесла мне хрисантемы.

Но я поверить не могу,

Что я стою на берегу,

Куда летим неслышно все мы,

Что растворяюсь я сейчас

В молящем взоре милых глаз,

В дыханье чистой хрисантемы.

Я свой предчувствую полет.

Мой дух весну и море пьет,

А грудь и взоры – странно немы.

Я – полуветер, полусон,

Я – жив, я счастлив, я влюблен,

Я – вечный запах хрисантемы.

24 августа 1907, Нижний Новгород

"Я обречен судьбою на мученья..."

Я обречен судьбою на мученья.

Я в жизненный попал водоворот.

Несусь не сам, – влечет меня теченье

Неумолимых, беспощадных вод

Пустой челнок, отдавшийся бурунам,

Я острых скал предчувствую удар.

О, если б рок сразил меня перуном –

Мне б сладок был мгновенной смерти дар!

Тогда бы я, крутясь в волнах бесстрастных,

В единый миг погибнул, как пловец,

Не долетев до этих скал ужасных,

Сулящих мне мучительный конец.

<1908> 6 февраля, Нижний Новгород

ЗВЁЗДАМ

Уж к ночлегу птицы

Крыльями прохлопали.

Дремлют клумб кошницы,

Спят листы на тополе.

Замерли фонтана

Струи серебристые.

Сладок вздох тумана…

Звезды, звезды чистые!

Думы ли напрасные,

Горе ли жестокое, –

К вам стремлю, прекрасные,

Сердце одинокое.

В вас мое спасение,

Призраки лучистые.

Шлете вы забвение,

Звезды, звезды чистые!

<1908> мая, Пятигорск

ПОКОЙ

Ты бог отныне мой – покой невозмутимый!

Бреду к тебе, склонясь над нищенской клюкой.

Я отдохнуть хочу один, никем не зримый,

В твоей обители, божественный покой.

Я бурным морем плыл – и, брошенный на рифы,

Под ветром и дождем метался на песке,

И с криком надо мной кружились хищно грифы,

И клял я прошлое в томленье и тоске.

Но я воззвал к тебе средь грозной непогоды –

И ты меня промчал спокойною рекой

Туда, где дышит лавр и голубеют воды

В твоей обители, божественный покой.

Нет страсти, нет борьбы. Уже в кипенье бурном

Не унесет меня людской водоворот.

Нет грифов яростных, – над озером лазурным

Так ясен лебедей блистающий полет.

Да, здесь я отдохну. Любовь, мечты, отвага, –

Вы все отравлены бореньем и тоской,

И только ты мое единственной благо,

О всеобъемлющий божественный покой!

<1908> 24 июля, Ореанда

ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕБЕДЕЙ

1909-1911

"Не жди: не для тебя прольются звуки..."

Не жди: не для тебя прольются звуки,

Промчатся ласточки и запоют ручьи.

Ты вечером в жару бессильно сложишь руки

А к утру кончатся страдания твои.

Но в ночь прощальную, встречая месяц острый,

Рога вонзивший в чернь, холодный, как алмаз,

Ты вспомнишь ли свой юг и парк багряно-пестрый,

Где осень ранняя свела на горе вас?

Он там бродил один, надменно-величавый,

С раскрытой книгою садясь под пышный дуб,

Когда пылал закат зловещий и кровавый,

Так схожий с яркостью твоих горящих губ.

Вскипали заросли. Магнолии дышали.

Был воздух упоен восторгом и тоской.

Всё та же тишина, всё те ж седые дали

И тот же шепчущий, немолчный зов морской!

<1909> 22 января, Москва

"На тихих тучах отблеск розоватый..."

На тихих тучах отблеск розоватый.

Яснеют крыши, дождиком обмыты.

Над ними облака бегут, измяты,

Разорваны, как хлопья серой ваты.

По мостовой звучней стучат копыты.

Люблю я вас, весенние закаты!

Люблю утихший вздох толпы вечерней.

Когда весною улицы объяты,

Когда шаги спокойней и размерней,

А колокол тоскует о вечерне.

Люблю я вас, весенние закаты

С холодным блеском на холодной черни!

<1909> 5 апреля, Москва

ЗАКЛИНАТЕЛЬ СТИХИЙ

Вячеславу Иванову

Царь юный над добром и злом,

К последнему готовый бою,

Он знамя взвил, блеснул жезлом,

Воззвал победною трубою,

И, вняв гремящей меди стон,

Как окрылатевшие змии,

Четыре вечные стихии

Восстали с четырех сторон.

Взрыдал тяжелый вздох Земли,

Повитой сумраком и страхом:

Мир претворен в земной пыли,

Народов сонмы зрятся прахом.

В могильном мраке Смерти сны,

И вся Земля – одна могила.

В гробницах тлеет мысли сила,

Творцы Земле обречены.

С познаньем светлым на челе

Мудрец вознес с могилы розу.

Безмолвный дал ответ Земле

На черную ее угрозу.

В могильном мраке Смерти сны,

Но вздохи роз – гробов дыханье.

Могилы шлют благоуханье.

Бессмертен вечный пир весны.

Вструилась Временем Вода.

Забвенье дышит в пенном гуле.

Летит и мчится мир. Куда?

Куда века веков минули?

Преходит всё. Былого нет.

Грядущего всесильна сила.

Бессмертных Время победило,

Сулят забвенье волны лет.

О Время! рёк ему мудрец:

Твое иное назначенье.

Ты не начало, не конец,

Ты только вечное теченье.

Меня тебе не унести.

Вращаясь в круге бесконечном,

Ты вновь меня теченьем встречным

Помчишь по старому пути.

Но Воздух взвился с блеском крыл:

О мудрый юноша! Я – Вечность.

Досель никто не воспарил

В мою сверкающую млечность.

Храню я вечно образ свой,

И не сметут меня вовеки

Ни Времени глухие реки,

Ни Смерти остов роковой.

Непостижимому в ответ

Спокойно мудрость провещала:

Тебе уничтоженья нет

И не было тебе начала.

Ты смертных чувств моих обман.

Возникший вечной пеленою,

Ты перед тайной неземною

Скользящий призраком туман.

Тогда, шумя, восстал Огонь

В лице жены золотокудрой,

И, как стрелой пронзенный конь,

Воспрянул юноша премудрый.

Зовет Огонь забыть и пасть,

Сжигает яркими очами

И буйно-пьяными речами

Взвевает пламенную Страсть.

И предал юноша-мудрец

Огню трубу, и жезл, и знамя

И, ослепленный Страстью жрец,

Метнулся в яростное пламя.

И се – четверогласный клик

Миры потряс. Как Вихорь дики,

Взывали огненные лики:

Велик, Велик, Велик, Велик!

Всё победил ты, человек,

И Смерти страшную конечность,

И Времени свистящий бег,

И грозный призрак Бога – Вечность.

В одном твоя бессильна власть,

В одном ты раб перед судьбою,

Когда зовешь своей рабою

Испепеляющую Страсть.

<1909> 16 апреля, Москва

"Вот забредила лунная мгла"

Вот забредила лунная мгла,

Полосами по стенам бежит,

В занавесках кисейных дрожит,

В голубые глядит зеркала.

Промелькнула ко мне на постель.

На подушках сияньем лежит,

Светоносные сны сторожит,

Сыплет лунный лазоревый хмель.

Зажигая звезду за звездой,

Полночь белые пятна кружит,

Замирает, зовет, ворожит

Сеет искры в лазури седой.

<1909> 16 апреля, Москва

ОБЛАКАМ

Измучен бегством и борьбою,

Поднявши взор, издалека

В лазури чистой над собою

Я увидал вас, облака.

Плывет торжественно и ровно

Небесных крыльев караван,

Их перья белые любовно

Воздушный движет океан.

Благодающие их взгляды –

Лазурные порывы в твердь.

Привет вам, белые громады,

Текущие сквозь жизнь и смерть!

Я, каторжник, в цепях, с лопатой,

Поникнувший во тьме немой,

Почуял ваш призыв крылатый

Над земляной моей тюрьмой.

Я бегством кончил спор с судьбою.

Прорвавшись к морю из болот,

Стою и слышу над собою

Ваш вольный, ваш спокойный лёт.

<1909> 1 октября, Щербинка

"Рдяный теплый пар..."

Рдяный теплый пар

Море затуманил.

Море обомлело.

Море тяжело.

Нежный слабый жар

Истомил мне тело,

Душу одурманил,

Но в душе светло.

Я опять один

В этой жизни шумной,

Никому не ведом

И чужой всему.

Прежний паладин,

Рвусь к былым победам.

Жить мечтой безумной

Сладко одному.

Жизнь сомкнула круг.

Я во власти сказки.

Дни мои, как струи,

Счастьем плещут вновь.

Ты со мной, мой друг:

Нежны наши ласки,

Святы поцелуи

И чиста любовь.

<1910> 28 марта. Одесса

"Вина, вина! Пусть жизнь горит в разгуле!.."

Вина, вина! Пусть жизнь горит в разгуле!

Завыли скрипки. В их визгливом гуле

Знакомый крик над пропастью ночной,

Как старый ворон, вьется надо мной.

Вина, вина! Пусть тонет мир в бокале!

Я жду опять, чтоб скрипки зарыдали.

Хотел бы сам рыдать, но не пойму,

Кого молить и плакаться кому.

Вина, вина! Пусть дни мои минули,

Пусть вещий крик растет в безумном гуле:

Того, кто спит под гробовой доской,

Не разбудить ни смехом, ни тоской.

<1910> 2 апреля, Одесса

"Спокойный лес дремал. Прозрачные верхушки..."

Спокойный лес дремал. Прозрачные верхушки

Дышали пламенем закатных облаков.

Под треск кузнечиков мы молча шли к опушке.

В блаженстве я тебе признаться был готов.

Но дуновением то теплым, то холодным

Меня остановил вечерний ветерок,

И долго я следил за облаком, свободным

И от земной любви, и от земных тревог.

Твой изумленный взор летел за мной пугливо,

И женскою душой не понимала ты,

Какой восторг дрожал в моей груди, счастливой

Одним предчувствием нездешней красоты.

<1910> 3 июля. Ройка

ВИОЛОНЧЕЛЬ

Мелодия виолончели,

Как сладок твой поющий мед.

Ты зыблешь легкие качели

Над тишиной вечерних вод.

В них вижу я, молясь напеву,

Как голосу души живой,

Ее, задумчивую деву,

Овеянную синевой.

Какой торжественной печали

Исполнена виолончель!

В протяжном стоне зазвучали

Размахи веющих качель.

Струятся струны дымом синим

И сквозь лазоревую мглу

Кадилами к ночным пустыням

Возносят сладкую хвалу.

Мелодия виолончели!

Тоскует в ней любовь моя.

Летают тихие качели.

Темнеет синяя струя.

Молюсь вечернему напеву

И вижу строгий облик твой:

Тебя, задумчивую деву,

Овеянную синевой.

<1910> 2 октября. Москва

ЭКСПРОМТ

Он в пудреном волнистом парике.

Рука играет лепестками розы.

В предчувствии последней светлой грезы

Губами он приник к ее руке.

Она стоит в воздушно-белом платье.

Какая скорбь во взоре голубом!

Из рук скользит серебряный альбом,

И вот сомкнулись легкие объятья.

Миг отзвучал, но им чего-то жаль.

У милых уст печально блекнет роза.

Вдали гудит народная угроза,

И смертный час предчувствует Версаль.

<1910> 24 ноября, Москва

ИЮНЬ

М. А. Садовской

Даль небес, светлей сапфира,

С бледным пурпуром слилась;

Розоватая порфира

На закате развилась.

Серебристой полосою

Голубой залив сверкнул.

За синеющей косою

Парохода дальний гул.

Комары звенят и тянут.

Промелькнул над рожью лунь.

Снова я тобой обманут.

Ласковый ты мой июнь!

<1911> 11 июня, Щербинка

"Вновь весной заиграли леса..."

Вновь весной заиграли леса,

В небе плещется хор стоголосый.

В два больших золотых колеса

На висках уложила ты косы.

Красоту твою радостно петь,

Внемля в небе крылатым ударам.

Птицей тонкой, готовой лететь,

Ты к воздушным прислушалась чарам.

Вот идешь ты, стройна и тонка.

В сердце плещется хор стоголосый.

Будто два златострунных венка

На висках улеглись твои косы.

<1911> 8 июля, Щербинка

МОЯ ДУША

Ю. П. Анисимову

Напрасно ждет любви душа моя слепая:

Темно и холодно в надменном далеке.

Одна бредет она пустыней, чуть ступая,

С венком в руке.

Душа-страдалица, несчастная богиня,

В суровой красоте изодранных одежд,

Пусть мрак туманит взор, пусть холодна пустыня:

Ты не утратила надежд.

Ты увенчать весь мир венком своим готова,

Предчувствуя вдали любви последний миг,

И, кажется, вот-вот зажжется счастьем снова

Усталый лик.

Ах, для обманутых блаженный путь неведом!

Ослепшая от слез, ты ищешь светлый след,

А жизнь ведет тебя глухим и темным следом.

Где ж свет?

И мощная любовь, как дева грозовая,

Проносится, блеснув на дальнем маяке, –

Над бедною душой, что никнет, изнывая,

С венком в руке.

<1911> 13 ноября. Москва

"Справа лес, седой и дикий..."

Справа лес, седой и дикий,

Тонет в вечере огнистом.

Слева месяц полноликий

Поднялся на небе чистом.

На закате золотистом

Мчится ветер с легким свистом,

Он к реке летит великой.

Под дыханием струистым

Потемнев, сугробы стынут.

Ночь в сиянии лучистом.

Синий месяц опрокинут.

Скоро ль дни разлуки минут?

Всё тоскую я, покинут,

По кудрям твоим душистым.

<1911> 22 декабря, Нижний

Из книги «КОСЫЕ ЛУЧИ»

ЛЮБОВЬ

Благоговейно любимой тени А. А. Фета

I

Близкой души предо мною ясны все изгибы.

Видишь, как были – и видишь, как быть бы могли бы.

А. Фет

В степи под Курском ветер прихотливый

На легких крыльях мчится вдоль межи,

Волнуя золотые переливы

Пшеницы, проса и шумящей ржи.

В садах темнеют вишни, рдеют сливы.

Ныряя, с визгом падают стрижи.

В ложбинах свищут косы, и далече

Разносится медовый запах гречи.

Господский дом на берегу реки.

Столетние дубы в аллеях парка.

К реке ползут, пестрея, цветники

Душистых роз. Ветвей живая арка

Сплелась внизу, где плачут кулики

И вьются с криком цапли. Здесь не жарко.

Здесь дремлет воздух, цветом липы пьян,

Щебечут птицы и поет фонтан.

Дневной рубин давно блеснул алмазом,

И, задымясь, исчезла тень кустов.

Хозяин на балконе. Нынче разом

Он перевел четыреста стихов;

С одышкой, щурясь воспаленным глазом,

Сложил словарь, собрал тетрадь листов

И, утомясь от пристальных занятий,

Встал в парусиновом своем халате.

Гримасой морща ястребиный нос

И бороду белеющую гладя,

В большой бинокль он смотрит на покос,

Бормочет про себя и слышит, глядя,

И сена дух, и сладкий запах роз.

Но вот несут тарелки Петр и Надя,

И на конце накрытого стола

Уже хозяйка место заняла.

Старик обломком был времен суровых,

Той невозвратно схлынувшей волны

Понятий здравых и людей здоровых,

Что, воспитавшись в нравах старины,

Обычаев не жаловали новых.

Среди глубокой сельской тишины,

Поклонник верный музы и природы,

Он думал, жил и чувствовал – вне моды.

На старости спокоен и богат,

Ловил он дни, не веря в остальное,

И созерцал бездумно свой закат.

Но, жизнь ведя в задумчивом покое,

Он праздности невольной не был рад.

Найдя себе занятие живое,

Землевладелец, камергер Двора

Не покидал ни книги, ни пера.

И вновь склонился он над Марциалом.

Меж тем багряный опустился круг.

«Клубятся тучи, млея в блеске алом».

Гул табуна вдали пронесся вдруг.

Восходит ночь с росистым покрывалом.

Но девственные пальцы белых рук

Всё по бумаге бегают проворно

И при свечах огромен профиль черный.

Померкнул парк. Последний отблеск дня

Озолотил закат стеклом горючим,

И призраки вечернего огня

Плывут, темнея, по багряным тучам.

Спокойно всё. Один фонтан, звеня,

Тревожит ночь лобзанием певучим,

Да под навесом стихнувших ветвей

Еще последний щелкнул соловей.

II

За вздохом утренним мороза

Румянец уст приотворя,

Как странно улыбнулась роза

В день быстролетный сентября.

А. Фет

Далёко к северу, в глуши уездной,

Помещица, покинувшая свет,

В деревне век тянула бесполезный.

У ней был сын одиннадцати лет.

Мечтатель бледный, часто ночью звездной

Он вспоминал страну, которой нет,

И с первых детских лет единым хлебом

Жить не умел. Его крестили Глебом.

Задумчив, вял и странно молчалив,

Он не являл особенных загадок.

Порою мальчик был и шаловлив,

И надоедлив, и на сласти падок.

Любил он лес, купанье, чернослив,

Субботний звон и тихий свет лампадок,

И музыки божественная ложь

Роняла в душу Глеба пыл и дрожь.

И разом жизнь переменилась эта.

Едва сентябрьский солнца поворот

Привел с собой на осень бабье лето

И потускнел топазный небосвод,

Едва в одежды пурпурного цвета

Оделся сад, цветник и огород,

В деревню жить приехала кузина,

Хорошенькая институтка Зина.

Окончив курс, она не знала, где б

Найти себе достойного супруга.

И всё скучала. Но ребенок Глеб

Ей не годился даже в роли «друга».

К тому же был он странен и нелеп:

Как посреди пылающего круга

Сожженью обреченный скорпион,

Он вдруг затосковал. Он был влюблен.

Когда перед обедом, напевая,

Кузина выходила на балкон,

Ломала корку хлеба и, зевая,

Смотрела вдаль, – краснел и мялся он.

По вечерам, при лампе, вышивая,

Болтала с теткой. А со всех сторон

Шептали Глебу тени, что отныне

И жизнь его и счастье только в Зине.

Он похудел, стал поздно засыпать.

Лица его менялось выраженье.

Казалось, мальчик силился понять

Души немой могучие движенья

И не умел. Но раз, идя гулять

С кузиной и следя листов круженье,

Под жгучие напевы поздних ос,

Он замер вдруг со взором, полным слез.

В тот самый час под гомон птичьих споров

И трубный клик пролетных журавлей,

В обычный час хозяйственных дозоров

Старик гулял в тени своих аллей.

«В крови золотолиственных уборов»

Дрожали липы пятнами огней.

Старик в пальто и с записною книжкой

Шел по аллее медленно, с одышкой.

И повстречал он розу. На кусте

Последняя, она дышала жадно,

Покорная единственной мечте:

Не отцветя, увянуть безотрадно.

Но в вечной и мгновенной красоте,

Лелея в чистом сердце вздох прохладный

И умоляюще раскрыв уста,

Она была прекрасна и чиста.

Во взоре старческом слеза кипела,

Уста шептали, и томилась грудь.

О счастии нетленном сердце пело

И звало жизнь к бессмертию прильнуть.

Над миром дуновенье пролетело

И озарило тот и этот путь.

Исчезло всё, и было сердцу ясно,

Что смерть блаженна и любовь прекрасна.

А там, далёко, мальчик в буйстве грез,

В мечтах любви без слов и без ответа,

Почуял сладость тех же светлых слез,

И в первый раз познал восторг поэта.

Единый миг в единый вздох вознес

Страсть отрока и вдохновенье Фета.

И девушка, и роза в этот миг

Являли красоты единый лик.

Июль 1910. Шава

САМОВАР

стихи 1913 г.

У меня ли не жизнь? Чуть заря на стекле

Начинает лучами с морозом играть,

Самовар мой кипит на дубовом столе

И трещит моя печь, озаряя в угле

За цветной занавеской кровать!

Полонский

ИЗДАТЕЛЮ А. М. КОЖЕБАТКИНУ

Я стихотворству, ты изданью

От юных лет обречены.

Мы водохлебы , по преданью

Нижегородской старины.

Струями волжской Ипокрены

Вспоили щедро нас Камены

И Мусагета водомет.

Теперь фонтан его поет

В лугах лазурной Альционы.

Заветы Пушкина храня,

Ты отблеск чтишь его огня

И красоты его законы;

За то тебе несу я в дар

Мой одинокий самовар.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Самовар в нашей жизни, бессознательно для нас самих, огромное занимает место. Как явление чисто русское, он вне понимания иностранцев. Русскому человеку в гуле и шепоте самовара чудятся с детства знакомые голоса: вздохи весеннего ветра, родимые песни матери, веселый призывный свист деревенской вьюги. Этих голосов в городском европейском кафе не слышно.

Человек, обладающий самоваром, уже не одинок. Ему есть с кем разделить время, от кого услышать добрый совет, близ кого отогреться сердцем. Двое собеседников в сообществе самовара теплей сближаются, понимают нежней друг друга. Целомудренная женщина подле самовара сразу овевается поэзией подлинного уюта и женственной чистоты. Сельскому жителю самовар несет возвышенный эллинский хмель, которого одичалый горожанин уже почти не знает.

И, конечно, не чай в собственном смысле рождает в нас вдохновенье; необходим тут именно самовар, медный, тульский, из которого пили отец и прадед; оттого скаредный буфетный подстаканник с кружком лимона так безотрадно-уныл и враждебен сердцу. Самовар живое разумное существо, одаренное волей; не отсюда ли явилась примета, что вой самовара неминуемо предсказывает беду?

Но всё это понятно лишь тем, кто сквозь преходящую оболочку внешних явлений умеет ощутить в себе вечное и иное. Потребно иметь в душе присутствие особой, так сказать, самоварной мистики, без которой сам по себе самовар, как таковой, окажется лишь металлическим сосудом определенной формы, способным, при нагревании его посредством горячих углей, доставить известное количество кипятку.

Б. С.

31 декабря 1913 г. Владыкино

"Страшно жить без самовара..."

Страшно жить без самовара:

Жизнь пустая беспредельна,

Мир колышется бесцельно,

На земле тоска и мара.

Оставляю без сознанья

Бред любви и книжный ворох,

Слыша скатерти шуршанье,

Самовара воркованье,

Чаю всыпанного шорох.

Если б кончить с жизнью тяжкой

У родного самовара,

За фарфоровою чашкой,

Тихой смертью от угара!

РОДИТЕЛЬСКИЙ САМОВАР

Родился я в уездном городке.

Колокола вечерние гудели,

И ветер пел о бреде и тоске

В последний день на Масляной неделе

Беспомощно и резко я кричал,

Водою теплой на весу обмытый,

Потом затих; лишь самовар журчал

У деревянного корыта.

Родился я в одиннадцатый день,

Как вещий Достоевский был схоронен.

В те времена над Русью встала тень

И был посев кровавый ей взборонен.

В те времена тяжелый гул стонал,

Клубились слухи смутные в столице,

И на Екатерининский канал

Уже готовились идти убийцы.

Должно быть, он, февральский этот зов,

Мне колыбель качнул крылом угрюмым,

Что отзвуки его на грани снов

Слились навеки с самоварным шумом.

Как уходящих ратей барабан,

Всё тише бьют меня мои мгновенья,

Но явственно сквозь вечный их туман

Предвечное мне слышится шипенье.

Всё так же мне о бытии пустом

Оно поет, а вещий Достоевский

Всё так же, руки уложив крестом,

Спит на кладбище Александро-Невском.

СТУДЕНЧЕСКИЙ САМОВАР

Чужой и милый! Ты кипел недолго,

Из бака налитый слугою номерным,

Но я любил тебя как бы из чувства долга,

И ты мне сделался родным.

Вздыхали фонари на розовом Арбате,

Дымился древний звон, и гулкая метель

Напоминала мне о роковой утрате;

Ждала холодная постель.

С тобой дружил узор на ледяном окошке,

И как-то шли к тебе старинные часы,

Варенье из дому и в радужной обложке

Новорожденные «Весы».

Ты вызывал стихи, и странные рыданья,

Неразрешенные, вскипали невзначай,

Но остывала грудь в напрасном ожиданьи,

Как остывал в стакане чай.

Те дни изношены, как синяя фуражка,

Но все еще поет в окне моем метель,

По-прежнему я жду; как прежде, сердцу тяжко,

И холодна моя постель.

САМОВАР В МОСКВЕ

Люблю я вечером, как смолкнет говор птичий,

Порою майскою под монастырь Девичий

Отправиться и там, вдоль смертного пути,

Жилища вечные неслышно обойти.

Вблизи монастыря есть домик трехоконный,

Где старый холостяк, в прошедшее влюблённый,

Иконы древние развесил на стенах,

Где прячутся бюро старинные в углах,

Среди вещей и книг, разбросанных не втуне,

Чернеются холсты Егорова и Бруни.

Там столик мраморный, там люстра, там комод.

Бывало, самовар с вечерен запоет

И начинаются за чашкой разговоры

Про годы прежние, про древние уборы,

О благолепии и редкости икон,

О славе родины, промчавшейся, как сон,

О дивном Пушкине, о грозном Николае.

В курантах часовых, в трещотках, в дальнем лае

Мерещится тогда дыханье старины,

И оживает всё, чем комнаты полны.

В картинах, в грудах книг шевелятся их души.

Вот маска Гоголя насторожила уши,

Вот ожил на стене Кипренского портрет,

Нахмурился Толстой, и улыбнулся Фет.

И сладостно ловить над пылью кабинетной

Былого тайный вздох и отзвук незаметный.

САМОВАР В ПЕТЕРБУРГЕ

О, Петербург, о, город чародейный!

Я полюбил тебя, фантом туманный,

Огни витрин и окон блеск обманный,

И сырость вод, и Невский, и Литейный.

С тобой, обманщик призрачный и странный,

Я полюбил уют мой бессемейный.

Здесь чувствуешь себя нечеловеком,

Здесь явь как сон, действительность как сказка,

И вот уж не лицо на мне, а маска.

И всем я равен, принцам и калекам,

И льнет беспечность легкая, как ласка,

Как поцелуй, к моим тяжелым векам.

Здесь после дня, прошедшего без меты,

Как на экране кинемо-театра,

Развинченной походкой па-де-катра

Бреду по Невскому, купив газеты,

С коробкой карамели «Клеопатра»,

И сладки мне душистые конфеты.

А дома самовар из красной меди,

С соленым маслом, с маковой подковкой.

Быть может, гостья с римскою головкой,

Холодная и строгая, как леди?

Нет никого. Вздыхаю над «Биржевкой»,

Томлюсь в вечернем петербургском бреде.

В САНАТОРИИ

Седых ветвей подборы,

Сорочьих лап узоры

На голубом снегу.

В тиши чужой деревни,

Как в келье инок древний,

Я сердце берегу.

Гуляю по дороге

Без дум и без тревоги.

Указан срок минут.

И тяжкий отдых сладок.

Без мыслей, без загадок

Пустые дни идут.

За мной дымятся трубы.

Там город, черный латник,

Грозит земле родной,

Там оскверняет губы

Красавице развратник

В постели площадной.

Вернувшись в дом постылый,

Гость, чуждый и немилый,

В окне зари пожар

Слежу я равнодушно,

И никелевый скучный

Не дышит самовар.

Но визг стрелы, сурово

Пропевшей об отмщенье,

Не трогает судьбу:

Развратник ищет снова

Ночного приключенья,

Красавица – в гробу.

УМНОЙ ЖЕНЩИНЕ

Не говори мне о Шекспире,

Я верю: у тебя талант,

И ты на умственном турнире

Искуснее самой Жорж-Занд.

Но красотой родной и новой

Передо мной ты расцвела,

Когда остались мы в столовой

Вдвоём у чайного стола.

И в первый раз за самоваром

Тебя узнал и понял я.

Как в чайник длительным ударом

Звенела и лилась струя!

С какою лаской бестревожной

Ты поворачивала кран,

С какой улыбкой осторожной

Передавала мне стакан!

От нежных плеч, от милой шеи

Дышало счастьем и теплом:

Над ними ангел, тихо рея,

Влюблённым трепетал крылом.

О, если б, покорившись чарам,

Забыв о книгах невзначай,

Ты здесь, за этим самоваром,

Мне вечно наливала чай!

МОНАСТЫРСКИЕ МЕЧТЫ

Когда засеребрится

Туманом борода

И в вечность загорится

Предсмертная звезда,

Тогда зарей вечерней

В душе всплывает Бог

И дышится размерней

Под колокольный вздох.

О, тихая обитель!

О, звон монастыря!

Веди меня, Хранитель,

К ступеням алтаря!

Там будет жизнь легка мне,

Где благовест дрожит,

И гробовые камни

Ограда сторожит.

Сойду ли в лес, что вырос

Над городом гробов,

Взойду ль на синий клирос

В стенании псалмов,

Свечу ль пред Чудотворной

Дрожащую зажгу,

Я, грустный и покорный,

Молиться не могу.

Когда ж часы-кукушка

Пробьют восьмой удар

И принесет мне служка

Шумящий самовар,

Присев к родному чаю,

Молитву сотворю

И сердцем повстречаю

Бессмертную зарю.

Тогда в тиши счастливой,

Под схимою росы,

В молитве торопливо

Задвижутся часы.

И будет ночь легка мне,

Пока белеет ширь

И задевает камни

Крылами нетопырь.

НОВОГОДНИЙ САМОВАР

В мире сказочного гула

Пара мерные струи.

Льдом зеркальным затянуло

Окна синие мои.

Чай с вареньем пьется сладко,

Книга ровно шелестит.

Не заправлена лампадка:

Богородица простит.

Вижу: лапы белых елей

Кротко смотрятся в окно.

За окном былых метелей

Серебрится полотно.

Стихло сердце. Только горы

Голубого хрусталя

Рядит в звездные узоры

Отрешенная земля.

Я забылся, я спокоен

Всё узоры, гул и пар.

В Новый Год, как отрок строен,

Закипай, моя самовар!

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Полдневный зной настал. Дорога нелегка.

Несу с усилием слабеющее тело,

Как будто голову мне давят облака,

Как будто подо мной земля отяготела.

По листьям золотым отцветшая весна

К долине сумрачной низводит путь отлогий.

Иду, и ни любовь, ни радости вина

Не озаряют дум божественной тревогой.

Любить? Но женщины ничтожны, как цветы,

А наслаждение напрасной длится мукой:

В чужих объятиях мгновения пусты,

Взлелеянные холодом и скукой.

На книги ли взгляну: как скучные пески,

Пыль библиотеки, иссохшее болото,

Где мысли старые кричат, как кулики,

Но валится ружье и тяжела охота.

Перегорев душой, я время провожу

В уютной праздности; ни весел, ни печален,

В пустыне легких дней, как ветер, я брожу,

Стучась под окнами чужих счастливых спален.

Мой идеал покой. О, если б я встречал

Все ночи в комнате, лазоревой и мирной,

Где б вечно на столе томился и журчал

На львиных лапках самовар ампирный!

ПОЛДЕНЬ

1905-1914

ПРИРОДА

НА МЕЛЬНИЦЕ

1 "Лесная мельница меня..."

Лесная мельница меня

Встречает говором колесным

И манит в бор, к рассвету дня,

К золото-синим душным соснам.

Дышу в глубокой тишине.

Пусть быстролетно время мчалось,

Мой детский сон кивает мне:

Здесь всё по-прежнему осталось.

И через двадцать долгих лет,

Как через два коротких года,

Здесь те же птицы, и рассвет,

И та же вечная природа.

Всё те же отклики в лугах,

Всё те же ветхие строенья,

И речка в тех же берегах

Смыкает блещущие звенья.

2 "Возле мельничной запруды..."

Возле мельничной запруды

Воды пенятся грядами.

Две закинутые уды

Заплясали поплавками.

Камышей далеких чащи,

Ожидающая лодка,

Над водой полет дрожащий

Голубого зимородка.

Жизнь без мыслей, без стремленья.

Наслажденье без сознанья,

Созерцанье, вдохновенье,

Вдохновенье, созерцанье.

3 "Когда застынут берега..."

Когда застынут берега

И месяц встанет величавый,

Иду в туманные луга,

Где никнут млеющие травы,

Где бродят трепетные сны,

Мелькают призрачные лики,

И там, в сиянии луны,

Внимаю сов ночные крики.

Понятны мне мечты лугов:

Они со мной тоскою схожи.

О, взор луны! О, крики сов!

О, ночь, исполненная дрожи!

1905 <6 июля Пятницкая мельница>

"Эта тишь, этот ясный закат..."

Эта тишь, этот ясный закат,

Комариный прерывистый писк.

Погляжу, обернувшись назад.

На серебряный месячный диск.

И пойду по тропе меж овса.

Грудь восторженным счастьем полна

Впереди задышали леса,

А кругом тишина, тишина.

Вот я крикнул и снова иду.

Летним медом дымится трава,

Но ответного зова я жду,

И на крик отвечает сова.

1905 <3 июня. Щербинка>

СОВА

Есть особый пряный запах

В лунном оклике совы,

В сонных крыльях, в мягких лапах,

В буро-серых пестрых крапах,

В позе вещей головы.

Ночи верная подруга,

Я люблю тебя, сова.

В грустных криках запах луга,

Вздохи счастья, голос друга,

Скорбной вечности слова.

1905<15 сентября. Москва>

"Печальная сова..."

Печальная сова

Одинокая сова

Плачет в башне над могилой

В час вечерний, в час унылый,

В час, когда растет трава.

Ослепшие цветы,

Помертвелые цветы

Дышат грустью погребальной

В час вечерний, в час печальный,

В час грядущей темноты.

Безумные слова,

Несказанные слова

Рвутся из груди холодной

В час вечерний, в час бесплодный,

В час, когда кричит сова.

1906 <31 августа. Москва>

СОВЕ

Кто сквозь шторы и затворы

Мне в лицо кидает взоры,

Водит яркий желтый глаз?

Кто мне сердце криком точит

И рыдает, и хохочет

В голубой полночный час?

Ты, лесная чародейка,

Вдохновенная злодейка,

Дева-хищница, сова.

Отчего, какою силой,

Слыша оклик твой унылый,

Всколыхнулась мурава?

Отчего шумит дубрава,

И налево и направо

Побежали облака?

Отчего под кручей горной

Опрозрачнел омут черный

И утихнула река?

Близко время, всё готово.

Ждать условленного слова

Притаился мрак живой,

И в удольях ночи тайной,

Необычный, неслучайный,

Раздается голос твой.

Подожди, ночная жрица!

Вместе, вещая царица,

Будем плакать при луне:

В этот час неосторожный

Смертью сладкой и тревожной

Суждено погибнуть мне.

1913

"На заре охотник, опьянен лугами..."

На заре охотник, опьянен лугами,

Дышит изумленно вечером багряным,

Восхищенный, вскрикнет вместе с журавлями

И опять упьется травным океаном.

Входит, очарован, в сумрак перелеска.

Под ногой чуть слышно всхлипнуло болотце.

Медленно спустилась с неба занавеска.

Небо черплет звезды будто из колодца.

Поползли обрывки синего тумана,

Сбоку сыч пронесся медленно и косо.

Замерли громады облачного стана,

Лишь бадьи всемирной вертятся колеса.

Дали просияли звездной паутиной:

Кружево алмазов в почерневшем небе.

Опьянен охотник вечною картиной,

Позабыл о людях, позабыл о хлебе.

1905 <18 июля. Щербинка>

НА РАССВЕТЕ

Сплю и слышу сквозь сон комариное пенье,

Вздохи трав, петухов отдаленные крики.

Всё летят и летят за мгновеньем мгновенья.

Кажут памяти сонной забытые лики.

С воспаленной подушки лицо подымая,

Вижу в розовых окнах дыханье рассвета:

Догорела заря серебристого мая,

Разгорается утро огнистого лета.

Зажигают его золотистые зори,

Зазывают его соловьи да кукушки,

И лугов голубое, лиловое море

Полусонного манит с горячей подушки.

1906 <21 мая. Щербинка>

"Запестрели морем точки"

Запестрели морем точки:

Золотой багряный луг.

В каждой травке и цветочке

Мне смеется старый друг.

Утопаю! Нежат тело

Душно-влажные ковры.

Пляшут тучей опьянелой

Над закатом комары.

Я как дома в этой сказке,

В этом мареве лугов,

В этой пьяной звонкой пляске

Жизнь поющих комаров.

Здесь я в прошлое поверю,

Настоящее пойму

И грядущую потерю

Без роптания приму.

От прогалин дышат росы.

Снова кончилась весна.

Безответные вопросы

Задает, круглясь, луна.

1907 <12 июня. Щербинка>

ИЮНЬСКИЙ ЗAKAT

1 "Июньский закат преисполнен блаженным покоем..."

Июньский закат преисполнен блаженным покоем.

В нем чудятся шепот свиданья и вздохи разлуки.

Колышется зарево; словно вожди перед боем

К последней мечте простирают багряные руки.

Пылают и рдеют, потупясь, стыдливые зори.

Румянец их кроток, их робкие вздохи безмолвны.

Колышется зарево; словно в пурпурное море,

Подняв паруса, устремляются алые челны.

Мечты заревые нежней, их роптанье печальней.

С трещаньем стрекоз снизошли благодатные росы.

Колышется зарево; словно, склонясь над купальней,

Багряная дева струит золотистые косы.

2 "После полдня золотого..."

После полдня золотого

Солнце ждет на полусклоне,

Небо, жемчуг ясно-бледный,

Утомленно замирает.

Сквозь жемчужные покровы

Проступает щит пурпурный.

Воздух звонок, в этом звоне

Дышит солнцу гимн победный.

Красный щит спустился ниже.

Склон небесный розовеет,

Льется ласковым багрянцем,

Манит сердце к вечной дали.

Реют мошки легким танцем.

Провизжав, стрижи упали

И рассыпались над речкой.

И темнеет и свежеет.

На рубиновом закате

Только красное колечко.

Где я? В царстве снов и сказок.

Шелест лодки по купавам.

Речку ивы обступили.

Стаи уток, блеск заката.

Весла шлепают по травам,

Рвут круги болотных лилий.

Встали призраки ночные.

Тишиной земля объята.

Небо крылья осенили.

1906 < I7 июня. Щербинка>

ИДИЛЛИЯ

Уж тянулись обозы со скрипами

И пылили с блеяньем овечки.

А она всё стояла под липами

И вертела на пальцах колечки.

Нагибаясь, рвала колокольчики,

Темно-синий венок заплетала,

Целовала заветные кольчики,

Имя тайное сладко шептала

И смотрела далёко, далёко…

Опускалась ночная завеса.

С речки песни неслись одиноко

До верхушек зубчатого леса.

Шныряли летучие мыши,

Зарю исчертили зигзагами,

А песня дышала всё тише,

Дымился туман над оврагами.

Стоит она, вертит колечки,

Мерцает рассеянным взглядом.

Затихла песня на речке,

Звезда замигала над садом.

1905 (1909)

ИЮЛЬ

Смолк соловей, отцвел жасмин.

Темнеет вечер всё заметней.

В глуши разросшихся куртин

Застрекотал кузнечик летний.

Что день, то громче он поет,

Как будто песней время мерит

Ему ответно сердце бьем

И снова счастью верит, верит.

В кустах, куда ни погляжу,

Чернеет глянец спелых вишен.

Весь день по саду я брожу

И всюду мне кузнечик слышен.

1911 <30 июля. Щербинки>

БАБОЧКА

От жары смеется солнце.

Распестрилося оконце,

Накалилась лавочка.

Мы в сторожке не скучаем:

Хороша клубника с чаем.

Но смотри: над молочаем

Сахарная бабочка.

Вьется, плавает, трепещет.

Солнце жжется, солнце блещет.

Дай твою булавочку.

Солнце радуется маю.

Тихо шляпу подымаю.

Я сейчас тебя поймаю,

Сахарную бабочку.

Ах, с репейника на кашки,

От черемухи к ромашке,

В куст, где свищет славочка,

Где крестовик сеть мотает,

Ах, всё выше улетает

И в прозрачном небе тает

Сахарная бабочка.

1914

ЛОПУХ

Солнце бродит по забору.

Брызжет искрами в лопух.

Паутинного узору

Разлетался липкий пух.

Подступило бабье лето.

Видно, солнцу жаль лучей.

Звуки флейты и кларнета

В дальних жалобах грачей.

Больно колется шиповник.

Гроздья алые рябин

Наклонили на крыжовник

За рубинами рубин.

Лишь у темного амбара

Ярко зелен мой лопух,

И на нем сияет пара

Изумрудных шпанских мух.

1911

АВГУСТ

Серый, украдкой вздыхая,

Август сошел на поля.

Радостно ждет, отдыхая

В пышном уборе, земля.

Август суровый и хмурый,

Неумолимый старик,

Приподымает понурый

И отуманенный лик.

Вот он, угрюмый и дикий,

Медленно в город несет

Кузов с румяной брусникой,

Меду янтарного сот.

Яблоки рвет молчаливо,

Свозит снопы на гумно.

Слышишь, как он терпеливо

В наше стучится окно.

Хворост, согнувшись, волочит,

К печке садится, кряхтя.

Что он такое бормочет?

Не разберу я, дитя.

Дай мне холодную руку,

Дай отогреть у огня.

Август сулит нам разлуку.

Ты не забудешь меня?

1911 <7 августа. Щербинка>

ДУБ

<Князю А. В. Звенигородскому>

Наряд осенней рощи светел.

Воронин крик зловеще-груб.

Я рад: опять тебя я встретил,

Задумчиво склоненный дуб.

Ползет и низится долина,

Зияет и грозит овраг

И дерзко к трону властелина

Предательский заносит шаг.

Владыка, удрученный днями!

Ты помнишь ли былой простор,

Когда над вещими холмами

Впервые ветви ты простер?

Гнезда орлиного хранитель!

Все чаще, мчась из-за реки,

Твою спокойную обитель

Тревожат хищные гудки.

Всё ближе фабрик жадный рокот,

В нем тишь лесная умерла,

Он заглушает гордый клекот

Победоносного орла.

1909 <2 сентября. Щербинка>

ПОЛЕТ СОКОЛА

Всего прекрасней сокола полет.

Я полюбил следить за ним часами,

Когда, дрожа и трепеща крылами,

На краткий миг он в воздухе замрет.

Горд красотой и вечно одинок,

Как молния, сверкающим изломом

Он мчится в горы, где ревет поток,

Где древний дуб поник, спаленный громом.

В изгибе крыл, в прямой стреле хвоста

Идея красоты; она проста:

В гармонии аккорда нет согласней.

Я красоту люблю в стихе, в цветах,

В наряде жен, в улыбках, в облаках,

Но сокола полет всего прекрасней.

1905 <1 июня. Щербинка>

ЛУНЕ

Луна, моя луна! Который раз

Любуюсь я тобой в заветный час!

Но в эту ночь мы встретились с тобой

В стране чужой, прекрасной, но чужой.

Над усмиренным морем ты всплыла.

Его громада нежно замерла.

Неясный вздох чуть бродит в тишине:

То тихо, тихо льнет волна к волне.

Над этой гладью в темно-голубом

Бежит твой свет серебряным столбом

И золотит небесные края.

О, как прекрасна ты, луна моя!

1908

МОРЕ

Искры, сверкания, блестки и блики.

Море то серое, то голубое.

Плачутся чаек призывные крики.

Брызжет соленая пена прибоя.

Вечные моря звучат поцелуи.

Вечно им внемлют у белых развалин

Узкие, темные, острые туи,

Внемлет им лавр, величаво-печален.

Резко цикады сон полдня тревожат.

Солнце пылает и жжет бесконечно.

Волны утесы горячие гложут.

Море с землею лобзается вечно.

1908<17 июля. Ореанда>

"Над крутизной нависли глыбы..."

Над крутизной нависли глыбы.

Тропинка вьется на горе.

Под нею пруд: застыли рыбы

В его прозрачном серебре.

Холодный ключ бежит из дуба,

И нежно обвивает плющ

Скамью, изваянную грубо,

Среди лавровых темных кущ.

Вверху, на солнечном просторе,

Беседка-башня замерла.

Там безграничный ропот моря

Приветствует полет орла.

Там солнце, пьяное от зноя,

Вращает в небе яркий круг,

А здесь лишь вечный шум прибоя

Да шелест ящериц вокруг.

Брожу. Смотрю. Нависли глыбы.

Скамью и дуб обвесил плющ.

Испуганно сверкнули рыбы,

Но тих навес зеленых кущ.

Часы, как волны, идут мимо.

Шуршанье ящериц вокруг.

Полдневный сладкий воздух Крыма

Сжигает яркий солнца круг.

1908 <17 июля. Ореанда>

МОРСКОЕ КУПАНЬЕ

Плывут лениво дни за днями.

И каждый день в урочный час,

Хрустя горячими камнями,

Я близко вижу, волны, вас.

Вот тот же дымчато-зеленый

Туманно-мглистых волн простор.

Как свеж и чист их вздох соленый,

Летящий к высям желтых гор!

Светло-зеленые громады,

Вспеняясь, рушатся у ног:

То от рыдающей Наяды

Седых Тритонов гонит бог.

И между них качаясь плавно

На белопенных бородах,

Я сам руки его державной

Широкий чувствую размах.

1908 <19 июля. Ореанда>

ЛЮБОВЬ ЛЕБЕДЯ

С горы, увенчанной крестом,

Есть путь к развалинам забытым.

Вдоль белых стен, в саду густом,

Льнет дикий плющ к горячим плитам.

К пустым чертогам меж колонн

Ведут заросшие ступени.

Сияет праздный небосклон

В полуденной дремотной лени.

Цикада скрипнет под кустом

И смолкнет вновь в истоме летней,

И не шелохнется листом

Перед дворцом платан столетний.

За ним в тени плотина-мост.

Мерцают воды изумрудом.

Тревожно чокнул черный дрозд.

Вскружились бабочки над прудом.

Сюда резвиться над водой

В час утра, радостный и смелый,

Летал с подругой молодой

Прекрасный лебедь, лебедь белый.

То опускаясь, то паря,

Они вспеняли воды плеском.

Кипела за морем заря,

Горело море алым блеском.

И минул дням счастливым срок:

Не стало любящей подруги.

Прекрасный лебедь одинок

У синих волн, на знойном юге.

И неутешен верный друг:

Навеки чужд подругам новым,

Свершает дней печальный круг

Он в одиночестве суровом.

Но раз, когда восток вскипел

И в море брызнули рубины,

Прекрасный лебедь вдруг запел

В тоске предсмертной, лебединой.

И, взвившись шумно в небеса,

С последним криком помертвелый,

Раскинул крылья-паруса

Прекрасный лебедь, лебедь белый.

О лебедь, царственный певец,

Любовник смерти величавый,

Как мне завиден твой конец,

Сияющий бессмертной славой!

Как ты, хотел бы я забыть

Рассудка голос лицемерный,

Как ты, хотел бы я любить,

Прекрасный лебедь, лебедь верный!

1908 <20 июля. Ореанда>

ЛЮБОВЬ

"В лугах, при колокольном звоне.."

<О. Г. Чубаровой>

В лугах, при колокольном звоне,

Я собирал весной цветы.

Шел город, празднуя иконе.

Сияли ризы и кресты.

Неся хоругви, шаг за шагом

Шел, колыхаясь, крестный ход,

Большой дорогой, над оврагом,

Под пенье двигался народ.

В руках цветы, – стоял я, глядя,

Шепча молитву про себя.

Вдруг конский топ, и близко сзади

Увидел я верхом тебя.

Промчалось ржанье звонко-звонко,

И хлыст, и бряканье колец.

Храпя, под смелой амазонкой

Горячий бился жеребец.

А ты, задумавшись, сидела

С рукой бесцельной на узде,

И помню: пристально глядела

Навстречу розовой звезде.

Вся жизнь мгновенно промелькнула.

Слились в распутье двух дорог

Покой молитвенного гула

И вихорь жизненных тревог.

Толкались мошки над оврагом.

Синея, гас зари огонь.

Я всё смотрел… Спокойным шагом

Шел тихо твой усталый конь.

1907 <19 марта. Москва>

"Месяц замер одиноко..."

Месяц замер одиноко

Над застывшим морем ржи.

С поля видные далёко,

Мы гуляем вдоль межи.

Близок дом с заросшим садом,

С группой мраморных богинь.

Через мост идем мы рядом.

Ночь прозрачна, воздух синь.

Потянуло коноплею

С огородов и полей.

Рыхлой вспаханной землею

Мы проходим в тень аллей.

Вот скамья. Потупясь, сели.

Неподвижна, как во сне,

Взор испуганной газели

Ты в лицо вперила мне.

Лунный сад, фигуры граций,

Мыслей бешеных клочки.

С треском падают с акаций

Пересохшие стручки.

1906 <23 июня. Тимошкино Казанской губ>

"Смотрю и слушаю вокруг..."

Смотрю и слушаю вокруг.

Сбежал в овраг. Вздымаюсь бодро.

С березы свесился паук,

Полет стрижей пророчит вёдро.

Где над провалами кусты

Взнеслись в огне зари последнем,

С лицом Весны мелькнула ты,

Зовя к вечерним синим бредням.

Орешник чертит небосвод,

Кривится в плясе недвижимом;

Сгорая, облако плывет

И тихо стонет синим дымом.

Жуков гуденье, мошек звон.

Весенних птиц ночные взмахи,

Все на меня со всех сторон.

Стою, дрожа в священном страхе.

И ты! Опять, повсюду ты!

Но явь слилась с дремотной бредней,

Лишь искривленные кусты

Чертят во мгле зигзаг последний.

1907 <31 мая. Щербинка>

"Яблонь белых, белых вишен..."

Яблонь белых, белых вишен

Распустились лепестки,

Жук вечерний в роще слышен.

Облака легки, легки.

Ветер ласковый приносит

Запах сосен и берез.

Сердце мук блаженных просит,

Сердце просит прежних грез.

Но порхая, вея, вея,

Ветер шепчет о другом:

Вижу дом, вдали аллея,

Садик липовый кругом.

В белом платье, на балконе,

Профиль тонкий наклоня,

В черных косах, как в короне,

Ты приветствуешь меня.

Вишни белые, черешни,

Белых яблонь аромат.

Цепенеет ветер вешний.

Облака летят, летят.

И мечты нездешней властью,

Как касатки, мчатся вдаль.

Неужели с новой страстью

В сердце борется печаль?

Неужели утомленный,

Задремавший наяву,

Я, послушный и влюбленный,

Снова жизнь к себе зову?

1907 <26 мая. Щербинка>

СВИДАНИЕ

Давно уж тронулся горящий шар с зенита,

И тени поползли и ожили в углах.

Плывет медовый звон торжественно и слито:

То в дальнем городе поют колокола.

Там, стрелки двигая на древнем циферблате,

С полудня шесть часов невидимо прошло.

Застыли облака на золотом закате,

И слаще полился напев колоколов.

Дубы багряные, дубы сторожевые

Внимают журавлей прощальный переклик.

Просторы сжатых нив, румяно-огневые,

Каймой лиловою туманы облегли.

Заветный час настал! Походкой шелестящей

По листьям розовым и желто-голубым,

Склонясь, идет она прозрачной светлой чащей.

Блаженно замерли багряные дубы.

1907

ПИСЬМО

<М.>

Флакон узорчатый духов любимых!

Граненый твой хрусталь под лентой пестрой

Напомнил мне о снах невозвратимых.

Твой нежный вздох, и сладостный и острый,

Вернул весенний запах дней любимых.

Твоим благоухала ароматом

Она в те дни, когда любовь всходила,

Когда, не омраченное закатом,

Впервые в жизни сердце полюбило

И задышало чистым ароматом.

Теперь опять над гробом, где истлела

Безумно оскверненная святыня,

Стон задрожал и роза заалела,

И вот восстала прежняя богиня

И запылало всё, что в сердце тлело.

О, милый вздох! Благоухай, как прежде,

Цветок любви, раскрывшийся в разлуке!

Твой аромат поет мне о надежде,

Зовет отдать мечту и душу в звуки

И воскрешает сны, что снились прежде.

1910 <1 февраля. Москва>

ЗАРЯ

Цветов коснулась ты устами.

Вздохнули розы. Даль светла.

Прошелестела над листами

Твоя багряная стрела.

В дремоте дрогнули Лилеи,

Роняя сладкую печаль.

Дрожа от счастья, по аллее

Рассыпал лепестка миндаль.

Благоуханием поющим

С кадил небесных вьется дым,

Над миром любящим и ждущим

Волнуясь облаком седым.

Но, краем ризы тронув море,

Владеешь ты покорным днем,

Чтоб на лазоревом просторе

Расплавить золото огнем.

Всё чище даль. За лирой лира

Поет с воздушной высоты,

В сиянии любви и мира

Восходит солнце. Солнце – ты.

1910 <27 марта. Одесса>

"Царица желтых роз и золотистых пчел..."

<М. Д. Нефедьевой>

Царица желтых роз и золотистых пчел,

В лучах полуденных расцветшая под солнцем,

Струи медовых кос я сам тебе заплел,

Украсив их концы червонцем.

Вот подвели коня к высокому крыльцу.

Вступаешь медленно ты в стремя золотое.

Фата твоя блестит и льется по лицу,

Как желтое вино густое.

Поводья тронула горячая ладонь.

Ты мчишься. Далеко, под тканью золотистой,

Как будто розовый колышется огонь,

Как будто мед струится чистый.

1910 <24 декабря. Нижний Новгород>

"Люблю следить твой шарф волнистый..."

Люблю следить твой шарф волнистый,

Прозрачно-веющий, душистый,

Под нежно-сбивчивую речь

Порхающий с покатых плеч.

Люблю твой взор нетерпеливый,

То вдохновенный, то стыдливый.

Картавя милые слова,

Как нежный мальчик, ты резва.

Люблю руки твоей пожатье,

Твои духи, перчатки, платье,

Шуршанье строгое его

И даже мужа твоего.

1910 <26 декабря. Нижний Новгород>

"Всё не могу забыть твой взгляд..."

Всё не могу забыть твой взгляд,

Твой взгляд последний, взгляд прощальный,

Наивный, ласково-суровый.

На белой шее перлов ряд,

На черном платье шарф лиловый.

С тобой простился я печальный

И навсегда унес твой взгляд.

Я кудри целовал твои,

Золотопенистые волны,

И, опьяненный лихорадкой,

Склонялся в пышные струи.

Бродили тени над лампадкой,

Дрожали радостно-безмолвны

Широкие глаза твои.

По небу облака летят.

Кто гонит их нездешней силой?

Зачем твой жалобно-суровый,

Наивно-милый, детский взгляд

Пророчит мне о жизни новой?

Он здесь, мой вестник белокрылый,

И сны мои летят, летят.

1911

"Тебя я встретил в блеске бала..."

Тебя я встретил в блеске бала.

В калейдоскопе пошлых лиц

Лампадой трепетной мерцала

Живая тень твоих ресниц.

Из пышных перьев опахало,

В руках и на груди цветы.

Но взоры детские склоняла

Так робко и стыдливо ты.

Когда же бального потока

Запели волны, вальс струя,

Как близко вдруг и как далеко

С тобою очутился я!

Как две задумчивые птицы,

Кружили долго мы без слов.

Дрожали тонкие ресницы,

Был сладок аромат цветов.

С тех пор все чаще, в обстановке

Постылой жизни холостой,

Я вижу тень твоей головки

И два узла косы густой.

В толпе чужой, в тревоге светской,

Среди бесчувственных невежд,

Все видится мне профиль детский,

Все помнится мерцанье вежд.

1906

"Под дальний бой перепелов..."

Под дальний бой перепелов

Мечтаю на скамье вечерней,

Слежу за бегством облаков.

Забилось сердце суеверней.

Опять я счастлив и влюблен,

Опять зарею жизнь сгорает.

Гляжу на стройный, легкий клен:

Он мне ее напоминает,

В саду уж смётаны стога.

От яблонь тянет диким медом.

Заря туманит берега.

К ней облака идут походом.

Опять коснулась благодать

Моей души, немой и черствой.

Скиталец сумрачный, опять,

Блаженствуя, любви покорствуй

И знай: всё счастие твое,

Всё упоенье жизни новой –

В ее глазах, в устах ее

И в золоте косы медовой.

1911 <8 июля. Щербинка>

ЖАСМИН

<Н.>

Ты как жасмин. Любимый мой цветок,

Вздыхающий и вкрадчиво и сладко,

Он в сердце льет глухой волшебный ток.

В нем нега томности, в нем страсти лихорадка.

О, нет, недаром схож жасмин с крестом:

Неодолима дышащая сила

И в белых лепестках, и в венчике густом,

Как золотое папское кропило.

Не от него ль, скажи, душистых чистых рос

Живые брызги с летних зорь летели,

Чтоб золотом чуть видимых волос

Вдруг заблестеть на нежном этом теле?

Не умертвит его холодный май.

Июнь его хранит, ленивый и счастливый.

Благоухай, любовь, благоухай!

Ты и жасмин, жасмин и ты – мои вы!

1911 <14 июня. Щербинка>

"Росистый спит в саду бурьян..."

Росистый спит в саду бурьян.

Усталый месяц плакать хочет.

Один кузнечик, быстр и рьян,

Звенящим криком воздух точит.

И слышу я, закрыв глаза,

Как, разбежавшись говорливо,

Ко мне далекая гроза

Торопит шумный бег прилива.

И вижу я, закрыв глаза,

Сквозь голубое пламя свечек,

Как светит моря бирюза.

Звенит, звенит ночной кузнечик.

В подводном царстве голубом

Мой грот синеет тихой урной.

В его мерцании рябом,

Журча, дрожит хрусталь лазурный.

Гляжу, глаза полуоткрыв,

На волны бирюзы белесой

И жду: не мчит ли мне прилив

Русалки золотоволосой.

1911 <24 июля. Щербинка>

"В небе бисерные блестки..."

В небе бисерные блестки,

На морозе огоньки.

Стынут елочки, киоски.

Я принес твои коньки.

В шубке ты проворней белки.

Фонари мерцают в грелке.

Подвяжу тебе коньки.

Ножки стройные легки.

С белой муфтой, в платье сером,

Ускоряя верный ход.

Ты помчалась с кавалером

Разрезать звездистый лед.

Стынут лавочки и елки.

Вьются снежные иголки.

Одинокий на катке я.

Ты летаешь вдалеке.

Ты Снегурка, дочь Мороза,

На железных башмачках.

Счастье – сказочная греза

В голубых твоих зрачках.

Стынут елочки, киоски.

В небе искры, в небе блестки.

Небо блещет огоньками.

Мелодичен ход конька.

1911 <13 ноября. Москва>

"На небе дыханье зари..."

На небе дыханье зари,

И снежные вьются волокна.

Еще не зажглись фонари,

Но нежные светятся окна.

Над ними морозных корон

Алмазные гроздья застыли.

Вечерние крики ворон.

Мерцанье серебряной пыли.

На башне урочный свой бой

Протяжно куранты пропели.

Весь день я в разлуке с тобой,

Весь день я скитаюсь без цели.

Ты скучные учишь листы

При ровном сиянии лампы,

А вечером выступишь ты

В лучах ослепительных рампы.

Но в этом холодном огне,

Под тысячью взглядов всегдашних,

Не вспомнишь ли ты обо мне,

О взорах, о ласках вчерашних?

1912

"Не любовь ли нас с тобою..."

<Т.>

Не любовь ли нас с тобою

В санках уличных несла

В час, когда под синей мглою

Старая Москва спала.

Не крылатый ли возница

Гнал крылатого коня

В час, когда спала столица,

Позабыв тревогу дня?

Помню иней над бульваром.

В небе звездные рои.

Из-под черной шляпы жаром

Губы веяли твои.

У часовни, подле кружки.

Слабый огонек мелькнул.

Занесенный снегом Пушкин

Нам задумчиво кивнул.

На углу у переулка

Опустелый ждал подъезд.

Пронеслись трамваи гулко.

Были нежны взоры звезд.

Под веселый свист метели

Месяц серебрил Москву.

Это было в самом деле.

Это было наяву.

1911<21 декабря. Нижний Новгород>

"Уж поезд, обогнув вокзал..."

<З.Ю.>

Уж поезд, обогнув вокзал,

Шипел и ждал, как змей крылатый,

Когда, застенчивая, в зал

Походкой скромною вошла ты.

Улыбки свежей серебро

В румяных розах затаилось.

И страусовое перо

Над черной шляпою струилось.

Ты чай рассеянно пила,

Но синий взор смотрел всё строже.

И в этот миг ты мне была

И жизни, и мечты дороже.

Свисток прощальный жадно взвыл,

И, медленно плывя в пространство,

Я понял вдруг, что полюбил

Со всем упорством постоянства.

За мной глаза твои цвели,

Лучился тихий свет улыбки,

А между тем вагоны шли,

Уверенны и мерно-зыбки.

Как грустно под колесный гром

Любимое лицо мелькнуло!

Как серебристое перо

Любовно к черной шляпе льнуло!

1913

"В расцвете чистых первых дней..."

В расцвете чистых первых дней

Я сердце жадно расточал

И всем дарил, кого встречал,

Сокровища души моей.

Я думал: щедростью до дна

Моя душа истощена,

И не осталось больше в ней

Ни нежных перлов, ни камней.

Но только свой последний клад

Я захотел тебе отдать,

Гляжу: душа полна опять,

Опять я щедр, опять богат.

Нет, вдохновенной глубины

Не исчерпала грудь моя:

Мои сокровища полны,

И множит их любовь твоя.

1912

"От обмана стремлюсь я к обману..."

От обмана стремлюсь я к обману,

Вдохновенную ложь любя.

Никогда, никогда не устану

Обманывать сам себя.

Ненавистна жизнь без обмана,

И одну я в ней правду чту:

Благодатный обман Дон-Жуана,

Превратившего жизнь в мечту.

В нежном сердце ношу я рану,

Сердце бедное всё в крови,

Верит, верит оно обману,

Обману женской любви.

1912

"Где снегом веющая вьюга..."

Где снегом веющая вьюга

Взывает в медную трубу,

Моя далекая подруга,

Ты спишь в серебряном гробу.

Кругом, синея, стынут горы

И вод зеленое стекло

Мороз тебе сжимает взоры

И леденит твое чело.

Любовью вечною томимый,

Я не найду сюда пути:

К тебе, святой, к тебе, любимой,

Мне на вершины не взойти.

В моих мечтах ты подле, близко,

Но досягнуть к тебе нельзя:

Долиной сумрачной и низкой

Меня ведет моя стезя.

Но я пребуду вечно молод

У склонов гор, в истоках рек:

Твой благодатный горний холод

Овеял сердце мне навек.

1906 <12 октября. Москва>

СМЕРТЬ

"Будь молчалив и верен, как орел..."

Будь молчалив и верен, как орел.

Пускай рои шумящих жадно пчел

Сбирают мед с цветов свободной мысли.

Спеши вперед. Жизнь странника легка.

Но день обманчив. Смерти облака

Над головой твоей с утра нависли.

1905

"В жаркий полдень обвалилась..."

В жаркий полдень обвалилась

Насыпь берега крутая.

Под кустами дикой розы

Кости мертвые открыты.

Серьга ребер сеть сухая,

Дыры глаз землей забиты.

Подле верба наклонилась,

Дремлют тощие ракиты,

Вьются синие стрекозы.

Тихий берег равнодушен.

Вот на череп пожелтелый

Села бабочка и дышит.

Льются жаворонки звонко.

Воздух зноен, воздух душен.

Небеса яснеют тонко,

Небеса земли не слышат.

1906

"Вчера в час утренний, неся тебе фиалки..."

Вчера в час утренний, неся тебе фиалки,

Я остановлен был смятеньем суеты.

Шли в черном лошади, торжественны и валки,

Мерцали факелов дымящиеся палки,

И медленно, тряся бумажных лент листы

Девичий белый гроб проплыл на катафалке.

Стоял я и смотрел, держа твои фиалки,

И были так легки и радостны мечты.

И смерть, и суета равно бессильем жалки,

Когда любовь горит, как жертвенник весталки,

Когда над вечностью сияешь солнцем ты.

И колыхался гроб на дальнем катафалке.

1910 <30 марта. Одесса>

"Фарфор голубоватый..."

Фарфор голубоватый,

Сугробы под луной.

На крыши хрупкой ватой

Лег иней ледяной.

По площади иду я,

Мерцают фонари.

Зари туманной жду я,

Далёко до зари.

Иду я близ кладбища.

Там, знаю, спит она,

Хранят ее жилище

Покой и тишина.

Среди крестов, часовен,

Над камнями могил,

Где снег так чист и ровен,

Играет луч, уныл.

В его холодном свете,

Как голос мертвецов,

Рыдающих столетий

Дрожит далекий зов.

Поют и стонут звуки.

В душе растет печаль.

Стою, сжимая руки,

Гляжу в седую даль.

Болящим сердцем стражду,

Зову немую тень,

В бездонном мраке жажду

Увидеть белый день.

Промчался ветер, дуя,

Мигнули фонари.

Зари последней жду я:

Далёко до зари.

1906<16 декабря. Нижний Новгород>

ЗЕМЛЯНИКА

<С. Раевскому>

Мама, дай мне земляники.

Над карнизом свист и крики.

Как поет оно,

Как ликует птичье царство!

Мама, выплесни лекарство,

Отвори окно!

Мама, мама, помнишь лето?

В поле волны белоцвета

Будто дым кадил.

Вечер томен; над долиной

В жарком небе взмах орлиный,

Прокружив, застыл.

Помнишь, мама, ветра вздохи,

Соловьев последних охи,

В лунных брызгах сад,

Лунных сов родные клики,

Земляники, земляники

Спелый аромат?

Земляники дай мне, мама,

Что в глаза не смотришь прямо,

Что твой взгляд суров?

Слезы капают в тарелки.

Полно плакать о безделке:

Я совсем здоров.

1911<7 ноября. Москва>

"В ту ночь, когда в полях, кружась, стонала вьюга..."

В ту ночь, когда в полях, кружась, стонала вьюга

И мерзлые дубы глушил морозный треск.

На мглистой пелене схороненного луга

Я тихо замерзал, и мертвенного круга

Серебряный меня томил и мучил блеск.

Оледенела грудь, и в сердце кровь не била,

И слух туманился, и меркнули глаза.

Но в передсмертный час ты, вечное светило,

Мой ледяной покров, пылая, растопило,

И таял хрупкий снег, горячий, как слеза.

Зачем же, воскресив бесчувственное тело,

В ночной холодный мрак ты воротилось вспять?

Не довершить тебе того, что ты хотело.

Вновь снег застыл на мне. Вновь вьюга налетела,

И мертвый белый круг томит меня опять.

1910 <2 апреля. Одесса>

ВЕСНА

Зимой, в мороз сухой и жгучий,

Разрыв лопатами сугроб

И ельник разбросав колючий,

В могилу мой спустили гроб.

Попы меня благословили

Лежать в земле до судных труб.

Отец, невеста, мать крестили

Закрывшийся навеки труп.

Один, в бессонном подземелье,

Не оставлял меня мороз:

К моей глухой и тесной келье

Дыханье жизни он принёс.

И в темноте земных затиший,

Струясь ко мне, как белый дым,

Испод моей тяжёлой крыши

Заткал он серебром седым.

Ложился тихо светлый иней,

Как лёгкий пух полярных птиц,

На чернеть губ, на лоб мой синий,

На тёмную кайму ресниц.

Так я лежал, морозом скован,

Покорен и бездумно-строг.

Был тишиною очарован

Кладбищенский немой чертог.

Вдруг сразу сделалось теплее.

Мороз бежал с подземных троп,

И с каждым днём всё тяжелее

И уже становился гроб.

Там бредом мартовским невнятно

Журчали где-то ручейки.

Моё лицо покрыли пятна

И белой плесени грибки.

Вздуваясь, я качался зыбко.

Ручей журчал вблизи, и вот

Непобедимая улыбка,

Оскалясь, разорвала рот.

Он близок, мой удел конечный.

С ним исчезая в странном сне,

Я шлю моей улыбкой вечной

Приветствие весне, весне!

1911 <4 ноября. Москва>

ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

С тех пор, как стало всё равно,

Тоска души моей не гложет.

Я знаю: это суждено

И будет и не быть не может.

И всё мне грезится тот час,

Когда перед погасшим оком,

В томленье диком и глубоком

Зажжется свет в последний раз.

И каждый день чертой недвижной

Мне предстоит земной конец:

Не человек и не мертвец,

Я некто странный, непостижный.

Еще в глаза мне бьется день,

Зеленым сумраком плывущий,

А уж могильных крыльев тень

Меня одела смертной кущей.

Уходит жизнь, как легкий дым,

В сознанье страха и обиды.

Лишь возглас первой панихиды

Мирит умершего с живым.

1911

"Смерть надо мной прошелестела..."

Смерть надо мной прошелестела

Гигантским траурным крылом.

Теперь одно осталось дело:

Считать бесцельно день за днем.

Увы! Безжалостной угрозой

Мой дух навеки поражен.

Вот отчего грущу над розой,

Зачем бегу пиров и жен.

Но знаю: час придет заветный,

Вновь смерть подкрадется ко мне

И с той же лаской незаметной

Ужалит сердце в тишине.

И буду я, безумец дикий,

Скитаться днем и по ночам,

Встречать невиданные лики,

Внимать неслыханным речам.

Я истощу всю страсть, все силы,

Чтоб жизнь была сплошной пожар,

Чтоб сладкий сон в тиши могилы

Мне был как вожделенный дар.

Но утешением крылатым

Ты сбережешь прощальный срок,

Пьянящий горьким ароматом

Миндально-белый порошок!

1908 <12 апреля. Нижний Новгород>

"Снова о смерти мечтаю любовно..."

Снова о смерти мечтаю любовно.

Жить я хочу, но и смерть мне желанна.

Пусть мои годы невидимо, ровно

К старости мирной текут неустанно.

Пусть станут чуждыми близкий и кровный,

Сказкою жизнь оборотится странной.

Детские зори, пылая слезами,

Глянут в глаза золотыми глазами.

Вновь от заката, приближась к восходу,

Тешиться стану веселой гремушкой.

Елку засветят мне к Новому Году,

Стол именинный украсят игрушкой.

В старость войду как в глубокую воду.

Смерть ожидая над тихой подушкой,

В час голубой, упоительно-лунный,

Сладко услышу призыв однострунный.

Если б твой призрак возникнул у гроба

В час, как уложат мне мертвые руки!

Если б свела нас земная утроба

В черных подвалах кладбищенской скуки!

Ах, я боюсь: не узнаем мы оба

Прежнего счастья! В пространствах разлуки

Новые зори, пылая слезами,

Глянут в глаза нам чужими глазами.

1913

ТАЙНЫЕ ЗНАКИ

Как звезды в небе, хоры тайных знаков..."

Как звезды в небе, хоры тайных знаков

Плывут в душе, и, вечно одинаков,

Один и тот же неизменный бред

Всё шепчется и снится с детских лет.

Нездешних слов ночные отголоски!

В пучине дней спасительные доски,

Несете вы к заветным берегам

Пловца судьбы, отдавшегося вам.

В часы забав рыдаете, как совы,

Неодолимы, сумрачны, суровы;

В часы, когда от горя нем язык,

Как радостен доверчивый ваш клик!

Откуда вы? Далекие ль приветы

С родных могил покинутой планеты,

Глухие ль стоны бездны мировой,

Зияющей, грозящей и живой?

Как сердцу дорог ваш бессонный ропот

И ваш упорный бездыханный шепот.

Всё изменило: счастье, жизнь, любовь.

И только вы всё те же вновь и вновь.

1909 <5 октября. Нижний Новгород>

<ЧЕТЫРЕ ЛУНЫ>

Луна осенняя

Октябрь застыл, угрюм и черно-синь.

В затишьи мрачных и немых пустынь

Над площадью унылой городка

Тоскою ночь нависла — ночь-тоска.

Спят будки, облетевший сад молчит,

Не лают псы и сторож не стучит.

Взрыдает ветер и утихнет вдруг.

Но неподвижен в небе яркий круг.

Луна стоит и в черной тишине

Подвластно всё Луне, одной Луне.

Украдкой, вдоль белеющих домов,

Иду к тебе, Луна, на тайный зов.

С холодной башни мерно полночь бьет.

Протяжно медь стенящая поет.

Рыдает время; безнадежный вой!

Он не разбудит город неживой,

Обитель трупов, дышащих в гробах,

Непогребенный, но бездушный прах.

Но царство тленья не страшит мечты:

Над черным склепом мне сияешь ты.

Заворожен томящей тишиной,

Я светлых дух, скользящий под Луной.

И дев земных померкла чистота:

В полночный час Луна – моя мечта.

Тебя одну, прекрасная, люблю.

Неумолимая, тебя молю.

Немая дева вечной красоты,

Бессмертная, неодолима ты!

Бесстрастная, не дрогнешь ни на миг:

Прекрасен, ясен царственный твой лик.

Две звездочки мерцают с двух сторон

В торжественном молчаньи похорон.

И озаряют пламенную твердь

Три гения: Луна, Любовь и Смерть.

1909

Луна зимняя

Струится стройный вальс торжественной истомой

И плачет, и зовет к угаснувшим мечтам.

В крылатый мир любви таинственно влекомый,

Я забываюсь, сердцем – здесь, мечтою – там.

Воздушные, кружась, поют, порхают платья,

Как белых бабочек задумчивый полет.

Поют, зовут и мчат душистые объятья,

Зовут и мчат уста, и взор поет.

Но, сердцем слушая ликующие скрипки,

Внимая светлый гул и милый разговор,

Мечтой бестрепетной ищу иной улыбки,

Иной влечет меня непобедимый взор.

И вот уже далек я радости минутной

И жалки мне мгновенные красы.

Разочарованный, тоскующий и смутный,

Спешу в гостиную, где полночь бьют часы.

Гляжу, подняв бокал, в затишье котильона,

Пока не грянула призывная кадриль,

В морозное окно; слежу ночного лона

Лазурным сахаром сверкающую пыль.

В холодное стекло сквозь сумрак бледно-синий

Роняет мне Луна немой ответ.

В просторах полночи, над мировой пустыней

Растет, поет и мчится вечный свет.

Алмазно-белые, сапфирные чертоги,

Искр бриллиантовых и голубых огни.

О, Вечность светлая, я на твоем пороге!

Луна! Луна и я! Мы с ней одни!

1909

Луна весенняя

В ночь зыбкую, отдавшись маю,

Бросая книги и перо,

Благоговейно принимаю

Луны дрожащей серебро.

Сияньем призрачным облитый,

На голубой террасе став,

Я вижу круг полей открытый,

Я слышу шорохи дубрав.

В душе подьемлются тревогой

Какая жадность и печаль!

Пора! Скорей, челнок убогий,

К родимой пристани причаль!

Стою, не отрывая взора

От засиневших берегов,

Где, как платки, блестят озера

На черном бархате лугов.

Стою, осыпан хмелем лунным

Серебряный струится блеск!

В душе молебном многострунным

Могучий нарастает плеск.

Но в море трепетного света,

Как образ девы ледяной,

Без сожаленья, без ответа,

Луна сияет надо мной.

Холодный призрак белой девы!

Молюсь тебе, печаль тая,

И безнадежные напевы

Ты слушаешь, Луна моя.

1909

Луна летняя

Сон тишины, прохладный и прозрачный.

В июньской мгле почил роскошно лес.

Лег, колыхаясь, полог ночи брачный.

Блаженный мир блаженных ждет чудес.

Не дышит темный луг, сырой и злачный.

Раскрыли звезды небеса небес.

В ночных пространствах, жутких тишиною,

Миры светил безмолвны пред Луною.

Таинственный, непостижимый сон!

В нем верует земля последней встрече.

Вселенский храм пред таинством зажжен.

Пред литургией запылали свечи.

Ждет чутко мир, и вот, как райский звон,

Как ангелов лепечущие речи,

Нисходит в мир с лазурной вышины

Немой привет Луны, моей Луны.

Встает она над миром бесконечным,

Прекрасное, как Вечность, божество,

В красе одежд, сияя телом млечным.

И вот любви вершится торжество.

Горя, исходит сердце счастьем вечным.

И Воскресение, и Рождество,

И Смерть слились мечтой неодолимой

В лик женщины, прекрасной и любимой

И в тишине внимает звездный хор,

И слышит мир любви немой признанье.

Моим очам небесный светит взор.

Уста святые шлют устам лобзанье.

Ловлю я тихий, тихий разговор

Со всей вселенной, притаив дыханье.

«Люблю тебя», – мне говорит она.

Люблю! Люблю! Луна! Моя Луна!

1909 <22 октября. Нижний>

МИГ

Страшней всего последний каждый миг.

Он жизнь ударом делит на две бездны.

Возник, упал, упал и вновь возник,

И вновь вознес над миром меч железный.

Вот и теперь повис он надо мной,

Грядущее овеяв темным страхом.

Оно таится грозной тишиной,

Он тишину окликнул новым взмахом.

Опять возник, ударил и бежит

И новые сечет и вяжет узы.

Упал во тьму, лишь след его дрожит

На вечном зеркале у вечной Музы.

1910 <11 апреля. Одесса>

ОБМАН

<Е. А. Скворцовой>

Опять, младенец – день голубоглазый,

Не вынес ты бесцельного обмана

И, зажигая синие алмазы,

Плывешь, согбенный, в сединах тумана.

Тобой луга цвели и золотились,

Леса дышали и струились реки,

Но, ожидая, тихо истомились.

И сам ты, истомясь, угас навеки.

Так, умер ты. Но, солнцем вновь рожденный,

К живительному гробу пригвожденный,

Всё веровать в себя не перестанешь,

Покуда мир и вечность не обманешь.

1910 <19 июня. Щербинка>

"Мелкие звезды на небе синем..."

Мелкие звезды на небе синем,

Месяц унылый, родной и милый.

К седым пустыням объятья кинем:

Небес светила – миров могилы.

Мертвые солнца, мертвые очи,

Как вы далеки, как одиноки!

В глухой полночи глубокой ночи

Часы жестоки, безмерны сроки.

Полночь льдяная горит мирами,

Очи их сухи и тишь в их слухе.

Трещат кострами, встают горами,

Слепы и глухи, ночные духи.

1907 <12 июля. Серноводск>

КОЛОКОЛЬЧИКИ

Помню зори, сверканье потока,

Переливы весеннего смеха.

То звучало далёко, далёко

Колокольчиков звонкое эхо.

Колокольчики пели и звали,

Я не слушал лесного потока.

Вдохновенные сны отсияли

И исчезли далёко, далёко.

Я стою и зову их. Напрасно!

Безглагольно суровое эхо.

На багровом закате безгласны

Колокольчики детского смеха.

1905 <15 июня. Щербинка>

"Я возвращался утром. Было..."

Я возвращался утром. Было

Темно на площади седой,

Но по дворам весна бродила,

Журчала улица водой.

Еще видений вереницы

Клубились на карнизах крыш.

Но карканьем веселым птицы

Рассветную пугали тишь.

Казались странны, были дики

В тумане утренних часов

Мечты венчанного владыки

И упования рабов.

Весь мир беспомощен и жалок.

Зачем опять заря встает?

Куда стремится этих галок

Бесцельно-радостный полет?

1906

"Пробило три. Не спится мне..."

Пробило три. Не спится мне.

Вставать с постели нет охоты.

Луна на трепетной стене

Рисует окон переплёты.

Обоев дымчатый узор

Даёт таинственные знаки.

В немую тишь кидаю взор,

Ищу ответа в сонном мраке.

Жизнь обесценена, как миг.

Вчера прошло, а завтра будет.

О, если б разум мой постиг

Тот страшный смысл, что сердце будит!

Но тщетно ждать. В раздумья час,

Я знаю, сердце не ответит.

Одной луны холодный глаз

Мою мечту поймёт и встретит.

Бледнеет мрак. Луна зовёт.

Пусть до утра тоска продлится!

Я всё предвижу наперёд,

И сердце бездны не боится.

1906<3 октября. Москва>

"К тебе, фонарному лучу..."

К тебе, фонарному лучу,

К тебе стремлюсь, тебя хочу!

В сырой осенней полумгле

Ты не забыл светить земле.

Ушла надменная луна,

Лазурь бездушная темна.

Угасли хоры гордых звезд,

Не вижу я любимых мест.

И только ты, фонарный луч,

В могильной тьме, как царь, могуч.

Душе унылой шлет привет

Твой тусклый, добродушный свет.

1907<21 сентября. Москва>

"Каждый миг жизнь поет надо мной..."

Каждый миг жизнь поет надо мной,

Но не радостны строгие хоры.

Я испуган суровой луной,

Мне ужасны созвездий узоры.

Страшно жизни! И страшно прильнуть

К замерзающим в воздухе зовам.

Вот он, долгий, мучительный путь,

Предрешенный таинственным Словом!

Жизнь! Когда-то, ребенка, меня

Ты ласкала, лелеяла нежно.

Пышно били фонтаны огня,

Рассыпались цветы безмятежно.

А теперь, оробелый, немой,

Ослеплен я предвечным узором.

Бездна жизни вскрывается тьмой.

Внемлет сердце неслыханным хорам.

1908 <4 марта. Нижний Новгород>

"Гамм заглушенные трели..."

Гамм заглушенные трели

Льются и мчатся в ночи.

С книгой сижу на постели.

Бродит мерцанье свечи.

Бродят в углах полусветы,

Тени ночного огня.

В рамках суровых портреты

Молча глядят на меня.

Взгляд их тяжел и упорен.

Там, за окном, в вышине,

Вихри брильянтовых зерен

Льются и мчатся к луне.

Лейтесь вы, гаммы ночные,

В синей мерцая дали.

Звезды, о звезды родные,

Милые сестры земли!

Снова восторгом томимый,

Плачу в седой тишине,

Снова порыв нестерпимый

Манит и тянет к луне.

Я одиночества снова

Грозный привет узнаю:

Молния вещего зова

Душу пронзила мою.

1909 <16 марта. Москва>

"В глухом бору, на перекрестке..."

В глухом бору, на перекрестке,

Плывет, дымясь, вечерний мрак.

Объятья сосен злы и жестки.

Пасть черную раскрыл овраг.

Кого окликнуть? Кто поможет

Дорогу верную найти?

Мрак наплывает и тревожит.

Нависли ветви на пути.

Вдруг за вершинами, направо,

Вполглаза глянула луна,

С какою нежностью лукавой

Смеется и грозит она!

Меня из сумрачного круга

Тропой знакомой повела.

С тобою, вечная подруга,

Не страшна мне ночная мгла.

1910 <3 июля. Ройка>

МИНУТЫ ЗЛЫЕ

УСТАЛОСТЬ

Лежу одинокий на ворохе желтой соломы.

Во взоре потухшем и в мыслях бессильная вялость.

Весеннее небо! призывы твои мне знакомы,

Но странная тело мое проникает усталость.

В туманных мечтах безотрадно рисуются годы,

Бесцельной наскучившей жизни насильное дело.

Не жду откровений от вечной надменной природы,

А истины вечной исканье, как бред, надоело.

Я все растерял по дороге. Не помню, не знаю,

Уверовать в новую жизнь не могу и не смею.

Людей ненавижу, истоптанный путь презираю,

Минувшим обижен, грядущего ждать не умею.

Я вырос в неволе, покорным рабом под бичами!

При звоне оков я забыл о ликующих струнах.

И цепи распались. Бессильно, сухими глазами,

Измученный путник, взираю на путников юных.

И ухо не внемлет орлов пробудившихся клики,

И силою львиной не жаждут исполниться руки.

Усталость! Затишье! Бесстрастные бледные лики!

Душа безглагольна, душа онемела от скуки.

1905

"Ах! Опять наплывает тоска..."

Ах! Опять наплывает тоска,

Как в ненастье плывут облака.

Но томящая боль не резка,

Мне привычна она и легка.

Точит сердце тоска в тишине,

Будто змей шевелится во мне.

Вон касатка летит в вышине

К облакам, просиявшим в огне.

Я бессильно завидую ей,

Вольной страннице синих зыбей.

Точит сердце внимательный змей

Тихим ядом знакомых скорбей.

Свищут птицы и пахнет сосна,

Глушь лесная покоя полна.

Но тоску не рассеет весна,

Только с жизнью погибнет она.

1907 <14 июня. Ройка>

"Темно-серым покрывалом..."

Темно-серым покрывалом

Ночь сентябрьская увила

Опустелые поля.

Грусть отравленным кинжалом

Сердце стихшее пронзила.

Сердцу грезится могила,

Сердцу грезится земля.

Ни единым огонечком

Не приветит даль родная.

Тихи дикие края.

Я припал к колючим кочкам.

Предрассветная, ночная,

Ты ли это, жизнь иная,

Осень ранняя моя.

1907 <27 сентября. Москва>

"Холодный мутный чад в усталой голове..."

Холодный мутный чад в усталой голове.

Сомненья горькие в рассудке ослабелом.

Во мне жила душа, теперь их две,

И обе властвуют над побежденным телом.

Когда белеет день над городом глухим,

По снежным улицам брожу я одиноко.

И мрачный, бледный дух, чуть видимый, как дым,

Вперяет в мысль мою недремлющее око.

И, очарованный, без воли и без сил,

С сознаньем сдавленным, противоречий полон,

Я медленно иду, и где бы ни бродил,

Всё взор его на мне, и как тяжел он!

А ночью, в черной тьме, растет немой призыв

Другого демона, и в сердце бьет тревога:

Мне страшен новых дней неведомый прилив,

Гнет неизбежности и призрак Бога.

Так дни суровые без цели, как во сне,

И ночи черные в страданье одиноком

Я тщетно провожу, и угрожают мне

Два духа – две души – неумолимым оком.

1908 <16 марта. Нижний Новгород>

"О, светлой юности начало..."

О, светлой юности начало,

Как жизнь тобою хороша!

Какою музыкой звучала

Моя бессмертная душа!

Но никому не знать, доныне

Как сердце свято я сберег,

В какой торжественной пустыне

Воздвигнул царственный чертог.

Я заклинал ночных чудовищ,

Я океаны взбушевал,

И груды девственных сокровищ

Ко мне сложил покорный вал.

Ступал я бодро в бор дремучий

С горящим светочем в руке,

Когда по небу плыли тучи

И гром сбирался вдалеке.

Виновен! Царство вдохновений

Сам омрачил я черным сном.

Меня покинул светлый гений

В бездонном сумраке лесном.

И я, забытый, одичалый,

Клонюсь лицом на черный пень,

А с неба мне закат усталый

Низводит первую ступень.

1908. <30 марта. Нижний Новгород>

НЕТОПЫРЬ

<Л.М.С.>

Давно ли, радостный, беспечный нетопырь,

В прозрачных сумерках взвиваясь над лугами,

Я мчался при луне в нагорный монастырь

И в башне у часов скользил, крича, кругами?

Крылами чуткими касался медных гирь

И, падая в обрыв, стремился берегами,

Чтоб к утру, чуть рассвет зальёт багрянцем ширь,

В пещерной мгле дремать, повиснув вверх ногами?

Ах, эти дни прошли! Враждебною рукой

Я взят в полдневный час. Нарушен мой покой,

И вот распластан я под клеткою железной.

Порывы тонких крыл удерживает сеть.

Судьбой мне не дано ни мчаться, ни висеть.

Внимаю в пустоте зов жизни бесполезной.

1909 <5 августа. Москва>

МОРЮ

Безмолвны, ширятся и настигают волны.

Хоть чайки жалобно предчувствуют грозу,

Но волны всё струят, задумчивости полны,

Меж изумрудами лазурь и бирюзу.

Даль серо-мглистая туманным дышит паром.

И волнам смены нет, и дали нет конца.

О море вещее! Твоим стихийным чарам

Не воскресить живого мертвеца!

Впервые твой простор открылся жадным взглядам,

Когда предвестьем дня, торжественно-счастлив,

К поющим, пляшущим, ликующим

Наядам Пурпурного огня бежал живой разлив.

Заря! Но взвыла темь и помертвели воды.

Валы в кипящей мгле разверзли черный склеп.

И пусть в грядущих днях сиянием свободы

Вновь озарилась даль, я сердцем глух и слеп.

Ты в смене волн и дней, как я, безвластно, море.

Уж в далях дышащих темнеет твой чертог,

И скоро грозный бог в грохочущем просторе,

Нахмурясь, затрубит в тяжелый рог.

1910 <11 апреля. Одесса>

"Грустно мне, грустно мне..."

Грустно мне, грустно мне

Полночью глубокой

На чужой стороне,

На постели одинокой.

Снова думы пришли,

Тяжело на свете!

Слышу: поднялся вдали

Буйный, дикий ветер.

То над улицей вздохнет,

То в трубе продышит,

Гневно вывеску тряхнет,

Пробежит по крыше.

Бледный, бледный встал в окне

С песней похоронной.

Легче мне, легче мне

Под его ночные стоны.

Воет ветер, как пес.

В сердце тихо, тихо.

Ты ль тоску мою унес,

Буйный, дикий вихорь?

Это он, это он,

Песней стародавней

Нагоняя кроткий сон,

Постучался нежно в ставни.

1910 <11 апреля. Одесса>

ПОЛДЕНЬ

><Н. А. Богодуровой>

Здесь, на лугу, у серой кочки,

Где зазмеились муравьи,

Где вянут желтые цветочки,

Остановлю шаги мои.

Как сторож бора заповедный,

Неутомима и грустна,

Горбатясь под корою медной,

Седая шепчется сосна.

С ней внемлет бор, сырой и мглистый,

Раскинув корни по песку,

И соловьев усталых свисты,

И воркованье, и ку-ку.

Передполуденное время.

И ты, мой полдень, недалек!

На миг, слагая жизни бремя,

У корней лапчатых я лег,

Суровой ношей искалечен,

Как эта древняя сосна.

Тобой да буду я излечен,

Моя последняя весна.

1910 <29 мая. Шатки>

"Торопится ветер и шепчет с листами..."

Торопится ветер и шепчет с листами,

Цветы всколыхнув, пронесется кустами,

Вздохнув, отдохнет и помчится опять

Забытые сказки шептать и шептать.

Усталый, не внемлю я сказкам тревожным,

Вздохам не верю, мгновенным и ложным.

Ветер утихнул, вечер томит,

Солнце садится, сердце щемит.

1910 <13 июня. Щербинка>

БЕЛОЦВЕТ

По грудам битого стекла,

Объедков, мусора и сора,

Задворком темным, вдоль забора,

Святая кровь моя текла.

Покорна доле безотрадной,

Из сердца юного струясь,

Близ ямы, где плевки и грязь,

Она застыла лужей смрадной.

Но, райский излучая свет,

По небу ангелы проплыли,

И распустился белоцвет

На грудах падали и гнили.

И пышут волны лепестков,

Румяно-белых, нежно-страстных,

И дышат лопасти листков

Благоуханных и прекрасных.

Куда ни оборотишь взгляд,

Разливом ярким млеет лето:

Цветет могучий Божий сад,

Живое море белоцвета.

Но если ты, цветы любя,

Росток, вспоенный мертвой кровью,

Сорвешь и в спальне у себя

Поставишь на ночь к изголовью,

Отравлен будешь к утру ты

И до последнего мгновенья

В живом дыханьи красоты

Всё будешь слышать запах тленья.

1911

СЕРДЦУ

Сердце стальное, не бойся мороза,

Всем ты стихиям равно недоступно.

Смерти не знает увядшая роза.

В чем ты виновно и чем ты преступно?

Жалость и нежное счастье напрасно

Светоч к тебе подносили дрожащий.

Жгла, раскаляя, любовь тебя страстно:

Страсть не расплавила стали шипящей.

Пусть, утомляя святыми глазами,

Женские тени, как прежде, восстали:

Ты не закаплешь живыми слезами,

Сердце холодное, сердце из стали.

Лишь сладострастия пламя больное

Жалом змеиным ласкает любовно

Сердце холодное, сердце стальное,

Нет, не преступно оно, не виновно.

1911 <25 декабря. Нижний Новгород>

МОЛИТВА

Мне ничего не надо.

Поздно мне ворожить.

В жизни моя награда.

Боже, позволь мне жить!

Тебе ли угодно было

Венец обесславить мой,

Чёрных ли ратей сила

Издевается надо мной.

В смертной глухой трясине,

Под холодным ливнем томясь,

Не хочу я молиться тине,

Славословить земную грязь.

Вот на миг дожди отшумели.

Отдохну и я в темноте.

Боже, дай подышать без цели,

Помолиться чужой красоте.

Пусть ворота святого сада

Дано другим сторожить,

Мне ничего не надо,

Только позволь мне жить.

1912

В ГОРОДЕ

В УЕЗДНОМ ГОРОДЕ

Заборы, груды кирпича,

Кривые улицы, домишки.

И за собором каланча

С уснувшим сторожем на вышке.

Здесь сорок лет – что год один.

Не знают люди перемены,

Как рамки выцветших картин,

Смиренно кроющие стены.

А в поле, там где млеет ширь

И рожь колышется волнами,

Хранит кладбище монастырь,

Приосененный тополями.

И здесь такой же мирный сон.

Как сладко спится позабытым!

Лишь луч порой, упав на клен,

Играет зайчиком по плитам.

1905

У ОКНА

<О. Г. Гладковой>

С утра окно мое открылось.

Слежу с воздушной высоты,

Как море крыш озолотилось,

Как ослепительны кресты.

Я высоко. Там, пыльным низом,

Влачатся люди подо мной,

А здесь, со мною, над карнизом

Воркует томно голубь мой.

В душе царит покой минутный:

Она как небо поутру.

А склон небес свинцово-мутный

Пророчит хищную жару.

Пусть. И в ответ спокойным думам

Блеснул мне сизых крыл подбой

И распластался с пышным шумом

В стихии бледно-голубой.

1906 <17 апреля. Москва>

ВЕЧЕР В ГОРОДЕ

Далеко на горизонте,

На краю небес эмалевых,

Как на исполинском зонте,

Тают пятна тучек палевых.

Идут люди по панели,

Озабоченно-бесстрастные.

Тихим пламенем зардели

Крыши синие и красные.

Крик торговцев, гром колясок.

И сквозь сеть ветвей березовых

Всё нежнее пятна красок,

Красок легких, красок розовых.

1906

ПОСЛЕ ОБЕДА

Люблю я, утомясь обедом,

На кресле ждать под серым пледом,

Чтоб по обоям голубым

Вечерний заструился дым.

Медовой, липкою дремотой

Ласкает сумрак мне глаза,

Лампадный вздох на образа

Ложится тихой позолотой,

И в облаках субботней мглы

Чуть светят ножны и стволы.

Вечерним ладаном одеты,

Со стен, приветны и легки,

Глядят мечтательно портреты

И книг сафьянных корешки.

В заветный час привычной неги

Люблю следить борьбу теней

С тенями уличных огней,

Их пораженья и набеги.

Блаженный и спокойный жар

Под душным пледом сонно бродит.

И лишь ко всенощной удар

Из сладких чар меня выводит.

1912

ПРОЕЗДОМ

В тусклом вечере дымящий зной сокрылся.

День, сожженный праздно, отпылал багрянцем.

Благовест субботний прозвучал и позабылся.

Залились стрижи вечерним танцем.

В городском саду брожу один уныло,

Сумрачно гляжу прохожим в лица.

Тяжело мне. Сердце грустью защемило,

Отуманились предчувствием ресницы.

Жизнь тоскливая, жизнь скудная, как этот сад проклятый,

Вся ты, жизнь моя, покрыта пылью серой.

Ах, устал, давно устал мой конь крылатый,

И не справиться наезднику с Химерой.

Нити телеграфные на розовом закате.

На ночлег угрюмо просит оборванец.

Сердце ноет жалобно, горюет об утрате.

Кончился стрижей зловещий танец.

1906

САМАРА

Раскаленный пыльный город

Скучный и пустой.

Мокрый липнет к шее ворот,

Жжет фуражку зной.

Там, за острой колокольней,

Призраком седым

Еле брезжит берег дольний,

Пароходный дым.

Там в тумане мутно-сером,

Близится заря.

Вознеслась над тощим сквером

Статуя Царя.

Продают клубнику, вишни,

Вафли, лимонад;

Я, проезжий, точно лишний,

Пробираюсь в сад.

Здесь над Волгою киоски,

Рев военных труб,

Шум толпы, с купален всплески,

Клены, липа, дуб.

1907

"В дождливо-сумеречный день..."

В дождливо-сумеречный день,

Когда в тумане меркнут лица,

Когда и жить и думать лень,

Брожу по улицам столицы.

Голубовато-серый дым

Развесил бледные волокна,

Туманом призрачно-седым

Слезятся слепнущие окна.

Голубовато-серый дым

Окутал башен силуэты,

Кресты церквей плывут над ним.

Бульвары сумраком одеты,

Тускнеют вывесок слова,

Прохожих гаснут очертанья.

И, как намокшая трава,

Моя душа таит рыданья.

1905 <31 августа, Москва>

НА БУЛЬВАРЕ

Покинув грязный тротуар,

Меж звонких конок легким бегом

Спешу на праздничный бульвар,

Блестящий первым, юным снегом.

Вчера, угрюм, как нетопырь,

Я здесь бродил, потупя взгляды.

Был скучен серый монастырь

И туч тоскливые громады.

И там, где, озаряя грязь,

Рой фонарей ей глянец придал,

Стоял, задумчиво склонясь,

Спиной ко мне чугунный идол.

Сегодня блеском жемчугов

В морозно-искристом закате

На льдистом небе облаков

Сияют пурпурные рати.

Крестами радостно горя,

В красе внезапной перемены

Передо мной монастыря

Белеют розовые стены.

А впереди, где яркий газ

Нескромных пар объятья выдал,

Стал, многодумно наклоняясь,

Спиной ко мне чугунный идол.

1905 <1 ноября. Москва>

"Ночь серебряная длится..."

Ночь серебряная длится.

Снег пылится под луной.

Сердцу любо насладиться

Тишиной.

Я по улице морозной

Тенью грёзной прохожу,

Замираю в грусти слезной

И гляжу.

Вижу белые ворота.

Ветви белые клоня,

С кленов иней сыплет кто-то

На меня.

Сыплет белые сережки.

Вижу: лунных взоров грусть

Отражается в окошке.

Пусть.

Я влюбленный, утомленный,

Близость гибели забыв,

Созерцаю умиленно,

И счастлив.

Пусть! Что будет, совершится,

Что придет, предрешено.

Ночь серебряная длится.

Всё равно.

1908

МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ

<Н. Г. Машковцеву>

Серебристые, резные

Снег-узоры на стекле.

То пушистые, сквозные

Чайки перья вырезные

Распластали в белой мгле.

Как воздушны эти крылья

На сияющем окне!

Но недвижны их усилья:

Истомясь тоской бессилья,

Стынут чайки в белом сне.

Будто звездные осколки

Мерзнут в искрах голубых.

Уж не чайки это: елки –

Ткут морозные иголки,

Ткут узор ветвей седых.

Меркнет. В сумеречной ласке

На лазоревом стекле,

Сквозь узоры белой сказки,

Как глаза в прорезах маски,

Звезды светятся во мгле.

1911 <28 декабря. Нижний Новгород>

ТАНЦОВЩИЦА

Твои виски полузакрыты

Рядами черных завитков,

Озарены твои ланиты

Блестящим жемчугом зубов.

Тонка, легка, как стебель гибкий,

Как острый блещущий стилет,

Застыла ты, сверкнув улыбкой,

При щёлке мерных кастаньет.

И вот, внимая струнам знойным,

Заслыша бубна гулкий стук,

Ты в танце пламенном и стройном

Обходишь яркий полукруг.

То, простирая вдаль объятья,

Улыбкой сдерживая страсть,

Ты, разбросав гирляндой платья,

Зовешь к ногам твоим припасть.

То, утомясь, ты замираешь,

Вскрывая веер у плеча,

То снова бурею взлетаешь,

Пурпурный шелк одежд влача.

Вот с блеском взора легче лани

Припала на колено ты,

Приемля гул рукоплесканий,

Восторги, клики и цветы.

1906 <16 августа. Москва>

"Знакомый ресторанный гул..."

Знакомый ресторанный гул,

Гирлянды ламп и скрипок говор.

Лакей, сгибаясь, ставит стул,

Промчался в кухню белый повар.

Гляжу, как прыгают смычки

В руках малиновых испанцев,

Как ярких люстр огни-крючки

Дрожат под хохот модных танцев.

Растрёпан, галстук на боку,

Смеёшься ты, мой друг влюблённый.

Вот золотого коньяку

Сжёг горло мне металл топлёный.

Под вальс припомнились на миг

Реки далёкие извивы,

Вечерний лес, орлиный крик,

К ручью склонившиеся ивы.

Зачем ко мне вернулись вспять

И манят плакать детства зори?

Зачем в слезах гляжусь опять

В его лазоревое море?

Ах, если б вновь! Очнулся я,

Рукой дрожащей мну фуражку,

Уж кофе медная струя

Бежит в фарфоровую чашку.

Пора! Ещё на миг ожив,

Стою один в тоске бесплодной

И скоро, смутно-молчалив,

Лечу в санях, как труп холодный.

1907<13 октября. Москва>

ПЬЯНИЦА

Не смог я жизнью овладеть

И счастье сжег в разгуле диком,

Вот почему, не в силах петь,

Зову любовь звериным криком.

Зову и недвижим сижу,

Вертепа хмурый завсегдатай.

Глазами мутными гляжу

На мир мой вещий и заклятый.

Всё те же винные пары.

И полусознанным обманом

Они до утренней поры

Дают зажить болящим ранам.

Уйду ль, вернусь ли, всё равно,

На синем небе блещет Веста,

Но сердцу ты чужда давно,

Моя любовь, моя невеста.

1907 <19 октября. Москва>

ЧАСТУШКА

<С. М. Городецкому>

Милый мой пошел в солдаты.

Никому я не скажу,

Вышью ему полотенце,

На дорогу положу.

Брякнут ножницы в приеме,

Милому забреют лоб.

Видно, мне вечор недаром

Перешел дорогу поп.

Нету, нету пистолету

Убить серу уточку.

Милый мой собрался в город.

Погоди минуточку!

Как рябину я ломала,

На сучок пытала влезть,

Сверху милому кричала:

Приходи рябину есть!

Неужели ты увянешь,

Роза распрекрасная?

Неужель ты выйдешь замуж,

Девчонка несчастная?

Плывет лебедь по воде,

Речка быстротечная.

Неужель разлука наша

Будет вековечная?

1911 <9 марта. Нижний Новгород>

МАСЛЕНИЦА

Пьяные жалкие лица,

Горькие вопли похмелья,

Грузных саней вереницы.

Скучно людское веселье!

Скучно веселье людское,

Страшны безумные песни.

Прочь, торжество городское!

Сердце, воскресни, воскресни!

Медные всплыли удары,

Час покаяния близко.

Жду искупительной кары,

Кланяюсь вечеру низко.

В бездну вечернюю падай,

Невыносимое ныне!

Завтра мне будет отрадой

В снах безотрадной пустыни.

Завтра поверю я чуду.

Новым обманутый пленом,

Завтра склоняться я буду

К милым устам и коленам.

1912

МАЛЬЧИК В КОНКЕ

Мальчик в конке, что ты жмешься

К матери своей?

Отчего не улыбнешься

Ей?

Звезды там, а здесь мигают

Дымные огни.

И бегут, и убегают

Дни.

Вьются, легкие, как шутка,

Звезды в вышине,

Но боишься ты, и жутко

Мне.

Там безбрежностью свободы

Небо залито.

Кто же проклял наши годы,

Кто?

1913

ДВОЙНИК

Твой призрак встал над белою бумагой,

Надменный юноша в бобрах, со шпагой.

Ты помнишь? кони мчали нас без цели,

Заря пылала, щеки пламенели.

Вчера на улице ты собирал окурки,

Опухший хулиган, в опорках, в рваной куртке.

Я издали узнал твою походку

И равнодушно дал тебе на водку.

1913

ГОРОД

В нечистом небе бесятся стрижи.

Тускнеют лица под налетом пыли.

Бесстыдно голосят автомобили.

Душа, очнись и время сторожи!

Пусть прошлое уходит: не тужи.

О нем лесные зори не забыли.

Там ландыши сияние разлили

И ястреб ждет над океаном ржи.

Туда перенеси свой вечный город

И, сбросив пошлость, как крахмальный ворот,

Ищи в полях единственных отрад.

Под шепот ветра нежно-терпеливый,

Под вздох лесной, под замиранья нивы

Взыскуемый тебе предстанет град.

1914

ОТГОЛОСКИ ИСТОРИИ

КОВЕР-САМОЛЕТ

1 "Я лечу. Сапфирной далью..."

Я лечу. Сапфирной далью

Ясный круг земли окрашен.

Зазмеились реки сталью.

Забелели стены башен.

Мой ковер, колеблясь, вьется

Над седым сосновым бором.

Слышу, слышу крик орлиный.

Плещут гуси по озерам.

Над оврагами несется,

Где медведь трещит малиной,

Колыхаясь, мчится к горам.

Над лазурным полукругом

Полосы огнистой пламя.

Пахнет лесом, пахнет лугом.

Пахнет желтыми цветами.

Синь и золото в опушке.

С писком пляшут мошек рои.

Голубых цветов завои

Налились, дрожа слезами.

О весне твердят кукушки.

Над орешником тенями

Зашныряли козодои.

Вслед за серою совою

Промелькну болотом ржавым.

Полон нежною тоскою,

Припаду к вечерним травам.

2 "Шумит узорный самолет..."

Шумит узорный самолет

Над островерхой чащей елок.

Порой над речкой проплывет,

Встревожит быстрых перепелок.

Через поля, минуя лес,

Стремится облачной пустыней.

Драконом падая с небес,

Несется степью бело-синей.

В степи насупился курган.

Орел орлицу призывает.

Где был раскинут ратный стан,

Ковыль о призраках вздыхает.

Была пора: сюда на бой

Текли за половцами обры,

И долго здесь в траве сухой

Белели черепы и ребры.

Теперь всё тихо. Спит бурьян.

Забыта быль и небылица.

С протяжным криком на курган

Летит, шумя, седая птица.

3 "Со свистом крыл, визгливой тучей..."

Со свистом крыл, визгливой тучей

Стрижи над башнею взвились.

Она венец скалы могучей,

Ушедшей в облачную высь.

Туда, где царственной добычей

Гордится сумрачный утес,

Где вечный свист и шелест птичий,

Мой самолет меня принес.

Один вишу над синей бездной,

Схватясь рукой за край окна.

Там, за решеткою железной,

Склонилась, бледная, она.

Спасти ее! Увы, — ширяя,

Мой самолет умчался прочь.

Один вишу, изнемогая,

И мне царевне не помочь.

Прости! Под визг стрижей прощальный,

Срываясь в бездну с высоты,

Я вижу образ твой печальный,

Я слышу, как рыдаешь ты.

1906<21 мая – 17 июня. Щербинка>

СТЕПЬ

Тучное поле Микулою орано.

К сизым лощинам приникли туманы.

В небе вещанья угрюмого ворона,

В синей дали голубые курганы.

В темном кургане чьи кости заржавые?

Кто там, истлевший, с мечом и доспехом?

Смолкнули ворона крики кровавые,

Гулкая степь им ответила эхом.

То ли станицы шумят журавлиные,

Ветер ли грезит старинною былью,

Всадник ли стрелы пускает орлиные,

Пляшет верхом над седою ковылью?

1905

ПОСЛЕ ТРИЗНЫ

Над синим берегом Днепра

Сияет небо голубое.

На свежей насыпи бугра

С княгиней князь воссели двое.

Над синим берегом Днепра

Свершился праздник погребальный,

С угасшим пламенем костра

Угаснул хор жрецов печальный.

Щит солнца, кроясь на ночлег,

На дол степной багрянцем пышет.

В чужой земле седой Олег

Родимый вопль друзей не слышит.

Ушли. На красный небосклон

Лиловых туч стремятся рати.

Неумолимый вечный сон

Тоской разлился на закате.

Темнеет даль. Грозит Перун.

Степь жаждет бури неминучей.

И, ладя переборы струн,

Седой гусляр поник над кручей.

1906<18 июня. Щербинка>

ОТРОК

Ты бранным отроком погиб.

Под лязг мечей, под свист и ржанье

Ты в темный мир холодных рыб

Унес последнее страданье.

Меж водных листьев и травы

Один ты спишь на мягком иле.

С поникшей бледной головы,

Развившись, кудри тихо всплыли.

К устам открытым и немым

Русалка белая припала,

А сверху блеском голубым

Прозрачная лазурь дрожала.

Вились над рябью мотыльки.

Один, забытый, бездыханный,

Ты тихо спишь на дне реки,

Погибший в битве отрок бранный.

1907

ГРОЗНЫЙ ЦАРЬ

Кто мчится в огненном наряде?

Чей конь белее серебра?

Закат дрожит на снежной глади,

Пышней павлиньего пера.

Там, где зарей пылают башни

И куполы монастыря,

Приют боярышни вчерашней,

Невесты Грозного Царя.

Пусть полюбить ты не хотела:

Мне одному твоя краса,

Твое девическое тело

И светло-струйная коса.

Синеют дальние сугробы.

У врат склонился Грозный Царь.

Душа кипит смолою злобы,

А там, в стенах, поют тропарь.

То не ее ль он голос слышит

За белой каменной стеной?

Багряный вечер миром дышит

И сердце полнит тишиной.

Но вот сверкнули дико очи

И вдруг, пронзителен и чист,

Прорезал даль и сумрак ночи

Удалый, беспощадный свист.

1909 <21 февраля. Москва>

<СЕМЕЙНЫЕ ПОРТРЕТЫ>

<Священной для меня памяти А. Л. и А. Н. Лихутиных>

Прадед

Когда сквозь пену дней, бегущих неумолчно,

Я память увожу к минувшим берегам,

В тумане чей-то взор, пронзительный и желчный

Склоняется ко мне из потемнелых рам.

Дед моего отца и прадед мой! Возрос ты

Средь черноземных нив и заливных лугов

В симбирской вотчине, где безмятежно-просты

Катились дни твои у волжских берегов.

Ты летом на покос езжал на дрогах длинных,

И зорко умолкал девичий хор и смех,

Когда ты намечал среди красавиц чинных

Ту, что красивее и величавей всех.

Под осень ястребом травил ты перепелок

И слушал красный гон, за русаком летя.

Зимой, жалея свеч, шел в сумерки под полог,

Чтоб до зари уснуть спокойно, как дитя.

Во всем был здравый смысл единый твой наставник.

Ты, мудрой скупостью умножив свой доход,

Служил по выборам: был капитан-исправник

С четырнадцатого по двадцать пятый год.

Полвека ты лежишь на родовом погосте,

Где за оградою рассыпались кресты,

Где клены древние вплелись корнями в кости,

Где свищут иволги и шепчутся листы.

Самолюбив и добр, расчетлив и распутен,

Умом ты презирал, а сердцем знал любовь.

Дед моего отца и прадед мой Лихутин,

Я слышу, как во мне твоя клокочет кровь!

Прабабка

Из конопляников, обильных и душистых,

Ты робко глянула и спряталась тотчас,

Едва в гурьбе псарей и гончих голосистых

Глазам твоим сверкнул огонь надменных глаз.

Вослед охотникам клубила пыль дорога.

Закрывшись рукавом, ты слушала вдали

И гулкий лай собак, и смех, и пенье рога.

А конопляники дышали и цвели.

Прошло немного лет. Из девочки дворовой,

Бродившей по грибы опушкою лесной,

Ты стала барыней, дородной и суровой,

Как написал тебя художник-крепостной.

Люблю твои черты на блекнущем портрете,

Их целомудрие – удел немногих душ –

С заботой об одном: чтоб живы были дети,

Чтобы не захворал любимый нежно муж.

К нему же на погост однажды, в полдень летний,

Шесть сыновей снесли твой деревянный гроб.

И хоронил тебя, чуть двигаясь, столетний

Давно когда-то вас перевенчавший поп.

1910 <21 декабря. Нижний Новгород>

МОЕЙ ЛУКОВИЦЕ

<Н. Н. Черногубову>

Прабабушка брегетов новых,

Восьмнадцатого века дар!

Тебя за пятьдесят целковых

Мне уступил друг-антиквар.

На белом поле цифры мелки.

Над ними, вставлены в алмаз,

Три золотых узорных стрелки

Показывают день и час.

Люблю я, снявши оболочку,

Подняв две крышки и стекло,

Следить, как, трогая цепочку,

Колеса ходят тяжело.

И справа заводя налево

Ключом часы, люблю я стук

Секунд: так бьется сердце девы,

Когда ее целует друг.

Люблю я по утрам, в халате

За чаем сидя, всякий раз

Искать на старом циферблате

Следы давно угасших глаз.

Люблю исчезнувшие лица,

Схороненные имена

Помещиков времен Фелицы,

Защитников Бородина.

Носителям атласных фраков

Ты возвещала Новый Год.

И был, как ныне, одинаков

Твой однозвучный мерный ход.

Ты светишь мне былым приветом.

На долгий иль короткий срок

Связал тебя с моим жилетом

Старинный бисерный шнурок?

Придет пора: рука Плутона

И мне укажет умереть,

Тогда, создание Нортона,

Мой смертный день и час отметь!

1911 <8 сентября. Москва>

К ПАМЯТНИКУ ЛЕРМОНТОВА В ПЯТИГОРСКЕ

Ряды акаций сад обстали.

В них золотой дробится свет.

Один на белом пьедестале

Ты замер, бронзовый поэт.

Под солнцем знойным, солнцем жгучим

Ты с дальних гор не сводишь глаз,

А там возносит к белым тучам

Громады снежные Кавказ.

Но взором сумрачно-тяжелым

Пронзая вечно ночь и день,

Не мчишься ль ты к родимым долам,

К огням печальных деревень?

О, как была тебе знакома

Отрада тихих сельских грез,

Изба, покрытая соломой,

Чета белеющих берез!

Но Демон, царь тоски безбрежной,

В свой дикий край умчал тебя.

И ты, доверчивый и нежный,

Молясь, грозил и клял, любя.

Тоскуя сердцем о лазури,

В подземный мрак стремился ты,

И здесь под рев и грохот бури,

Осуществил свои мечты.

Но дух твой, примирён ли с тем он,

Что колыбель ему Кавказ?

Не мчится ль он, как черный Демон,

К родным полям в закатный час?

1908 <22 июля. Ореанда>

ЮБИЛЕЙ ГОГОЛЯ

Полвека ты лежал в незыблемом покое,

Друзьями погребен, и только строгий крест

Вздымался над тобой на камне-аналое

Среди торжественных, среди пустынных мест.

И люди чуждые нечистыми руками

Нелепый мавзолей воздвигли над тобой

И хлынули к тебе с речами и венками

Самодовольною гурьбой.

Твой позабыв завет, смиренный и суровый,

Страшилища твои здесь подняли свой рев:

Склонялся Чичиков, кипели Хлестаковы

И вольнодумствовал Ноздрев.

Как радостен их пир над тихими костями,

На весь родной простор как страшен их привет

Ты был, живой в гробу, увенчан мертвецами,

Пришедшими к тебе сказать, что смерти нет.

1909

ПЕРЕД ГЕРМАНСКИМ ПОСОЛЬСТВОМ

Оно вздымалось глыбой серой

И в белом сумраке ночном

Казалось сказочной химерой,

Тяжелым и недвижным сном.

Два гладиатора держали

Коней железных под уздцы

И терпеливо выжидали

Победу, славу и венцы.

Пред ними высился Исакий.

Внизу, в саду, кипел народ,

Мелькали с пиками казаки,

Шел с музыкой гвардейский взвод.

Царь-прадед, в шишаке крылатом,

Как будто делал ратям смотр.

А там, налево, за Сенатом,

Летел с рукой подъятой Петр.

И дерзко облики нахмуря,

Коней держали два врага

И ждали, что людская буря

Затопит смутой берега.

Когда же вспыхнул пыл военный

В сердцах, как миллион огней,

Они низвергнулись мгновенно

С надменной высоты своей.

Их нет; лишь царский прадед мчится

По-прежнему в сиянье лат,

По-прежнему Петра десница

Благословляет Петроград.

Наш исполин, наш триумфатор,

Каким величьем блещет он!

Пади, германский гладиатор,

Останови коней, тевтон!

1914

ПАМЯТИ А. В. САМСОНОВА

Орлиным взором ты следил

За нападеньем и борьбою,

А вражий самолет ходил

Чуть видной точкой над тобою.

Коварным знаком с высоты

Он пушкам указал героя,

И мертвым пал, Самсонов, ты

Среди разрушенного строя.

Пробушевал свинцовый град,

И мертвым пал ты под шрапнелью.

Крестясь, покрыл тебя солдат

Своею серою шинелью.

И тихим пламенем горя,

Над местом гибели нежданной

Зардела вещая заря

Бессмертной славы, славы бранной.

1914

КАЗАЧИЙ РАЗЪЕЗД

С Богом, братцы! Ночь глухая

Нет ни месяца, ни звезд.

Не звеня, не громыхая,

Собирайтесь-ка в разъезд.

Вы пришли с родного Дона.

Немец бродит по Руси.

Чудотворная икона,

Богородица, спаси!

Были бури, стук булата,

Колыхался тихий Дон:

На святую Русь с заката

Наступал Наполеон,

Но орлам его лукавым

Не сдался российский флаг,

И в Париж с гербом двуглавым,

Победив, вступил казак.

Вы ломали рог турецкий,

Желтый выл на вас дракон.

Неужель орды немецкой

Убоится тихий Дон?

Пыль крутится, сотня скачет,

Враг неистовый бежит,

И пред пикою казачьей

Каска прусская дрожит.

Вот дошли мы до оврага.

Смирно, братцы! На коней!

В поле иней, как бумага,

Не видать вдали огней.

Смирно, братцы! Ночь глухая,

Нет ни месяца, ни звезд.

Не звеня, не громыхая,

С Богом трогайтесь в разъезд.

1914

ОНА

<Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви

В. Соловьев >

ОНА

I

Спокойный строй задумчивых октав,

Как ты идешь к теченью жизни летней!

Часы раздумий и часы забав

Ты закрепляешь в памяти заметней.

Ты, Пушкину досужий вечер дав,

Свел Грацию с коломенскою сплетней,

Тебе Толстой доверил свой «Портрет»,

И музыкой твоей пленялся Фет.

II

Провинциальных Муз глухой приют,

Степной курорт, тебя пою октавой!

Пять лет назад я в первый раз был тут.

С тех пор мне мил и парк твой величавый,

И под горой зеленоватый пруд,

И крик грачей над нижнею дубравой,

И пышных лип цветущий аромат,

С которым странно слился серный яд.

III

Чтоб бестолку рассказ не прерывать,

Я опишу все по порядку дале,

Как ходят в парк резвиться и гулять

И как танцуют по средам в курзале.

Иду я ровно в десять ванны брать.

Парк пуст еще. Играют на рояли.

У клумб резвятся дети. Смех и плач,

И прыгает, взлетая, красный мяч.

IV

Кумыс в беседке терпеливо пьют.

Больных в саду теснятся вереницы.

Вот белый дом, где ванны нам дают.

Жду полчаса. Наскучившие лица

По коридору с свертками бредут:

Купец, студент, чиновник, две девицы.

Шум, брызги ванн, ручных колясок скрип,

И адской серы пар, и запах лип.

V

Я в кипятке законный срок минут

Чуть высидев, бегу. Уж жарко стало,

Лучи прямые колются и жгут

(Теперь бы кстати было опахало).

Вот дома я, но мучаюсь и тут:

Закрыв балкон, скорей под одеяло.

Лежу – и пот с меня ручьями льет,

Покуда час обеда не пробьет.

VI

А к вечеру, едва отпустит зной,

Над озером ударят дружно скрипки.

Веселый вальс звенит, поет весной.

Со всех сторон поклоны и улыбки,

Бряцанье шпор и смех. Передо мной

Мелькают дамы. Талии их гибки,

Прелестны ножки. Скрипки, платьев шум.

И сразу – «пусто сердце, празден ум».

VII

Всё просто здесь, и чинных нет манер.

Гурьбой под марш, ласкающий и ходкий,

Проходят: юнкер, штатский кавалер,

Военный врач, внимательный и кроткий,

Услужливый жандармский офицер,

Кавалерист с размашистой походкой.

Все раскаленным гравием хрустят,

Ухаживают, сплетничают, льстят.

VIII

И я, влюбленный, помню, здесь блуждал

Пять лет тому. Любовник бескорыстный,

Как мотылек весенний, я летал.

Но скучной жизни призрак ненавистный

Мои цветы наивные сорвал,

И вот теперь, один, как куст безлистный,

Стою, клонясь под ветром грозовым.

Где вы, мечты? О, если б стать другим!

IX

О, если бы вернуть тот ясный год,

Когда ни ванн, ни скуки я не ведал!

Прозрачно жизнь катилась без забот.

Я сладко жил, влюблялся и обедал,

И пел в стихах всё зори да восход.

О, дни блаженные! Чего б я не дал,

Чтоб, с робостью встречая детский взор,

Вновь лепетать любовных слов набор!

X

Но я увлекся… Что там? Все спешат.

Ах, нынче бал! Скорее брать билеты!

В курзале вальс. За парой пары мчат, –

Подростки, дамы, барышни, кадеты.

Любуясь, в окна зрители глядят,

Гудят с эстрады скрипки и кларнеты,

И носится над массою голов

Всё тот же запах серы и цветов.

XI

И я, в толпе затертый, умилен,

Ищу ее . Вновь прошлое восстало.

Но что это?.. Неизъяснимый сон, –

Влюбленным счастьем озарилась зала.

Старинный вальс, далекой жизни звон!

Влюбленным счастьем сердце просияло,

Влюбленным счастьем снова грудь полна.

Она в толпе! Другая, но она !

XII

Четырнадцатилетнее дитя,

Как куколка, Маруся разодета.

По залу легкой бабочкой летя,

В объятиях ровесника-кадета [1],

Она зажгла, танцуя и шутя,

Потоки ослепительного света

В моей душе. И вдохновенный сон

Поет мне вновь. И снова я влюблен.

XIII

Румянец в черных прячется кудрях.

Смеются губки. Глаз прищурен зоркий.

Грудь детская и тонкий стан в цветах.

И платьице короткое с оборкой,

И ножки-стрелы черные в чулках,

И сбивчивую речь скороговоркой, –

Всё вижу я, и слышу, и ловлю.

Прекрасна жизнь! Люблю! Опять люблю!

XIV

И целый вечер глаз я не свожу

С моей Маруси. Да, она прекрасна,

Как цвет весны. Вздыхаю и гляжу,

И знаю сам, что мучаюсь напрасно.

Чего я жду и что я сторожу

В любви моей, прекрасной и бесстрастной,

Как месяц в тишине речных зеркал?

Сказать ли ей? Но что бы я сказал?

XV

Нет, никогда ни слова не скажу.

Пусть будет мне она мечтой далекой.

Я бессловесным счастьем дорожу.

Его источник грустно-одинокий

Не возмутит ничто. Я не дрожу

И не ропщу, сознав закон жестокий,

Что нам велит любовь туда нести,

А здесь твердить всю жизнь: люблю! прости!

XVI

На черном небе рой алмазных звезд.

Дрожит луна в задумчивой печали,

Безмолвный сторож опустевших мест.

Часы на колокольне прозвучали,

И царствует спокойствие окрест.

Давно уже все в доме замолчали.

Я над подушкой, с книгой, в тишине.

В который раз вся жизнь предстала мне?

XVII

Вновь вижу я пустынный сельский дом,

Где шли мои младенческие годы,

Где старый быт и чувством, и умом

Я постигал среди родной природы

При песнях вьюг за ледяным окном.

Я помню детских мыслей переходы.

Там тихо взрос я с Пушкиным в руках,

Предчувствуя тебя в моих мечтах.

XVIII

Я вижу вновь безбрежные леса,

И зыбь реки за мельничной запрудой.

Закинута, легла моя леса,

Но, углублен, я не слежу за удой.

С однообразным шумом колеса

Душа слилась – и просит сердце чуда,

И озаряет юные мечты

Нетленный образ чистой красоты.

XIX

И так всю жизнь меня в ночной дали

Манила ты сияньем идеала.

Когда ж вздымался вихрь и тучи шли,

Я падал ниц, а сердце ждало, ждало.

И над простертым в мраке и пыли

Опять светило вечное вставало.

И, озарен восторгом неземным,

Я воскресал пред призраком родным.

XX

Тебе одной я эту жизнь отдам.

Одна во всех, ты вечное виденье.

Но встретишь ты меня не здесь , а там.

Здесь – тени, призраки… Немая тень я.

Смерть – райский сон. Так будем верить снам!

В желанной смерти блещет возрожденье.

Мне солнцем светит в вихре темных лет

Моя любовь, которой смерти нет.

1907 <Серноводск Самарской губ.>

ПОСЛАНИЯ

ДРУГУ

Ю.А. Сидорову

Твой дух парит над вечным Нилом.

Ты – сын Египта, Ур-Нетдор.

Каким непобедимым пылом

Исполнен твой далекий взор!

Жрец желтоликий, темноокий,

С обритой мудро головой,

Ты светоч радости высокой,

Не зная сам, зажег собой.

Обломок древний обелиска,

Хранящий сфинксовы черты,

С моей душой так близко, близко

Свободным духом слился ты.

< Люблю тебя за то, что в прошлом

Мечтой свободной ты живешь,

За то, что крике черни пошлом

Личину Хама узнаешь.>

Люблю твое презренье к черни

И одиночества покой:

И ты, как я, огонь вечерний,

Последний луч зари родной.

Во дни безвременья и скуки

Путь уступая мертвецам,

Вернулись мы, простерши руки

К блеснувшим издали венцам.

Не нам от века ждать награды:

Мы дышим сном былых веков,

Сияньем Рима и Эллады,

Блаженством пушкинских стихов.

Придет пора: падут святыни,

Богов низвергнут дикари,

Но нашим внукам мы в пустыне

Поставим те же алтари.

1907

ПОЭТ

Вячеславу Иванову

Над дымом облачным высоко

Твой храм белеет на горе,

Пылает сердце одиноко

На сокровенном алтаре.

Пусть за дверями время плещет:

Бессилен мутных волн прибой,

Неугасаемо трепещет

Над чистой жертвой пламень твой.

Под горностаевой порфирой,

С венцом алмазным на челе,

С высот торжественною лирой

Ты мир и свет несешь земле.

Как жрец, помазанный по праву,

Ты, став один у алтаря,

Возносишь скипетр и державу

С смиренномудрием Царя.

1907

АЛЕКСАНДРУ БЛОКУ

В груди поэта мертвый камень

И в жилах синий лед застыл,

Но вдохновение, как пламень,

Над ним взвивает ярость крыл.

Еще ровесником Икара

Ты полюбил священный зной,

В тиши полуденного жара

Почуяв крылья за спиной.

Они взвились над бездной синей

И понесли тебя, храня.

Ты мчался солнечной пустыней,

И солнце не сожгло огня.

Так. От земли, где в мертвом прахе

Томится косная краса,

Их огнедышащие взмахи.

Тебя уносят в небеса.

Но только к сумрачным пределам

С высот вернешься ты, и вновь

Сожмется сердце камнем белым,

И льдом заголубеет кровь.

1910<4 апреля. Одесса>

АННЕ АХМАТОВОЙ

К воспоминаньям пригвожденный

Бессонницей моих ночей,

Я вижу льдистый блеск очей

И яд улыбки принужденной:

В душе, до срока охлажденной,

Вскипает радостный ручей.

Поющим зовом возбужденный,

Я слышу томный плеск речей

(Так звон спасительных ключей

Внимает узник осужденный)

И при луне новорожденной

Вновь зажигаю шесть свечей.

И стих дрожит, тобой рожденный.

Он был моим, теперь ничей.

Через пространство двух ночей

Пускай летит он, осужденный

Ожить в улыбке принужденной,

Под ярким холодом очей.

1913

С. П. РЕМИЗОВОЙ-ДОВГЕЛЛО

В тебе цветут преданья вещих дней.

Глаза твои, улыбкой сердце нежа,

Мне говорят о пущах Беловежа,

О славе войн и споре королей.

В дыму веков они всё вечно те же.

Твоя ж корона – спелый сноп кудрей.

Как сердце при тебе горит нежней,

Как помыслы чисты и думы свежи!

Твой светел жребий, радостен твой путь.

Живой огонь твоя лелеет грудь,

Священный Знич пылает в холод невский.

Им озарен любимый наш певец.

В его терново-розовый венец

Вложила ты свой скипетр королевский.

1913

И. Е. РЕПИНУ

Как жароцвет Чугуевских степей,

Как синие стожары ночи южной,

Живут и пламенеют силой дружной

Созданья кисти сказочной твоей.

Пусть сыплется на кудри иней вьюжный:

Неколебим великий чародей

Над серой рябью мелководных дней,

В наш хмурый век, расслабленно-недужный.

Царевна-пленница, злодей Иван,

Глумливых запорожцев вольный стан:

Во всём могуч, во всём великолепен,

В сиянии лучистом долгих лет

Над Русью встав, ты гонишь мрак и бред,

Художник – Солнце, благодатный Репин!

1914

ТАТЬЯНА

О.Г.Ч.

Среди далеких милых теней,

В заветном царстве грез моих,

Скользящих отблеском видений,

Вечерних, лунных и ночных,

Твой строгий лик восходит первый,

Запечатлев в уме моем

Тебя божественной Минервой

В крылатом шлеме и с копьем.

Глубокие суровы очи,

Спокойны мудрые слова,

Им внемлет вестница полночи,

Твоя послушная сова.

Но чаще в облаке мечтаний

Иной ко мне слетаешь ты,

И милой Тани, бедной Тани

Я узнаю в тебе черты.

И знаю: ждешь ты безнадежно

Того, кто в срок весенних дней

Один повелевал безбрежной

Мятущейся душой твоей.

Ты ждешь напрасно. Твой Евгений

Стал жертвой праздной суеты:

Не возродятся в царстве теней

Растоптанные им цветы.

И если б вновь он боязливо

Припал с мольбой к ногам твоим,

Скажи, была бы ты счастлива

Мгновением любви одним?

1909<8 ноября. Нижний Новгород>

ДЕВОЧКА

О. Г. Гладковой

Арфы тихой светлое спокойное дрожанье,

Вздохи сыплющихся с яблони белых лепестков,

Вечера апрельского прохладное дыханье,

Грезы сонных, предзакатных, последних облаков,

Звон далекой сельской церкви, шорохи дубравы,

Взмахи радостно сверкающих снежных голубей,

Шепчущие над болотом на закате травы

Тайною Гармонии сочетались в ней.

1905

К ПОРТРЕТУ

Л. Д. Глазовой

Широкий зонт как парус пестрый

В лазури бледно-голубой.

Они стоят под ним, как сестры,

Плечо к плечу, рука с рукой.

Как будто с Сумерками Утро

В объятье дружном сплетены.

Одна, белее перламутра,

Сияет призраком весны.

В другой таится пламень жгучий,

Пронзивший скорбью темный взгляд:

Она восходит алой тучей

На загоревшийся закат.

Но в Утре первых струй певучесть,

Роса и шепоты цветов.

Ах, что зари вечерней жгучесть

Пред блеском ранних облаков!

То ландыш в девственном уборе,

В хрустальном свете белизны,

В ее лучисто-кротком взоре

Сияют призраки весны.

Под белой ангельской одеждой,

В расцвете утренних лучей,

Она прекрасна, как надежда,

Надежда новых лучших дней.

1905 <29 ноября. Нижний Новгород>

МАДРИГАЛ

Н.Д.Б.

Ты в зал взошла, скользя паркетом,

Под говор струн, при блеске свеч.

Дышала негой и приветом

Твоя задумчивая речь.

Свежей цветка, нежнее воска

Ты шла в сиянье белых роз.

Струилась волнами прическа

Пронзенных пестрым гребнем кос.

К чему искать в тебе загадки?

Ты, как поэзия, проста.

К благоухающей перчатке

Безмолвно я склонил уста.

Над суетой пустой и тленной,

Величье власти затая,

Так безыскусственно-смиренно

Царила женственность твоя.

1906 <29 декабря. Нижний Новгород>

ПЕВИЦА

Э.Р.Ш.

Вот струны тонкие запели,

Извивы музыки струя,

За ними голосом свирели

К нам полилась мольба твоя.

Поёшь на блещущей эстраде.

Кругом тебя, как днем, светло.

Волос смолистых пали пряди

На просветленное чело.

Трепещут люстры, озаряя

Округло-белые столпы.

Поёшь, широкий взор вперяя

Над морем стихнувшей толпы.

Так страстно уст твоих дрожанье,

Так напряженно молит взор,

Ты вся – блаженное страданье

На одинокой выси гор.

1906 <1 ноября. Москва>

НА БАЛКОНЕ

К. М. Ивановой

Со мною на балконе стоя,

Когда к закату кралась мгла,

Она на облако густое

Свой детский пальчик подняла.

Как странны были очертанья

Воздушных облачных громад,

Как расплывались изваянья

Драконов, старцев и наяд!

И на балконе рядом стоя,

Когда закат синел и гас,

Вдвоем на облако густое

Глядели мы в вечерний час.

– Вот это слон! – она твердила. –

Смотрите, тает он, как дым! –

И долго в воздухе водила

Точеным пальчиком своим.

1907

В АЛЬБОМ

Е.А.У.

В твоем воздушном смехе

Смеется светлый стих,

И детские утехи

Звучат в речах твоих.

Ты розовая роза,

Ты роза без шипов,

Но страшен блеск мороза

В румянце лепестков.

Безоблачной лазури

Прелестное чело,

Но сердцу, как от бури,

С тобою тяжело.

1910 <2 ноября. Москва>

ОБРЕЧЕННАЯ

Н. А. Зборовской-Ауслендер

Ты жемчугом и бирюзами

Расшила ткань истлевших грез,

Дитя с лучистыми глазами,

В пушистом золоте волос.

Со строгостью спокойных статуй

В себе соединяешь ты

Мгновенность странницы крылатой,

Поющей солнце и цветы.

Но отчего, свиваясь зыбко,

Змеей с эдемского куста

Ползет зловещая улыбка

На искривленные уста?

Всё знаю: сам в начале круга

Заветную я отпер дверь.

Узнай во мне родного друга

И мне тоску свою доверь.

Пусть над клубящеюся бездной,

Где волны черные ревут,

Любовью странной, бесполезной

Два наших сердца расцветут.

1913

СЕВЕРЯНКА

З.В.Ю.

Как будто ты сердце рукой мне прижала.

Струя молодая в груди задрожала.

И песня пробилась, и льются стихи.

Я счастлив. Как взмах золотого кинжала,

Как огненных пчел зазвеневшие жала,

Любовь пронизала утесы и мхи.

И снова я брежу и грежу стихами,

Орудую горном, взвиваю мехами

И молот руками окрепшими сжал!

Взошло мое солнце над серыми мхами,

И сладостно веет твоими духами

От крыльев звенящих и пламенных жал.

1913

ВЕДЬМА

П.

Вижу: ты сидишь в постели,

Распустила волоса.

За стеною свист метели

И колдуний голоса.

Ждёт метла тебя у печки,

И камин разинул рот.

У совы глаза как свечки.

Ощетинил спину кот.

Ты поёшь. Глухой истомой

Песня тайная звучит,

Птицей чёрной и знакомой

К моему окну летит.

Но, вернувшись утром, знаю,

Ты невинно отдохнёшь

И к родительскому чаю

Скромной девочкой сойдёшь.

1914

НЕВЕСТА

Памяти Н.

В зимних снах мы тебя обрядили к венцу,

Но не спится в снегу онемелом:

Наклоняется май к ледяному лицу,

Расцветает в гробу твоем белом.

Помню краткие беглые встречи с тобой,

Ту весну повстречали мы вместе.

Как светло, как безоблачно день голубой

Улыбался покорной невесте!

Но, бескрылая птица, родного гнезда

Не нашла, хоть искала, нигде ты:

Над тобой заливалась ночная звезда

Беспощадным багрянцем кометы.

Как попала ты в этот отравленный круг

Себялюбцев бездушных и пьяниц?

Как позволили мы, чтобы Город-паук

Деревенский твой выпил румянец?

Вот могила твоя. Вновь мерещатся мне

Ласки солнца и радость приезда.

Сладко помнить над ней о лесной тишине,

О лампадках родного уезда.

1914

ЭПИЛОГ

Нимфе Г.

Бросаю кисть. В цветном пятне

Былая красочность погасла,

И на неверном полотне

Сплывается и меркнет масло.

Довольно я писал картин

С холодной розовой пастушки,

Что ждет маркиза у куртин,

Прижав букет к надменной мушке.

И зелень волн, и яркость роз

На дышащем, как пена, теле,

И струи золотых волос

Усталым взорам надоели.

Глаза и сердце мне очисть,

Уединенья воздух горный!

Мою размашистую кисть

Сменил я на резец упорный.

В ущелья стаял чад тоски.

Как эта высь отрадна нервам!

На медном зеркале доски

Я профиль твой провижу первым.

1913

ОБИТЕЛЬ СМЕРТИ

1917

"Скучен удел Всемогущего Бога..."

Скучен удел Всемогущего Бога.

Вечно, предвечно всё то же одно и одно:

Та же лазурная вечная вьется дорога,

То же горящее вечно пылает пятно.

Праведников, грешников весить да мерить,

Всё, что было, что будет, знать всегда,

Только себя любить, только себе верить,

А конца нет и не будет никогда.

Но не потому, что скука бесконечна,

Страшно мне за Господа моего,

Страшно мне, что одинок Он вечно,

Что некому нам молиться за Него.

1912

"Вы прозябали в мутном полусне..."

Вы прозябали в мутном полусне,

Бесцельно-хмуры, безразлично-кротки,

Как пленники в окованной колодке,

Как мухи зимние в двойном окне.

Мир колыхался в буре и в огне,

А вы гроши считали у решетки,

Не верили ни солнцу, ни весне,

Но веровали твердо в рюмку водки.

Трухлявые, с водянкою в крови,

Без веры, без надежды, без любви,

По жизни вы прошли неверным звуком.

Какая кара ожидает вас!

Как страшен будет ваш последний час!

Каким обречены вы вечным мукам!

1916

"Не знал я материнской ласки..."

Не знал я материнской ласки,

Не ведал я забот отца,

Почуяв в первой детской сказке

Весь ужас ночи и конца.

И вот измученный калека,

К могиле ковыляя вспять,

Я вновь увидел человека,

Каким я был и мог бы стать.

Мой мальчик стройный, светлоокий,

Я не отдам тебя судьбе,

На мне удар ее жестокий,

Он не достанется тебе.

Я поддержу, когда ослабнешь,

Я укажу, куда идти,

И ты живым зерном прозябнешь

На гробовом моем пути.

Мой сын, нет в мире зла опасней

Дремоты полумертвеца,

Нет унижения ужасней:

Краснеть за своего отца.

1916

МОЙ ПАМЯТНИК

Мой скромный памятник не мрамор бельведерский,

Не бронза вечная, не медные столпы:

Надменный юноша глядит с улыбкой дерзкой

На ликование толпы.

Пусть весь я не умру: зато никто на свете

Не остановится пред статуей моей

И поздних варваров гражданственные дети

Не отнесут её в музей.

Слух скаредный о ней носился недалёко

И замер жалобно в тот самый день, когда

Кровавый враг обрушился жестоко

На наши сёла и стада.

И долго буду я для многих ненавистен

Тем, что растерзанных знамён не опускал,

Что в век бесчисленных и лживых полуистин

Единой Истины искал.

Но всюду и всегда: на чердаке ль забытый

Или на городской бушующей тропе,

Не скроет идол мой улыбки ядовитой

И не поклонится толпе.

1917

"Млечный Путь дрожит и тает..."

Млечный Путь дрожит и тает,

Звёзды искрятся, дыша,

И в безбрежность улетает

Одинокая душа.

В ледяном эфире звонко

Трепетанье белых крыл:

Это светлый дух ребёнка

К вечной тайне воспарил.

Очарован мир надзвездный,

Млечный Путь струит лазурь,

Величаво дышат бездны

В тишине грядущих бурь.

1904

"Давно ли жизнь, вставая бодро..."

Давно ли жизнь, вставая бодро,

Любовь будила при свечах

И, как наполненные ведра,

Качалась плавно на плечах?

Теперь, когда померкли мысли,

Смешна любовная игра,

И спят на шатком коромысле

Два опустелые ведра.

1904

"Бушует пир, дымятся чаши..."

Бушует пир, дымятся чаши,

Безумной пляске вторит хор,

Но всё нежнее взоры наши

И всё спокойней разговор.

С больной души упали сети.

В тумане — ранняя пора,

Опять невинны мы, как дети,

Моя любовница-сестра.

Пусть все они надменно-грубы,

Небрежно тешатся тобой:

Я поцелую эти губы

С наивной детскою мольбой.

1906

ИВОЛГА

Иволга свищет в пустынном лесу,

Красную девицу молодец ищет.

Горькую жизнь я один не снесу.

Молодец плачет, а иволга свищет.

Что ты там, глупая птица, свистишь,

Видно, не знаешь любовного горя?

В черную речку глядится камыш,

Тучи идут из-за синего моря.

Птица смеется, летит стороной.

Поздно хватился ты, молодец милый:

Ищут невесту весенней порой,

Осенью ждут над раскрытой могилой.

Брось же искать молодую красу,

В голом осиннике вешайся, нищий.

Плачет старик в облетевшем лесу,

Петлю готовит, а иволга свищет.

1915

СВЕЧА

Я дунул на свечу. Один в немой постели,

Внимая тишине задумчивой, молчу,

А мысли в черный мрак, как птицы, полетели:

Который уж я раз гашу свою свечу?

Вчера гасил ее, а меж вчера и ныне

Что было? — Ничего. Осталось что? – Ничто.

И где вы, вихри слов, и образов, и линий,

И кто уловит вас, и возвратит вас кто?

И чем наполнит жизнь свой жуткий промежуток

От этой, нынешней, до завтрашней свечи?

Что ждет меня и мир в пролете беглых суток,

В бездонной вечности? О, сердце, замолчи!

А думой огненной к одной заветной цели,

К одной родной мечте, безумствуя, лечу:

Когда ж в последний раз, простершись на постели,

Мне суждено задуть последнюю свечу?

1908

СЛЕПЦЫ

Е. П. Безобразовой

Их было пятеро. На скрипках пели двое,

К ним флейта жалобно звала под барабан,

Последний, сумрачно пред контрабасом стоя,

Визгливую тоску закутывал в туман.

В невидящих глазах под синими очками,

В углах недвижных губ как будто смех стоял.

Как струны горестно томились под смычками,

Как глухо барабан над флейтою рыдал!

Я глянул в зеркало: улыбка та же стыла

В морщинах моего увядшего лица,

А скрипки плакали гнусливо, флейта ныла,

И скуке не было конца.

1910

"Отряхнула туманные крылья..."

Отряхнула туманные крылья,

Испещренные пухом седым,

И, волнуя росистое былье,

Унеслась в зацветающий дым.

И с размаху под оклик напевный

На опушке ударясь о пень,

Поднялась из-под перьев царевной,

Молодой и прекрасной как день.

1913

"Все эти дни живу в тени я..."

Все эти дни живу в тени я

Каких-то сумрачных пещер,

Томит меня неврастения,

Мерещится мне револьвер.

Из коридора в сумрак белый

Уводит скуки колесо.

Там потолок мой закоптелый

Спускается в тяжелый сон.

Стареюсь я неудержимо,

Не вижу ничего, не жду,

Когда же вы пройдете мимо,

Как в ослепительном бреду,

Я вскакиваю, жду печально,

Но вспоминаю: всё равно,

И вновь захлопываю спальной

Чернеющееся окно.

1915

"Дышат ландыши весной..."

Дышат ландыши весной,

Смерть танцует под сосной.

Плещут вёсла в гавани,

Смерть танцует в саване.

Собрался, голубчик, плыть,

Да меня забыл спросить.

Волею-неволею,

Ехать не позволю я.

Дышат ландыши весной,

Роют яму под сосной

На Господнем пастбище,

На родимом кладбище,

Ожила, поёт трава.

Заиграла синева

Пташками, букашками,

Белыми барашками.

Я на небе оживу,

Я по небу поплыву.

Солнечные облаки,

Голубые яблоки.

1915

"Что мне взор, Мария, твой..."

Что мне взор, Мария, твой,

Что мне нож разбойника?

Я везде ношу с собой

Двойника-покойника.

Солнце жизнями кипит,

Солнце всепобедное!

А покойник говорит:

Солнце дело вредное.

Страсть весенняя горит,

Май плывёт торжественно,

А покойник говорит:

Это так естественно.

На плечо прильнув твоё,

Жажду вылить душу я,

А покойник всё своё:

Что за малодушие.

Мир, волнуйся! Жизнь, лети!

А от рукомойника

Никуда мне не уйти.

Я двойник покойника.

1917

НОВЫЙ ГОД

Двенадцать. Хлопнула бутылка,

Младенец-год глядит в окно,

В бокале зашипело пылко

Мое морозное вино.

Мне чужды новые желанья,

Но буду ли тужить о том,

Когда цветут воспоминанья

О прошлом счастии моем?

Вот снова я студент московский,

И ты со мной, и снова вскачь

Везет на Дмитровку с Покровской

Нас тот же старенький лихач.

Ты, вся забросана метелью,

Ко мне склонилась на плечо.

Под николаевской шинелью

Как бьется сердце горячо!

Вот Благородное Собранье.

Сиянье люстр, улыбок хмель.

Еще минута ожиданья –

И прожурчала ритурнель.

Кладу на подоконник шпагу.

По залу шорох пролетел.

И вот, будя в груди отвагу,

На хорах мерно вальс запел.

1910

ПАЛЛАДА

Графине П. О. Берг

С кудряво-золотистой головы

Сняв гордый шлем, увенчанный Горгоной,

Ты мчишь свой челн в залив темно-зеленый,

Минуя риф и заросли травы.

Ждет Сафо на скале. Сплелись в объятьях вы

И тает грудь твоя, как воск топленый,

И вот к тебе несет прибоя вздох соленый

Остерегающий призыв совы.

Прости, Лесбос, прости! О, Сафо, не зови!

Не веря счастию, не верю я любви:

Под розами смеется череп, тлея.

И легконогая, взлетая вновь на челн,

Обратно мчишься ты по лону вечных волн,

Тоску бессмертную в груди лелея.

1913

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ

В. А. Юнгеру

Не в пышном блеске вечной славы,

Не в тайнах мудрой тишины

Я вижу облик величавый

Великолепныя жены.

Не голубая ясность взоров,

Не гром победы, не Суворов,

Не оды, не Мурза-поэт,

Не царскосельские аллеи,

Не эрмитажные затеи

Чаруют сердце мне – о, нет!

Нет. Но мечта моя следила

С живым волнением в крови,

Когда ты женщиной сходила

Из царства славы в мир любви.

Вот стих раскат трубы орлиной.

Пред нежною Екатериной

Полудитя-кавалергард

Влюбленные склоняет взоры.

Струится шелк, лепечут шпоры,

В окне дрожит вечерний Март.

1917

ВОЛЬТЕР НА ТАБАКЕРКЕ

В. А. Подгорному

Я Аруэ. Мой псевдоним Вольтер.

В глазах Людовика я дерзостный безумец,

А в Сан-Суси я был поэт и камергер,

Но возлюбил меня российский вольнодумец

И с табакеркою не мог расстаться он.

С тех пор я позабыл Версаль и Трианон,

И грубость Фридриха и лесть Екатерины.

В тамбовской вотчине, где псарня и перины,

Перед закускою лежал я у стола.

Речь непонятная и чуждая текла

Кругом, и лишь порой, будя мое вниманье,

Вдруг сыпался табак и слышалось чиханье.

1916

ЧАСЫ НАПОЛЕОНА

Н. Ф. Балиеву

Часы Наполеона

Вы видите, друзья.

На мне его корона,

Звонить умею я.

В приемной за докладом

У ширмы голубой

Стоял со мною рядом

Красавец часовой.

К столу склоняясь низко,

Писал Наполеон.

Вдруг падает записка

И мой раздался звон.

Тогда, подняв посланье,

Покинув важный стол,

На нежное свиданье

Наполеон пошел.

Но чрез минуту снова

Взойдя в приемный зал,

Взял ухо часового

И, потрепав, сказал:

Не стой к часам так близко:

Не видно из дверей,

Куда летит записка

Возлюбленной твоей.

1916

НИКОЛАЙ ПЕРВЫЙ

Ты стройно очертил волшебный круг –

И Русь замкнулась над прозрачным шаром.

В нем истекало солнце тихим жаром,

В нем таял, растворяясь, каждый звук.

Ты первый сам своим поверил чарам

И всемогуществу державных рук,

Тщету молитв и суету наук

Отдав брезгливо мужикам и барам.

Чтоб конь Петров не опустил копыт,

Ты накрепко вковал его в гранит:

Да повинуется Царю стихия!

Взлетев над безвоздушной пустотой,

Как оный вождь, ты крикнул солнцу «Стой!»,

И в пустоте повиснула Россия.

1916

ПУШКИН

Из-за бронзовой решетки

Облик мраморный слежу,

Растоптав клобук и четки,

К Аполлону подхожу.

О, прости меня, великий,

Не соблюл я твой завет

И за сумрак ночи дикой

Отдал солнечный расцвет.

Ты молчишь. На мрамор чистый

Не падет мой рабий вздох.

Торжествуй в красе лучистой,

Пушкин-солнце, Пушкин-бог!

1917

СКАЗКА

Леночке Юнгер

Там, где ёлки вовсе близко

Подошли к седому пруду

И покрыли тенью низкой

Кирпичей горелых груду,

Где ручей журчит и блещет

Серебряною игрушкой,

Жил да был старик помещик

Со своей женой-старушкой.

Был военный он в отставке,

Обходительный и чинный,

В палисаднике на лавке

Восседал он с трубкой длинной.

А она, чепцом кивая,

В цветнике читала книжку,

Мятным квасом запивая

Городецкую коврижку.

Были дни, и люди были,

И куда-то всё пропало:

Старики давно в могиле,

Дом сгорел, цветов не стало.

И теперь в овраге низком

Только с ветром шепчут ёлки,

Да кружатся с диким пеньем

Ястребята и орёлки.

1911

ГЮИ ДЕ МОПАССАН

Вечерний выстрел грянул над водой,

И, клюв раскрыв, в крови упала птица.

Зловещая, холодная зарница

Замедлила над розовой слюдой.

Закрылась вдохновенная страница.

О Мопассан! Твой призрак молодой

Томит наш век, угрюмый и седой,

Как тягостных кошмаров вереница,

Среди продажных женщин, злых людей

Ты видел игры звездных лебедей

И вздохи роз в угарном слышал дыме.

Ты помнишь ли последний час, Гюи?

К тебе пришли домашние твои,

А ты шептал любимой лодки имя.

1914

"Что день, то яростней идет война..."

Что день, то яростней идет война.

Хрипят простреленные груди.

Далёким грохотам орудий

Не внемлет скорбная страна.

И с каждым днем свежей листы,

Трава душистей и медвяней

И на задумчивой поляне

Нежнее шепчутся цветы.

1905

ОКТЯБРЬ 1905

Безотрадный дикий вой,

Зов мучительно-тревожный,

Непонятный, невозможный

Грустно стонет над Москвой.

Это люди или псы?

Это лай или рыданья?

В безмятежном ожиданье

Тихо шепчутся часы.

Срок, назначенный судьбой,

Пропылал в осеннем мраке.

Воют чуткие собаки.

Чу! часов зловещий бой.

1905

УЛАНЫ

А. А. Садовскому

К тополям плывут белёсые туманы,

По полям спешат смоленские уланы.

Впереди начальники седые,

Позади солдатики младые.

Проскакали свежими бороздами,

Распугали ворон с дроздами.

За околицу выехали к речке.

Видят: баба пригорюнилась на крылечке.

Нет ли с вами моего Степана,

Удалого смоленского улана?

Отвечал ей старший полковник:

Твой Степан давно уж покойник.

Уланы деревню проскакали.

Туманы развеялись и пропали.

Вдоль полей помчались эскадроны,

С тополей на них кричали вороны.

Заблеяли у околицы овечки,

А баба всё молится на крылечке.

1916

ЧЕРВИ

Венец терновый на холодном лбу

(Возложен на нее с давнишних пор он),

Застыл позор во взоре помертвелом.

Россия мертвая в покрове белом!

Над телом кружится железный ворон,

И черви жадные кишат в гробу.

Всё умерло и стихло навсегда.

Предания, заветы, честь и слава

Искажены усмешкою двуличной,

Завыл отходную гудок фабричный,

Спешит червей неистовая лава,

И празднуют поминки города.

В родных усадьбах плачутся сычи,

По чердакам среди разбитых стекол

Справляет ветер злые панихиды,

В пустых полях несется плач обиды,

Подстреленный раскинул крылья сокол,

Лишь черви радостно шуршат в ночи.

Ликуйте, гады! Рвите прочь с костей

Покорное, измученное тело!

Ты, ворон зарубежный, выклюй смело

Глаза поблекшие! Валите груды

Сырой земли, могильщики-Иуды,

Встречайте песнями ладьи гостей.

И алчные несутся чужаки

Торжествовать над свежею могилой,

Где погребен последний призрак сказки.

Отпеты песни, почернели краски,

Склонился Дух пред золотою силой,

И выпал жезл из царственной руки.

1916

ЦАРИ И ПОЭТЫ

Екатерину пел Державин

И Александра – Карамзин,

Стихами Пушкина был славен

Безумца Павла грозный сын.

И в годы, пышные расцветом

Самодержавных олеандр,

Воспеты Тютчевым и Фетом

Второй и Третий Александр.

Лишь пред тобой немели лиры

И замирал хвалебный строй,

Невольник трона, раб порфиры,

Несчастный Николай Второй!

1917

27 ФЕВРАЛЯ 1917

Дням, что Богом были скрыты,

Просиять пришла пора.

Опусти свои копыты,

Гордый конь Петра!

Царь над вещей крутизною

Устремлял в просторы взгляд

И указывал рукою

Прямо на Царьград.

Мчаться некуда нам ныне:

За обильные поля

Отдала простор пустыни

Русская земля.

Посреди стальных заводов

И фабричных городов,

Мимо сёл и огородов

Бродит конь Петров.

Просит он овса и пойла,

Но не видно седока,

И чужой уводит в стойло

Дряхлого конька.

1917

КОНЕЦ

Над Всероссийскою державой

По воле Бога много лет

Шумя парил орел двуглавый,

Носитель мощи и побед.

Как жутко было с ним вперяться

Времен в загадочную мглу!

Как было радостно вверяться

Ширококрылому орлу!

Увы! Для русского Мессии

Встает Иудина заря:

То Царь ли предал честь России,

Россия ль предала Царя?

Или глаголы Даниила

В веках растаяли, как дым,

Иль солнце бег остановило,

Иль стал Женевой Третий Рим?

Братаясь радостно с врагами,

Забыв завоеваний ширь,

В грязи свое волочит знамя

Тысячелетний богатырь.

Британский лев и галльский петел

Его приветствуют, смеясь.

Пусть день взойдет, могуч и светел:

Ему не свеять эту грязь.

Россия, где ж твоя награда,

Где рай обетованных мест:

Олегов щит у стен Царьграда,

Славянский на Софии крест?

Когда-то венчанное славой,

Померкло гордое чело.

И опустил орел двуглавый

Свое разбитое крыло.

1917

Из книги «МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ»

(1922)

НАДЕНЬКА

Я помню Наденьку Орлову

Совсем ребенком. Налегке,

В полусапожках и в платке,

Она, смеясь, гнала корову.

Уж на вечернюю дуброву

Ложился сумрак. На реке

Синел туман, и в челноке

Рыбак спешил к ночному лову

С вязанкой удочек в руке.

В глухом уездном городке

Ее отец, седой урядник,

Вдовец, из отставных солдат,

Имел свой дом и палисадник.

Еще у Наденьки был брат,

Телеграфист, уездный фат,

Велосипеда бойкий всадник.

То было двадцать лет назад.

Подростком Наденька Орлова

С кухаркой старою вдвоем

Вела хозяйство. День за днем

Струился чинно и сурово.

Дышал уютом тихий дом.

Щегленок в клетке под окном.

Диван, два кресла, стол дубовый

И медный самовар на нем

С блестящей утварью столовой.

По воскресеньям иногда

Сходились гости к самовару

И пели хором. Брат тогда,

Звеня, настраивал гитару,

И было весело всегда.

Письмо уряднику прислала

Сестра. В Москве она жила

И экономкою была

У пожилого генерала.

Она племянницу звала

И вывесть в люди обещала.

Так Наденька москвичкой стала

И золотые купола

С веселым страхом увидала.

Семь лет промчались как стрела.

Жизнь беззаботная текла,

Как будто смертный час отсрочен.

Старик Орлов был озабочен

И грустен. Под Мукденом пал

Любимец сын. Отец узнал,

Что мир ненужен и непрочен.

Он призадумываться стал,

Слег, расхворался и не встал.

И тихий домик заколочен.

Над пестрой древнею Москвой

Садилось солнце. Вдоль бульваров,

Шумя, катился ток живой.

Десятки тысяч самоваров

Кипели в тысячах домов,

Гудели окна кабаков,

Пылили легкие пролетки.

В зоологическом саду

Рычали львы из-за решетки,

Плескались весла на пруду,

И Наденька, привстав на лодке,

На замерцавшую звезду

Глядела робко и стыдливо.

Ее спокойный кавалер

На весла налегал лениво

С небрежной строгостью манер.

Никто бы не узнал теперь

Былой урядниковой дочки,

Мещанки в ситцевом платочке,

Что бегала по слободе,

Звала телят и кур кормила,

В красавице изящно-милой,

Летящей взорами к звезде.

Кто ж кавалер ее? Везде

Известен Иоанн Аскетов,

Знаток стиха, король поэтов,

Замоскворецкий де-Гурмон.

На самом деле звался он

Иван Егорыч Отшвырёнков

И с малолетства был силен

В стихосложенье. Солдатёнков

Покойный мальчика крестил,

Учиться в школу поместил

И издал том его сонетов.

Таков был Иоанн Аскетов.

Писатель Наденьку встречал

В полусемейном тесном круге

У гимназической подруги.

Сперва се не замечал,

Потом заметил и влюбился.

Стемнело. Вечер закатился,

Огни погасли над прудом.

По Пресне Надя шла с поэтом.

Куда ж они? В семейный дом

Промчаться в танце молодом,

Блеснуть перед московским светом

Иль в театральное фойе?

Кто, сидя в лифте на скамье,

Многоэтажный дом огромный

В корзине пролетал подъемной,

Тот видел надпись: «Рекамье».

Здесь перед дверью ярко-новой

Аскетов с Наденькой Орловой

Из лифта вышли. Дверь ключом

Американским отворили;

В передней тихо, как в могиле.

Вздохнула Наденька. О чем?

Фонарь японский в кабинете,

Душистый кофей с калачом,

Коньяк, ликеры. В полусвете

Дышала папироской там

Не Рекамье – не бойтесь, дети, –

А просто Тёркина madame,

Одна из моложавых дам

В румянах, буклях и корсете.

Аскетов с Тёркиной дружил.

Покойный муж ее служил

И сочинил два-три романа.

Он громкой славы не нажил

И не сумел набить кармана.

Но Теркиной сдаваться рано:

Она открыла «институт

Для исправленья переносиц»

И скромно поселилась тут

Под кличкой «Рекамье-фон-Косиц».

Так до сих пор ее зовут.

Любить неловко без косметик

В наш век. Давно известно нам,

Что дьявол первый был эстетик.

Об этом знал еще Адам.

Аскетов с Надей ночевали

У Рекамье. Поутру встали

И пили чай, не торопясь.

Все трое весело болтали.

Шутила Наденька, смеясь.

На улицах стояла грязь,

Бульвары под дождем блистали,

И статуя на пьедестале

Покорно мокла, наклонясь.

К себе вернувшись, не застала

Домашних Наденька. Прошла

В чуланчик, где она жила

Бок о бок с теткой, постояла,

Потом в столе у генерала

Револьвер новенький нашла,

К виску холодный ствол прижала –

Короткий треск – и умерла.

Ее с почетом схоронили.

Мы все на отпеванье были

И на серебряный покров

Сложили несколько венков.

В слезах, под черным покрывалом,

Стояла тетка с генералом,

Семь гимназических подруг

Образовали полукруг.

За ними встал король поэтов,

Известный Иоанн Аскетов

В красе сложенных гордо рук

(Креститься он считал излишним

И ниже сана своего).

Неподалеку от него,

Румяная, подобно вишням,

Кусала губки Рекамье,

Теснилась к Надиной семье,

Платочек розовый терзала

И чуть на гроб не залезала.

При ней вертелся репортер.

Я слушал погребальный хор,

Я видел Наденьку Орлову:

В полусапожках и платке

Она, смеясь, гнала корову

В глухом уездном городке.

СТИХОТВОРЕНИЯ,

НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГИ

СТИХОТВОРЕНИЯ

1894-1916 годов

"Я поднял парус, сам не зная..."

Я поднял парус, сам не зная,

Куда меня он поведет,

Где встретится душа родная,

Где сердце вечный мир найдет.

Отливу вспять не воротиться,

И для пловца возврата нет.

Дни тянутся, а время мчится

Для поражений и побед.

Надулся парус мой упрямо,

Челнок качается, иду.

Вершись, таинственная драма,

На счастье мне иль на беду.

1894

"На темном зеркале реки..."

На темном зеркале реки

Дрожат рыбачьи огоньки.

Там над горой луна всплывает.

И стал слышнее плеск ручья.

Как нежно на стволе ружья

Ее прозрачный отблеск тает.

Луга заискрились в росе.

Вот крикнул перепел в овсе.

Луна всех ярче и чудесней.

Усни, мой пес. Костер погас.

Пусть соловьи разбудят нас

Свой предутреннею песней.

1896

"Опять по кочкам и корягам..."

Опять по кочкам и корягам

В рассветную седую ширь

Мой тарантас плетется шагом,

А над синеющим оврагом

Сияет белый монастырь.

Вновь пережил немую ночь я,

Вновь занимается заря.

Стук дятла, болтовня сорочья,

Туманно-розовые клочья

И дальний звон монастыря.

1897

В. П. ДАЛМАТОВУ

Нет, ни Эгмонта грусть, ни Гамлета страданье,

Ни слезы Жадова, ни Чацкого признанья

Художественный твой не оправдали труд.

Прочь розы и венки, они тебе нейдут.

Играя взорами, блестя улыбкой детской,

Небрежно входишь ты в салон великосветский.

Пробор и модный фрак, остроты и цветы,

Бокал шампанского… Телятев, это ты!

1898 (1930-е годы)

"Прекрасна юная Джульетта..."

Прекрасна юная Джульетта

В расцвете мимолетных лет,

Чья прелесть гением воспета,

Чьей участи печальней нет.

Нежна Офелия больная

С предсмертной песней на устах.

Чиста Корделия святая

У Лира дряхлого в руках.

Но их земное совершенство,

Смиряясь, меркнет перед Той,

Кто в мире райского блаженства

Небесной светит красотой.

1898 (1930-е годы)

"Сняв ружье, я прилег на лугу..."

Сняв ружье, я прилег на лугу

Меж высокой болотной травы.

Полдень жарок, и я не могу,

Не могу приподнять головы.

Солнце било мне прямо в глаза,

Надо мной заливались стрижи.

Чуть видна васильков бирюза

Из-за волн поспевающей ржи.

В чистом небе неслись облака.

И прохладою свежей полна,

Соблазняя, манила река

Ясной глубью песчаного дна.

Тихий полдень и ласковый луг.

Надо мною мелькают стрижи.

И так сладостно веет вокруг

Аромат поспевающей ржи.

1899

ИОАНН ГРОЗНЫЙ

Окончен пир. За Слободою

Погасла майская заря,

И всё объято тишиною

В палатах Грозного царя.

Спокойно дремлет сад тенистый,

Широкий пруд заснул давно,

И только месяц серебристый

В резное смотрится окно,

Да соловей, не умолкая,

В саду рокочет и поет.

А звезды сыплются, мигая,

И месяц медленно плывет.

Лишь царь не спит. Тяжелой думой

Владыки сердце стеснено.

Лампады отблеском угрюмым

Его лицо озарено.

Орлиный нос, густые брови,

Тревожно сжатые уста…

Иль жаждет казни он и крови,

Иль ждет прощения Христа?

Иль снова думы об измене,

О доле тягостной своей?..

Сильней в саду ложатся тени

И громче свищет соловей.

Царь встал.

Он тихо в сад выходит.

Звеня узорчатым жезлом,

По каменным ступеням сходит,

Между дерев в раздумье бродит

И долго думает… о чем?

Чтоб быть ему владыкой царства,

Судьей народу своему,

Сразить надменное боярство

И править Русью одному.

«Добра народу я желаю,

Его врагов уничтожаю –

Но кто видал – терзая их,

Как сердцем я скорблю о них?..

Я человек… Прости, о Боже,

Меня, злодея и раба.

Я слаб и немощен. За что же

На трон взвела меня судьба?»

Так Грозный царь молился страстно,

Роняя слезы на песок.

А между тем каймою ясной

Уж озаряется восток.

Вот ветерок прошел, играя,

Чуть тронул сонные листы

И полетел, перебегая,

От пруда в сад, с кустов в кусты.

Листы черемухи цветущей

Царя порой, лаская, бьют.

Лепечет ключ, в саду бегущий.

А соловьи поют, поют.

Певцы весны, сильнее пойте,

Пока не занялась заря,

И нежной песней успокойте

Тревогу Грозного царя.

1899

"Звенят серебряные шпоры..."

Звенят серебряные шпоры,

Блестит драгунский эполет.

Красавиц радостные взоры

Тебя приветствуют, корнет.

Люблю следить, как ты по балам

Мазурку пляшешь свысока,

Как пенным тешится бокалом

Твоя небрежная рука.

Увы, тяжеловесной шашки

Мне не дается рукоять,

Хотя в малиновой фуражке

И я бы мог пощеголять.

Но чужд я воинским законам,

И не судило счастье мне

Перед шумящим эскадроном

С тобою мчаться на коне.

1900

"В долгие летние дни..."

В долгие летние дни,

В долгие зимние ночи –

В утреннем шуме, в таинственных снах полуночи

Думы одни:

Всё о тебе, что томишься мечтой одинокой,

Жизнь познавая душою глубокой.

Знаешь, бывают болота, глухие, цветущие, пестрые.

Трав и цветов на них косы не трогают острые,

Птички играя, поют.

Но берегись! Пучиною звать эти травы болотные:

Змеи одни подколодные

Эти цветы стерегут…

Так же и сердце в груди расцветает порою,

Полное счастьем любви, упоенное жизнью иною.

Но – ненавистные змеи гнездятся и в нем…

Так же и в сердце твоем

Эти же змеи родятся, и их ядовитое жало

Много и часто смятенную грудь обжигало.

Жизнь — роковая загадка для всех.

Счастие с горем, восторги с отравою,

Пышная роза с змеею лукавою –

Слезы и смех…

Только один лишь бальзам есть для сердца, истекшего кровью

Он называется нами любовью.

Это – любовь!

Это — божественный луч, озаряющий душу печальную,

Миру дающую жизнь идеальную,

Это – подавленный дух, возродившийся вновь,

Это — земной отголосок небесного,

Дух, уносящий в пределы чудесного.

17 сентября 1902, Н. Новгород

ЛИСТЬЯ

(Из осенних мелодий)

Лист золотой за листом тихо падает, словно вздыхая,

В воздухе бодрая свежесть царит, аромат разливая.

Белая теплая мгла над землею простерлась любовно…

Словно

Кончилось прошлое всё, словно новую жизнь я встречаю…

Листья, как думы, кружатся – и лето я вновь вспоминаю,

Будто вчера оно было – роскошное, полное света,

Лето!

Помню – деревья дремали под пышным зеленым убором.

Мы на скамейке сидели с тобой. Очарованным взором

Мы говорили без слов и любить были вечно готовы…

Снова

Лист золотой за листом упадает на влажную землю.

Робкому шелесту их я с какою-то радостью внемлю.

Шепчут они: о, певец, – пусть душа твоя грусть позабудет.

Будет

Снова веселое лето, вернется любовь чередою…

Жизнь, непонятная жизнь, я безмолвно стою пред тобою,

Пью я дыханье твое, весь охвачен внезапною страстью…

Счастье…

5 октября 1902

"По ночам, когда высоко..."

По ночам, когда высоко

Млеет сонная луна,

Отдыхаю одиноко,

Забываюсь у окна.

Ночи тайные ступени,

Ясный лепет тишины.

Полувздохи, полутени,

Полусказки, полусны.

Время длится и трепещет,

Как дрожащая струна.

В синем небе томно блещет,

Улыбается луна.

И блаженная отрада

Расцветает в тишине.

Счастья нет, любви не надо,

Помоги моей весне.

1903

В. В. РОЗАНОВУ

Ты речью пылкою, порывисто-живой

Миришь земной разлад с гармонией небесной.

Преображенный мир открыт перед тобой

Неисчерпаемой и вечно юной бездной.

Упорной прихотью кристального резца

В запутанных словах несвязных разговоров

Переплетается раздумье мудреца

Тоской пророческой неразрешенных споров.

Ты вдохновенный страж святого рубежа,

Таинственной зари передрассветный гений.

Как жадно рвешься ты, волнуясь и дрожа,

Нам поверять мечты грядущих поколений.

1903 (1930-е годы)

ИЗ ПЛАТОНА

Всё ты на звезды глядишь, о звезда моя: если бы был я

Небом, я множеством глаз вечно б глядел на тебя.

1903

У ИВЕРСКОЙ

Светлая тайна под древнею сению

В кротком величии облака темного.

Внемли, Пречистая Дева, молению,

Пламенной скорби скитальца бездомного.

В жарких слезах я припал у подножия

Трона земного Небесной Царицы.

Дева Мария, Избранница Божия,

Душу мою изведи из темницы.

1904

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Вдоль по асфальтовой дороге

Меня несет велосипед.

В немом движенье руки, ноги.

Над Волгой зыблется рассвет.

Колеса мчатся с нежным свистом,

Как будто крылья подо мной.

На небе темно-серебристом

Заря встречается с луной.

Вот на мгновенье, обескрылен,

Стою усталый у скамьи.

Внизу в садах хохочет филин

И плачут томно соловьи.

Гляжу, не отрывая взора,

На даль и сумрак берегов,

Где, как платки, блестят озера

На синем бархате лугов.

Вдоль величавого откоса,

Согнувшись, мчусь лицом к луне,

Как исполинский знак вопроса

В передрассветной тишине.

<1906>

"Гирлянды облаков обагрены закатом..."

Гирлянды облаков обагрены закатом,

Пустынность и тоска в пространствах голубых.

Безмолвно созерцаю их,

Сам мировой тоски бессмертный атом.

Ау! – звучит с полей прощальным ароматом.

Непостижимый сон проходит наяву.

Ау!

Девичий голосок зовет из перелеска…

Бросаюсь вниз лицом в росистую траву.

Чу – дальний рог поет томительно и резко:

Ау!

Тебя, сестру мою, я в этот миг зову,

В багровый грозный час сожженного заката,

Когда душа тоской и пламенем объята, –

Ау!

<1906>

"Стемнело. День, что зноем парил..."

Стемнело. День, что зноем парил,

Росой упал на берега.

И соловей в кустах ударил,

Рассыпав дробью жемчуга.

Луна одежды голубые

Прижала к ясному челу.

Без сожаленья, без мольбы я

Вперяю взор в ночную мглу.

Что хаос тьмы, что ночи бездны,

Когда душа, как сон, пуста!

Угас, бледнея, призрак звездный,

Увяли чистые уста.

Не светлый облик идеала

Лелею я в тиши ночей.

Иной любви душа взалкала,

Иная страсть в груди моей.

<1906>

СЕМНАДЦАТОЕ ОКТЯБРЯ

С высокого холста глядишь ты величаво,

Земной Помазанник небесного Христа.

Задумчиво чело, овеянное славой,

Печальны строгие уста.

Да, ты предчувствовал жестокую годину

И знал: на родину накинутся враги.

Из гроба слышал ты, как подступали к сыну

Клятвопреступников шаги.

Зачем доверился он их молве коварной,

Как птичка, что сама летит дракону в пасть.

Зачем он разделил с толпой неблагодарной

Свою божественную власть?

1905

"Я болен. Лампа, ночь… В печали одинокой..."

Я болен. Лампа, ночь… В печали одинокой

Мгновения журчат, как вечная вода.

Седого месяца полуслепое око…

О, одиночество! Везде, всегда!

Снопом лучей в глаза мне хлещет лампа,

А где-то там, вдали, твой детский профиль спит.

Перед тобой в огнях, гудя, зияет рампа,

И сыплются венки, и занавес шуршит.

Но ведь и ты, дитя, мне далека душою:

Моя любовь к тебе – холодная звезда.

Пусть любишь ты меня – я сердцем не с тобою.

О, одиночество! Везде! Всегда!

<1906>

"Жуки залетели вечерние..."

Жуки залетели вечерние,

Гудя золотыми струнами.

Закат под багрянцем и чернию

Овеян тяжелыми снами.

Мигает зарницей горючею

В нем призрак, немой и могучий,

На сердце подавленном тучею

Тоска ненасытней и жгучей.

И волны со скалами лижутся,

В печали томясь бесконечной,

И ночь, что медлительно движется,

Мне ночью мерещится вечной.

ЯЛТА

Едва на небе черном

Блеснут узоры звезд,

Спешу по склонам горным

От опустелых мест.

Мой путь в огнях и блестках

Вдоль улицы-тропы.

Оркестры на подмостках,

В аллеях гул толпы.

Помедли, незнакомка,

Присядем на скамью.

Ты засмеялась громко,

Ты руку жмешь мою.

И вот под небом черным

Мы от веселых мест

Спешим по склонам горным,

Безмолвие окрест.

И музыки не слышно,

И море не шумит,

А бархат неба пышно

Алмазами расшит.

1908

ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ

(После «Всех напевов»)

Орел! над пасмурным болотом,

Где с шипом гады в клуб свились,

Вознесся ты широким взлетом

В свою заоблачную высь.

Упорно гордые усилья

Прорвали вихрь смятенных бурь,

И вот – свободный, ты в лазурь

Простер задумчивые крылья.

Оттуда, с тверди голубой,

Ты сыплешь свой победный клекот,

И дальней бури стихнул рокот,

Бессильно ропщут над тобой

Пучины хаоса глухие,

И, осенив тебя венцом,

Склоняются цари – стихии

Пред заклинателем – певцом.

1909 <5 июня. Москва>

МИГ

Умей найти свой миг в пучине лет,

В твоей душе он выжжет вечный след.

Плывут года воздушной чередой, –

В тумане их твой миг горит звездой.

Он – Вечности застывшая струя,

Жемчужина земного бытия.

В часы тоски, в полночной тишине,

Забытый миг всплывает при луне.

Невызванный, непрошеный горит

И мучает, и жжет, и говорит.

Ни смысла в нем, ни тайны не ищи,

Но познавая, жди и трепещи.

Знай: веки не угаснет мига свет.

Вовеки не угаснет мига след.

<1909>

"В холодном блеске красоты..."

В холодном блеске красоты

Сияла ты на пьедестале.

Лишь, озарив твои черты,

Живым огнем глаза блистали.

Я видел строгие уста

И стройно-мраморное тело.

Непобедима и чиста

Ты на меня с высот глядела.

Но жизнь была затаена

В груди прекрасной и холодной,

Не отвечала мне она

На зов мой страстный и бесплодный.

Я ждал, что мрамор оживет,

Что вспыхнет он, томясь и млея,

Но холодна, как чистый лед,

Стояла молча Галатея.

<1911>

ЖЕРТВА

И ты под белою гробницей

Обрел ненарушимый сон,

Увенчан царственною птицей,

Овеян шелестом знамен.

Когда в тылу войны бесславной

Всклубился бунт, как хвост змеи,

Ты молча принял крест державный

На плечи мощные свои.

И вот теперь в гробу кровавом

Тебя покоит тишина.

Осенены орлом двуглавым,

Сурово веют знамена.

Блестят, как звезды ночью майской,

Огни лампад, лучи венцов.

Твое надгробье кистью райской

Украсил Виктор Васнецов.

Немым вопросам нет ответа.

Но, умиляясь и скорбя,

В час неизбежного рассвета

Мы все ответим за тебя.

1911

П. И. БАРТЕНЕВУ

Халат, очки, под мышкою костыль,

Остывший чай, потухшая сигара.

А разговор живого полон жара,

Свевает с прошлого столетий пыль.

От детства возлюбя родную быль,

Чуждался ты житейского базара

И в наши дни безумства и угара

Хранил московский быт и русский стиль.

В стране теней и ты теперь далече.

Но помнятся мне старческие речи,

Лукавый взор и благодушный смех.

Твой памятник – путь «Русского Архива»,

Где наши внуки будут терпеливо

Бродить среди столбов твоих и вех.

1912

БАБЬЯ

Как с утра, младой, мне неможется,

Ах, неможется, нездоровится,

Нездоровится, гулять хочется!

Я пойду, млада, в хоровод плясать,

Разыграюся с подружками.

Вы, подруженьки-голубушки,

Научите, как домой прийти,

На расправу к мужу старому?

Уж я улицей – серой утицей,

Переулочком – перепелочкой,

К воротам тесовым – черным соболем,

На широкий двор – ясным соколом,

На крылечко – красной девицей,

В новы сени – молодой женой.

<1912>

ЖЕЛУДОК

В былые дни сердечный пыл

И волю плавил, и рассудок,

Но холод жизненный поплыл –

И всё угасло. Не остыл

Один лишь дар судьбы – желудок.

Жив Прометей в его огне!

Бессмертный, правит он во мне

Над неизбежностью победу

И мерит в каждом новом дне

Часы от завтрака к обеду.

С утра велит он вспоминать

Умершей юности уроки

(Бьет час, два, три, четыре, пять),

И Валтасаровы читать

На стенах огненные строки.

Без сил, как ослабелый лук,

Я жду конца. Но шесть пробило,

Свершила стрелка полукруг,

И он ворчит, как старый друг:

Утешься: всё, что было, – было.

Пусть изменяют дни твои,

Но не изменит ростбиф вечно,

И подогретого Нюи

Благословенные струи

Всё будут литься бесконечно.

Стихает времени полет,

Забыта жизни злая шутка.

К десерту юность восстает,

И воскресает, и живет

По воле неба и желудка.

<1912>

"В лучистом сумраке звездится, сыплет снег..."

В лучистом сумраке звездится, сыплет снег.

Просторы дальних крыш послушны чуткой ночи,

Тоска нежней, дыхание короче.

Седых часов безмолвен ровный бег,

И звезд лазоревых невозмутимы очи.

Опять я жду тебя в сияющую тишь,

Опять я верую. Молюсь моей богине,

Кого всю жизнь искал, по ком тоскую ныне.

Лучистой мгле покорны трубы крыш.

И ночь морозная звездистый сыплет иней.

Опять я жду тебя, застывший, но живой.

Над белой полночью синеет звон далекий.

То звезды говорят с луной глубокой.

Я жду лететь с тобой пустыней снеговой,

Водить тебя по тишине глубокой.

<1913>

"Тоскует вечер, смерть зовет..."

Тоскует вечер, смерть зовет

И кажет перстень обручальный.

Душа томится и поет

О родине первоначальной.

Взошли, дымятся облака,

Их огнедышащие горы

Нависнут, ждут издалека,

Чтоб опустило солнце взоры.

Всю ночь, я знаю, будет петь

Мне ветра голос погребальный

И будут до утра скрипеть

Под мокрым ветром окна спальной.

<1913>

У КОЛЫБЕЛИ

Мать, напевая, качала ребенка.

Песня тоскливая плакала тонко.

Черные тени по стенам плясали.

Звезды в морозном окне угасали.

В темных углах шевелились загадки.

Чудилось робко мерцанье лампадки.

С криком от страха проснулся ребенок.

Голос предвечного ужаса полон.

В мире полуночном, странен и звонок,

Страшную вечную песню запел он.

Темное в недрах хаоса томится сознанье,

Мрака разверстая пасть угрожает душе одинокой.

Вещего пса от забытых могил пронеслось завыванье,

Смерти-праматери грезится образ далекий.

<1913>

"Твои глаза прозрачнее сапфира..."

Твои глаза прозрачнее сапфира,

Твой стан – цветок, твой ясный голос — лира,

Шелк золотистый – волосы твои.

В твоих руках мои трепещут руки.

О, задуши поэта в час разлуки

И смертию любовь благослови!

Чтоб в миг конца, стремительно безбрежный,

Светил твой взор голубовато-нежный,

Пел голос твой, как дальней лиры звук.

Чтоб в блеске кос, как солнце, золотистом

Я замер сладко под кольцом душистым

Твоих холодных и прекрасных рук.

<1913>

"Снова мы вместе, и снова..."

Снова мы вместе, и снова

Бред поцелуев и рук.

Воротника кружевного

Смятый расстегнутый круг.

Желтые душные кудри

Как золотые струи,

Похолодевшие, в пудре,

Белые щеки твои.

Выговор мило-нечистый,

Странно блуждающий взгляд,

Ласковость груди волнистой,

Губ опьяняющих яд.

Разгоряченного тела

Буйная сладкая дрожь,

Страсть без конца, без предела,

И… беспредельная ложь.

<1914>

"Ты, нежная, как ветвь оливы..."

Ты, нежная, как ветвь оливы,

Таишь в себе смертельный яд.

Твои движения девически-стыдливы,

Но о желании недетском говорят.

Ты рождена для бурь, для страсти темной, жгучей,

Что набегает вдруг неотразимой тучей,

Неодолимая в предвестии тревог.

В ней грозный Сатана и милосердный Бог.

Она зовет меня – о рок противоречья –

Касаться нежно уст и замирать у ног.

Любовь бессмертная и похоть человечья

Равно влекут к тебе. Сиянье красоты

Загадкой вечною мое томленье множит.

Ты видишь, я люблю. Но не узнаешь ты

Ту муку тайную, что жжет меня и гложет.

<1914>

"Как я любил ночных свиданий..."

Как я любил ночных свиданий

Начала и концы с тобой!

Сперва чуть слышен плеск желаний,

Но всё растет, растет прибой.

Он, бурной страстию волнуем,

Качает плеч твоих овал,

И бесконечным поцелуем

Торопишь ты девятый вал.

Потом, от яростного шквала

Очнувшись подле губ твоих,

Как я любил, чтоб ты лежала,

Покуда океан не стих!

Но ты встаешь, накинув платье,

Забыв на кресле шаль свою.

И я последнего объятья

Прощальное блаженство пью.

<1910-е>

ОБРЫВ

1. "В сверканье знойном дня люблю лесной обрыв..."

В сверканье знойном дня люблю лесной обрыв.

Под ним внизу овраг прохладнее темницы,

Стена живых ветвей, где нежно свищут птицы,

И пестрого ручья, дрожа, скользит извив.

Здесь сетью золотой листва в лучах дробится,

В кустах птенцы пищат, бесклювый рот раскрыв,

А в жаркой вышине чета орлов кружится,

С влюбленным клекотом в истомный воздух взмыв.

И сознавая жизнь одним мгновеньем ясным,

Не отрывая глаз, на солнце я гляжу,

И грежу сладостно, и мыслями брожу

В лучистом мареве, в огне багрово-красном.

2. "В вечернем зареве обрыв отрадней мне..."

В вечернем зареве обрыв отрадней мне.

Зияющий овраг грозится вещей тьмою.

Деревья замерли. Внизу под их стеною

Робеющий ручей щебечет в полусне.

К преданьям темных дней взывая, реют совы.

Им тяжким клекотом шлет сумрачный ответ

Седого дерева иссохнувший скелет.

На нем пророчески поник орел суровый.

Мне странно. На душе ни грез, ни мыслей нет,

И только вечера багряный силуэт,

На горизонте встав, звенит в оковы,

И вспыхивает в ночь, стремясь сорвать запрет,

И манит призраки невозвратимых лет.

О, непостижные! как вечно далёко вы!

<1914>

"Здесь пляшут голуби над раскаленной крышей..."

Здесь пляшут голуби над раскаленной крышей,

А там, где в зное дня дымится Чатырдах,

Кусты орешника взбираются всё выше,

К орлам, задумчиво плывущим в облаках.

Но юга знойного мне тяжко упоенье

И нестерпимо жить в дремотном полусне,

Когда я полон весь и звуков и движенья,

Когда ты грезишься и днем и ночью мне.

Пусть одиночество сгорит на пышной тризне.

Чрез горы и моря я сердце кинул той,

Чье имя нежное, святое имя жизни,

Венчало счастием мой полдень золотой.

Как турок, преклонясь, хочу молить Аллаха,

Чтоб сохранил меня навеки молодым,

Чтоб со стихов моих, как с тронов Чатырдаха,

Вздымался к вечности благоуханный дым.

<1914> <1908>

К.Р.

Музы ко гробу вождя своего ароматы приносят.

Лавры ему на чело сам Аполлон возложил.

Цепь из орлов золотых и державного пурпура складки

Под величавым венком с лирой скрестившийся меч.

1915

ЧЕТЫРЕХСТОПНЫЙ ЯМБ

М. Долинову

Когда четырехстопным ямбом

Я в утре розовых огней

Гремел надменным дифирамбом

На лире юности моей,

Я не хотел стиха иного,

Но набежавшей жизни гарь

Затмила свет луча дневного

И кровью налила фонарь.

Как обольщенная невеста,

Забыв победоносный звон,

Взлюбил я вялость анапеста

И амфибрахия уклон.

И вот, больному прошлым летом,

Ты подарил мне свой сонет,

И юностью твоей, как светом,

Вновь озарил меня поэт.

Да не смутятся дряхлым стоном

Огни твоих священных ламп,

Запела лира прежним звоном,

Взвился четырехстопный ямб.

<1915>

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

I

Он был московский декадент,

Худой и долговязый.

Еще когда он был студент,

Блистал отменной фразой.

В Кружке на «вторниках» порой

Ораторствуя хлестко,

Он вдруг сшибал графин с водой

В волнении с подмостка.

Он уверял, что надо сечь

Читателей Толстого,

Он утверждал, что надо сжечь

Собранья Третьякова.

Вилье, Верлена восхвалял,

Хоть не читал обоих,

Как Обри Бердслей, рисовал

На собственных обоях,

Превознося любовный грех,

Вводил наркозы в моду

И вместо морфия при всех

В колено прыскал воду.

II

Но пролетел зловещий год

С роптанием угрюмым.

И, всколыхнув со дна народ,

Промчалась буря с шумом.

Стал тих и скромен наш эстет,

Зато, как бы в награду,

Окончил университет

По первому разряду.

Как Бёрдслей, в цифрах наш герой

Баланс ведет, скучая,

И грезит в комнате пустой

С пустым стаканом чая.

Уж не флиртует он в кафе

В подобие Верлену:

Он летом выискал в Уфе

Себе невесту Лену.

К ней преклоняясь на плечо,

Стихи шептал любовно,

И полюбила горячо

Бухгалтера поповна.

<1916>

CARTES POSTALES

I "Твой взор – вечерняя истома..."

Твой взор – вечерняя истома,

Твой голос — нежная свирель,

Ты – из японского альбома

В прозрачных красках акварель.

На серо-матовой странице

Рисунка тонкие черты:

Блестят плоды, сверкают птицы,

К озерам клонятся цветы.

Я вижу в красках акварели

Полузадумчивые сны:

Уста цветов, глаза газели

И тонкий вздох твоей весны.

II "Сражен я златокудрым Фебом..."

Сражен я златокудрым Фебом,

Он мечет стрелы на меня.

Один, под раскаленным небом,

Сижу в безумном зное дня.

Один сижу среди бульвара

У распустившихся берез.

Но вот сплошное море жара

Прорезал свистом паровоз.

Родной привет из синей дали!

Он вновь зовет меня туда,

Где изумрудом на эмали

Сияешь ты, моя звезда.

III "Заблудившись в безжалостном терне..."

Заблудившись в безжалостном терне,

Рву о гневные сучья суму,

Вижу ласковый призрак вечерний

И молюсь бессловесно ему.

Жабий хор над болотною гатью,

Шепот трав и безмолвный закат

Осеняют меня благодатью,

С утомленной душой говорят.

Говорят мне спокойные речи

О великой святой тишине,

О грядущей торжественной встрече,

О бессмертном сияющем дне.

Умиляюсь: безумное счастье,

Счастье детства, ты снова со мной!

С восхищенной, вздыхающей страстью

Догорел океан голубой.

<1916>

СОНЕТ

Мадонной ты предстала мне впервые,

Подняв ладонь, благословляла ты

Весенних птиц. Сияли как живые

На полотне прелестные черты.

Неодолима сила красоты.

Твой смех звучит, как струи ключевые,

Твои глаза, как зори огневые,

Твои уста – пурпурные цветы.

Я сохраню твой дар. В ночной мечте

Со мною та рука и кольца те,

Что целовал я пламенно и жадно.

Пусть не коснутся их ничьи уста.

Мне одному и сочный грозд куста,

И винный хмель, и запах виноградный.

<1916>

СТАРИКУ

Твои огни погасли без остатка,

Но не дрожи:

Тебе сулит загробная загадка

Иную жизнь.

Все ищешь ты, где юность пролетела,

Ее следы:

Их нет давно; где счастье пламенело,

Там пыль и дым.

Освободись от лжи воспоминаний,

Не жди любви.

Всё минуло, и жизнь к последней грани

Стремит извив.

И постепенно жадные морозы

Убьют тепло,

И заглушит чернеющие розы

Чертополох.

Считай в тиши удары вечной прялки

О колесо,

Пока не бросит смерть свои фиалки

В твой зимний сон.

<1916>

"Воскинув пред образом руки..."

Воскинув пред образом руки,

Он долго молился без слов,

И слышались вздохи да стуки

Тяжелых его сапогов.

И тут же с высокой постели

В морозный полуночный час

С надеждой на старца глядели

Две пары измученных глаз.

<1916>

"Люблю я радостно, люблю печально..."

Люблю я радостно, люблю печально,

В час грусти сладостной душа моя нежна.

Люблю я нежно и сентиментально;

Сентиментальная любовь моя печальна,

И радостна, и сладостна она.

Губами губ искать, не говоря ни слова,

Глазам уверовав, глазами уверять,

Искать любимых губ и верить взглядам снова,

Любить и уверять, не говоря ни слова,

И поцелуями признанья повторять.

Любимый друг! В твоих бездонных взорах,

Как мина под землей, готовит взрывы страсть.

Мой взор в глаза твои сверкнул, как искра в порох,

Как порох, вспыхнул взрыв. Взлетаю в дымных взорах,

Чтоб мертвым с высоты к ногам твоим упасть.

<1916>

СОН

Мне снилось недавно. Как будто в театральном

Стою я коридоре, и во все концы

Идут люди, люди. Отблеском печальным

Озарялись лица, и я знал: это – мертвецы.

Шли быстро и тесно, как после представленья,

Душно, безответно мигал над ними газ.

Слышались речи, но как жалобное пенье,

Смех звучал, но тоска в него вплелась.

Были шедшие передо мной изящно одеты.

Но мгновеньями из-под причесок сверкали черепа.

Под шубами и ротондами чуялись скелеты.

Шла, говорила пестрая толпа.

И я с нею слился, потонул в этом мертвом море.

Белые саваны, погребальные венцы.

Было скучно. Я смотрел в равнодушном горе,

И всё двигались, двигались мертвецы.

<1916>

ИСТОРИЯ КУПЛЕТА

I

Двадцатые годы

Лизета, милая Лизета,

Я воздыхаю по тебе.

Туманом рощица одета,

Заплакал филин на трубе.

Я рву цветочки для любезной,

За мною бабочки летят,

Любовь душе моей полезна,

Как летом вкусный лимонад.

II

Сороковые годы

Директор департамента

Меня поцеловал

И на листе пергамента

Награду подписал.

От похвалы начальника

Очнувшись поутру,

Я у столоначальника

Столовые беру.

Его превосходительство

Мне перья поручил.

Под их я покровительством

Сто дюжин очинил.

Их камеристка Линочка

Придерживала дверь,

И вот уж их кузиночка

Невеста мне теперь!

Раз в жизни нам родиться,

Живя, весь век учись:

Чтоб с барышней слюбиться,

За девкой волочись.

III

Шестидесятые годы

Вся исполнена горем,

Плачет родная страна.

Водка свирепствует морем,

И голодает жена.

Эх, православные массы,

Что же над вами творят?

Пьют за прогресс и за кассы,

И говорят,– говорят.

Ходят в театры, в концерты,

Даже, о, ужас, в балет!

И рассылают конверты

В Пизу, в Париж, в Тарталет.

Знать не желают несчастья.

Устрицы, пышный наряд.

Топят в вине сладострастье,

И говорят, говорят.

IV

Восьмидесятые Годы

Тарарабумбия,

Сижу на тумбе я,

Домой не двинусь я –

Там теща ждет меня.

Боюсь изгнания,

Волосодрания.

Такая участь суждена,

Когда ученая жена!

Тарарабумбия,

Здесь не Колумбия:

Здесь наши гласные

Во всем согласные.

Дела доходные,

Водопроводные.

Все нам полиция решит,

Покуда Дума крепко спит.

1916

МОНАШЬЯ

Ты игумен, игумен мой,

Клобук черный, глаза бесстыжие,

Ты зачем меня в чернецы постриг,

Удалого добра молодца?

Уж я посох под стол брошу

Камилавочку под лавочку:

Не мое дело к обедне ходить,

Не мое дело к вечерне звонить,

Я хочу пить зелено вино,

С молодицами песни играть,

Красных девок в келью важивать.

<1914?>

Из газеты

«НИЖЕГОРОДСКИЙ ЛИСТОК»

"Куполы блещут пожаром..."

Куполы блещут пожаром,

Яркое солнце смеется.

Над запестревшим бульваром

Благовест медленно льется.

Всюду бесцветные взгляды,

Речь однотонно-тупая.

Медленных зданий громады

Молча глядят, выжидая.

Мчатся ритмически-мерно

Шины упругих колясок;

Всё так заученно, верно,

В тоне обыденных красок.

Хочется бешенства, встряски,

Смеха, безумств, приключений!..

Молча несутся коляски,

Люди проходят как тени.

Тени – фантомы немые,

Мертвых людей мириады.

Речи бесцветно-тупые,

Трупов гуляющих взгляды.

<31 октября 1909>

ДЕВИЧЬЯ ТОСКА

О.Г.Ч.

Вот уж нет на закате зари

И огнистая зыбь догорела.

Ах, скорее, скорее сгори, –

У окна мне сидеть надоело!

Опостылела вечная тишь.

Эта скука мне с детства знакома.

Целый день пред окошком сидишь.

Целый день не выходишь из дома.

На селе хороводы ведут,

Заливается песня уныло.

Ах, как дни мои скучно идут,

Ах, как всё мне на свете постыло!

В темных избах не видно огня.

Надрывается плачем гармошка.

Жизнь, ты катишься мимо меня, –

На тебя я гляжу из окошка!

<1 ноября 1909>

ПЕРЕД КОНЦОМ

В ясный вечер луга пустели;

Опускался шар золотой.

Под прощальные звуки свирели

Уходили люди домой.

Уходили с веселой пляской

С голубых и лиловых лугов.

Синий вечер томился лаской

Несказанных предвечных снов.

Вот разлился пламень кровавый,

Одиноко смолкли поля,

Перед смертью поникли травы,

О конце вздохнула земля.

Тишина, тишина над лугами!

Только воет пес вдалеке,

Только совы веют кругами,

Изнывая в вечной тоске.

<10 декабря 1909>

"Волны музыки опять..."

Волны музыки опять

Полились из мезонина.

Упадаю на кровать, –

Изнемог в объятьях сплина.

Руки сжаты на груди,

В мыслях – вижу дни, как степи.

Год за годом впереди,

День за днем куют мне цепи.

Неужель идти вперед?

Слышу голос: неизбежно!

Неизбежный путь ведет

Из долин к вершине снежной.

Не вернуться, не стоять

В заколдованных долинах,

Надо выше путь искать,

Чтоб замерзнуть на вершинах.

Подымаюсь. В путь опять!

Там подставлю грудь лавине…

Смята, брошена кровать.

Стихли звуки в мезонине.

<17 декабря 1909>

ЛИЛИЯ

Белая лилия на болоте тинистом,

Белая лилия на глухом болоте,

На лилово-сумрачном, на зелено-илистом,

Трепетно прислушалась к дальней звонкой ноте.

То рогов охотничьих пенье призывное.

Белая лилия на болоте вязком.

Белая лилия слышит песни дивные,

Отдается радостно мимолетным сказкам.

Белую лилию из болота сонного

Манит зов серебряный в голубые дали,

Будто крылья тонкие мотылька влюбленного

К лепесткам раскрывшимся, чуть дыша, припали.

В царстве леса тихого, в дымке утра тающей,

Где цветы счастливые спят на склоне горном,

Гаснет неуслышанным стон рогов взывающий.

Белая лилия на болоте черном.

<20 декабря 1909>

"Удрученный нависшими тучами..."

Удрученный нависшими тучами,

Угрожаемый шорохом гадин,

Я бессильно карабкался кручами,

И, как смерть, был мой путь беспощаден.

Миновал я дорогу тернистую

И очнулся на горном просторе.

Вижу гладь безгранично-волнистую

Серебристо-зеленого моря.

Оглянулся – и запада бурного

Не узнал за пройденною далью.

Блещут призраки неба лазурного

Голубой беззакатной эмалью.

<29 декабря 1909>

НА НОВЫЙ ГОД

Нового года преддверие.

Вечности ширь необъятная.

Звездам задумчивым верю я,

Верю вам, лунные пятна!

Знаю, чьей тайною стонете,

Грусть ваша сердцу понятна:

Дням, что за мною вы гоните,

Не возвратиться обратно.

Вижу я взоры склоненные.

Замер блаженно в их власти я,

Кроет мечта озаренная

Жизни бездонные пасти.

Ты, моя лилия гибкая,

Дай мне погибнуть от страсти!

Зори! Прощальной улыбкою

Звездное небо окрасьте.

Ты – голубое видение,

Светло-звездистая лилия,

Вижу лазурные тени я, –

Тени лазурные всплыли,

Птицы сверкнувшие взмыли,

Зимние бури хоронят.

Море подавленно стонет:

Звезды тоску победили.

<1 января 1910>

"Между сомненьем и надеждой..."

Между сомненьем и надеждой

Влекутся сумрачные дни:

Печальной траурной одеждой

Облечены давно они.

Из светлых стран их вереница

Стремится в безотрадный край.

Томительны и грустны лица

Покинувших блаженный рай.

Хребтами гор к седому морю

Течет их медленная рать,

Чтобы отчаянье и горе

Волнам холодным передать.

А вы, в порфирах златотканых,

Дни радости и светлых грез,

Кто вас из стран обетованных

В страну печали перенес?

Но всё с надеждой тайной жду я,

Что заблестят венцы огней

И устремитесь вы, ликуя,

К смятенной рати черных дней.

<1 января 1910>

ИТОГ

И жизнь, как и дела, стемнела незаметно.

Очнулся я. Мой ум холодный пуст.

Беззвучно сердце. Вызываю тщетно

Слова любви из помертвелых уст.

На твой портрет гляжу с мольбой во взоре:

Дай силы мне о прошлом позабыть!

Смотрю вперед. В сияющем просторе

Струится жизни голубая нить.

Но отчего в клубке воспоминаний,

В моей душе она черна, как грязь?

Конец всему. Вдали замкнулись грани.

С минувшей жизнью прекратилась связь.

<7 января 1910>

У КОЛЫБЕЛИ

Ты спишь – я на тебя, дитя, смотрю украдкой

И с грустью тайною любуюся тобой.

Ты, на руку склонясь, покоишься так сладко,

А в детской тишина. И над твоей кроваткой,

Мне чудится, стоит хранитель – Ангел твой.

И я, как ты, дремал и грезил безмятежно

Под ласковым крылом. Но эти дни прошли:

Мой Ангел отлетел. Пыл времени мятежный

Переродил меня – и детства призрак нежный

Сокрылся и померк в таинственной дали.

Теперь, в глухую ночь, рои воспоминаний

Встают, зловещие, в угрюмой тишине,

Смущая краткий сон тоской немых желаний,

Отравлен мой покой — и яд былых страданий,

Отчаяньем грозя, терзает душу мне.

И за тебя, дитя, молюся я невольно.

Быть может, жизни гнет минует грудь твою

И сердцу юному так тягостно и больно

Не будет… Но зачем звать прошлое? Довольно!

Без жалоб я один снесу тоску мою.

Дай Бог, чтоб пред судьбой, надменной и лукавой,

Ты гордое чело поднять спокойно мог,

Чтоб не был осквернен твой ум людской отравой

И чтоб твой бодрый дух от горечи кровавой

И низкой клеветы навеки ты сберег.

<17 января 1910>

"Нет, никому не воплотить так ярко..."

Нет, никому не воплотить так ярко

Всей ненасытности, всей жажды бытия,

С такою силою, и буйственной, и жаркой,

Какою трепещу и замираю я.

Но горько сознавать, что в этом хрупком теле

Недовершенные умрут мои мечты,

Что, как бы дни мои безумством ни кипели,

Их смысла не поймем ни я, ни ты.

Лишь в час, когда в гробу лицом окаменелым

Я обращусь навек к последней тишине,

Как голубь, дух взлетит над побежденным телом,

И жизни полнота предстанет мне.

<28 июня 1910>

В ДОРОГЕ

Опять замелькали сосна да береза,

Откосы, столбы, станционные будки.

Как бисер на синем – далекая греза.

Пестрея, с лужайки зовут незабудки.

Но сердце влечет меня к грезам забытым,

К любовным курганам, к сердечным могилам,

К мечтам, на кладбище былого зарытым,

К цветам облетевшим, увядшим, но милым.

<5 июля 1910>

СОЛНЦЕВОРОТ

Осенней полночью, считая день за днем,

Дожить мечтаю до солнцеворота,

Когда мороз сверкнет огнем,

И почернеет полночь в нем,

И звездно заскрипят небесные ворота.

Порозовела даль на снежном хрустале.

Встряхнулся, сыплется, сверкая, снег пушистый

У сонной птицы на крыле,

И пробудившейся земле

Послало солнце вздох, багряный и лучистый.

Ты, солнце, над моей весной прощальной встань!

За жадным беглецом захлопнулись ворота.

Бегу, как вспуганная лань,

Куда? Зимой в глухую рань?

Ах, дожил, дожил до солнцеворота!

<6 августа 1910>

КРАСОТА

Меня зовете клекотом с горы вы,

Широкие орлы,

А снизу мне грозят обрывы

Крутой скалы.

Гляжу: подъемлется заоблачная груда, –

Уступы снежных скал. –

Я не ищу в спасенье чуда

И не искал.

Ты вознеслась на розовые скалы

Под клик орлов святых,

И ты влечешь меня в провалы

И в сумрак их.

Богиня-дева! непорочной розой

Благословив меня,

Из-под земли встает с угрозой

В струях огня.

Гляжу, безумный я и проклятый навеки,

В обетованный сад

И слышу: пламенные реки

Кипят, кипят.

Моя любовь к тебе мне душу раздвоила,

Единая мечта,

Единая земная сила, –

О красота!

<8 августа 1910>

ГИМН МИНИНУ И ПОЖАРСКОМУ

Хвала и честь героям старины!

Вам третий раз исполнилось столетье.

Защитники родной своей страны

В годину смут, тревог и лихолетья.

Поток врагов был грозен и велик,

Родимый край был мрачен и пустынен,

Но спас его из Нижнего мясник,

Хвала тебе, великодушный Минин!

С тобою князь Пожарский в вихре сеч.

Им спасена Московская держава.

От Минина приняв народный меч,

Он дал Руси спасенье. Слава! Слава!

Хвала и честь! Пускай переживет

Века веков могучая та сила,

С какой в Кремле приветствовал народ

Венчанного на царство Михаила.

<19 июля 1911>

"Сноси, не внемля оскорбленью..."

Сноси, не внемля оскорбленью,

Удары вражеской пращи,

И злобы алчной к преступленью

В душе вскипевшей не ищи.

Любви бесстыдную измену

Встреть, как скала встречает вал;

Пусть в грудь твою, как в эту стену,

Ударится ее кинжал.

Чтоб та, что сердце поразила,

Твоих не увидала слез, –

Будь равнодушен, как могила,

И холоден, как тот утес.

Но поздней ночью, одинокий,

С души сорвав дневную медь,

Прими опять удар жестокий

И сердцу дай переболеть.

Пусть в тишине бушует злоба,

Ночных рыданий не стыдись

И в мести, пламенной до гроба,

Звезде взошедшей поклянись.

Ты месть свою, как сталь кинжала,

В душе холодной остуди,

И будет огненное жало,

Сверкая, ждать в твоей груди.

<24 августа 1911>

НОЧНОЙ ПЛОВЕЦ

Я выплыл в ночь. Всё дале, дале

Озер равнины разлились.

Мой челн несется в синей дали,

Где водный круг лобзает высь.

Луна глядит зеленым глазом

В седые чащи тростников.

Зарделись розовым топазом

Гирлянды мглистых облаков.

Где чайки, взвившись, застонали,

Открылся радостный простор.

Мой челн летит к лазурной дали,

К лиловым призракам озер.

Нет, то не чаек среброперых

Сверкнули крылья при луне –

В ночной тиши, в ночных озерах

Мелькнул твой светлый образ мне.

<22 октября 1911>

"У чьей груди, на чьем я лоне..."

У чьей груди, на чьем я лоне

В беспечной праздности лежал,

Когда на гневном небосклоне

Холодный сумрак побежал?

Кто радость сжег огнем печали?

Кто вызвал демонов тоски,

Чтоб смертью струны зазвучали,

И сердце взял в свои тиски?

Не знаю… Но когда с тобою

Сижу я, смутен и суров,

Зловещей судною трубою

Меня томит далекий зов.

Пою ль блаженство белокрылых,

Несу ли гимн святому дню, –

Я всё тоскую о могилах,

Всё черных туч не разгоню.

Вот отчего напевы эти

Смущают твой весенний день.

Они – пятно на ясном свете.

Над ними – черной скуки тень.

<28 октября 1911>

НА ВОКЗАЛЕ

Я уезжал. Был знойный день.

Июнь царил в красе могучей,

И, разливая тишь и лень,

Дремал и таял полдень жгучий.

Вдали ждала меня любовь,

Чаруя пылкими мечтами.

Вся жизнь цвела, казалось, вновь

И улыбалась мне цветами.

Опять вокзал, равнины, лес,

Но всё не то… Пушистый иней,

Сверкая, сыплется с небес

Под кровом ночи темно-синей.

Звезда зажглась во тьме ночной,

Как чье-то ласковое око…

Как близко прошлое со мной!

Как настоящее далеко.

<27 декабря 1911>

МИРАЖ

Нисходит жизнь легко и стройно,

Мелькая кольцами змеи,

Рождая властно и спокойно

Дела жестокие свои.

Грядущим светом обольщая,

Поит как мертвою водой

И не даст нам в двери рая

Стучаться трепетной рукой.

Ее насилию подвластны,

Давно к нему привыкли мы,

И страшно нам мечтой напрасной

Тревожить спящие умы.

Мы все спокойно-равнодушны.

И, погасив огни свои,

Глядим, как гибнет непослушный

В немых объятиях змеи.

<3 января 1912>

НА МЕЛЬНИЦЕ

Под ароматною березой

Накрыт кипящий самовар.

Какой-то чудной детской грезой

Томит меня полдневный жар.

Луга в дремоте млеют сладкой,

Затон зеркальный словно спит,

И только мельница украдкой

Едва колесами шумит.

В глуши, далекой и забытой,

Мечтать привольно о былом.

Открылось всё, что было скрыто,

Сбылося всё, что было сном…

<22 июня 1903. Пятницкая мельница> <16 января 1912>

РУСАЛОЧЬЯ ПЕСНЯ

Крылышки ль утиные

Сизо-бирюзовые

На заре расплещутся,

Прошумят волнами.

Крики ль лебединые,

Вздохи ль тростниковые

Чутко померещатся

Сказочными снами.

Полночью ль туманною,

Темной, страстно дышащей,

Сладко упоенною

Белою луною.

В сумраки ль обманные,

На заре, колышущей

Воды полусонные

Рябью голубою.

Сестры одинокие,

Сестры серебристые,

Светлой паутиною

Взвейтесь над лугами!

Отклики далекие,

Призраки росистые,

Крылья лебединые

Мчатся берегами.

<29 июля 1912>

"На закате синем полосы червонные..."

На закате синем полосы червонные,

Из травы струятся вздохи благовонные,

Вечера святого льется сладость винная.

Где ты, радость чистая и любовь невинная?

Блестки дня угасли, в темень ночи брошены;

Утром лягут травы и посохнут, скошены.

Лишь твое сиянье, греза счастья милая,

Унесу нетленным в тихую могилу я.

<6 августа 1912>

ПОРОША

Под плащом лицо скрывая,

Торопясь на книжный рынок,

Меж танцующих снежинок

Пробегаю по бульварам.

Мчатся люди справа, слева,

Дребезжа, несутся конки.

Колокольного напева

Звуки чистые так звонки.

Будто море в зыбком зное

Разметалось на просторе.

Море, море молодое,

Жарко дышащее море.

Что я жду? Пора настала.

Море вольное безбрежно.

Чья рука легко и нежно

Черный плащ с меня сорвала?

В сердце сыплют тишь и негу

Искры радостью пороши.

И хрустят мои калоши

По сверкающему снегу.

<20 октября 1912>

В РОЩЕ

За березовую ветку месяц зацепился,

Слушает прохожих девок пенье.

Бег минут топочущий вдруг остановился,

Наступило вечное мгновенье.

Вечность ли вздохнула над березами кудрявыми?

Облака лиловые на закат сбежали,

Синих елок крестики сделались кровавыми,

Крестики зеленые розовыми стали.

Встал я, вопрошающий, над ярким мухомором,

И в груди затеплилось скрытое рыданье.

Мне не стыдно плакать под небесным взором,

В светлых рощах сладостно светлое страданье.

<8 ноября 1912>

НЕДОСТАВЛЕННАЯ ТЕЛЕГРАММА

«Приветствую, люблю, тоскую», –

Проворно телеграф стучал,

И стих влюбленный на Тверскую

К тебе со станции помчал

По проволоке неустанной,

Вдоль деревень и городов

Звучащей музыкою странной

На длинных остовах дубов.

Но там, в Москве, ты не дождалась,

Что телеграф тебе сказал:

В пролетке легкой ты умчалась

На Николаевский вокзал.

Ах, для чего привет любимой

Я посылал издалека,

Поверя в бег неутомимый

Железного проводника?

<18 ноября 1913>

СОНЕТ

Н. А. Зб-ской

Мне скучен был и дней верблюжий ход,

И мертвой жизни скудная пустыня.

В песках тоски я восклицал: богиня!

Явись ко мне! Освободи! И вот –

В безоблачное царство Турандот

Отверзлась мне Альтоума твердыня.

Там во дворце, восточная рабыня,

Ведешь ты сладострастный хоровод.

В китайских ширмах, птицами расшитых,

Дрожат кораллы уст полураскрытых.

И ярок тканей разноцветный крап.

О эти башни, пагоды и гроты!

О этот взор! О этих ножек взлеты!

Восточная рабыня, я твой раб.

<19 ноября 1913>

"Люблю тебя, когда помпейской фреской..."

Люблю тебя, когда помпейской фреской,

Вся позолочена живым огнем волос,

Ты смотришь на меня. Люблю твой профиль резкий

И римский нос.

Под поцелуями дрожат и пламенеют

Черты недвижные, а в бездне глаз ночных

Кружатся демоны и страстью крылья веют

У неземных.

Веснушки легкие медово-золотисты,

Как нежно льнут они к прозрачности лица.

И все твои черты, как мрамор, чисты

И строги до конца.

<20 апреля 1914>

ПОХОРОННАЯ

Ты послушай-ка, дитя милое,

Мое дитятко сердечное,

Ты куда отправляешься,

В каку путь-дороженьку?

К обедне ль в церковь Божию,

К молебну ли заздравному?

Или на площадь, на ярмонку,

На веселое гуляньице

С дружками перелетными?

Дай взгляну на тебя, родимый мой,

Ах, я бедная мать, бессчастная,

Горе горькое, победное!

Нет, не этак снаряжаются

На гуляньице веселое.

Тело мертвое, лицо желтое,

Платье белое, мертвецкое!

Ты послушай, сынок ласковый,

Ты шепни мне слово тайное,

На кого ты кинул детушек,

Кто-то станет их кормить-поить?

Без тебя они будут вольные,

Неуемные, бесчинные,

Будут по миру ходить каликами,

Попрошайками подоконными.

<1915>

ВОРОН

Кружит и вьется тяжкий ворон

В вечерней мгле над грудой тел,

Сюда с Карпатских синих гор он

На пир богатый прилетел.

Меж трупов – ружья, каски, вещи,

Орудий брошенных воза,

Но долго выбирал, зловещий,

Кому бы выклевать глаза.

И наконец, шумя, спустился.

Там, где зиял сырой овраг,

С осколком бомбы в землю врылся

Полузасыпанный казак.

В крови намокшая рубаха

Вскрывала к черной ране путь,

И ворон жадный сел с размаха

Красавцу юному на грудь.

Но рано смертный приговор он

Принес герою. – «Хищник, прочь!»

И, засвистав крылами, ворон

Слетел, взвился и скрылся в ночь.

«Пора вставать. Спасибо, птица,

Что разбудила казака:

Еще крепка моя десница

И голова моя крепка».

Узнает скоро враг постылый,

Кому придется умирать,

Кого вещун ширококрылый

Слетит с Карпатских гор клевать.

<15 апреля 1915>

ШВЕЙКА

Заливается машинка,

Трещит канарейка.

И над модною картинкой

Наклонилась швейка.

Всё сидишь, полна заботы.

Что же! Так и надо.

Утомить себя работой –

Лучшая награда.

Взор спокоен, волос гладок.

Дышит грудь любовно.

Оттого твой сон так сладок,

Так дыханье ровно.

Пусть истыканы иголкой

Маленькие руки,

Без работы мало толку

Умирать со скуки.

И над модною картинкой

Вновь склонилась швейка,

Заливается машинка,

Трещит канарейка.

<16 апреля 1915>

КОЛОКОЛ

Благословил меня суровый брат

На беззаветное страданье.

И в зимней тишине ударил я в набат,

Ночным встревоженный сияньем.

Один на вышке я, монах сторожевой,

Вдали твердынь полярных гребень.

И гулок колокол, и в голых долах вой,

И полыхает пламя в небе.

От моря льдистого до звезд встает пожар.

А там, за мной, никто не слышит,

Как замер жалобно последний мой удар,

Как колокол сорвался с крыши.

Высоко стыну я, а в яркой тишине

Кругом пустынно всё и голо,

И пламенеет ночь, и брат нейдет ко мне,

И гулкий колокол расколот.

<1 мая 1915>

ПОРТРЕТ

Русалочьи глаза,

Косящие лукаво,

А на лице гроза,

И на губах отрава.

То девочка-змея,

То маленькая львица.

Моя и не моя,

Святая и блудница.

Как сладостен мне мед

Твоих волос душистых,

Как радостен полет

Твоих зрачков лучистых!

Весь мир в лице твоем.

Ты – ледяная рыбка,

Но солнечным огнем

Горит твоя улыбка.

<8 мая 1915>

"От нежной шеи твоей..."

От нежной шеи твоей

Свежестью веет речной,

Точно раскрылись над влагой ночной

Белые чаши подводных лилей.

Но медлит плавная зыбь

Мять водяные цветы!

Над камышами в тиши темноты

Вещая ждет, притаилася выпь.

Простонет голос ее,

Дрогнет полночная тишь.

Шумно раскроется синий камыш.

И заколышется сердце твое.

И к нежной шее твоей,

К белой прохладе речной

Я припаду, и в дремоте ночной

Сладко задвижутся чаши лилей.

<10 мая 1915>

КИНЖАЛ

Кинжал, мой друг нелицемерный,

Сопутник преданный и верный,

Коварной ржавчиной покрыт,

Ты был затуплен и избит.

Здесь, у живых ключей Кавказа,

Дурную силу злого глаза

Убил целебный кипяток,

Оледенил нарзанный ток.

И вот опять ты раззолочен,

И разукрашен, и отточен;

В резьбе эмалевой нежны

Атласно-белые ножны.

Сверкай, кинжал! Красуйся сталью,

Гордись атласом и эмалью,

Пока горячее твое

Не обагрилось лезвие!

<1908> <17 мая 1915>

ПАМЯТИ А. А. САВЕЛЬЕВА

Кто в поле воин, тот всегда один.

Ему борьбу внушает чувство долга.

Могучая тебя вскормила Волга

В глухую пору сумрачных годин.

Рассвет весенний разгорался долго,

Играя серебром твоих седин,

Но ты провидел в треске зимних льдин,

Что час придет и разольется Волга.

И веял стяг и спущен был челнок,

Когда внезапно потемнел Восток

И в тишине родился вечер хилый.

Чернела ночь. Грозя, глумился враг,

И ты не опустил свой верный стяг,

И он зареял над твоей могилой.

<17 июля 1916>

ТРИЗНА

Велик и пышен твой костер:

Меха, щиты, одежды, брони.

Дружинник распахнул шатер.

Тревожно ржут и бьются кони.

Нас девять жен; в последний путь

Умчимся с мертвым мы, живые,

Когда ладьи крутую грудь

Залижут волны огневые.

Меж них твоя невеста, я –

Дитя задумчивой пустыни.

Мне погребальная ладья

Впервые будет ложем ныне.

Свистя, вздымается огонь,

Бушует пламенная вьюга!

Завыли жены, рухнул конь,

Но я с улыбкой жду супруга.

И под глухие вопли толп,

В неистовом победном вое,

Нас в черных клубах яркий столп

Уносит в небо заревое.

<13 июля 1916>

СОНЕТ-АКРОСТИХ

Синеет черный шлем твоих волос.

Он, на челе власть духа обнаружив,

Философу внушит немой вопрос

И стих поэту даст прозрачней кружев.

Расцветом уст, нежней и слаще роз,

Огнем очей сердца обезоружив,

Стремишься ты походкой диких коз,

Легка, как дева гор, как пел Бестужев.

Ах, отчего, когда томят мечты,

Вчасы тоски ко мне слетаешь ты,

Лазури запредельной отраженье?

Единая, как вечный солнца круг,

Восходишь ты над ложем тайных мук,

Астарта светлая, любви виденье.

<29 июля 1916>

"Искрасна-серый туман..."

Искрасна-серый туман

Над вечереющим морем,

Сердце кусает обман,

Сердце истерзано горем.

В бухте огни на мели,

Клубы безмолвного дыма.

Ах, неизбежность вдали,

Как это море, незрима!

Знаю я: волей небес

Завтра воскреснут пучины,

Зарослей девственный лес,

Рыбы, кораллы, дельфины.

Солнечный хлынет разлив

Над пламенеющим морем,

А я не буду счастлив

И не расстаться мне с горем.

<19 ноября 1916>

БАРОН

Барон гулял по Невскому. Барон

Отменно выбрит и одет отлично.

От котелка до серых панталон

На нем изящно все и все прилично.

Зеленый галстух на воротнике,

Лимонная перчатка на руке

И набалдашник у тяжелой трости

Из благородной мамонтовой кости.

Закат бледнел. В оконных зеркалах

Пестрели сласти, зонтики, картинки,

И рдели меж колбас и черепах

С привозными черешнями корзинки.

Трамвая беспокойный звон и гул.

Еще один газетчик промелькнул,

Гостиный двор веревка оградила,

На думской башне десять раз пробило.

Вот на углу уютный Доминик.

Барон неслышно подошел к буфету,

Взял пирожок, поправил воротник

И развернул вечернюю газету.

А между тем бледнел и таял май.

На площади чугунный Николай

С конем своим, танцующим на месте,

Казалось, вырезан из черной жести.

И снова шел по Невскому барон.

Темнела Исаакия громада,

И медленно лилась со всех сторон

Прозрачная и нежная прохлада.

Над Петербургом замер вещий сон.

Который раз встает и снится он,

Который раз смущает он влюбленных

И сладко утешает обреченных.

И дрогнула усталая душа.

Как черный призрак в дымчатом эфире

Барон летал по улицам, спеша.

Вот на Галерной он в своей квартире.

Глядят шкафы заглавиями книг.

Он взял перо, задумался на миг,

Занес печать над маленьким пакетом

И посмотрел на ящик с пистолетом.

А завтра было то же все точь-в-точь:

Опять толпа и пыль на тротуарах,

Опять лилась и замирала ночь,

Опять шумели в кабаках и барах.

И на Галерной то же, что вчера,

Шкафы, портьеры, бронзовые бра,

И на пакете с вензелем корона,

И за столом на кресле труп барона.

НЕВОСТРЕБОВАННОЕ

1917-1920-е годы

«ВЕРТИТСЯ ВРЕМЯ НАЗАД»

"Так Вышний повелел хозяин..."

Так Вышний повелел хозяин,

Чтоб были по своим грехам

Социалистом первым Каин

И первым демократам Хам.

1917

ВАРЯГИ

Старший поднялся на лодке:

Сходни народом кипят,

Лица радушны и кротки,

Зол и нерадостен взгляд.

Средний, угрюмый, как филин,

Руки сложил на груди.

Берег велик и обилен,

Только порядка не жди.

Младший, на острое падок,

Молвил, прищурясь на свет:

«Вот и дадим им порядок

Сразу на тысячу лет».

1917

"Он гриву растрепал коню..."

Он гриву растрепал коню,

Он привязал его к плетню,

Поросшему травою.

Моталась черная метла

С собачьей головою.

Он дверь толкнул в убогий храм.

Над чашей поп склонялся там,

Лежал народ во прахе.

Вратами царскими в алтарь

Прошел самодержавный царь,

И все вскочили в страхе.

Он чашу взял из рук попа,

И вновь попадала толпа

В восторге онемелом.

Шатаясь, вышел царь Иван,

Святой Христовой кровью пьян

И сыт Христовым телом.

< 1917>

"Бог всемогущий, продли мои силы..."

Бог всемогущий, продли мои силы,

Дай мне на звезды взглянуть без тревоги,

Дай отдохнуть на пути до могилы,

Остановиться на страшной дороге.

Вечная ночь надвигается плавно.

В круге полярном ушел далеко я.

Жизнь опозорена, гибель бесславна

Нет мне забвенья, нет мне покоя.

1917

"Душный туман заплели..."

Душный туман заплели

Тяжелые косы русалок,

Стихли в суровой дали

Смутные говоры галок.

Вертится время назад,

Былями сделались сказки,

И на востоке горят

Дряхлого запада краски.

Сумрак обнес города

Вещим загадочным тыном.

Див с векового гнезда

Голосом кличет орлиным.

Вновь о родимой земле

Стонет-поет Ярославна,

Бьется на вражьем седле,

Плачется Игорь державный.

1917

СУВОРОВ

Бриллиантовой шпаги

Золотые ножны,

Ордена и бумаги

Мне теперь не нужны.

Лишь солдатские души

В беспечальном раю

Помнят оклик петуший

И улыбку мою.

Всё промчится беспечно

В мире лжи и греха,

Но останется вечно

Дерзкий крик петуха.

1917

ЕКАТЕРИНА

При какой усердной мине

Молодой канцелярист

Подносил Екатерине

Золотообрезный лист?

Как ложились в ровном строе

Под прелестною рукой

Есть высокий, рцы двойное,

Наш , похожий на покой ?

Где, пока на документах

Прижимали воск орлы,

Ждали старцы в синих лентах

Высочайшей похвалы?

Кем?.. А почерк величавый

Так же строен и высок.

И крупины яркой славы

Золотой хранит песок.

1917

КУКОЛЬНИК

Утром кофий, департамент,

Деловой суровый мир.

Под пером скрипит пергамент.

Зеленеет вицмундир.

Бакенбарды и височки,

Уходя в воротники,

Ставят литеры и точки,

Ухмыляются в платки.

До обеда час прогулки.

В полусумраке зари

Потемнели переулки,

Замигали фонари.

Петербургские морозы,

Форнарина, Рафаэль!

Романтические грезы

И бобровая шинель.

1917

ГОГОЛЬ

В синей с гербами карете

Граф Бенкендорф проезжал.

Франтик в атласном жилете

На мостовую упал.

Неторопливый квартальный

Франту подняться помог.

Случай, конечно, печальный,

Долго ль остаться без ног.

Это уж кучер таковский.

– Ваша фамилия? Чин?

– Имя мне Гоголь-Яновский.

– Вы дворянин? – Дворянин.

– Вот ваш картузик, встряхнитесь

И отправляйтесь домой.

Только вперед берегитесь:

Кучер у графа лихой.

1917

ЖЕНА ПУШКИНА

С рожденья предал

Меня Господь:

Души мне не дал,

А только плоть.

Певец влюбленный

Сошел ко мне

И, опаленный,

Упал в огне.

В земле мы оба,

Но до сих пор

Враги у гроба

Заводят спор.

Ответ во многом

Я дам не им,

А перед Богом

И перед ним.

1917

ФЕТ

В моих мечтах не поздним старцем

Ты грустно смотришь на зарю,

А скачешь юным ординарцем

К великолепному Царю.

Как часто всадник вдохновенный

Припоминал на склоне лет

Тот миг, когда в игре военной

Монарху предстоял поэт.

В степи сошлись владыки мира.

И вот без чинов и литавр

С державой сочеталась лира

И с нежной розой строгий лавр.

1917

"Останься навсегда в моем альбоме..."

Останься навсегда в моем альбоме.

В моем альбоме тихо, как в старом доме.

Смотри: другие группы и портреты

Тебя следят ревниво, ищут – где ты.

Но я с собой тебя поставлю рядом,

И будет с грудью грудь и взгляд со взглядом.

Упала крышка на моем альбоме.

Темно в моем альбоме, как в вечном доме.

1917

"Носильщик чемоданы внес..."

Носильщик чемоданы внес.

Второй звонок; окно вагона.

В окне дымится паровоз.

Вдоль ожидающих колес

Стук молотка; кричит ворона.

Бывало, этой красотой

Не мог я вволю надышаться

И говорил мгновенью – стой!

А вот теперь совсем пустой,

И всё равно, куда ни мчаться.

1917

"По неотесанным громадам..."

По неотесанным громадам

Брожу я с тяжким топором

И меряю последним взглядом

Их нисхожденье и подъем.

Стою на каменистом кряже.

Отсюда начинал я путь.

Уж я не тот, но мука та же

Томит и надрывает грудь.

А сзади занавес железный

С прощальным хохотом упал.

Топор мой покатился в бездны.

Похорони меня, провал!

1917

СОН

Будто у Купера или Жюль Верна

Вижу себя я в пустыне горячей.

Пальмы, кустарники, коршун и серна.

Кто-то под белой палаткою плачет.

С красным туземцем я в прятки играю,

Бегаю с ним у неведомых мест.

Оба кричим и смеёмся, но знаю:

Скоро меня он заколет и съест.

Долго ль носиться по солнечным долам?

Вот уж копьё пронизало мне спину,

Чёрный котёл над костром опрокинут,

Коршун кричит в нетерпенье весёлом.

<1918?>

«ПРОЧЬ ПРИЗРАКИ!

О, ГДЕ ТЫ, ДЕНЬ ВЧЕРАШНИЙ?..»

"Видел я во сне..."

Видел я во сне

Сумрачный вокзал.

В розовом огне

И буфет и зал.

Пусто всё вокруг,

Мы с тобой одни.

Воротились вдруг

Молодые дни.

На груди цветы,

На столе вино.

Отвернулась ты

И глядишь в окно.

С грохотом в окне

Катится гора.

Говоришь ты мне:

«Подали. Пора».

1918

"В ресницах солнце забродило..."

В ресницах солнце забродило,

И создает из пустоты

Зрачков таинственная сила

Павлиньи краски и цветы.

Гляжу, прищурясь: их разливы

Лазурью радужно горят,

Они мои и мною живы,

Другие их не повторят.

Так я творю в цветах и птицах

Весну неповторимых дней,

Так бродит в божеских ресницах

Стоцветный луч души моей.

1918

"Какая в сердце радость..."

Какая в сердце радость,

Когда восходит май

И пенит жизни сладость

Неисчерпаемой!

Щебечущего мая

Живые голоса

Крылатый звон качают,

Несут его в леса.

Я забываю горе,

Когда плывет ко мне

Зари багровой море,

Когда закат в огне.

1918

"Ещё в небесном царстве рано..."

Ещё в небесном царстве рано,

Не пел петух у входа в рай.

Едва выходит из тумана

Христовой ризы алый край.

У розовеющего луга

Очнувшись, души молча ждут.

Супруга узнаёт супруга,

И дети хоровод ведут.

Зарёю счастия объяты,

Предсмертный забывая страх,

Глядят туда, где встал Крылатый

С пылающим мечом в руках.

1918

"Испортил ты себе загробную карьеру..."

Испортил ты себе загробную карьеру,

Пронзивши пулею свой женственный висок.

И бедная душа, утратившая веру,

Найдет в родном краю лишь камни да песок.

Просторы серые пустыни бесконечной,

Неумолимые, застывшие в тоске,

Откроют пред тобой весь ужас жизни вечной,

И не утихнет боль в простреленном виске.

1918

"Оклеена бумагой голубою...'

Оклеена бумагой голубою,

Вот комната! фарфоровые луны,

Прозрачные, дрожат над пустотою.

Закрой таза: от них лучи как струны.

Струится музыка игрой воздушной.

Хочу спросить: кто создал музыканта?

– Молчи, не смей! – кричит старик тщедушный

И в пыльном зеркале я вижу Канта.

1918

ШОПЕНГАУЭР

Того, кто, обезумевши от слёз,

Удар смертельный над собой занёс,

Мой голос беспощадный успокоит:

Ни счастию не веря, ни любви,

Я говорю несчастному: живи,

Живи лишь потому, что жить не стоит.

1918

"Кобчик трепещет над синим оврагом..."

Кобчик трепещет над синим оврагом.

На гору всадник взбирается шагом.

Белая хата, из камня ограда.

С гор зашумело веселое стадо.

Всадник склоненную видит головку

Тихо с плеча он снимает винтовку.

Выстрел и облако белого дыма.

Кобчик не небе стоит недвижимо.

1918

<КОМАРОВИЧ>

В тебе слились два лика. Первый лик –

Дней пушкинских. Аи, чубук и тахта,

Гвардейский строй, дуэли, гауптвахта

И Германна полубезумный вскрик.

Второй твой лик: в нем оживает шляхта,

Разгул войны, мазурок переклик,

Охота, сейм. И всё сгорает в миг,

Встречая взор самоубийцы Крафта.

Ночь белая болезненно бледна.

Вот юный Достоевский у окна,

Пред ним в слезах Некрасов, Григорович.

Всё это пролетает надо мной

В часы, когда беседую с тобой,

Когда со мной сидишь ты, Комарович.

1919

"Шлемы, щиты, алебарды..."

Шлемы, щиты, алебарды,

Острые крестики пик.

В струны ударили барды.

Весел державный старик.

Красные, черные крестики.

В утреннем небе светло.

Плачет валет о невесте,

Облокотись на седло.

В окна несется упрямо

Рев исступленного рога.

Скорбная молится дама,

Стынут пажи у порога.

Рыцари едут попарно.

Вот загремели мосты.

Хлынул поток лучезарный

На золотые кресты.

1919

"Стою один на башне у окна..."

Стою один на башне у окна.

Тысячелетняя разбита рама.

Лазоревая стелется волна,

Морской туман нежнее фимиама.

Над ней волокна мягких облаков

Расходятся и тают на просторе.

Вот женщина из сказочных краев,

Вот юноши в воинственном уборе.

Вот белый лебедь шею изогнул

И полетел с непобедимым кликом.

Зубчатый замок в небе утонул.

Опять туман и снова лик за ликом.

Вот крадется пятнистый леопард…

Прочь, призраки! О, где ты, день вчерашний?

И дует мне в лицо холодный март,

И страшно одному на ветхой башне.

1919

"Уже с утра я смерть за чашкой чаю..."

Уже с утра я смерть за чашкой чаю,

Как гостью постоянную, встречаю.

Я с ней беседую за самоваром,

Гляжу на блюдечко с душистым паром.

Взгрустнется мне – и гостья успокоит,

Укажет книгу и тетрадь раскроет.

А вечером, лишь чай нальется свежий,

Вновь те же думы и беседы те же.

<Вот кончилась тревога ожиданья,

Я говорю: до завтра, до свиданья.>

1919

"— Я, дедушка, хочу покою..."

— Я, дедушка, хочу покою.

— Ну, что ж, сынок: ищи, найдёшь.

Ступай дорожкою лесною,

А там лугами повернёшь.

Бреду по россыпи песчаной,

Кругом тяжёлых ёлок строй,

За ними светлые поляны,

Где птицы тешатся игрой.

Бегут олени к водопою.

Последний поворот, и вот:

Открылась к вечному покою

Безбрежная, передо мною

Бесстрастная равнина вод.

1919

«ДЕРЖАВНЫЙ ВЗМАХ ДВУГЛАВОГО ОРЛА»

1. ПЕТР ПЕРВЫЙ

Державный взмах двуглавого орла

На Запад мчит, и Русь затрепетала.

Кто твой отец, родная мать не знала,

И родина тебя не приняла.

Недаром кровь стрелецкая текла

И к праведному небу вопияла;

Какой Москва была, какою стала,

Куда твоя рука нас привела?

Дыша на Русь огнем и смрадной серой,

Калеча церковь и глумясь над верой,

Как Ноев сын, ты предков осмеял.

И перед вихрем адских наваждений

Отпрянул богоносец: он узнал

Предвестника последних откровений.

2. ЕКАТЕРИНА ПЕРВАЯ

Предвестника последних откровений

Взяла земля и выслала туман.

Всё та же боль неисцелимых ран,

Всё тот же мрачный и бескрылый гений.

Упав перед царицей на колени,

Безродный князь сугубит свой обман,

Насмешливо ударил барабан,

И гвардия впервые на арене.

Восходит иноземка на престол.

Дочь за царевича холоп всесильный прочит,

Но брак иной грядущее пророчит.

Вновь над Кремлем взвивается орел,

Вновь оживает светлый рой видений,

Дни благодатные, святые тени.

3. ПЕТР ВТОРОЙ

Дни благодатные, святые тени.

Под величавый гул колоколов

Блеск византийских девственных орлов

Озолотил дворцов кремлевских сени.

Царь-отрок встал на красные ступени.

Внимая мудро голосу веков,

Святой Руси он воротить готов

Рай тишины и богомольной лени.

С боярами Царь едет на коне

И держит кречета, а даль в огне,

Зловещий бред томится над Москвою.

Встают стрельцов безглавые тела,

Сыноубийца-дед с своей сестрою.

Бледнеют призраки, чернеет мгла.

4. АННА

Бледнеют призраки, чернеет мгла,

В ней ледяного дома тают крыши.

Императрица дремлет: тише, тише.

Но вот она проснулась и пошла.

Калмычка в жбане квасу поднесла,

Шуты пищат и возятся, как мыши.

Ждет Тредьяковский у оконной ниши,

И кабинет-министр раскрыл дела.

Перо скрипит, и слышится зевота.

Но в дальних залах замелькало что-то,

И медный профиль видят зеркала.

Густой парик рассыпался кудряво.

Да, для того, кому дана держава,

Презренна слава и смешна хула.

5. ИВАН ШЕСТОЙ

Презренна слава и смешна хула,

Но ты, дитя, что встретил ты на троне?

Рубин пылает кровью на короне,

Змея с шипеньем скипетр обвила.

Неумолима хищная стрела,

Не избежать безжалостной погони,

Всё яростней храпят и пышут кони,

Всё ближе карканье и свист крыла.

При зареве полярного сиянья

Отец и мать влачат ярмо изгнанья,

А твой приют – угрюмый каземат.

Под лбом разбитым кроток взор олений,

Но вспыхнет кровь твоя, когда набат

Пробьет свой час для новых поколений.

6. ЕЛИСАВЕТА

Пробьет свой час для новых поколений,

Но как забыть: торжественный рассвет,

Треск барабанов и полозьев след,

Перед казармой крики коней в пене.

Прочь, смертный грех, прочь, память об измене!

Нет, не причастна им Елисавет.

На смуглых ручках страшных пятен нет,

Довольно палачей и преступлений.

Балы шумели, Разумовский пел,

И распускалась жизнь роскошным летом.

Вот Ломоносов с Университетом.

А Фридрих кличет смерть на грудах тел,

Бросает меч и ждет конца мучений,

Вверяясь бегу роковых мгновений.

7. ПЕТР ТРЕТИЙ

Вверяясь бегу роковых мгновений,

Голштинский принц быть русским не хотел,

В отечество он мыслями летел,

В мир фрунтовых побед и поражений.

Вот почему искал он вдохновений

И так старательно смычком скрипел,

Великий совершатель малых дел,

Беспечный Марс игрушечных сражений.

Доверчивое, слабое дитя,

Живя легко и царствуя шутя,

Он с церковью затеял спор неравный.

И Клио беспристрастная сплела

Царю убогому венок бесславный.

Родной святыни Русь не предала.

8. ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ

Родной святыни Русь не предала.

Над ней шумит твой лавр, Екатерина,

Клубится розами любви долина,

Затягивает время удила.

Ты прелестью румяной расцвела,

Как несравненного Ватто картина,

Рука твоя столицу Константина,

Кавказ, Тавриду, Польшу потрясла.

Вольтера и Версаль пленив «Наказом»,

Танцуешь ты с гигантом одноглазым.

Сияют свечи, стонет менуэт.

В гостиной царедворцы обступили

Державина: о, царственный поэт,

О, вдохновенных снов живые были!

9. ПАВЕЛ

О, вдохновенных снов живые были!

Их воплотил венчанный командор.

Века провидит солнечный твой взор.

Вселенские в нем замыслы застыли:

Снести очаг республиканской гнили

И подписать масонам приговор.

Заслыша звон твоих суровых шпор,

Враги в плащах кинжалы затаили.

Далматик византийский на плечах

Первосвященника Ерусалима, –

Союз церквей, союз Москвы и Рима!

Какой триумф готовился в веках!

Но мартовские иды снова всплыли,

Удары погребальные пробили.

10. АЛЕКСАНДР ПЕРВЫЙ

Удары погребальные пробили.

Кровь брызнула на царский багрянец,

Поникла Русь, предчувствуя конец:

Самодержавный рыцарь спит в могиле.

И все на сына взоры обратили.

Увы, тяжел наследственный венец:

Два мученика – прадед и отец —

Скитаться Александра принудили.

Антихристовых ратей знамена,

Париж и Вена, лесть Карамзина,

Декабрьских дней грядущие тревоги.

Стремился он, не зная сам куда,

Чтоб сказочно исчезнуть в Таганроге,

Но призрак жив и будет жить всегда.

11. НИКОЛАЙ ПЕРВЫЙ

Но призрак жив и будет жить всегда.

О Николай, порфиры ты достоин,

Непобедимый, непреклонный воин,

Страж-исполин державного гнезда!

В деснице меч, над головой звезда,

А строгий лик божественно-спокоен.

Кем хаос европейский перестроен?

Сжимает пасть дракону чья узда?

Как в этом царстве благостного мира

Окрепли кисть, резец, перо и лира!

Как ждал Царьград славянского царя!

Но черная опять проснулась сила.

И, торжествуя смерть богатыря,

Чудовище кровавое завыло.

12. АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ

Чудовище кровавое завыло,

Ему внимает Александр Второй.

Что сыну завещал отец-герой,

Всё малодушным позабыто было.

Свобода-ложь, как коршун, разорила

Столетиями выкованный строй.

Царь тешился двусмысленной игрой

Пока под ним земля не заходила.

И поздно оглянулся он с тоской:

Враги несметны, как песок морской,

Друзья и слуги сражены обидой.

Где бил фонтан – болотная вода.

Предатель-царь наказан Немезидой,

Подземный гул не стихнет никогда.

13. АЛЕКСАНДР ТРЕТИЙ

Подземный гул не стихнет никогда.

А кто сберег от взрыва храм народный?

Ты, Миротворец, витязь благородный,

С душой поэта чистой, как слюда.

Тебе кричали: нет, – ты молвил: да,

Пора ладье умерить ход свободный,

И тихо Русь повел по глади водной

Меж рифов, скал, среди обломков льда.

Кто был тебя сильнее в целом мире?

Ты указал железный путь к Сибири,

Зарю твою пел вещий лебедь Фет.

Хозяйственную мощь земля копила.

Но в полдень опочил монарх-атлет,

И расцвела священная могила.

<1920-е>

АВРЕЛИЯ

I

Аврелия, твое торжественное имя

Я в голосе веков как эхо узнаю

Не Амалтеи ли таинственное вымя

Вскормило простоту твою?

Обоим нам сродни кормилица Зевеса.

Во мне козлиные ухватки и черты.

Я верный твой сатир, но в темной чаще леса

Меня не замечала ты.

О, спутанный клубок кудрей над тонкой бровью,

Медовым лепестком упавший на висок!

Алел вечерний сад, цветы пылали; кровью

Казался розовый песок.

Дыша ревнивою и вещею грозою,

С заката наступал неотвратимый час.

Нож страсти занесен над жертвенной козою,

Но ты не опустила глаз.

II

Аврелия читала.

На солнце пруд дрожал.

Павлинье опахало

Курчавый раб держал.

Распущенные сзади

И на плечах у ней

Чуть золотились пряди

Сверкающих кудрей.

Аврелия зевнула.

За садом крики жаб.

Одежды распахнула.

Их принял черный раб.

И долго отражалась

Красавица в пруде,

То в воду погружалась,

То плавала в воде.

Аврелия устала

И села вновь читать.

Павлинье опахало

Задвигалось опять.

Распущенные сзади

И на плечах у ней

Чуть золотятся пряди

Невысохших кудрей.

III

Она в саду дремала на ковре

И таяли в закатном янтаре

Ее черты.

А я, с волынкою, в кустах.

Кругом на голубых листах

Цветы.

Волынка завывает и поет,

Рыдает, замирает и зовет.

И на ковре

Аврелия приподнялась.

Ночная птица Пронеслась

К заре.

Раскрылся жадный неподвижный взгляд.

Как хищно зубы мелкие блестят!

Она встает.

Она идет, она бежит.

Волынка радостью дрожит,

Поет.

IV

Секира времени, как смерть, неумолима.

Волчицы вскормленник, сдержи победный шаг:

Уже на головнях разрушенного Рима

Свои шатры раскинул враг.

Рукой безбожника поруганы святыни.

Скорей, прекрасная Аврелия, бежим

На узком корабле по голубой пучине.

Не возродится гордый Рим.

Ты помнишь ночь, пожар? Безумными прыжками

К заливу я тебя бесчувственную мчал,

А варвар бешеный, грозя, летел за нами

И задыхался и кричал.

В плече моем стрела, но я призвал Венеру:

Спаси рабов твоих, владычица любви!

Шатаясь, чуть живой, узнал свою пещеру

И пал на камни весь в крови.

V

На востоке морская полоска.

Под ногами гнездятся кусты.

Свод пещеры угрюмо и жестко

Виноградные кроют листы.

Осторожною козьей походкой

Ты скользишь по тропинкам глухим.

В темных складках туники короткой

Еще муксусом веет былым.

Ты приносишь мне древние свитки,

Свежий хлеб и корзину с вином,

И в рубиновом жарком потире

Старый мир отражается сном.

Море жизни, смиряясь, немеет

Пред зарей невозможных надежд.

Умирающим муксусом веет

От печальных и строгих одежд.

VI

Пей, Аврелия. Былое

Подымается в вине,

Точно царство водяное

В ясной глубине.

Вьются ласточки крикливо.

Ты забыта, я разбит.

Что ж молчишь ты сиротливо

У моих копыт.

Пей, Аврелия. Мечтами

Вновь былое оживим.

Снова встанет перед нами

Величавый Рим.

Полководец-триумфатор,

Грозный консул, жрец седой

И печальный император

С гордою женой.

Кто ж из сладостного кубка

Льет нам горькую струю?

Мир трепещет, как голубка.

Увидав зарю.

Но цветут многообразно

Эти губы и глаза,

Эта полная соблазна

Женщина-коза.

VII

Ты говорила мне: от пепла и развалин

Уйдем в счастливые, блаженные леса.

Забудем родину, где человек печален

И равнодушны небеса.

Аврелия, с тех пор как ты меня узнала,

В тебе и родина и счастие мое:

Ведь с Капитолия давно уже упало

Победоносное копье.

Нет, Цезарь не придет, и в римлян я не верю:

На граждан мировых, зевая, смотрит мир,

Потомок Августа спешит навстречу зверю

И стал патрицием сатир.

Мой Рим – Аврелия. О чем же мы тоскуем?

Мгновенно набежит последняя гроза,

И мне уста твои прощальным поцелуем

Закроют бледные глаза.

1924

В НОВОДЕВИЧЬЕМ МОНАСТЫРЕ

1929-1944

«Я В КЕЛЬЕ, КАК В ГРОБУ…»

НИНЕ МАНУХИНОЙ

Упорно кукольный твой дом тобой достроен,

Но жив любовник-враг в объятиях живых,

А я стал куклой сам – и жизни недостоин

Забывший умереть жених.

Моя невеста спит в загадочной могиле,

Я в келье, как в гробу, ее взяла земля.

Нам вещие часы обоим смерть пробили

Двадцать седьмого февраля.

Но самовар поет так нежно об отпетом,

В старинном домике так радостно мечте,

И сладко сознавать себя живым поэтом,

Не изменившим красоте.

Твой стих напомнил мне упругую мимозу,

Я в нем созвучия родные узнаю.

Прими ж сухой листок и брось живую розу

На лиру ветхую мою.

<1926 ?>

Н. И. САДОВСКОЙ

Умчалась Муза самоварная

С ее холодным кипятком.

На сердце молодость угарная

Дымит последним угольком.

Как блудный сын на зов отеческий,

И я в одиннадцатый час

Вернулся к жизни человеческой,

А мертвый самовар угас.

И потускнел уюта бедного

Обманчиво-блестящий круг,

Когда на место друга медного

Явился настоящий друг.

1929

Е. П. БЕЗОБРАЗОВОЙ

Прости меня: виновен я!

Душа холодная моя

Оледенила грудь твою.

Ты полумертвую змею

Любовью в сердце приняла

И этой жертвы не снесла.

Но в строгой памяти моей

Ты расцветаешь всё нежней.

Едва небес вечерних ширь

На побледневший монастырь

Уронит розовый покров,

Я слышу в шелесте шагов

Твою походку: вот она.

Заря темнеет. Чуть видна

Могила дяди твоего.

На холм заброшенный его

Я положил твои цветы.

Прости меня. Прости и ты.

1929

"В черном саване царевна..."

В черном саване царевна.

Сердце – мертвый уголек.

Отчего же взоры гневно

Обратились на восток?

Слышен голос птицы райской.

Зацвела весна в гробу.

Брови ласточкой китайской

Окрылатились на лбу.

Утихает ветер бурный

В блеске пламенной зари.

Сладко дрогнул рот пурпурный.

Говори же, говори.

1929

<НА КЛАДБИЩЕ>

«Никита Петрович Гиляров-Платонов

Тогда-то родился, скончался тогда-то».

Ни кроткой лампадки, ни благостных звонов.

Одно неизменно сиянье заката.

Пчела прозвенела над тихой могилой.

В траве одуванчик: живая лампадка.

Гляжу и тоскую о родине милой,

О бедной России, упавшей так гадко.

Вдруг слышу мольбы и глухие проклятья:

Пропившийся, хилый мальчишка-рабочий

К угасшей заре простирает объятья,

Грозит кулаком наступающей ночи.

И, бабьим, родным, вековечным приемом

Вцепившись в него, бормоча ему в ухо,

Пытается мать соблазнить его домом.

О чем ты хлопочешь и плачешь, старуха?

Давно у нас нет ни домов, ни законов,

Запрыгали звезды, и мир закачался.

«Никита Петрович Гиляров-Платонов

Родился тогда-то, тогда-то скончался».

1929

"Над крышами клубится дым..."

Над крышами клубится дым.

То встанет облаком седым,

То пологом повиснет синим,

Стремясь к лазоревым пустыням,

К просторам вечно молодым.

И днем и ночью там и тут

Кончаем мы жестокий труд

И в бездну падаем покорно.

Так падают сухие зерна

И под землей рожденья ждут.

По силам свет загробный: тот

Блеск солнца, как орел, снесет,

Там звезд заискрится пучина.

Тому свеча, тому лучина.

А что тебе, безглазый крот?

Читать, раздумывать, мечтать,

Влюбляться, рифмами играть –

Всё это глупые привычки,

Часов и смыслов переклички,

Которых лучше бы не знать.

И снова плыл за клубом клуб,

А где-то падал новый труп,

И неожиданные смыслы

Всплывали, колыхались, висли

И таяли, как дым из труб.

1929

"Сжат холодный кулачок..."

Сжат холодный кулачок.

Образы и ризы.

Ты откуда, червячок?

Я от тети Лизы.

Наверху давно ушли,

Поп сидит за книжкой.

Ах, как сладок вздох земли

Над тяжелой крышкой!

(авг. 1918 год)-1933

"Над усадьбой занесенною..."

Над усадьбой занесенною

Осторожная луна.

По сугробам дымкой сонною

Расплывается она.

Кто там ждет-переминается

У высокого крыльца,

За калиткой дожидается,

Не слыхать ли бубенца?

Кто на снег из окон полосы

Голубого света льет,

Для кого знакомым голосом

Домовой в трубе поет?

Над затихшими усадьбами

Сосчитать ли, сколько раз

Разрешалось время свадьбами

В заповедный этот час!

Пело счастьем, зрело силами,

А теперь в сугробах спит,

Только вьюга над могилами

Заливается-свистит.

1935 (1930)

ЛЕРМОНТОВ

Свалившись новогодним даром,

Как долго был ты для меня

Каким-то елочным гусаром

В дыму бенгальского огня.

И точно пряник ядовитый,

В уме ребяческом моем

Гусар, малиновый, расшитый,

Живым отсвечивал огнем.

Ушли года, забылись речи,

Морщины мне изрыли лоб,

На елке зачадили свечи,

И пряник превратился в гроб.

1929 (1930)

ПУШКИН

Ты рассыпаешься на тысячи мгновений,

Созвучий, слов и дум.

Душе младенческой твой африканский гений

Опасен как самум.

Понятно, чьим огнем твой освящен треножник,

Когда в его дыму

Козлиным голосом хвалы поет безбожник

Кумиру твоему.

1929 (1935)

ФЕТ

Ко мне ползли стихи твои,

И я следил их переливы,

Узоры пестрой чешуи

И прихотливые извивы.

Но, от небесного огня

Взорвавшись в сердце без ответа.

Как пепел, пали на меня

Стихи спаленного поэта.

Обуглен вдохновенный лик.

Лишь на стене со мною рядом

Угрюмо хмурится старик

С безжизненным потухшим взглядом.

1929 (1930, 1935)

"Узоры люстр, картины, зеркала..."

Узоры люстр, картины, зеркала

И томная, высокая Диана,

Пролог несочиненного романа

Эрот, смеясь, шептал нам из угла.

Расстались мы. Не знаю, чья стрела

Пчелой взвилась у девственного стана,

Пред кем на миг раскрывшаяся рана

Блаженством медоносным истекла…

Где ж эпилог романа? На портрете.

О, эти волосы и плечи эти,

Точеный профиль и змеиный взгляд!

В изгибах платья губы чуют снова

Томительно-душистый душный яд

И шепчут недосказанное слово.

<1929?>

МАРТЫНОВ

(Отрывок из поэмы «Лермонтов»)

Над кавказскими снегами

В час вечерней иглы

Величавыми кругами

Плавают орлы.

И, послушная приказу,

Подступает рать

К непокорному Кавказу —

Славу собирать.

Там среди блестящей свиты

Проскакал Шамиль.

Говорливые копыты

Подымают пыль.

В Пятигорске на бульваре

Вечер гонит всех,

Здесь в тени густой чинары

Музыка и смех.

Здесь, в остротах неусыпен,

Шумный круг друзей:

Глебов, Лермонтов, Столыпин,

Трубецкой, Манзей.

Все они в усах и баках,

В блеске эполет.

Франты штатские во фраках

Щурятся в лорнет.

Лишь один одет по-горски,

Как лихой черкес.

Он не ищет в Пятигорске

Общества повес.

Молодой майор Мартынов

Отличиться рад,

И недаром Вельяминов

Брал его в отряд.

По аулам, по завалам

Он помчится в бой,

Чтоб вернуться генералом

В ленте голубой.

Будет он воитель ярый,

Покоритель гор.

Замечтался под чинарой

Юноша-майор.

— Милый друг, постой немножко,

Подожди меня! —

Это Лермонтов-Маёшка

Прокричал с коня.

Но Мартынов сухо встретил

Дружеский привет,

Ничего он не ответил

Лермонтову, нет.

Заломил папаху с алым

Верхом и тесьмой,

Поиграл своим кинжалом

И пошел домой.

декабрь 1930

АКВАРЕЛЬ

Твой взор – вечерняя истома.

Твой голос – нежная свирель.

Ты из семейного альбома

В прозрачных красках акварель.

На серо-матовой странице

Рисую тонкие черты:

Блестят плоды, сверкают птицы,

К озёрам клонятся цветы.

Зачем на светлой акварели

Нельзя мне вечно быть с тобой,

Хотя бы в виде той газели

Иль этой чайки голубой?

<1935?>

"Дух на земле – что пленная орлица..."

Дух на земле – что пленная орлица.

Из клетки к небесам не воспарить.

Смирись, поэт: искусству есть граница,

И не ему над временем царить.

Есть многое, о чем мечтать не надо,

Чего ни спеть, ни воссоздать нельзя,

Вот почему скудна твоя награда,

Вот почему узка твоя стезя.

1929 (1935)

"Смешно тревожиться, что полночь наступила..."

Смешно тревожиться, что полночь наступила,

Когда вот-вот воспрянет новый день

И не поможет призрачная тень

Скрыть от него, что будет и что было.

Ведь наша жизнь не линия, а круг,

И содержания весьма простого.

Учение Коперника – паук,

И соловей – умнее Льва Толстого.

1935 (1929)

"Назойливой гурьбой в уме теснятся предки..."

Назойливой гурьбой в уме теснятся предки.

Они, как маятник испорченных часов,

То медлят, то спешат; как птицы в клетке,

Перекликаются десятком голосов.

Тот философствует, тот глупости городит.

С утра и до утра, всю жизнь, из года в год

Рой неотвязчивый молву свою заводит,

Стыдит, советует, припоминает, лжет.

О, сердце, разгони крикливую ватагу,

Развей отпетых душ непогребенный сор,

Чтоб не смущал твою суровую отвагу

Их надоедливый, их беспокойный вздор.

1929 (1935)

"Ты вязнешь в трясине, и страшно сознаться..."

Ты вязнешь в трясине, и страшно сознаться,

Что скоро тебя засосёт глубина.

На что опереться и как приподняться,

Когда под ногой ни опоры, ни дна?

Мелькают вдали чьи-то белые крылья:

Быть может, твой друг тебе руку подаст?

Напрасны мечты, безнадёжны усилья:

Друг первый изменит и первый предаст.

Крепись! Тебя враг благородный спасает.

С далёкого берега сильной рукой

Он верную петлю в болото бросает

И криками будит предсмертный покой.

1941

"Карликов бесстыжих злобная порода..."

Карликов бесстыжих злобная порода

Из ущелий адских вызывает сны.

В этих снах томится полночь без восхода,

Смерть без воскресенья, осень без весны.

Всё они сгноили, всё испепелили:

Творчество и юность, счастье и семью.

Дряхлая отчизна тянется к могиле,

И родного лика я не узнаю.

Но не торжествуйте, злые лилипуты,

Что любовь иссякла и что жизнь пуста:

Это набегают новые минуты,

Это проступает вечный день Христа.

1929

«ВРЕМЕНИ ТАЙНЫЙ РАЗМАХ»

"Времени тайный размах никому не известен..."

Времени тайный размах никому не известен,

Но я не верю, что был он всегда одинаков.

Время коварно. Один только маятник честен,

Раб безусловный условно поставленных знаков.

Может быть, сутки то легче бегут, то тяжеле.

Ритма Земли не дано ни узнать нам, ни смерить.

Вместе ведь с ней мы летим к ослепительной цели.

Стрелкам часов поневоле приходится верить.

Видно, крылатый Сатурн, когда был помоложе,

Юную Землю проворнее мчал небесами.

Но и Сатурн утомился. Помилуй нас, Боже,

Если Земля остановится вместе с часами.

1930 (1935)

"Они у короля в палатах..."

Они у короля в палатах,

Как два приятеля живут:

Рассудок, разжиревший шут

В мишурных блёстках и заплатах,

И Время, старый чародей:

Из рукавов одежды чёрной

Бросает он толпе придворной

Стада бумажных лебедей.

Но фокусник вполне приличен,

И шут в остротах ограничен:

Лишь только в зал войдёт король,

Божественный и светлый Разум,

Они, пред ним склоняясь разом,

Смешную забывают роль.

1930 (1935)

"Плывут и тают грядки облаков..."

Плывут и тают грядки облаков.

Закат, дорога, и следы подков.

Далекий нежный звон монастыря,

Усталый сокол на руке Царя,

Опричников веселый разговор.

Довольно, время, кончим этот спор.

Твою однообразную канву

Я принимаю: я по ней живу.

Но для чего цветущей жизни вязь

Узором мертвых дней переплелась?

1935 (1930)

"Июньский вечер; подо мной..."

Июньский вечер; подо мной

Зарос орешником овраг.

Я останавливаю шаг.

Яснеет даль, слабеет зной.

Ручей бормочет. Глушь и дичь.

С обрыва видно далеко.

И вот уж кажется легко

Непостижимое постичь.

Июньский вечер: аромат

То земляники, то грибов.

Полет и крики ястребов.

Прозрачен розовый закат.

Оса запуталась в траве.

И вот уж пусто в голове,

И пустоте моей я рад.

Да разве можно жизнь постичь,

Когда рассудок слеп, как сыч?

Ему не внятен вечный миг.

Куда умней в лесу стоять

И слушать ястребиный крик

И ничего не понимать!

1935 (1930)

"Пришлось мне встретить в разговоре..."

Пришлось мне встретить в разговоре

С приятелем перед окном

Весенний вечер за вином,

А там, на голубом просторе.

Парил торжественно орел.

И ровно год с тех пор прошел,

И повторилось всё, что было:

Весна, приятель и вино.

И так же видел я в окно,

Как птица гордая парила.

Тут разошелся, как туман,

Наивный времени обман,

И разум, к вечности приближен,

Внезапным опытом постиг,

Что стержень жизни – вечный миг,

Что он, как солнце, неподвижен

И, как земля, меняет лик.

1935

"Во сне гигантский месяц видел я..."

Во сне гигантский месяц видел я.

Беспечный, как дитя, как девочка, невинный,

Он, добродушную насмешку затая,

Следил игру теней на площади пустынной.

И показалось мне, что месяц сделал знак,

И сразу стало всё как дважды два понятно:

Конечно, смерти нет, конечно, жизнь – пустяк,

И человеком быть, в конце концов, приятно.

1935

"Мне часто снятся дикие леса..."

Мне часто снятся дикие леса.

Туманная сгущается завеса.

И слушают ночные небеса

Невнятные глухие голоса,

Дремотный сон и шепот в чаще леса.

Всё тот же лес, но небеса не те.

И я томлюсь под их спокойным взором,

Томлюсь в какой-то зрячей слепоте,

Перед немым и праведным укором.

То мучится в безвыходном лесу

И стонет тварь, моя меньшая братья,

И вспоминает первых дней красу,

А с нею заодно и я несу

Заслуженное праотцем проклятье.

1935 (1930)

"Лети хоть миллионы лет..."

Лети хоть миллионы лет

Среди созвездий и комет:

Полету всё конца не будет.

А эти мертвые миры

За мнимость жизненной игры

Творец простит и не осудит.

Таков ли путь Земли? Она

За них страдать обречена,

Блестя слезой в зенице Бога,

Неугасимая звезда.

И с нею души ждут суда

У заповедного порога.

О Боже! В памяти Твоей

От первых до последних дней

Они то сумрачно струятся,

То реют в блеске голубом,

Как мошки летние столбом

В прозрачном воздухе роятся.

1935

"Отчего всю ночь созвездья..."

Отчего всю ночь созвездья

Смотрят пристально на нас,

Будто чуют день возмездья

И угадывают час?

Звезды помнят Божье слово,

Ждут карающего дня,

Что сойдет на землю снова

В бурном пламени огня.

Каждая звезда – обитель.

В той обители твой дом,

Царства будущего житель,

Раб, оправданный Судом.

Наступает срок возмездья,

День огня, конец борьбы,

И ревнивые созвездья

С нетерпеньем ждут Трубы.

1935 (1930)

"Когда настанет Страшный суд..."

Когда настанет Страшный суд

И люди с воплем побегут,

В прощальный срок мгновений кратких

С густых полей и кровель шатких,

Оглушены трубой суда,

Кто встретит на пути тогда

Кружок ощипанного перья

И вспомнит древнее поверье,

Чей возмутится взор и дух,

Увидя этот пёстрый пух?

Над ним бессмысленно истратил

Убийца свой предсмертный час.

Последним ястребом сейчас

Растерзан здесь последний дятел.

1935 (1930)

"Воспоминанья лгут. Наивен, кто им верит...

Воспоминанья лгут. Наивен, кто им верит.

Как ворох векселей в окованном ларце,

Мы в сердце их храним. Проценты время мерит

И вычисляет срок с улыбкой на лице.

Лукавый ростовщик! Тебе, пока под солнцем

Заимодавец-смерть удерживает нас,

За часом час мы шлем, червонец за червонцем,

И превращается в расписку каждый час.

Довольно, я устал. Увы, на дне шкатулки

Лишь груда серая просроченных бумаг.

Глухие улицы, немые переулки.

Расплата близится. Часы ночные гулки,

И страшен времени неумолимый шаг.

1929 (1935)

"Как весело под свист метели..."

Как весело под свист метели

Проснуться ночью на постели.

Уютна сонная кроватка,

Тиха и радостна лампадка.

Блаженна сладкая истома.

Я в безопасности, я дома.

Пусть вьюга плачет и хохочет:

Ведь сердце ничего не хочет,

И разрешает все загадки

Улыбка ласковой лампадки.

Но страшно вдруг очнуться ночью

И встретить тишину воочью.

Она молчит неумолимо

И усмехается незримо.

Ей с ироническим приветом

Ответил месяц мертвым светом.

Всё допустимо, все возможно,

И сердце молится тревожно.

Его мольба одна и та же:

Когда же, Господи, когда же?

1935 (1930)

«В ТВОИХ СТИХАХ МОЕ ТРЕПЕЩЕТ ДЕТСТВО…»

"Смеркается. Над дремлющей усадьбой..."

Смеркается. Над дремлющей усадьбой

Морозный вечер стынет в синей мгле,

Но ярко окна светятся у папы.

Он в кресле перед письменным столом,

Темнобородый, с ясными глазами,

Сверяет летописные столбцы.

На полках книги, древние монеты.

В простенках ружья, птичьи чучела,

А на полу медвежья шкура. Папа

Меня ласкает, треплет по щеке.

Пробило восемь.

Отправляюсь к маме.

У ней пасьянс разложен при свечах

На столике. Задумчивой улыбкой

Озарены спокойные глаза.

Перед иконой теплится лампадка.

– Ты был большой проказник и шалун.

Бывало, только няня отвернется,

Хватаешь со стола кувшин и ну

Лить молоко по всем углам. Зато

Не знал капризов. Терпеливым был

Ко всякой боли. А таких на свете

Страданья ждут. Боюсь я за тебя.

1942

"Ночь зимняя не спит, припав к окну столовой..."

Ночь зимняя не спит, припав к окну столовой

И глядя мне в лицо. Какой уютный жар

От лампы пламенной, от печки изразцовой.

Как радостно шумит и блещет самовар.

И папа, сев за чай в своем кафтане теплом,

«Серебряного» том, не торопясь, раскрыл.

Ночь стонет жалобно и жмется к мерзлым стекла

Но треск веселых дров ее рыданья скрыл.

Про доблесть древнюю читает милый голос,

А мамин самовар приветливо поет

О том, что в эту ночь прозябнет новый колос,

Что будет урожай расти из года в год.

1942

"Жизни твоей восхитительный сон..."

Жизни твоей восхитительный сон

Детская память навек сохранила.

Что же так тянет к тебе, Робинзон,

В чём твоя тайная прелесть и сила?

В белый наш зал ухожу я с тобой,

К пальмам и кактусам взор устремляя,

Слышу вдали океана прибой,

Бег антилопы и крик попугая.

Мало отрады от пёстрых картин:

Небо изменчиво, море тревожно.

Да, но на острове был ты один,

В этом тебе позавидовать можно.

1942

"Тяжелый том классических страниц..."

Тяжелый том классических страниц.

Каким предчувствием взыграло сердце,

Когда для их правдивых небылиц

Открылась в нем таинственная дверца!

И породнились с русской стариной

Создания Гомера и Шекспира,

И властно загремела надо мной

Чужих поэтов царственная лира.

Пускай забит балкон, пускай закат

Разводит по снегам узор павлиний:

На сердце у меня ручьи звенят,

Порхают бабочки, цветут пустыни.

1942

"Крестная этой весной привезла..."

Крестная этой весной привезла

Книгу о Роберте, Генрихе, Риде,

И о Гризельде, что верной была,

И о могучем красавце Зигфриде.

Гребень дракона и грива коня,

Кубки, мечи, ожерелье, тарелки.

Фауста жребий увлек бы меня,

Если бы не было дьявольской сделки.

Долгие дни незаметно прошли.

С книгой бегу в золотую аллею.

Падают листья, летят журавли,

Поздние мухи кусают мне шею.

1942

"Тридцатое число. Ноябрь уж исчезает..."

Тридцатое число. Ноябрь уж исчезает,

И девяностый год готовится пройти,

А из Москвы журнал внезапно приезжает

В наш деревенский дом по санному пути.

И я схватил его, урок французский бросив.

Кружилась за окном серебряная пыль.

Вот гордый Николай и юный Франц Иосиф,

Вот сказка Данченки, вот Салиаса быль.

О, как взволнован я «Сентябрьской розой» Фета!

Волшебные стихи читает мама вслух.

Лампадка, тишина, смесь сумрака и света,

За голубым стеклом алмазный вьется пух.

1942

"Нет, этот сон не снится..."

Нет, этот сон не снится.

Как искуситель-змей,

Он вечно шевелится

На дне души моей.

В нем солнца взор лучистый,

В нем голубая тишь,

Над гладью золотистой

Сияющий камыш.

Забытые дорога,

Родные берега,

Волшебные чертога,

Веселые луга!

Младенчество и детство

Волнуются в груди.

Былых веков наследство

Кивает мне: гляди.

И в мимолетных взорах

Оно пережито,

Как призраки, которых

Не воплотит никто.

1929 (1935)

"У широкого дивана..."

У широкого дивана

Долговязые часы,

За часами таракана

Осторожные усы.

Скучно розовой невесте.

Там, в окне, недвижный бег,

И дрожит на синей жести

Голубой далёкий снег.

Вдруг звонок: она вскочила,

Покраснела, ожила,

Занавески опустила,

Заглянула в зеркала,

Поиграла с сонной кошкой,

Передвинула диван,

Под её упругой ножкой

Звонко щёлкнул таракан.

1929 (1935)

"В твоих стихах мое трепещет детство..."

В твоих стихах мое трепещет детство,

К счастливой родине припав на грудь.

Не ты ли мне помог принять наследство

И на тропу заветную свернуть,

Помог развеять облака печали,

Что сердце мучили и волновали?

В твоих стихах краса и мощь природы:

Болотный пар, шептанье тростников,

Курган в степи, ручья живые воды,

Крик журавлей, вечерний гул жуков!

Но, красоте мгновенной гимн слагая,

Стремилась к вечности мечта благая.

В твоих стихах у девушки прелестной

С холста глядят ожившие черты.

Она тебе с улыбкою чудесной

Передала нездешние цветы.

И ты, певец, внимал, склоняясь долу,

Земной любви к небесному глаголу.

В твоих стихах отрадна жизни ноша:

Рокочут гусли, шутит Грозный Царь,

С царевной в челноке плывет Алеша,

Смеются витязи, поет косарь.

Над ними небо в солнечной лазури.

Здесь тишина, здесь нет грозы и бури

1929(1930, 1935)

"Я выдержал экзамен; уж на мне..."

Я выдержал экзамен; уж на мне

С гербом фуражка, новенький мундир.

Вдоль стен нижегородского Кремля

Тропинкой пробираюсь на Откос.

Однообразный бесконечный вид!

Осенней Волги пасмурная даль

Слилась с простором мутно-голубым.

Внизу стучит и дышит пароход,

Рыбачья лодка мчится по волнам.

Уж догорает слабая заря.

Вечерний жук мелькнул и вновь исчез,

Вдали шарманка затянула вдруг

«Дунайских волн» томительный мотив.

Однако скоро семь: пора домой.

УЧИТЕЛЯ

<Г. Г. ШАПОШНИКОВ>

Пушистая белеет борода,

Сияет ясный взор проникновенно-мирный,

Губа прижата пальцем, и всегда

Застегнут наглухо сюртук мундирный.

К обедне в праздник: лента и звезда.

Домовой церкви блеск, и хор, и голос клирный.

Ряды учеников. О, райский миг, когда

За херувимской дым потянется эфирный!

– Гаврил Гаврилыч, почему семи-

угольник пишут с восьмеричным «и»?

Ты, пальцем ус прикрыв, ответствовал мне: «Дельно».

Директор-умница, директор-педагог,

Порядок ты любил, порядок ты берег.

И час его конца сразил тебя смертельно.

1942

<А. А. АЛЛЕНДОРФ>

Ты был инспектор с головы до ног,

Осанистый, седой, высокий, в синем фраке.

Суровый окрик твой и дружеский упрек

Мы слушали, устав от беготни и драки.

Мне смутно помнится немецкий твой урок:

Bin zides Hundchen, повесть о собаке.

Ты в карцер запирал меня на долгий срок

И в стихотворчестве беспутства видел знаки

Спокойно-величав, в час шумных перемен

Ловил проказников и ставил их у стен,

Но отчего, скажи, глаза твои так кротки?

Ах, в доме у тебя, что год, то новый гроб.

Любимый сын пускает пулю в лоб,

Жена и дочери во власти злой чахотки.

1942

<Н. М. АРХАНГЕЛЬСКИЙ>

Вот, круглолиц, румян и черноглаз,

С приветливой улыбкой, в светлой рясе,

Ты быстро входишь в наш уютный класс.

Какая тишина, какой порядок в классе!

И длится увлекательный рассказ

О снах Иосифа, о блудном свинопасе,

О том, как Моисей народ в пустыне спас,

О муках на кресте и о девятом часе.

Я помню институтский юбилей,

С гирляндами венков, цветов и вензелей,

Ты соприсутствовал смиренно двум владыкам.

Был архиерейский хор для нашей церкви дан.

И слушала толпа блестящая дворян,

Как лик торжественно перекликался с ликом.

1942

<Н. Н. КОСТЫРКО-СТОЦКИЙ>

Едва окончив университет,

В наш Институт ты был назначен сразу.

И скромно прослужил здесь тридцать лет,

Не выехав из Нижнего ни разу.

Умеренный и мудрый Архимед,

Ни фальши не причастный, ни экстазу,

Как математик, презирал ты фразу,

Любил охоту, был в душе поэт.

Всегда благожелательный и чинный,

Длинноволосый, с бородою длинной,

Ты бремя жизни терпеливо нес.

Я вижу, как проходишь ты Откосом,

В очках, прямой, костлявый, с длинным носом,

А за тобой бежит легавый пес.

1942

<А. П. НИКОЛЬСКИЙ>

Ни росту, ни манер ты не имел,

Словесник грузный в вицмундире старом,

Лишь вечно раздражался и кипел.

И был за это прозван Самоваром.

Составить хрестоматию сумел,

А собственную жизнь развеял паром.

Из-под очков пылали глазки жаром,

И носик, разгораясь, пламенел.

Переходя к запою от запоя,

Ты забывал, что в водке нет покоя,

Что граф Капнист взыскателен и крут.

Он в силу министерских строгих правил

В уездном городке тебя служить заставил.

Там на кладбище ты нашел приют.

1942

<А. В. ЗАХАРОВ>

Ты крепок, точно стиснутый кулак,

Красавец с темно-рыжей бородою.

Нейдет к тебе учительский твой фрак,

Не ладит галстук с грудью молодою.

– В Китае рис… В Бразилии табак…

Австралия окружена водою…

Набег Батыя нам грозил бедою…

Осада Трои… Рюрик был варяг…

Любил ты освежиться лишней кружкой.

Беспечный хмель за дружеской пирушкой

Румянил грубоватые черты.

Но педагогу не проходят даром

Занятия, приличные гусарам.

И с Институтом распрощался ты.

1942

<И. М. ГОЛАН>

Полузадумчиво, медлительно, сурово

По классу носишь ты объемистый живот.

Тяжелый профиль, властный поворот,

Покрой солидный фрака голубого.

Что значит Βακτερια? Палка. Вот

Бактерия в буквальном смысле слова.

Δι δασκαλος και παις. Переведите снова…

Δι δασκαλος και παις. Читайте перевод.

Раз кто-то вытащил подушку из сиденья,

И провалился ты. Преступник не посмел

Сознаться. Я за всех, как жертва подозренья,

День целый в карцере безвинно просидел.

И вот кричу теперь в пространство без ответа

– Я не виновен, нет! Не я устроил это!

1942

<М. Н. ЧОХ>

Бородка черная и розовый румянец,

Прищурены зрачки голубоватых глаз.

Ты с кафедры, смеясь, оглядываешь нас,

Мы за тетрадями проворно лезем в ранец.

Неясен смысл твоих латинских фраз,

Их сложный синтаксис, классический их глянец.

Неясно, кто ты сам: словак или германец.

Mehercule… Deabus… Nefas-fas…

Во франко-прусскую войну ты был уланом

И весело трубил. В атаку за тобой

Неслись ряды улан по нивам и полянам,

С французской конницей завязывая бой.

И в звуках твоего ликующего смеха

Мне чудится трубы раскатистое эхо.

1942

<В. Л. ПАРШЕ>

Швейцарский гражданин, ты в Нижнем основался.

Экзамена на чин, раз пять передержав,

Не смог преодолеть. Без чина и без прав

Вольнонаемным ты учителем остался.

Являя сумрачный неумолимый нрав,

За шалости карал и злобно издевался,

Когда я невзначай в спряжениях сбивался,

С истрепанным Марго перед тобою став.

Хранишь ты бережно обычай свой французский:

К обеду свежий сыр, каштаны и салат,

Лафит или Бордо за утренней закуской.

Приплюснут красный нос, усы торчат.

Ты отвращение природное к французам

Во мне укоренил. Хвала тебе и музам!

1942

<И. С. ПРОСВИРНИН>

Ты приносил, бывало, на урок

То пожелтелые из гипса руки,

То в ровных прописях красивых строк

Замысловатые фиты и буки.

А впрочем, у тебя не знали скуки:

Кто Купера под партой приберег,

Кто Гауфа. Там, сбросив гнет науки.

Играют в перышки. – Звонок! Звонок!

Как ветхое лицо твое поблекло,

Как стареньких очков чернеют стекла!

Я помню осень; позднею порой

Бредешь ты тихо улицей сырой.

Туманятся седые тротуары.

Куда ты шел, такой больной и старый?

1942

<И. И. ЖИХАРЕВ>

Молодцевато стянутый сюртук,

Высокий рост, усы и вид парадный.

Гимнастика – наука из наук:

Ты в этом для меня пример наглядный.

— Мое почтение!.. Прыжок изрядный…

Сердечное спасибо… Полный круг!

Направо шагом марш! – И зал прохладный

Нагрелся вмиг от наших ног и рук.

Три раза в год здесь музыка грохочет,

Толпа гостей танцует и хохочет.

Вот с генеральской дочкой адъютант.

Вот с предводительшей губернский франт.

Мы, маленькие, тоже не скучаем:

Нас угощают фруктами и чаем.

1942

<М. М. НИКОЛЬСКИЙ>

Спокон веков ты прозывался Стриж,

Хоть на стрижа не походил нимало:

Из-под бровей высматривала мышь,

Щетиной плоской борода лежала.

Гуляя от учительской до зала,

Ты водворял в шумящих классах тишь

И без обеда нас сажал, бывало:

– Останься-ка… Уж больно ты шалишь…

Ты жил и умер вместе с Институтом.

Но, отдаваясь роковым минутам,

Не вспомнил ли в прорывах смертной мглы

Зал, коридор, обедни и балы?

Не вспыхнул ли на сердце с новой силой

Родного Института призрак милый?

1942

«ВЕРНИ МЕНЯ К ИСТОКАМ ДНЕЙ МОИХ…»

<СТАРАЯ МОСКВА>

Скажи, кто проходил вот этим перекрестком

Тому назад сто, двести, триста лет?

Не повторяется ль мгновенным отголоском

Неповторимого мгновения отсвет?

Быть может, гордый граф, напудренный, при мушке;

Сокольник с кречетом; приказный в парике.

А может быть, и сам Василий Львович Пушкин

Или сосед его с арапником в руке.

Купец, боярин, дьяк, монахиня, опричник,

Мелькая, тянутся сквозь вековую мглу.

Отсюда богатырь, подняв наличник,

Пускал в татарина пернатую стрелу.

И строгий Бонапарт с подзорной трубкой,

Нахмурившись, следил отсюда первый дым.

Модистка, может быть, бежавшая с покупкой,

Остановилась здесь с гусаром молодым.

Былого призраки, вы сердцу близки,

Но сосчитать вас в силах только

Тот, Кто наших дел, речей и помышлений списки

С начала времени на небесах ведет.

1929 (1935)

"По ступеням театральным..."

По ступеням театральным,

Обращая думы вспять,

Я к виденьям беспечальным

Ухожу опять.

Вновь восторженно страдаю

В пряном сумраке кулис,

Вновь, волнуясь, выжидаю

Пышный бенефис.

Негодую вместе с Чацким

На соперника-глупца

И встречаю с принцем датским

Тень его отца.

Вижу гордого испанца

И царя с жезлом в руке,

Рокового корсиканца

В сером сюртуке.

Мир вам, радостные тени!

Обращая взоры вспять,

Театральные ступени

Узнаю опять.

1935

НИЖЕГОРОДСКИЙ ТЕАТР

Как закоптели сумрачные стены.

Как неуютно в дымных коридорах.

Зал театральный кажется сараем.

В нем тускло светят газовые лампы.

Утихнул рев военного оркестра.

В партере кашляют, в райке топочут.

Суфлер уже ворочается в будке,

И грязный занавес, шурша, поднялся.

Вот «Маскарад». Арбенина играет

Заезжий пожилой усатый трагик.

Колода карт летит в лицо гусару,

И сыплются семерки и девятки.

Вот «Горе от ума» с дивертисментом.

В «Madame Sans-Gene» двойник Наполеона,

Красиво хмурясь, кончиками пальцев

Берется царственно то за кофейник,

То за ушко плебейки-герцогини.

Привет вам, отыгравшие актеры,

Деборн-кокетка, Агарев-любовник,

Простак Демюр и комик Короткевич,

Я не забуду вас. Вы вдохновеньем

Игры бесхитростной сердца пленяли

И вызывали радостные слезы.

1942

СЛУЧЕВСКИЙ

Я не застал тебя. Но с ранних лет

Цветут в душе Случевского творенья:

Непогрешимый суд «Землетрясенья»

И «Ларчика» трагический секрет.

Какой неуловимо вещий свет!

Какая ширь и дерзость вдохновенья!

Да, ты один! Тебе подобных нет!

1935

"Упорный, долгий звук охотничьего рога..."

Упорный, долгий звук охотничьего рога,

Как голос совести, приказывает строго

Блюсти и охранять огонь священный тот,

Что в сердце каждого охотника живет.

Сестра поэзии, суровая забава

Немврода мощного и страшного Исава,

Охота, ты цветешь в росистой мгле лугов,

В бодрящей тяжести высоких сапогов,

В ударе выстрела и в лае музыкальном.

Кусты орешника. Уже в овраге дальном

Собаки залились по следу русака,

И рощи ожили. Вдали блестит река,

А здесь ручей блестит и шепчет торопливо.

Два ворона снялись с песчаного обрыва.

Над сонною травой толкутся комары.

Таинственный союз с прохладою жары,

Полудня с вечером и вечера с закатом.

Чу, выстрел! За его торжественным раскатом,

Приветствуя зарю, утихли лес и лог,

И только за горой выводит трели рог.

1935

ВОРОН

Ты был моей любимой птицей,

И в годы детства тяжело

Над исторической страницей

Твое провеяло крыло.

Заря весной всходила рано.

И ворон каркал мне с утра

Про времена царя Ивана,

Про императора Петра.

В полях, где василек и колос

Смиренно молятся ветрам,

Провозглашал суровый голос

Прологи небывалых драм.

Но в пору грозного ненастья

Под вихрем бед, назло судьбе,

Ты радостно твердил о счастье

И призывал меня к борьбе.

1929

"Она читала «Ревизора»..."

Она читала «Ревизора».

Читала весело и скоро,

А Гоголь в рамке на стене

Молчал и слушал как во сие.

Уж целый час она читала

И хохотала, хохотала.

Вдруг дуновенье из дверей,

И Гоголь повернулся к ней.

«Довольно мучить. Я сгораю,

Я бесконечно умираю,

Я вечно мучаюсь в огне.

О, помолитесь обо мне!»

1935

"Помнишь, как на бале по блестящей зале..."

Помнишь, как на бале по блестящей зале

Мы с тобой скользили, млея от любви.

Музыка устала, потемнела зала,

И давно в могиле наши визави.

Нежно говорили с польками кадрили,

Томно вальс печальный отвечал: лечу,

Замирал и мчался. И опять склонялся

Профиль идеальный к моему плечу.

Иногда мне снится: бал звенящий длится

И в знакомой зале мы опять вдвоем.

Здравствуй, день минувший, радостно блеснувший

В невозвратной дали лучезарным сном.

1935

"Над миром пролетел непобедимый час..."

О.Г.Ш.

Над миром пролетел непобедимый час –

Для каждого иной, для всех единый.

Тогда мы встретились, и голос лебединый

Запел так сладостно в сердцах у нас.

Я помню грустный блеск твоих бездонных глаз,

Плененных запредельною картиной:

Из груд стекляруса сиял тебе алмаз,

Ты не искала роз над смрадной тиной.

И вот теперь, когда твой старый друг,

Разбитый, клонится под вихрем вьюг,

Когда в лицо ему хохочет Мефистофель,

Тебе не страшен вечный спор с судьбой;

Склоняется незримо над тобой

Продолговатый благородный профиль.

"Печальная русалка..."

О.Ш.

Печальная русалка

Глядела на закат.

Здесь ландыш, тут фиалка,

А там березок ряд.

Неумолимый гений

Русалку перенес

Из царства снов и теней

В мир суеты и слез.

Но в безответных взорах

Всё тот же тихий лес,

Весенней ночи шорох,

Румяный край небес.

17 апреля 1936

В. И. САВИНОВОЙ

Спешу к последним я пределам,

А по пятам бегут за мной

Часы, пронизанные белым,

И дни, окутанные тьмой.

Остановясь у перекрестка,

Перед кладбищем суеты,

Я вижу девочки-подростка

Неуловимые черты.

И память вмиг нарисовала

Навесы дремлющих ветвей,

Опять звезда затрепетала,

Опять заплакал соловей.

Пускай на робкое лобзанье

Твои отринули уста,

Ты в глубине воспоминанья,

Как жемчуг девственный, чиста.

И в срок прощальных вдохновений

Я снова слышу над собой

Тебя, заоблачный мой гений,

Тебя, мой ангел голубой.

(1929) 1935

"Чёрные бесы один за другим..."

Чёрные бесы один за другим

Долго кружились над ложем моим.

Крылья костлявые грудь мне терзали,

Когти железные сердце пронзали

И уносили в безвестную мглу

Божью святыню и Божью хвалу.

Гость белокрылый из райских полей

Пролил на раны вино и елей.

Сердце забилось нежней и любовней,

Стало оно благодатной часовней,

Где от вечерней до ранней зари

Радостный схимник поёт тропари.

(1929) 1935

"Верни меня к истокам дней моих..."

Верни меня к истокам дней моих,

Я проклял путь соблазна и порока.

Многообразный мир вдали затих,

Лишь колокол взывает одиноко.

И в сердце разгорается заря

Сиянием вечернего светила.

О, вечная святыня алтаря,

О, сладкий дым церковного кадила!

Заря горит всё ярче и сильней.

Ночь умерла и пройдены мытарства,

Верни меня к истокам первых дней,

Верни меня в немеркнущее царство.

1935

«ОТ СЕРДЦА Я ИЗЛИЛ БЛАГОЕ СЛОВО»

ПСАЛОМ 1

Блажен, кто к нечестивцам не входил,

И с грешниками дружбы не водил,

И со злодеем не садился,

Но волею закон Всевышнего следил

И день и ночь ему учился.

Как дерево, цветущее у вод,

Листву свою хранит и в срок приносит плод,

Так он во всех делах успеет.

Не тот путь грешников, не тот:

Они как пыль, и ветер их развеет.

Вот почему не вынести им суд:

Они в собранье правых не войдут,

Господь путь верных разумеет,

А нечестивые падут.

ПСАЛОМ 14

Господи, кто поселится в чертоге Твоем,

Кто будет жить у Тебя на Сионе святом?

Тот, чьи невинны труды, кто греха не творит,

Правду от чистого сердца всегда говорит,

Речью коварной не делает ближнему зла

И не порочит ни мысли его, ни дела.

Им боголюбец прославлен, безбожник презрен.

Клятву он честно хранит и не знает измен,

В рост серебра своего никому не дает

И незаконных подарков в суде не берет.

Так поступай: не споткнешься вовек.

ПСАЛОМ 44

От сердца я излил благое слово.

Чтоб возвестить Царю мои творенья,

Язык я уподобил трости скорописца.

Нет красотою равного Тебе.

Уста Твои – источник благодати.

Благословен Ты, Господи, вовеки.

Могучий, препоясанный мечом,

В сиянии красы великолепной,

Исполнись мужеством, восстань и властвуй

Во имя мира, истины и правды,

И поведет Тебя Твоя десница.

Шипами стрел пронзаешь Ты, Могучий,

Сердца врагов. Все пред Тобой падут.

Престол Твой, Боже, ныне и довеку.

Жезл правоты – жезл Царства Твоего.

Любя закон, Ты ненавидишь грех.

За то Твой Бог тебя помазал, Боже,

На радость сопричастникам Твоим.

Алой, смолу и смирну мы вдыхаем

От риз Твоих, приветствуем Тебя

Через решетки из слоновой кости.

Тебя встречают дочери царей.

Царица об руку с Тобой, в одеждах

Цветных и позолоченных. Внимай,

О, Дочь моя, склони и слух, и взоры,

Забудь народ свой и отцовский дом,

И красота твоя желанна будет

Царю-владыке. Поклонись Ему.

Тебе дары дочь Тира преподносит.

Тебе хвалу вельможи воспоют.

Вся слава Дочери царевой в сердце –

Под золотым шитьем ее одежд.

И девы приведутся вслед за нею,

К Тебе ее подруги приведутся,

Весельем встретит их чертог Царя.

Твоих отцов сыны Твои заменят.

Князьями всей земли Ты их поставишь.

А я везде Твое прославлю имя,

И будут ублажать Тебя народы

Во век веков.

ПСАЛОМ 126

Когда не Богом дом воздвигнут, даром

Строители трудились; если город

Хранит не Бог, напрасно страж не спит.

Зачем же вы встаете до утра,

Ночь просидев бессонную? Тоскливо

Вкушаете вы хлеб, когда Господь

Дарует сон возлюбленным Своим.

Вот Божие наследие – сыны,

Награда для утробы плодоносной,

Колчану стрел в руке у исполина

Подобятся избранников сыны.

И тот блажен, кто через них исполнит

Желание свое: не посрамятся

Они, с врагом заспорив у ворот.

ПСАЛОМ 132

Что хорошо и прекрасно? – Сожительство дружное братьев.

Миру подобно оно, что, стекая с маститых кудрей,

Капает медленно вдоль бороды, бороды Аарона

И застывает потом на окраинах ризы его;

Или росе Аермонской, упавшей на горы Сиона,

Где благодатную жизнь Бог утвердил навсегда.

1944

«АХ, ВОСПАРЮ ЛЬ НА ОСТРЫЙ ВЕРХ ОЛИМθА…» [2]

(ШУТОЧНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ.СТИХИ НА СЛУЧАЙ)

НАША РОТА

Позвольте вам представить роту:

Смесь каблуков, проборов, лент.

Здесь вы найдете и пехоту,

Но очень маленький процент.

Лихой боец на эскадроне,

Гвардеец О-кского полка.[3]

Недаром на его погонах

Блестят две буквы О . и К ? [4]

Он хорошо поет и пляшет,

Всегда расфранчен и завит.

В кадрили он головкой машет

И «amusez votres dames» кричит.

За ним наш ротмистр – «Сабунаев» [5],

Служивший в «Горовом» [6] полку,

Стихи строчит, как Полежаев,

Поклонник сна и табаку.

Из гвардии «Елизаветы»,

Е.Г. он носит на плечах.

Затем удалые корнеты

На трехвершковых каблуках.

Из них один, увы, пехота [7],

Недавно в конницу ушел,

Подпрапорщик «Немецкой роты»,

А ныне, говорят, козел.

V.V. [8] нося на эполетах,

Себя корнетом он зовет,

Но и до сей поры, в корнетах,

Он, как пехота, ест и пьет.

Другой драгун – лихой Алеха [9],

Носящий дьявольский пробор.

В отряде генерала «Чоха»

Он служит с очень давних пор.

Он вензелей менял немало:

Носил О. Ч., Е. Ч., B.C.,

М.Б [10], – да всякое бывало,

Зато танцует он как бес.

Еще один «Гусар» старинный[11]

(Давно в отставку уж пора)

На эполетах вензель длинный

V. W… Е… В… et cetera.

И наконец, – резервной роты

Почетный старый капитан[12].

Э.Г.[13] – почетный знак пехоты

Ему давным-давно уж дан.

Очки надев и сделав мину,

Как будто тяжело больной,

Наш капитан, согнувши спину,

Волочит шашку за собой.

24 декабря 1902 Нижний

СВАДЬБА ЗИНЫ

Ода

О ты, божественная Зина

Из Краснопольския орды,

Которой мудрости пучина,

Открыла верные следы

Ему, путейцу-инженеру,

Усахарить мамашу Веру

Тебя с ним браком сочетать

И, дом отдав со дщерью купно,

Червонцев куш довольно крупный

В бумажках новых отсчитать.

Умолкни, лесть, низвергнись, злоба.

Теперь поет любви свирель.

Уж в стиле чистого Jacob'а

Строгают плотники постель.

В махровых розах гобелены,

Под фонарем зарделись стены,

Горой приданое лежит.

Не счесть до завтра кофт и юбок,

И близ воркующих голубок

Мамаша счетами стучит.

Сияют свечи в институте,

Сияют Зина и жених.

При сей торжественной минуте

Мамаша обнимает их,

Из-под очков слезу роняет,

Купоны быстро обстригает

И Зине за ворот сует;

Супруг, потупясь, стоя рядом,

Их провожает грустным взглядом

И к алтарю, вздохнув, идет.

Весь наш beau mond нижегородский

Обряд торжественный почтил,

И даже князь Звенигородский

На нем свой смокинг обновил.

Корнет Алеша, Горсткин Рася,

Наташа, Лиля, Аня, Ася.

К ним «Ангел» пухленький слетел

С супругом в лаковых ботинках.

Застыли все, как на картинках,

И ждут, чтоб дьякон заревел.

У алтаря сам Предводитель,

Румянясь, изгибает стан,

А сзади – равнодушный зритель –

Стоит задумчивый Голан.

«Исайю» дружно грянут хоры.

Зизи, клоня с восторгом взоры,

За фалду держит жениха.

Так совершилось обрученье,

Златых колец сомкнулись звенья,

Несите хмель и петуха!

Огни горят в осеннем мраке.

Стреляют пробки здесь и там.

И дряхлый дедушка во фраке

Разносит брагу по гостям.

И новобрачный в сени прянул.

Оркестр матчиш со треском грянул,

Спич Анатоль провозгласил.

Пусть горько пить – лобзанья жарки

Повисли на дверях кухарки.

И на гостей Карошка взвыл.

Уж пышный пир к концу подходит,

От браги дремлет Обтяжнов.

Корнет давно с гитарой бродит,

И даже дедушка готов.

«Ex-Ангел» смотрит на супруга,

И оба поняли друг друга:

Перчатку вынул педагог.

Пора домой. – И понемножку

Она кладет условно ножку

На лакированный сапог.

Они ушли, за ними гости.

На поезд вся толпа спешит.

Карошка на столе жрет кости,

В передней дедушка храпит.

Летят по мосту на резине.

Супруг прижался нежно к Зине,

И грянул зычный поцелуй.

Рысак шарахнулся к перилам,

Проснулись Васенька с Кириллом,

Кричит извозчик: «Не балуй!»

А дальше? Дальше то, что было:

Купе в вагоне, Гименей,

С утра халаты, пудра, мыло,

Запасы кофе, сухарей,

Любовь, обед, восторги, ужин,

Купонов новых много дюжим,

Jour'fix'ы, шляпки, вечера,

Младенцы, карты, суп, бисквиты,

Приемы, взятки и визиты,

Et cetera, et cetera…

9 сентября 1907. Нижний Новгород

<ПАРОДИЯ НА СЕРГЕЯ СОЛОВЬЕВА>

Пихты стоят пирамидами,

Слышу я чтение Канта.

Там за окошком всё «ми» да «ми» –

Скучная трель музыканта.

О музыкант, не жалей, томи

Гаммами сердце Сергея!

Свиньи захрюкали флейтами,

Тучная добрая Гея.

Тщательно запер все двери я:

Нет ли шагов осторожных?

Перехитрю ж я Валерия

В рифмах изысканно-сложных.

<ГНЕЗДО «МУСАГЕТА»>

Нового много в Москве по началу десятого года,

В литературных кругах нового много в Москве.

В корчах скончались «Весы», истомленные злою чахоткой,

Брошены магом своим, в корчах скончались «Весы».

Пляшет веселый Бальмонт канкан по парижским бульварам,

Старой Москве изменив, пляшет веселый Бальмонт.

Мрачен, спокоен и мудр, дружит с Кизеветтером Брюсов,

Завтракать ходит к Лурье, мрачен, спокоен и мудр.

Новою жизнью кипит им на смену гнездо «Мусагета»,

С Гоголем рядом оно новою жизнью кипит.

Там Кожебаткин ведет с Ахрамовичем долгие счеты,

Нового руль корабля там Кожебаткин ведет.

Ходит туда Соловьев поправлять корректуры «Апреля»,

Дев полновесных певец ходит туда Соловьев.

Пαvτα ρει[14] Гераклита излил на страницы Нилендр

И, торжествуя, изрек: и на земле παvτα ρει.

Други, за дело пора: уж Дмитрий прибил занавески,

С Метнером Белый грядет: други, за дело пора.

<ЭКСПРОМТ О «БРОДЯЧЕЙ СОБАКЕ»>

Прекрасен поздний час в собачьем душном крове,

Когда весь в фонарях чертог сиять готов,

Когда пред зеркалом Кузмин подводит брови,

И семенит рысцой к буфету Тиняков.

Прекрасен песий кров, когда шагнуло за ночь,

Когда Ахматова богиней входит в зал,

Потемкин пьет коньяк и Александр Иваныч

О махайродусах Нагродской рассказал.

Но вот уж близок день, уж месяц бледноокий,

Как Конге, щурится под петушиный крик,

И шубы разроняв, склоняет Одинокий

Швейцару на плечо свой помертвелый лик.[15]

TCHUKOWIANA

Глава первая

1.[Октава Б. Садовского]

С Куоккалою не был я знаком

До сей поры, как в первый раз увидел

«Пенатов» Репина: счастливый дом

(И комара художник не обидел!).

Чуковский здесь гуляет босиком

И сочиняет он, на пляже сидя.

Сюда, сюда, в счастливый край морской

Примчался я, писатель Садовской.

2. [Октава С. Городецкого]

Поэме сделано прекрасное начало,

Так надобно ее мне продолжать.

Поэм написано уже немало,

Так отчего ж одной еще не написать?

Лети перо, прелестное мокало!

Чернила есть, а кончатся они –

Есть лавка близко, где усталой

Борисовой влачатся музы дни.

3.[Октава С. Городецкого]

Поэт без музы – что жена без мужа.

Одна бесплодная, другая во плоти

Бывает муза, – с этим не шути,

Чтобы судьбой твоей не стала лужа.

Весна пришла, пропала стужа,

И Садовской влюбиться должен днесь.

В кого, в кого? Свой лоб натужа,

Он тщетно ищет, забывая спесь.

4. [Октава Б. Садовского]

Ах воспарю ль на острый верх Олимθа

А lа Сергей Михалыч Соловьев,

Склоню ль чело к дыханью Ccazvkθa,

Все не услышит сердце тайный зов.

Один цветок, одна мне Муза – Нvмфа,

И перед ней склониться я готов,

Хоть муж ея, пиита Городецкий,

Зело мой слух задел октавой детской.

5. [Октава С. Городецкого]

Ах, ложно-классики! Казацкой плети

Желал бы я их испитым задам!

Собаку съели в рифмах, но в сюжете

Не знают толку, как в штанах Адам.

Пусть задевают слух октавы эти:

Они летят. Борис уже влюблен.

Моя жена прекрасней всех на свете,

Но всех ли, всех прекрасней он?

6. [Октава Б. Садовского]

И все-таки не выдержал октавы

Тяжелозадый, свежий акмеист!

Пробьется классик сквозь твои заставы,

Испустит акмеисту в ухо свист.

Твои октавы – кактусы, агавы.

Октава классика – лавровый лист.

А кто тут прав, Сергей или Садовский,

Пускай рассудит наш зоил Чуковский.

7.[Октава К. Чуковского]

Довольно! Так нельзя! Не для того бумагу

Кроил я и клеил, сшивая альманах,

Чтоб вы себе в зады втыкали злобно шпагу

И спорили о женах и штанах!

Опомнитесь! Я к вашему же благу

Напомню вам, кого воспеть в стихах:

Меня! Меня! Или забыли спьяна,

Что сами ж назвали поэму «Чуковьяна».

8

Скорей же за перья, пииты,

Прославьте Корнея скорей:

Пишите:

«Корней знаменитый,

Великий, могучий Корней…»

С. ГОРОДЕЦКОМУ И Н. ГУМИЛЕВУ

Цехисты, не годитесь никуда вы,

Гиперборейцы, слаб и худ ваш стих:

Один не может кончить акростих,

Другой не в силах выдержать октавы.

Не любит Муза ерников таких.

О, евнухи, в любви не ждите славы!

На нашу Клио посягнули зря вы,

В пылу усилий старческих своих

Вы от богини почтены патентом:

«Дан сей венок двум юным импотентам».

Классик

25 августа 1914 Куоккала

СОНЕТ

Мои мечты стремятся далеко,

А ноги всё несут меня на дачу.

Рокочет море, на душе легко,

И здесь я даром времени не трачу.

Явижу стол: тарелка глубоко

Чудесным супом налита. Я плачу,

Увидя хлеб, жаркое, молоко.

Кричит щегленок. Нет, не наудачу

Осветит солнце черных кос намет,

Взор ласковый и прошивной капот.

С каким радушием я встречен ею.

Как сердцу мил супруг ее босой,

А между тем из-под косы густой

Янтарь, спускаясь, золотит ей шею.

ЮРИЮ ИВАНОВИЧУ ЮРКУНУ НА ПАМЯТЬ

Пусть наступают дни осенних хмар,

Нам нечего бояться лихорадки:

Вы распорядитесь поставить самовар,

А я надену шведские перчатки.

1914

НЭТИ

Романтическая эпопея [16]

Посвящается Анне Ипполитовне Худяковой

Глину времен рою.

Н. Минаев

Песнь I

Тела отдых львиный.

Н. Минаев

Она носила имя Нэти.

И, как образчик модных дам,

Слыла в большом московском свете

Очаровательной belle femme.

Изобразить же Нэти Вам

Я не берусь. Мне пробы эти

Не по плечу, но в кабинете

У Нэти есть ее портрет.

Фон Гюлих, молодой аскет,

Нарисовал на том портрете

Накидку пеструю ее

С таким искусством и так мило,

Что кисть его переломила

Перо убогое мое.

И кто не увлекался Нэти?

Член Думы, граф, жокеи, кадет.

Волошин, юноша-поэт,

Обнинский, что скончался в цвете

Безвременно угасших лет,

Художник, октябрист, атлет.

Кто на моторе, кто в карсте

Стремится к ней, чтоб в tete-а-tete'e

Хлебнуть шампанского из лилий.

Ах, отчего я не Вергилий?

Но из поклонников у ней

Всех интересней и умней

В нее влюбившийся безумно

Один московский адвокат.

Имел он приключений ряд,

Кутил талантливо и шумно,

Гигант сложеньем, с виду фат,

При этом дьявольски богат

Был Либенсдам. Таких фамилий

Не носят даром. По средам

Поклонник элегантных дам,

Как романтический Эмилий,

Являлся к Нэти, чтобы там

С ней пить шампанское из лилий.

В его дворце-особняке

Всё пышно, как мечта поэта.

На всем печать большого света.

На галстуке и на руке

Играют бриллианты Тэта [17].

Всё серебро под аплике,

И золотом американским

Сверкают вазы там и тут.

Фонтаны ланинским шампанским

И кашинской мадерой бьют.

Не сосчитать роскошных блюд:

Вот фаршированная щука

Чесночный аромат струит,

Вот кугель рисовый стоит.

Картины Гюлиха и Штука,

Расписан Барсовым плафон,

И превосходный патефон

Из Лодзи (двадцать два целковых)

Мотивы шансонеток новых

Так упоительно поет.

Но тщетно Либенсдам зовет

На ужин Нэти: величаво

Она благодарит его,

Склонив головку, точно пава,

Не обещая ничего.

И зреет в сердце у него

Глухой обиды жгучий веред.

У Либенсдама (кто поверит?)

В палаццо тайный есть гарем.

Здесь вечером, от страсти нем,

Он спальную шагами мерит,

Бутылка пейсеховки, крем,

Маца и курица на блюде.

Два нефа вводят между тем

Красавицу. Какие груди!

Какие бедра! Что за торс!

И корчась в сладострастном зуде,

Он клюквенный глотает морс.

Нет, надоели одалиски!

Иного хочет Либенсдам:

Как лучше пейсеховки виски,

Так Нэти краше этих дам.

Ее похитить он решает.

Зажмурясь, тихо заряжает

Револьвер Лефоше, потом,

Надев очки, парик и маску,

Велит закладывать коляску

И мчится прямо к Нэти в дом.

Он быстро входит без доклада.

В руке револьвер. – «Что Вам надо?»

Впился он в Нэти, как паук.

Но не смутилась дама, вдруг

Она револьвер выбивает

У похитителя из рук.

Курка раздался резкий звук,

И на колени упадает

Красавец дерзкий. – «Ай, мадам,

Гевалт ваймир! Ведь он штреляет!» –

«Оставьте пистолет! Я Вам

Отдамся! – Нэти отвечает. –

Ну что же Вы?» – «Шпугался я.

Ай-вай!» В груди любовь тая,

Несчастный Либенсдам вздыхает.

Затем, потоки слез струя,

Спешит домой, белье меняет

И в тот же вечер уезжает

В заокеанские края.

Песнь II

Зазвенело в ушах.

Н.Минаев.

На вилле у прелестной Нэти

Все вкуса тонкого полно.

В ее никитинском буфете

Есть драгоценное вино

Из лоз профессора Бабенки

И славный шиловский коньяк.

Как жар блестят под желтый лак

Отполированные стенки.

Везде порядок, чистота.

Хоть есть звонок, но дверь открыта

И никому не заперта.

Ковром передняя обита.

В гостиной под стеклом висит

Поклонников огромный список.

В железном ящике лежит

Переплетенный том записок

Предсмертных от самоубийц,

Известных и почтенных лиц,

С собой покончивших от страсти

К жестокой Нэти.

«Барин, слазьте.

Приехали! Я ванну вам

Сейчас живым манером сам

Устрою, ежели хотите.

Что ж, дело плевое для нас:

Возьму мочалку, мыло, таз.

А вы маленько обождите,

Покуда я для куражу

Еще бутылку осажу,

Меня ведь знает вся Европа!..»

И у двуглазого Циклопа

Сползает кресло прямо с рук:

Не человек и не паук,

А нечто вроде домового.

То литератора хромого

Миненков в Нижнем отыскал,

Чтобы хозяйку развлекал

И сочинял ей мадригалы.

Поэты вообще нахалы.

И наш герой Борис Санпье

Не из последних в их числе,

Засев за стих, он не выходит

И глаз от книги не отводит:

Так за рулеткою крупье

Вслед шарику глазами водит.

Бумаги пропасть переводит,

Но в честь хозяйки – хоть бы стих!

Спит много, ест за семерых

И каждый вечер пьян как стелька.

Спустились сумерки. Горят

На вилле люстры. Поварят,

Лакеев и не счесть. Постелька

Поэта спрятана в чулан.

Сегодня раут. Где же Нэти?

В гостиной, в зале, в кабинете?

Есть в доме комната. Диван

И скромный стол – вся обстановка.

А там у печки, при огне,

В кудрях подстриженных головка,

На круглом носике пенсне,

За спинкой крылья. На стене

Лук перламутровый и стрелы

В колчане легком. Плечи белы

И пышны. Розовый хитон

На грудь сползает. Кто же он,

Сей комнаты волшебный житель –

Дух, человек иль небожитель?

Нет, это просто Купидон.

Его воспел Анакреон.

Он в морфологии описан,

Но Марьей Кафровной прописан

В участке. Ах, в него влюблен

Санпье, но только в телефон

Он слышит, как божок смеется.

А ночью Купидон несется

Вдоль комнат, сея сладкий сон,

Чертя магические знаки.

В курильнице дымятся маки.

И сходит на мужей и жен

Дремота в коридорном мраке,

Где на стене изображен,

Подняв ладонь, гигант во фраке.

Что, Марья Кафровна больна?

Зачем так бешено она

Античные сжимает губки?

Она в алькове не одна.

Воркуя, точно две голубки,

Сидят две дамы у окна:

Хозяйка Нэти и… Не смею.

Нет, нет, боюсь, что не сумею

Вторую даму описать.

Она, коль попросту сказать,

Раисой Хитровной зовется.

Из тонких губ ее слегка

Яд незаметной струйкой льется,

И змейка вместо языка,

Как жало розовое, вьется.

Оккультной мудрости она

Когда-то в Киеве училась

И очень много добилась.

Евлашка, мелкий сатана,

Подвластен ей. В былую пору

На Лысую летала гору

Раиса Хитровна. С зари

До поздней ночи кобзари

При ней гопак плясали, пели,

Горилку пили, сало ели

И отдыхали под кустом.

Раиса Хитровна потом

Окончила пять факультетов,

Вполне освоила санскрит

И в обществе друзей-поэтов

На нем свободно говорит.

У Нэти личико горит:

«Ах, что мне делать, чтобы скромно

Санпье спровадить? Тяжкий крест

Несу я с ним. Всё только ест

Да пьет, а я ведь экономна

И каждый грошик берегу.

Клянусь, я больше не могу

С ним обходиться хладнокровно.

Съедает по семи котлет!

Да и какой же он поэт?

Когда ни строчки…» – «Погодите.

Не плачьте и волос не рвите,

Я научу Вас, что сказать,

Как выжить с виллы и прогнать

Отсюда грубого нахала».

И Марья Кафровна шептать

В ушко хозяйке тихо стала.

Раиса Хитровна шептала

В другое ухо между тем.

Тут Нэтн, радостная, встала,

Подпрыгнула, захохотала

И успокоилась совсем.

Песнь III

Роятся звездами корыта.

И. Минаев

Гремит оркестр. Кружатся пары.

Меж пальм и кактусов стоят

С жезлами бравые швейцары.

Лакеев пудреных отряд

Разносит лакомства. Кипят

Из красной меди самовары.

Вот мармелад и пастила,

Вот барбарисные конфеты.

Кругом художники, поэты,

И дам прекрасных нет числа.

На танцы смотрят из угла

Ученые-анахореты,

И отражают зеркала

Их исторические лики.

Они воистину велики.

Вот Жан, что любит винный сок

(Иван Иваныч Казыревский),

Ему под пару Жак, высок

И сух, как тополь королевский,

Женат, но ходит без рогов.

А вот профессор Сапогов,

Он Сухаревой башне сверстник,

Приятель Нэти и наперсник,

Слова переставляет он

И как-то под пасхальный звон

Опоросился соблазненком.

Пред ними кажется ребенком

Ваятель Фарсов: черный ус,

Японский лоб и вкусный голос.

Пух на челе его, не волос.

За ним скуластый, как тунгуз,

Поэтик Николай Линяев –

Друг обезьян и попугаев,

Обдергивает пиджачок,

Держа в кармане кулачок

(Он вечным насморком страдает).

И Митя Близнецов, поэт,

В атлас и бархат разодет,

Меланхолически вздыхает

И смотрит свой бокал на свет.

А на Санпье глядит в лорнет

Китаец-поэтесса Ноки,

Она, давно лишась косы,

Прошла все каторжные сроки.

Ее ужасно любят псы.

Еще на коршуна похожий,

С подбитым глазом, желтой кожей,

Доцент-ботаник Кобельков,

Юрист-красавец фон-Ольхоф.

И полуголая София,

Что бегает встречать трамвай.

Но как опишешь этот рай?

О том, что знает вся Россия,

Поэт, напрасно не болтай!

Но вот под гром рукоплесканий

Встает Линяев – акмеист,

И, пальцем шевеля в кармане,

Отходит в угол, как артист,

И вдохновенно оправляет

Жилет и брюки. Он читает,

И голосок негромкий чист.

Ария Линяева

На столе ресторана краснеют вареные раки.

Я у двери стою и гляжу, как ошпаренный рак.

Я все ночи и дни попугаем мечтаю о фраке.

О, когда бы я мог сшить парижский иль лондонский фрак!

Вот тогда показал бы я фигу законному браку

И с бамбуковой палкой, в цилиндре, в полуночный мрак

Устремился бы к девам, хорошему веруя фраку.

О, поклонницы, сшейте поэту торжественный фрак!

Песнь IV

Недаром сегодня так пальцы хрустели.

Н. Минаев

Окончен пир. Уходят гости

Домой. Один Санпье-паук

Задумчиво телячьи кости

На кресле гложет. Легкий стук –

И входит Нэти. Взоры блещут,

Уста дрожат, алеет нос.

Стан, плечи, шея, грудь трепещут.

«Вы кто, поэт иль эскимос?» —

«Мадам, позвольте ваш вопрос…» –

«А ну вас! Будет, надоели!

Кормить такого холуя

Я не обязана!..» – «Но я…» –

«Вы у меня всю кашу съели!

Какого черта, в самом деле,

Живете здесь вы?» – «Но…» – «Свинья!

Вы где, в гостях или в трактире?» –

«Но я поэт…» – «А мне плевать!

Что ж не могли вы написать

Ни строчки мне? В ученом мире

Им известна. Сапогов

Мне поручает переводы.

Сам знаменитый Пирогов

Знавал меня в былые годы.

В Париже я – царица моды,

И с Сарою Бернар…» — «Мадам…» —

«Ступайте к черту! Завтра Вам

Возьмут плацкарту, но смотрите,

Коль ребрами вы дорожите,

Сюда не смейте больше к нам,

Пантагрюэль, обжора, хам.

Являться. Прикажу я Мите,

Чтоб в Нижний вас отправил сам».

Тогда Санпье, как некий демон,

В глаза хозяйке поглядел,

От злости белый стал совсем он,

Меж тем как голый череп рдел.

И молвил он с шипящим свистом:

«Ага, так вот вы как, мадам,

Должно быть, неизвестно вам,

Что вы связались с шантажистом,

Который многое узнал». –

«Что этим вы сказать хотите?» –

«А то, что не боюсь я Мити

И не поеду на вокзал.

Теперь не будет вам покоя». –

«Всё вздор». – «А это что такое?» –

Санпье насмешливо сказал.

Тут он полез за голенище

И быстро вытащил письмо.

«Вот-с. Для шантажиста это пища.

Глядите сами».

За трюмо

Бессильно ухватилась дама:

«О Боже, почерк Либенсдама.

Отдайте мне письмо, молю!

Я так давно его люблю.

Он – рыцарь чести, ради Бога!

Ведь он застрелится…»

Но строго

Санпье прищурился в стакан

(Там таракан в шампанском плавал)

И, усмехаясь, точно дьявол,

Письмо упрятал в чемодан.

Вдруг Нэти злобою вскипела,

Вскочила, страшно зашипела,

Грозя, затопала ногой

И Бульку бедного огрела

Что было силы кочергой

(Сей Булька-пес – любовник Ноки).

«Ах, гнусный негодяй! Постой!

Наглец, погрязнувший в пороке,

Рамолик с лысой головой,

Мы из тебя повыжмем соки!

Прислуга верная моя,

Сюда ко мне, мои друзья!»

Раздался топот, свист и говор.

Бегут лакеи, кучера,

Пять кузнецов, три столяра,

И дворник, и швейцар, и повар.

«Свяжите этого осла

И первым поездом отправьте

Ко всем чертям! Пока поставьте

Здесь сторожа». Она ушла.

И связанный Санпье остался

С Циклопом. Варвар улыбался:

«Эх, барин, говорил я вам,

Возможны ль грубости такие

С подобной дамой? Знаю сам.

Вон в ванной-то у них какие

Сюжеты голые висят.

Помилуй Бог! Хоть я женат,

А загляделся на картину,

Да рукомойник и разбил.

Потом три дня шальной ходил

Да скипидаром мазал спину.

Что ж, запрягать велю я сыну.

Дай Бог, чтоб шагом дотащил

Вас к вечеру. Ассенизатор,

Мой кум, свой экипажик дал.

И то сказать, вы – литератор,

А не гвардейский генерал.

Меня же вся Европа знает…»

На кухне бьют часы. Всю ночь

Томится Нэти и страдает.

Что делать? Как беде помочь?

Она отчаянно рыдает;

И вдруг встает, соображает,

С улыбкой жирного клопа

Мизинчиком на стенке давит

И шепчет с грациозным па:

«О Боже мой, как я глупа,

Я знаю, кто меня избавит!»

Песнь V

Как и вчера нам повезло.

Н. Минаев

Есть на Таганке серый дом,

И есть квартира в доме том,

А в той квартире печь и нары.

На нарах, развалившись, спят

Две подозрительные пары

И, как извозчики, храпят.

Сюда по улице свернула

Карета – крытый дилижанс –

И Нэти в серый дом впорхнула,

Шипя затверженный романс.

«Линяев, встаньте!» – «Кто так рано?

Ах, мать!» – «Очнитесь, это я.

Что, не услышат вас друзья?» –

«Небось не встанут: Адка пьяна,

А Сонька дрыхнет как свинья.

Вчерась им ловко подфартило,

В Петровском сперли пять рублей.

Полы там поломойка мыла,

Так подозрение на ней…»

«А вы, мой друг, крадете сами?» –

«Что делать, барыня! Стихами

Не разживешься. Только я-с

Краду по малости. У нас

Бандит есть в шайке — Женька Сокол,

Так он субъекту одному

Бутылкой голову раскокал

И чудом не попал в тюрьму.

Способный оченно мальчонка,

Да только постоянно пьян.

А Городушников Иван,

Рыжебородый старичонко,

Над нами главный атаман.

Да что вы странно так глядите?»

«Линяев, милый, помогите

Украсть с вокзала чемодан». –

«Чей чемодан?» – «Санпье-поэта.

Письмо похитил он…» – «Ну, это

Пустая штука, легче нет.

А я на лысого скелета

Давно сердит: "Вы не поэт,

А стихотворец" – это мне-то.

Пущай вперед не брешет врак.

Я стырю чемодан, да только

Не даром, я ведь не дурак,

Не Сокол, не Иванов Колька».

«Я завтра подарю вам фрак!» –

«Фрак? Вы не шутите?» – «Нисколько».

«Как? Что вы? Фрак! Да если так,

Я украду вагон багажный.

Ах, мать! Не верится никак!

Фарт, мать его, ей-Богу, важный!..»

Линяев хохотал в кулак,

Чесал низ живота и бедра,

И наконец воскликнул бодро:

«Вот счастье, мать его растак!

Теперь я будто как в угаре…»

«Фрак этот сшил портной Трике.

Вы завтра ждите на бульваре,

Да приходите налегке:

Воротитесь во фрачной паре!»

«О жизнь, теперь ты хороша!

Как расцвела моя душа

При этом вдохновенном даре!» –

Линяев сделал антраша,

Губами руку Нэти сцапал

И, от восторга чуть дыша,

Вдруг звонко высморкался на пол.

Песнь VI

И прошла знакомая эстонка.

И. Минаев

Вокзал. Сигнал на Нижний дан,

И совершился ход событий:

Пока Санпье прощался с Митей,

Линяев стибрил чемодан.

Увы, напрасно Ноки с Булькой

За ним пустились, лая вслед,

Явился жалкою сосулькой

Домой ограбленный поэт.

Линяев между тем с добычей

К себе вернулся под шумок,

Отмычкой вывинтил замок

(Старинный воровской обычай).

И вот со всех сбежались ног

Товарищи: «Делись, ребята!

Гляди-кась, что там?.. Пудра, вата…» –

«Ну, это, братцы, подарить

Придется, видно, Соньке с Адкой,

Пущай мурло попудрят ваткой». –

«Вот бритва». – «А чего ей брить?» –

«Возьми-ка бритву, Федорага…» –

«Ну нет, об бороду мою

Она свернется, как бумага,

А мыла я не признаю!» –

«Платки… Лишь барские причуды:

Рубашки, пара башмаков.

Сморкаться можно без платков.

Две монархических посуды…

Ого! Портвейн! Пей, Сокол, вот!..»

И, полон буйного веселья,

Лихой бандит, трясясь с похмелья.

Бутылку опрокинул в рот.

«Ура, письмо! Читай, народ!»

Письмо Либепсдама

«Ну и что Вы страсть таите,

Будто кассу под замком?

Я живу себе в Мадрите

И сражаюся с быком.

Разноцветного рубаха

И зеленовый жилет.

У руке моей наваха

И большого пистолет.

Ежели Вы, Нэти, душке,

Не придете до меня,

Застрелюся я из пушке,

Как последняя свинья.

Бросьте праздных разговоров,

Несравненного мадам!

Ваш король тореодоров

Мойша Лейбов Либенсдам».

Заря подобна алым лентам.

Пречистенский бульвар. С узлом

За гоголевским монументом

Присела Нэти. К ней козлом

Линяев скачет с документом:

«Достал, извольте-с!» – «Вот вам фрак,

Изящный и не очень тесный,

Владел им Либенсдам известный».

И Нэти упорхнула. Мрак

Редеет. Жадными руками

Линяев, красный точно рак,

Бумагу рвет и как дурак

Глядит безумными зрачками,

От ужаса начав потеть.

Он фрак попробовал надеть

И зарыдал: до пяток свисли,

Болтаясь, фалды; рукава –

Как два ведра на коромысле;

Ушла с плечами голова

В широкий воротник. Прохожий

Визжит от хохота. О, Боже!

Мальчишки свищут: «Эй, робя,

Смотрите, чучело какое!..

Да в этот фрак залезут трое,

Парнишка. Кто надул тебя?»

Линяев, плача и скорбя,

Бежать пустился по бульварам,

Усердно поминая мать,

Чтобы на Хитровке татарам

Костюм комический продать.

Он выручил рубля четыре,

Закусок и вина купил

И, запершись в своей квартире,

Три ночи без просыпу пил.

Эпилог

От прошлого печаль.

Н. Минаев

Мадрит пестреет и сияет.

Цирк полон. Вылетает бык.

Торреро гордо выступает,

Красиво шпагу поднимает,

Быку пронзает шею вмиг

И представление кончает.

Умолк толпы веселый крик,

Ушли с испанками испанцы.

Пуста арена. Стихли танцы.

Тогда-то славный Либенсдам,

Кумир Москвы, любимец дам

И их интимный собеседник,

Кряхтя, выходит из угла.

На нем запачканный передник,

В руке лопата и метла.

За ним – с ведром босая Нэти.

Он собирает до утра

Окурки, сор; предметы эти

Она кладет на дно ведра.

«Шветает, душке, спать пора…»

Чета, обнявшись, засыпает

В своем углу на камыше.

И Нэти сладко восклицает:

«Ах, с милым рай и в шалаше!»

Расшифровка имен: Нэти – Анна Ипполитовна Худякова, вдова профессора Тимирязевской академии, Либенсдам – видный московский адвокат М. Л. Мандельштам, Санпье – автор поэмы поэт Б. А. Садовской, Миненков и Линяев – поэт Н. Н. Минаев, Ноки – поэтесса Хабиас (Н. П. Оболенская), Близнецов поэт Д. И. Кузнецов, Городушников – поэт И. Рукавишников, Федорага – поэт В. П. Федоров, Женька Сокол – поэт Е. Г. Сокол, Фарсов – инженер К. К. Барсов, живописец-непрофессионал, скульптор.

Уп. проф. Тимиряз. Академии И. И. Пузыревский и др. с измененными фамилиями; Сапогов – академ. Каблуков, Раиса Хитровна – Раиса Дмитриевна Фиксен – воспитательница дочери Худяковой; Марья Кафровна – Марья Лаврофна сотрудница Тимир. акад.

Сонька – Софья Александровна Богодурова – племянница Садовского, в те годы – жена Н. Н. Минаева. Адка – подруга Богодуровой. – Примеч. Н. Минаева.

Н. Минаев

ПОСЛАНИЕ Б. САДОВСКОМУ

На эти строчки нежно глядя,

Прими почтительный поклон,

Мой новоиспеченный дядя –

«Нижегородский Аполлон!»

Да будет благостен и светел

Твой поэтический удел,

Хотя ты к фраку страсть заметил

Во мне, а к Соне – проглядел.

Твоей поэмой мы пленяли

Друг другу уши и умы,

Но если бы тебя не знали,

Могли обидеться бы мы.

Мы на тебя зубов не точим –

Настолько пламенна любовь

Нас всех к тебе, но, между прочим,

Поговорим о фраке вновь.

Кому он в наше время нужен?

Ну, посуди, какой в нем прок,

Когда на самый «тонный» ужин

Прийти в чем хочешь не порок.

Когда на «пышном» юбилее

Тому, на ком изящный фрак,

Придется быть лицом алее,

Чем молодой вареный рак.

И даже – это факт – для брака

Теперь в нем надобности нет:

Я «окрутился» [18] и без фрака

С твоей племянницей, поэт!

1928. 10 января, Москва.

ПАПЕ НА СЕМИДЕСЯТИПЯТИЛЕТИЕ

Ты председатель, я же член,

В одной Комиссии мы были,

Но в тишине архивных дел

Теперь другие люди всплыли.

Вот почему твой юбилей

Со всем Нижегородским краем,

Как праздник всей семьи своей,

В кругу домашнем мы встречаем.

И если б вопреки судьбе

Былое снова стало близким,

В нем улыбнулись бы тебе

Храмцовский, Мельников, Гацисский,

Сам Минин, верно бы, назвал

Тебя своим любимым внуком,

Ведь ты печатно доказал,

Что Минин не был Сухоруком.

Писцовых и платежных книг

Успел ты разобрать немало

И в древних грамотах постиг

Концы, середки и начало.

Как мудро ты одолевал

Андрея Павлыча коварство,

Парийскому дорогу дал,

Призвал Романова на царство.

Прими же общий наш привет!

Лишь пожеланье надо вставить,

Чтоб через двадцать пять мы лет

Опять могли тебя поздравить.

Август 1925

МУШКЕ

Милой женственностью дышит

Прелесть трех сестер моих,

Флора кудри их колышет,

Сыплет розами на них.

Ласковы, скромны, стыдливы…

Вот они в красе своей

Наклонились, точно ивы,

Над потоком быстрых дней.

Их очаг семейный тлеет

Благодатно с давних пор.

Кто в неверности посмеет

Упрекнуть моих сестер?!

Я гляжу, как ангел падший,

С умилением на них,

И ко дню рожденья младшей

Посвящаю мерный стих.

Подросла ты, поднимаясь

Диким, тонким лепестком,

Расцветала, распускаясь

Пышным маленьким цветком.

Ты хозяйственна, как пчелка,

Сладостный уют любя.

Быстро бегает иголка

В тонких пальцах у тебя.

Вот вечернею порою

Ты садишься за рояль, —

И за тихою игрою

Мне прошедшего не жаль.

Вот, передник надевая,

Изучаешь тайну яств.

Это тайна золотая

Драгоценнее богатств.

Но и в кухне, подле крана,

Как всегда, изящна ты.

Вспоминаются Медяна,

Предков гордые черты.

Профиль правильный и ровный,

Маленькой ноги подъем

Пусть останутся любовно

Навсегда в стихе моем.

1925

В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НАДИ

В заветный светлый день рожденья

При новой ласковой луне

Я скромное стихотворенье

Любимой приношу жене.

Создать стишок сентиментальный

Для многих дам немудрено.

Но быть хозяйкой гениальной

Не всякой женщине дано.

Пусть наше радостное счастье

Весенний ангел сторожит,

Пускай угрюмое несчастье

От нашей хижины бежит.

И я, на жизнь с улыбкой глядя

И не страшась ее лица,

Лишь одного желаю, Надя,

Быть с Вами вместе до конца.

1931

БЕРНАРДУ ШОУ

Сэр, мне грустно чрезвычайно,

Что в один из Ваших дней

Не попали Вы случайно

В монастырский наш музей.

Вы б увидели, как время

Ход усиливает свой,

Как растёт живое семя

На равнине гробовой.

Как над мёртвыми костями

Веселится детвора,

Ожидая вместе с нами

Радость светлого утра.

Но в огромном этом зданье

Лишь одно нехорошо,

И на это Вы вниманье

Обратите, мистер Шоу.

За оградою музея

Третий год живёт поэт.

Он, здоровья не жалея,

Проработал тридцать лет.

Дан ему чулан убогий,

Где ни печки, ни тепла.

И поэт больной, безногий,

Просит тёплого угла.

«Для тепла найдётся вата.

Керосинку можно жечь!» –

Вот от здешнего собрата

Он какую слышит речь.

Право, было б интересно

Вам чуланчик этот снять.

И да будет Вам известно,

Что всего в нём метров пять.

Поучительно для мира

Заглянуть сюда зимой.

Тридцать пятая квартира,

Корпус, кажется, седьмой.

1931

ЛЕБЕДЕВУ-КУМАЧУ

Тов. Лебедев-Кумач, Вы мой избранник

И в то же время мой товарищ по перу.

Послушайте, что Вам расскажет бедный странник,

Гость обездоленный на жизненном пиру.

Пишу я сорок лет. Мои произведенья –

Четырнадцать весьма разнообразных книг:

Рассказы, повести, статьи, стихотворенья…

Мне скоро шестьдесят, и я уже старик.

Был с Блоком, с Брюсовым союз мой неизменен,

Я Маяковского знал юным удальцом.

Еще в «Товарище» меня печатал Ленин,

Отец которого дружил с моим отцом.

Лет двадцать я без ног, но, несмотря на это,

Три года на дому я лекции читал.

Профессор красный я, а в звании поэта

Союз писателей давно меня признал.

В последние года в постель пришлось свалиться:

Смерть хмурая ко мне так близко подошла,

Но ожил и пишу. И как же не трудиться,

Когда над головой полет орла,

Когда истории и миру предписала

Страна великая незыблемый закон,

Когда Америка соседкой нашей стала,

Покорена тайга и полюс побежден.

Но Пушкин говорит, что для поэта нужен

(Как, впрочем, и для всех трудящихся людей)

Хороший сон, затем – обильный добрый ужин…

Литфонд же мне дает три сотенки рублей.

Три сотни, на меня и на жену больную.

Пора о пенсии решиться хлопотать.

Просил на лето я хоть сумму небольшую.

Ее «товарищи» всё забывают дать.

Так помогите же подняться снова к свету,

Певец, отзывчивый на радость и тоску.

Прошу немного я: спокойствия – поэту,

Обеда скромного – больному старику.

1940

КОВЧЕГ

Анне Ивановне Аббасовой в день ангела

Закрылись взоры бедной Нади.

Лазурных глазок больше нет.

Но в Вашем соколином взгляде

Сияет тот же самый свет.

В потоке дней не жду веселья

И, собирая свой багаж,

Перехожу на новоселье

В ковчег гостеприимный Ваш.

Когда-то Александр Иваныч

В нем находил себе приют

Недавно и Степан Степаныч

Клубочком свертывался тут.

Здесь в облаке табачных клубов,

Забыв художество и флирт,

Сам Александр Васильич Зубов

Водою разбавляет спирт.

Ольгу Никитичну с Анисьей

Михайловной я вижу там,

Отсюда Норка мордой лисьей

В окне грозит своим врагам.

Геолог Галка в модной шубке

И врач Ирина вслед за ней

Там ворковали, как голубки,

И каркал вороном Андрей.

Сюда могучая Катюша

Несла заветную бутыль.

Сутеев изливал здесь душу

Свою рассказывая быль.

Сергей Савельич здесь на деле

Найдет сочувственный привет.

Арнольд и Хачатрянц с Шенгели

Ковчега не минуют, нет.

Майора голос деликатный

В нем также слышался порой.

А Рощин точит нож булатный,

Готовясь ночью на разбой.

Поодиночке и по паре

Сходилась мирная семья.

Сюда в разряд домашних тварей

Вот, наконец, попал и я.

Попал в ковчег и счастлив этим.

Но, разогнав осенний сплин,

Мы все сегодня дружно встретим

День Ваших светлых именин.

22 сентября 1947

ПРИЛОЖЕНИЕ

Из переписки Б. А. Садовского

с О. Г. Чубаровой (Шереметевой)[19]

I

1902-1903

Они подружились в памятные дни апреля 1902 года, когда отмечалось 50-летие со дня смерти В. А. Жуковского. На гимназических вечерах повсюду читалось его стихотворение «Царскосельский лебедь» – элегия об уходящей жизни. Но бойкие голоса юных чтецов выделяли иную ноту:

Лебеди младые голубое лоно

Озера тревожат плаваньем, плесканьем,

Боем крыл могучих, белых шей купаньем…

Эта впечатляющая картина сильно подействовала на воображение будущего поэта: она отзовется «лебединой» образностью в его поэтических текстах, в названиях книг: «Пятьдесят лебедей» и «Лебединые клики».

Восторг от зазвучавших в его душе «лебединых голосов» разделила с ним гимназистка Оля Чубарова. Их переписка началась с обмена «знаковыми» посланиями: она послала новому другу открытку с портретом Жуковского, он ей – стихотворение «Жуковский (1852-1902)» в тетрадочке стихов, написанных еще полудетской рукой. Однако первые строчки:

С высот заоблачных станица лебедей

Над голой степью пролетела.

Едва их мощный зов пронесся средь полей –

Вся степь цветами запестрела, –

– были уже пробой пера будущего автора «Лебединых кликов».

Только Оле Чубаровой одной, на зависть всем нижегородским барышням, он стал посылать свои стихи, и в большом количестве. Тогда же он подарил ей свою фотокарточку с надписью: «Ольге Геннадиевне Чубаровой, подруге муз, от их смиренного служителя. Надеюсь, что наши взгляды останутся неизменными в течение многих лет. Борис Садовский. 23 мая 1902. Нижний Новгород.

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Пушкин».

Перед поступлением в университет молодой человек стоял на распутье: идти по жизни проторенными тропами или откликнуться на внутренний голос – стать поэтом. «Подруга муз» помогла ему обрести уверенность в себе…

Первый эпистолярный адрес О. Г. Чубаровой интересен сам по себе и о многом говорит – Старая Ладога, село Успенское. В свое время здесь жил герой войны 1812 года А. Р. Томилов (1779-1848), известный нам по портретам работы О. Кипренского. Здесь же находилась его знаменитая художественная коллекция, одна из лучших в России. Сюда к нему, как к другу и меценату, съезжались многие художники, чтобы вольготно пожить и поработать на лоне северной природы, вдохновиться легендарным «историческим пейзажем» с видами монастырей, церквей, органов времен вещего Олега. В этот удивительный уголок сестры Чубаровы приезжали на лето в 1902 и 1903 годах по приглашению вдовы А. Р. Томилова — Ольги Александровны, которая приходилась родной тетей их матери (урожденной Хомутовой). В 1870-х годах она занимала пост статс-дамы, начальницы Смольного института благородных девиц, и была близка ко Двору.

Что такое старая усадьба, Ольга Геннадиевна хорошо знала по родовым имениям Хомутовых близ Рыбинска. «Сколько тут образования, именно образования. Дом, картины, ноты, речи – всё говорит о нем», – отмечал ее двоюродный брат А. Лютер. Но усадьба Успенское по своим художественным ценностям и на фоне живописных берегов Волхова, в окружении могучих деревьев Успенского сада – превзошла все ожидания. Здесь можно было предаваться любимым занятиям – чтению книг, живописи на пленэре (О.Г. тогда училась живописи у знаменитого Карелина и впоследствии стала художницей). Она была переполнена впечатлениями и по-своему талантливо, в свои 17 лет, выразила их в письмах к недавнему другу. Он же оставлял рассказы об уникальности этих мест без внимания: весь был поглощен своим творчеством. Но они сразу сошлись, и на всю жизнь – на обоюдной любви к книгам. Тем не менее, не отрываясь от западных романов и русской исторической прозы, она ждала и ждала писем от поэта и умела разделить с ним радость поэтического восторга, отозваться на его еще незрелые стихи. Он их присылал в каждом письме на отдельных листочках или вкладывал в конверт целую тетрадочку. Всякий раз Ольга Геннадиевна находила свое имя в посвящениях: либо это была надпись над стихотворением, либо несколько слов на обложке.

К концу 1902 года у нее накопилось, помимо множества листков со стихами, пять тетрадок (в том числе с прозой). Вся «ювенилия» поэта уцелела благодаря тому, что попала в надежные руки. И сегодня в этой кипе бумаг можно прочитать и автограф первого напечатанного стихотворения «Иоанн Грозный», и то, что не попало в печать.

Садовской – Чубаровой

18 мая 1902

МОЙ ПУТЬ

Посвящается Ольге Геннадиевне Чубаровой

В глухих горах, в июльский полдень душный,

Над пропастью, среди угрюмых скал

Иду один тропинкою воздушной

И всё ищу заветный идеал.

Иду, томясь тревогой неустанной…

Удушлив жар и тесен трудный путь.

Какой-то страх, томительный и странный,

Сжимает мне трепещущую грудь.

В немой тоске страдаю я глубоко

И отдохнуть мне не на чем душой, –

О, как идти осталося далеко.

О, как тяжел путь ненавистный мой!

Но крик орла промчится мощным зовом,

Пахнет дыханьем свежим ветерка –

И мужеством неведомым и новым

Иду вперед!.. И снова жизнь легка!

Борис Садовский

18 мая 1902. Нижний.

Чубарова – Садовскому

14 июня 1902

(Старая Ладога) с. Успенское

Мы живем рядом с бывшим городом, а теперь селением Старой Ладогой. Из Успенского сюда можно пройти в Староладожский Успенский монастырь, знаменитый тем, что в нем жила царица Евдокия Федоровна Лопухина [20]. Еще теперь перед кельей моей тети показывают три старые липы, посаженные самой царицей. За монастырем идет Старая Ладога, которая заканчивается так называемой Рюриковой крепостью, развалинами новгородской крепости. С левой же стороны усадьбы на берегу Волхова лежит много курганов, или, по-здешнему, сопок. Сопки еще не исследованы, но даже небольшие раскопки дали хорошие результаты <…>. По берегу Волхова расположен чудный сад, немного заброшенный, но чудно красивый: большие аллеи старинных лип, беседка в зелени, полудикие, полусадовые цветы <…>. Мне часто приходит в голову стихотворение «Фея», очень оно подходит к этому саду… Дом своего рода достопримечательность. Как всё здесь, дом очень старинный, все комнаты увешаны старинными портретами и картинами, на всем отпечаток прошлого. Дом замечательно сохранился и уже много лет стоит без всяких трещин.

При доме есть библиотека, доходящая до Лермонтова и Гоголя. Здесь весь Сумароков, Княжнин и Булгарин [21]. Пока читаю Сумарокова, у него есть очень хорошие вещи. Кроме русской, здесь большая французская библиотека. Живем мы с двумя тетями. Одна из них монахиня Успенского монастыря. Другая – очень симпатичная и интересная женщина, очень хорошо знала государя Александра II, графа А. К. Толстого и многих других писателей и художников. Я рисую, занимаюсь с сестрами… Вашу легенду «Фридрих Барбаросса» я не читала. И если Вам удобно, была бы очень рада ее получить.

Садовской – Чубаровой 12 июня 1902 г.

Нижний

Прилагаемые стихи – отрывок из моей сельской поэмы [несколько стихотворных отрывков. – Т.А.]. Я хочу знать Ваше мнение, Ольга Геннадиевна, как Вы находите, достаточно ли задушевный тон взят мной в тих кусочках? Нет ли, избави Боже, натянутости и фальши? Этого я боюсь пуще всего. Конечно, по этим наброскам судить трудно, но остальное в том же роде. Боюсь еще, не впасть бы в подражание Некрасову.

Читаю Гоголя и вспоминаю Вас – Вы ведь так любите его. Хотя, говоря по совести, я Гоголя люблю не всего. Больше всего мне нравятся «Вечера» и «Миргород» да кое-что из «Мертвых душ». «Ревизора» же на сцене не в состоянии смотреть без дремоты… Что поделаешь? Меня самого удивляет, тем не менее это так.

Чубарова – Садовскому

20 июня 1902 г.

с. Успенское

<.. .> Вы пишете, что боитесь впасть в подражание Некрасову. По-моему, это совершенно напрасный страх – ведь Вы, как мне кажется, его не особенно любите.

Перечитываю Загоскина и на днях собираюсь начать «Дмитрия Самозванца» Ф. Булгарина… в то время Пушкина упрекали в подражании Булгарину. Я провожу целые дни в библиотеке, от которой получила все ключи, и с увлечением перебираю книги. Есть очень хорошие, старинные, столетние книги, от 1725 г., изданные полуславянскими, полуфранцузскими буквами. Есть книги новые, 1812-15 годов, например, Жуковский с надписью автора, Козлов [22], Грибоедов и др. Я чувствую себя не в 20-ом положительном веке, а в начале 17-го [23]. Предо мной вырастают картины прошлого, мне кажется , я слышу голоса, вижу давно умершие лица. Я нахожусь в каком-то своем чудном мире… я еще не добралась до французского шкапа, там, кажется, книги еще интереснее этих.

Садовской – Чубаровой

8 июля 1902 г.

Новая Деревня

Поздравляю Вас, Ольга Геннадиевна, с днем Вашего Ангела и вместо банальной фразы о пожелании «всего лучшего» просто пожелаю Вам остаться на всю жизнь верною порывам и увлечениям юности. Пусть никогда житейская проза не опошлит Вашей поэтической натуры и не сделает из Вас чопорной особы, умеющей интересоваться только визитами да соображениями о выгодных или невыгодных местах для мужа и детей. Желаю, чтобы наша дружба окрепла и превратилась в крепкую связь людей, живущих общими интересами и чуждых обыденного шаблона. Вот уж я начинаю с ужасом замечать за собой стремление к цели – во мне начинают пробуждаться какие-то подлые инстинкты: мечтаю иногда о будущей карьере, о стяжании, о выгодах… печальное явление… Правда, я с ужасом гоню от себя эти мысли и знаю, что они являются в моем уме не сами собой, а под влиянием бесед со знакомыми, и все-таки неприятно ловить себя на мыслях: а не лучше ли поступить на юридический? Не выгоднее ли поступить в Лесной? Но, оставшись один, я начинаю стыдиться этих мыслей и даю себе клятву: верно и честно служить своему призванию и быть только тем, кем я способен быть <…>

Природа русская так дивно хороша!

Спокойные леса, задумчивые нивы,

Луга привольные и тихих рек заливы,

Где дышат отдыхом и тело и душа,

И отдаленные глухие деревушки,

И храмы скромные, и бедные избушки.

Лишь в церковь я войду вечернею порой,

Внимая возгласам седого иерея,

Мгновенно на душе становится светлее,

С благоговением творишь поклон земной

И, детской верою проникнувшись невольно,

Позабываешь всё, что горько так и больно.

А выйдешь на поле – как необъятна рожь,

Как солнце ласково и воздух как хорош.

Святая тишина… Лишь жаворонки вьются,

И нежно на заре их песни раздаются,

Да с визгом иногда проносятся стрижи

В июльский жаркий день над тихим морем ржи.

А наш дремучий темный лес?

Он полон тайны и чудес,

В нем чьи-то шепчут голоса,

В нем наговорная роса,

В нем тайный папоротник растет,

И леший клады стережет,

И тихий, тихий разговор

Всегда ведет зеленый бор…

О ты, природа, мать моя,

Как мне мила краса твоя!

1902

Поэма моя идет туго – и, хотя она вчерне набросана, больше меня к себе не тянет. Недавно написал маленькое стихотворение «Дождь».

При ясном солнце дождь лепечет на листах

<………………………………………………>

О, дни блаженные ликующей любви,

О, светлой юности таинственные годы.

Есть ли у Вас в библиотеке сочинения Тредиаковского? [24] Если есть, прочтите непременно; что же касается меня, я страшно жалею, что не могу нигде достать его сочинений. Сам я теперь читаю «Воспоминания и письма» Репина – очень интересную книгу затем проф. Шашкова «История русской женщины», серьезное и очень дельное исследование, и перечитываю гр. Салиаса «Пугачевцев» [25]. Уж у меня такая манера: разом читаю по две, по три книги. Занялся окончательным разбором собственных произведений. Массу сжег, многое очистил. Если сделаюсь литератором, буду вполне счастлив. Всю зиму буду копить деньги, а летом на эти сбережения отправлюсь путешествовать куда-нибудь в Крым или на Кавказ, а то куда-нибудь на Север или по Волге до Каспия… Хорошо! Как жаль, что Вы не мужчина, – поехали бы вместе. А то приходится ездить с крайне неинтересными попутчиками…

Чубарова – Садовскому

13 июля 1902 г., с. Успенское

Дошла до французского шкапа. Тут столько интересного, что просто глаза разбегаются. Тут все французы 18-го века, все почти классики. Вы спрашиваете, читала ли я Тредиаковского. Я его знала наизусть, когда мне было 11 лет, и прочла всю «Тилемахиду», а в этом году получила 4-ку за то, что осмеливалась сказать, что Тредиаковский сделал для русской поэзии немного меньше Лермонтова и что он был замечательный человек своего времени и т. п. в этом же духе.

Благодарю Вас за Ваши добрые пожелания, но они ведь неисполнимы. Рано или поздно и среда возьмет свое. Вы, вероятно, знаете стихотворение Аксакова к русской девушке. Он говорит ей о ее будущем, об ее жизни и разочаровании во всем и кончает следующими словами:

Но заживет с годами рана,

С своим ты свыкнешься житьем;

И все мы поздно или рано

Самих себя переживем. [26]

Сколько правды, горькой правды в этом «переживем». Вы, мужчина, можете жить, нам все дороги закрыты <…>

Садовской – Чубаровой

<21 июля 1902 г. д. Ройка>

МОЛОДОСТЬ

Сегодня я так рано утром встала

И на крыльцо задумавшись сошла;

Но тут я вдруг внезапно услыхала,

Как радостно гудят колокола.

Они, меня к молитве призывая,

Восторженно звучали без конца

И долго я стояла, замирая,

И не хотелось мне уйти с крыльца.

И этот звон и пташек щебетанье

Так сладостно кругом звенели мне,

Что я, полна немого ожиданья,

Забылася в блаженном полусне.

Чего-то мне хотелося так страстно,

Каких-то звуков жаждала душа!..

И предо мной всё было так прекрасно,

И так была природа хороша!

Вдали луга, блестевшие росою,

С улыбкою внимали нежный звон,

И тихий пруд здоровался со мною,

И милый сад мне посылал поклон.

И все дома так радостно сияли,

Носились шумно стаи голубей.

И ласточки вилися и порхали

В свое гнездо над горницей моей.

И день кипел так вольно, так красиво, –

Казалось вечно будет этот свет,

Веселый звон, сверкающие нивы,

И что конца счастливой жизни нет!..

Б. Садовский

21 июля 1902 г. д. Ройка

Это мое последнее стихотворение. Извините, что неотделано. Не знаю, удалось ли схватить психологические черты. Как Ваше мнение об этой пьеске?

Чубарова – Садовскому

30 июля 1902 г., с. Успенское

Очень благодарю за прелестное стихотворение «Молодость»; по-моему, это лучшее из всех Ваших стихов, которые знаю. Может быть, оно мне так нравится потому, что настроение, которое вы описываете, было у меня очень часто, так что стихотворение напоминает мне столько разных пережитых минут, которые оставались на дне души, пока оно не вызвало их наружу.

Очень много читаю теперь, всё по-французски или же книги духовного содержания, которые меня очень интересуют и которые достаю из монастыря.

О.Ч.

Чубарова – Садовскому

17 сентября 1902. Нижний Новгород

<…> у меня теперь так много дела; в гимназии прямо-таки минуты свободной нет, а дома у меня много занятий, т. к. я занимаюсь немецким, французским и рисованием. Музыку в этом году решила бросить: способностей нет и времени мало, чтобы тратить его даром.

Привыкли ли к Москве, и как она Вам нравится? У нас нового ничего нет.

21 сентября. Простите за долгое молчание, каждый день собиралась кончить письмо, но в это время у меня было два сочинения, одно по русскому языку на тему «Существующие формы критики, и как разбирали "Онегина" в 20-х, 30-х, 60-х и 80-х годах». Тема интересная, но длинная. А по педагогике мы писали о взглядах Амоса Коменского на семейное воспитание. Вообще очень занята все эти дни. Много читаю и рисую. Читали ли Вы что-нибудь из рассказов Леонида Андреева, и как Вам они нравятся? Не забудьте, что обещали написать мне какие-то стихи, про которые Вы говорили на вечере у нас в гимназии. Я их жду.

О.Ч.

Садовской – Чубаровой

11 октября 1902 г., Москва

Вы пишете, что у Вас такое множество занятий. Что касается меня, то теперь я углубился в философию, – да и не мудрено, – лекции князя С. Н. Трубецкого [27] по «Истории древней философии» так интересны, что трудно не увлечься этой интереснейшей из наук. Трубецкой открыл 6-го наше историко-филологическое общество, на котором присутствовал и я. Говорились речи, лились задушевные беседы. В свободное время посещаю Императорские театры, Корша, и Частную оперу. Иногда случается поговорить с Музой… плоды этих бесед надеюсь предложить Вам в декабре… Скука нападает на меня по вечерам, когда я остаюсь один и начинаю вспоминать Нижний. Все новые знакомые мне не нравятся, барышни все какие-то материалистки, толкующие всё о приданых и о карьерах, ни от кого не услышишь умного слова. Читаю дивные произведения М. А. Лохвицкой [28], если не читали, то прочтите. Роскошен III-ий том <.. .> Вы знаете, я не поклонник дамских стихов, но тут я должен умолкнуть со стыдом. Под некоторыми пьесами подписался бы сам Фет.

Как Вы поживаете, как идут Ваши занятия рисованием и словесностью? Я учусь играть на мандолине. Не забывайте Вашими письмами умирающего от скуки – всегда нижегородца Б. Садовского.

P.S. Вы спрашивали о Л. Андрееве. Это большой талант, но вполне современный: необработанный, нервный и больной. Вы всё читали? Если всё, то напишу подробно мое мнение о нем.

<Приложено ст-ние «Листья».>

Чубарова – Садовскому

17 октября 1902

Нижний Новгород

Вы пишете о стихах Лохвицкой. Те, которые я читала, мне не особенно понравились, потому что в них слишком много декадентства… но судить не могу. У Андреева понравился рассказ «Жили-были»[29]. Последнее время очень увлеклась эпохой Возрождения в Италии. Читала Данте. Очень мне понравилась «Божественная комедия» – просто не верится, что написана в XIV веке. Рисую я очень мало. Начала небольшую картину еще в сентябре, но до сих пор не окончила.

Да, была я вчера на концерте в пользу Технического училища. Особенного там ничего не было, кроме декламации актера Поля. Кроме Орленева, я такой декламации ни у кого не слыхала. Читал он <А. К. Толстого> «Василий Шибанов». <…> Его декламация слышится мне всюду еще сегодня. На «бис» он прочел стихотворение Фруга «Три души»[30], тоже великолепно, и я удивлялась и сердилась на нижегородскую публику, которая больше аплодировала разным певцам цыганских романсов.

Время вообще провожу довольно скучно. Зубрю, читаю, рисую. В гимназии сижу до 3-х – 4-х часов. Что у нас интересно проходят, так это историю… Что Вы еще написали? Буду ждать Вашего письма. Как я Вам завидую. Что Вы изучаете философию…

* * *

Не одну О.Ч. юный поэт одаривал своими стихами. Верочка Ведерникова была первой, кому он посвящал свои веселые творения, воспевая заодно всех прелестниц из ее класса.

Быть может, через 103 дня

Я превращуся в студиоза

И с быстротою паровоза

Умчусь. Не будет здесь меня.

Уже известно нам давно,

Что барышни нас забывают

И кавалеров всех считают,

Сказать по правде, ни за что.

А уж особенно на это

Есть мастерицы-институтки:

Им всё лишь только смех да шутки.

Хоть это, впрочем, не про вас.

У вас такой прелестный класс.

Все так милы и так прелестны.

Но между ними есть одна:

Всех больше нравится она.

Она, наверно, Вам известна:

Всегда изящна, весела

И в полном смысле интересна…

Ольга Геннадиевна не раз в своих письмах уязвляла поэта вопросами: «В кого Вы теперь влюблены или всё еще остаетесь верным Версколе?» (домашнее имя В. Ведерниковой).

Приехав на Святки домой, студент попал в атмосферу веселых праздников: нижегородцы их умели устраивать для самих себя Всё окружение Ольги Геннадиевны было занято постановкой любительского спектакля в доме ее дяди М. И. Шилова. Сохранилась фотография, где запечатлены все участники в костюмах. Борис Садовской – в расшитом камзоле, в напудренном парике. В этот же день он подарил О. Г. очередное посвященное ей произведение – новеллу «Лаура» с надписью: «На память Ольге Геннадиевне. В воспоминание незабвенных репетиций "Мести Амура" [31] и проч. 28 декабря 1902. Нижний».

Да, эти дни для поэта стали, действительно, «незабвенными»: в его жизнь вошла «подруга юной хозяйки», которую он иначе как «Ангел» [32] не называл. Ей он послал свои стихи. «Но они слишком для меня лестны», – отвечала не ожидавшая такого внимания к себе гимназистка и спешила сообщить об Оле Чубаровой: она будет читать на вечере, посвященном памяти Некрасова: «Интересно будет послушать». «Подруге муз» пришлось стать поверенной в любовных делах поэта и порой выслушивать упреки:

Я жаждал Вам в часы страданья

Тревоги сердца поверять.

Но Вы на грустные признанья

Мне не хотите отвечать.

Первой догадалась о переменах в душе брата его сестренка «Лизейка». «Те барышни, с которыми ты познакомился, нравятся тебе? – писала она в Москву. – Которая, по-твоему, лучше? Уж не лучше ли Верочки Ведерниковой?»

Что он мог ответить? Когда под напором его просьб прислать фотографию «Ангела» подруги сфотографировались и прислали двойной портрет, он прямо на фотографии написал признание: «А я обеих вас любил!» И это была правда.

Чубаром – Садовскому

13 марта 1903 г., Нижний

<…> Я помню свое обещание и расскажу Вам об «Ангеле».

Она давала пробный урок по русскому языку и дала довольно хорошо… была у Званцевых на репетиции. На спектакле Вы ее увидите в 3-х ролях. Вы, верно, соскучились, бедный, без нее. Вы пишете, что у Вас весеннее настроение. Приезжайте скорее сюда, увидите «Ангела» – и оно будет еще больше «весеннее».

Читаю я теперь много, как всегда, несколько книг сразу: читаю Тэна «Лекции об искусстве». Чудесная вещь! Если не читали, советую прочесть. Очень хорошая <книга> Милюкова «Из истории русской интеллигенции», Гиро «Частная общественная жизнь древности» [33]. И затем перечитываю Тургенева.

Садовской – Чубаровой

16 марта 1903 г.

Москва

Вы не можете представить себе, Ольга Геннадиевна, как я обрадован Вашим письмом. Но одно мне не нравится в нем: это упоминание о каком-то «Ангеле». Мне интересны не какие-то «Ангелы» (которых, кстати, не существует на свете), а Вы, Вы сами, своей собственной особой. Перебирая всех нижегородских знакомых мужеска и женска пола, я ни на ком, кроме как на Вас, не могу остановиться. Все так банальны, однообразны, скучны. Никому не могу поверить своих тайных помыслов и «вдохновений» (простите выспренность последней фразы), кроме как Вам. Ваша чуткая женская (в лучшем смысле слова) натура всему находит верную оценку, а посему я препровождаю при сем на Ваше усмотрение два моих стихотворения.

<Приложены ст-ния «Смерть» и «Моя любовь»>

Садовской – Чубаровой

15 апреля 1903 г., Москва

Всё больше и больше убеждаюсь, что из меня никогда ничего порядочного не выйдет. О, как Вы правы, говоря, что среда имеет влияние на человека! Правда, спешу оговориться: на некоторую сторону человека. Для меня среда всегда имела и имеет роковое значение только в одном смысле, но надеюсь долго и задушевно поговорить с Вами об этом при свидании.

Однако я замечаю на Ваших губах ироническую улыбку. Вы правы: «меланхолия» и в большом количестве вещь нетерпимая. Что поделаешь, – настроение одолевает. Тоска, тоска…

<Приложены ст-ния «Жизнь ползет так вяло и бесцветно…» и «Во тьме глубокой я брожу…»>

Чубарова – Садовскому

21 апреля 1903 г.

Нижний Новгород

Спасибо большое Вам, Борис Александрович, за Ваше большое письмо в минорном духе. Как в таком настроении Вы будете держать экзамены?

<.. .> Вы приводите мои слова, что среда заедает человека. Не всякого, Борис Александрович. Среда может заесть человека бесхарактерного, слабого, может иметь влияние на человека, которого не тянет вырваться из тины мелочей, пустой и бессодержательной жизни. Она не может иметь влияния на человека свободного, желающего разумной жизни. Она может его слегка придавливать, но ведь это-то давление и придает человеку силу бороться против нее. А говорить Вам, что среда может иметь влияние на Вас, даже хотя бы в одном смысле, грех. Грех, потому что Вы одарены талантом. Серьезно говорю Вам, бросьте хандру <…> А теперь нужно заниматься, зубрить. Кстати, когда у Вас 1-ый экзамен?

Садовской – Чубаровой

25 апреля 1903 г., Москва

Вы правы, нет ничего хуже и глупее хандры!.. Я хандрил под влиянием тоски по Нижнему… Ваше письмо я получил накануне экзамена по философии, который благополучно сдал вчера. Князь Трубецкой оказался очень милым человеком, хотя и пытал меня довольно долго. Тщетно я увертывался от его преследований, переводя речь незаметно из области отвлеченных понятий в мир разных «конкретностей» – не тут-то было: князь моих «проселочных дорог не признавал и как какой-нибудь старинный фельдъегерь, которому попался упрямый ямщик, без всяких церемоний тащил меня за шиворот на «трахт». Как бы то ни было, философия сошла благополучно. Следующий экзамен у меня – Цицерон.

<…> Ах, какую чудную книгу я прочел недавно! Амфитеатрова «Виктория Павловна (именины)» [34], где женский вопрос трактуется совершенно оригинально. Вам эту книгу, к сожалению, вряд да дадут прочесть.

Чубарова – Садовскому

30 апреля 1903 г., Нижний Новгород

С днем Ангела!

Как идут Ваши экзамены? Напишите мне, когда будет у Вас Эсхил, успели ли Вы к нему подготовиться?.. У меня экзамены начинаются с 2-ого [8 экзаменов].

<…> Усердно занимаюсь фотографией, печатала снимки, которые сделала в гимназии. <…> Я всё время сидела за рефератом, который, наконец, кончила, просидев целую ночь, и получила 5. Вообще, пока учение у меня идет отлично. «Ангел» здоров, мы с ним недавно снимались. Мы вспомнили Вас и очень смеялись.

Садовской – Чубаровой

3 мая 1903 г. Москва.

Желаю, чтобы к легиону нижегородских барышень прибавился еще легион московских.

Глубоко благодарен Вам, Ольга Геннадиевна, за Ваше поздравление. Увы, Эсхила мне даже не пришлось бояться, т. к. я был сильно болен и мне теперь необходимо целых два экзамена. Всё это может отозваться сильно на моих успехах. Не можете ли Вы прислать какой-нибудь Ваш снимок, мне было бы очень приятно. Вообще мне приятно получать от Вас всё, что Вы ни пришлете <…> Я написал два стихотворения, одно из них посылаю Вам. Другое чересчур длинно и может быть отнесено к разряду тенденциозно-гражданских, так что Вам, пожалуй, покажется скучным.

<Приложено ст-ние «Две силы»>

Садовской – Чубаровой

20 мая 1903 г. Нижний Новгород

(ст-ние на отдельном листке)

17 мая 1903 г.

Как ландыш весенний,

Как слезы задумчивых лилий,

Как вздохи сирени,

Как трепет таинственных крылий, –

Полнаупоенья,

В расцвете лазурного мая,

Она на мгновенье

Явилась мне отблеском рая…

Увидел я снова

Созданье божественной грезы,

Далек от земного,

Я лил благородные слезы.

Тревожные страсти

Минули суровой зимою,

Я вновь в ее власти,

Я полон лишь ею одною.

Поэзии чистой

Она идеал благородный,

Как ангел лучистый

В душе моей скорбно-холодной

Восторг пробудила, –

В ней прежние грёзы восстали,

И сладко мне было

Томиться в блаженной печали!..

Бор. Садовский [35]

Садовской – Чубаровой

15 июня 1903 г., Новая Деревня

Читал на днях стих Я. Полонского и нашел следующую пьеску.

ОЧЕРК

Нынче сердце ее страсти просит,

Завтра с ужасом скажет: не надо!

То неправды она не выносит,

То доверчивой правде не рада…

То клянется, что свет ненавидит,

То, как бабочка, в свете порхает…

Кто ее не любил – тот не знает, —

Кто полюбит ее – тот увидит…

Вот Ваша точная характеристика. Не правда ли?

Пока живу безвыездно. Очень доволен своей жизнью. Пишу большую повесть, часть которой уже кончена. Осенью покажу Вам, если удастся. Прочел дивную вещь Мережковского «Воскресшие боги». Редко приходится натыкаться на такие алмазы в куче беллетристической шелухи. Что за роскошь! Непременно достану «Смерть богов» <…>

Целой компанией ходим на Оку, купаемся, раскладываем костры, по часам сражаемся в крокет, гуляем… Еду в Ардатовский уезд наслаждаться девственной природой. Потом махну на Серные [36].

Последнее время со мной произошел сильный переворот моей жизни. Ах, если бы сбылись мои мечты. Боже, как хороша жизнь!

Жизнь полна красоты безотчетной,

Непонятной, таинственной, странной,

Жизнь похожа на призрак болотный,

Жизнь подобна равнине туманной.

Всё под вечною тайной сокрыто,

Только живы рыдания песен,

И бессильное горе забыто,

Потому что наш дух бестелесен.

Может ли быть что-нибудь выше любви – любви не к женщине или чему-нибудь конкретному, но любви вообще – громадной, великой, как мир! Любить всё – природу, жизнь, людей, идеалы! Скрип коростеля в лугах и пение скрипки виртуоза! Весенних ласточек на дереве и красоту Кавальери… [37] Любовь – это великое благо.

Садовской — Чубаровой

7 июля 1903 г., д. Щербинка (Новая Деревня тож)

Не говори, что жизни след

Тебя гнетет неумолимо,

Что ты не избранный поэт,

Восторгом творческим томимый…

Что ты не в силах понимать

Глагола юности святого

И что Божественного слова

Тебе несродна благодать.

Вглядись бессмертною душою

На всё, чем нынче окружен,

И въявь тогда перед тобою

Восстанет жизни вещий сон.

Тогда ты в творческом глаголе,

Где блещет вечная краса,

Поймешь незримый трепет воли,

Услышишь жизни голоса.

В очаровании природы,

В живом безмолвии степей

Увидишь вновь былые годы

И светлый сон минувших дней,

И поэтическою страстью

Зажгется вспыхнувшая кровь?

И ты признаешь высшей властью

Одну предвечную любовь.

В душе почуешь правду Божью,

Святые сбудутся мечты,

И над житейской мрачной ложью

Засветит солнце красоты.

24 июня 1903. Пятницкая мельница, Ардатский уезд.

Приложены еще 2 ст-ния:

«На мельнице» – 22 июня 1903, Пятницкая мельница, Ардатский уезд (см. с. 277) и «В лодке».

Чубарова – Садовскому

25 июня 1903 г. с. Успенское

Я думала, что Вы на Серных водах и лечитесь электричеством глаз серноводских барышень.

Время я здесь провожу великолепно. Очень много читаю и рисую по заказу многим своим друзьям разные картины. Собираюсь заниматься фотографией. Благодарю Вас за «Захудалый род» [38], хотя нахожу его слабее других вещей Лескова <…> во-первых, обрывается рассказ, во 2-ых, по-моему, вся 2-ая часть скомкана и не развита, как следует. 1-ая часть мне очень понравилась. Надо будет в Новгороде прочесть Михайловского о Лескове.

На днях здесь, в деревне, была ярмарка, и знаете, что я себе купила, даже совестно сознаться для человека 20-го столетия. Я купила себе «Сонник», да не простой, а с планетами и приметами, забавно ужасно. Читаю я только по-французски, русского шкапа даже не открывала.

Чубарова – Садовскому

15 июля 1903 г., с. Успенское

<…> Достала себе «Фауста» Гёте. Раньше я знала его только по опере и то в русском переводе. Но в подлиннике это такая вещь, что оторваться нельзя. Она подымает как-то человека, захватывает его и уносит выше мелочей шаблонной жизни. В «Фаусте» я вижу ответы на многие мучительные вопросы и встречаю такие стихи, такую поэзию, выше которой ничего не читала, ничего не знаю. Одним словом, «Фауст» стал для меня священной книгой, перед которой померкли и даже совсем исчезли прежние любимые писатели. Вы, вероятно, удивитесь, думая, что я изменила своему Гоголю. Нет, я ему не изменила, только все-таки должна сказать, что «Фауст» выше гоголевских произведений. Ведь Фауст – это не один какой-то человек, это все люди. Это Вы, я и многие. Фауст постоянно ищет высшего, ему хочется постигнуть все тайны природы, выхода из его положения нет. Он сам видит, как обманывались люди перед ним, и не хочет идти по их следам. Остается один исход – знакомство с духами. Вы скажете, что, может это старо, что смешно говорить о Фаусте в XX веке. Но ведь идея «Фауста» бесконечна. Фауст будет в XXI веке и даже в XXV веке. Тип Фауста не умрет, он, может, примет образ байроновского «Манфреда» или еще что-нибудь новое, но жить он будет до тех пор, пока живут люди.

И каким жалким и глупеньким кажется пушкинский Мефистофель в так наз. «Сцене из Фауста» в сравнении с этой гигантской фигурой Мефистофеля. Какой глупой пародией кажется опера Гуно, построенная на каких-то обрывках великой драмы…

Чубарова – Садовскому

23 июля 1903 г., с. Успенское

…Спасибо за стихи… Я читаю теперь Ницше «Так говорил Заратустра», и это еще больше способствует моему помешательству.

Мы живем здесь во флигеле, но, как у большинства старинных имений, этот флигель имеет 30 комнат, 15 приходится на верх, а на верху только мы одни <…>

Из рамок глядят огромные портреты и, как в страшных картинах, следят за мной глазами. Особенно есть один. Я до сих пор не узнала кто: он висит у нас в гостиной и так, что его видно в зеркале в моей комнате. Он положительно следит за мной. Я здороваюсь с ним по утрам и киваю ему по вечерам. Он отлично, мне кажется, меня знает, и, когда доволен мной, лицо его проясняется и делается мрачным, когда он на меня сердится. Портрет этот представляет какого-то вельможу в Англии при Елизавете. Есть еще красивая дама, она всегда смеется и смотрит насмешливо, блистая своими черными глазами. Ее пудреная прическа и мушка придают особую прелесть ее злому лицу. Есть один страшный старик: насупившись смотрит на меня из-под темной круглой шляпы. И когда я прохожу вечером этот длинный ряд гостиных, боскетных и г. д., я всегда избегаю встречаться с ним взглядом. И все эти живые еще днем портреты превращаются в настоящих людей в лунную ночь. Мне иногда кажется, что я слышу веселый смех девочки с развевающимися локонами и розами на платье времен Директории. А вот императрица Екатерина II совсем приготовилась к парадному выходу а вслед за ней приготовляется вереница пудреных париков, которые могут вот-вот выстроиться парами вслед за Государыней <…> [39].

Садовской – Чубаровой

26 сентября 1903 г. Москва

Ольга Геннадиевна!

К моему удивлению, я чувствую себя в Москве превосходно. «Ни слез, ни жалоб, ни тоски»… Ваши наставления исполняю в точности: хожу на лекции, в Румянц<евскую> библиотеку. Приобрел несколько книг, Ал. Добролюбова – «Книгу стихов» (декадентских, декадентских!!!), Розанова (да, Розанова) «Сумерки просвещения» и «Мысли мудрых людей, собранные гр. Л. Толстым». Вероятно, Вы одобрите только последнюю покупку. Хотя Вы будете любить декадентов, честное слово! Знаете ли Вы, что Мережковский ставит Розанова выше Толстого? Откройте 2-ой том «Л. Толстой и Достоевский» – Вы это найдете в предисловии.

Как Ваша воскресная школа? Желаю Вам успехов.

Стихи Добролюбова – прелесть [40].

Мною овладел какой-то зуд книгоприобретения. Завтра иду покупать всего Мережковского, затем куплю Брюсова, Бальмонта, Розанова, конечно, и др.

А на Рождество дам Вам прочесть кое-что и обращу Вас в свою веру.

P.S. А вот мое стихотворение, посвященное одной барышне:

Как бледный свет осеннего заката,

Ты тишины таинственной полна,

Безвкусный плод, цветок без аромата,

Вечерних вод зеркальная волна.

Задумчива, как лилия речная,

Поникшаянад дремлющим прудом,

Ты вдаль глядишь, чего-то ожидая,

Упоенасвоим прекрасным сном.

Придет пора возвышенных страданий,

Душа твоя восторгом расцветет.

И из страны бесстрастных ожиданий

В страну любви незримо перейдет.

Но до тех пор, томленью неподвластна,

Всесильнаяв сиянье красоты,

Как лилия, невинна и прекрасна,

О днях любви бесцельно грезишь ты.

Безвкусный плод, цветок без аромата,

Безмолвием своим упоена,

Твоя душа, спокойствием объята,

Чего-то ждет в недвижной неге сна.

Борис Садовский, 20-24 сент. 1903.

Л.Г.-О.Ч [41]:

Вы обе ныне предо мной

Живыми грезами стоите.

Из-за рамки вырезной

Очами светлыми глядите

Одна – невинная мечта,

Как светлый гость святого Рая,

Цветет, безгрешна и чиста,

Житейской горечи не зная.

Другая– пылкою душой

Лелеет гнев необычайный.

И перед нею мир земной

Исполнен весь зловещей тайной.

Одна для грусти создана,

Хоть сердце ей печаль не гложет,

Другая вся любви полна,

Но никого любить не может.

А я обеих вас любил

Любовью искренней и нежной,

И в жизни образ ваш светил

Мне, как маяк в дали безбрежной.

6 октября 1903. Москва

1907-1909

«Дом на горке», где ныне мемориальный музей А. М. Горького, знает каждый нижегородец. Но мало кто знает, какую роль сыграл он в судьбе Бориса Садовского. Сюда, по адресу: Мартыновская улица, дом Киршбаума, шли его письма из Москвы, а когда он приезжал, «быстрый, гибкий, легконогий», сам стремглав устремлялся туда. Позднее в «Воспоминаниях о Горьком» он не преминул упомянуть: «Над квартирой Горького в доме Киршбаума есть еще квартира: ее занимает знакомое мне семейство, где я нередко бываю» [42]. Семейство это – Чубаровы: мама Ольги Геннадиевны – Наталия Александровна, две сестры, брат-подросток, который вскоре поступит в Мореходное училище в Петербурге, а в Первую мировую войну пропадет без вести (на самом деле – окажется в плену). Ольга Геннадиевна с 1904 года здесь почти не живет. Она – в Женеве: уехала на пять лет, чтобы получить образование европейского уровня. Приезжая летом на короткий срок, видится с Садовским, но редко: городской жизни он предпочитает Щербинку. В Женеву мама отправляет письма буквально каждый день, и Ольга Геннадиевна – в курсе всех нижегородских дел.

Частые гости Чубаровых – гимназистки, молодые люди, студент Борис Садовской. В отсутствие «женевской курсистки» готовы отметить ее именины и день рождения.

На вечеринках постоянно звучат романсы. У Лили (Елизаветы) хороший голос, с ней занимается педагог. По ее просьбе Садовской сочинил несколько текстов для переложения на музыку. «Б.С. заходит к нам запросто, очаровал обеих твоих сестер, написал Лили очень красивые слова. Этот романс она поет с Богодуровым», – сообщала дочери Наталия Александровна, имея в виду композитора Всеволода Богодурова, общего любимца нижегородцев. Через несколько дней снова о поэте: «Приходил Борис Садовский. Много интересных стихов читал "на злобу дня", насчет наших барышень (о ловле женихов)».

Одно стихотворение такого рода, чисто «домашнее» — отчет о свадьбе общей знакомой Зинаиды Краснопольской, – послано в Женеву, а также романс «Хрисантемы», в автографе посвященный Ольге Геннадиевне, сочиненный под влиянием пения Лили. Ей тоже подарены стихи.

ЕЛИЗАВЕТЕ ГЕННАДИЕВНЕ ЧУБАРОВОЙ

В день Ангела

Когда-то, в день Елисаветы,

В столицу кинутый поэт,

Слагал я легкие куплеты

При вспышках вальса и ракет.

Теперь в безделье и печали

Гляжу один с откоса вдаль.

Но вот в мечтах мне зазвучали

Знакомый голос и рояль.

То Ваши песни прилетели,

То голос Ваш – виолончель,

И у меня в душе запели

Слова веселые «Качель».

Я слышу Ваши «Хрисантемы»,

Что дали мне одну из тем

Для «умирающей» поэмы

От аромата «Хрисантем».

5.IX.MCMVII. 7 ч. вечера. Нижний

Даже находясь в Женеве, Ольга Геннадиевна была первой читательницей многих стихов Садовского – и тех, что войдут вскоре в книгу «Позднее утро», и тех, что в книгу не вошли. А письма – в основном «отчеты» о любовных делах. Например, о том, что сорвалась встреча с «Египтом» из-за его болезни.

Я жаждал пред Мемфисской жрицей,

Как соловей, воспеть красу.

Но в душной клетке пленной птицей

Кому я гимны понесу?

Невольник страсти соловьиной,

Шепчу звезде тоску мою,

И профиль тонкий и змеиный

В мерцанье дальнем узнаю.

5 марта 1907 г. Нижний

В женевской переписке фигурируют два загадочных персонажа, названные «Египет» и «Германия». Кто есть кто, можно установить по письмам матери: «Борис Садовский ужасно ухаживает за Клеопатрой Ивановой» (дочерью генерала М. Иванова)»; вскоре она же сообщает: «Совсем пропадает по Эльзе Шеффель». Им посвящены стихи в разделе «Послания» в книге «Полдень».

Чубарова – Садовскому

11 сентября 1907

Geneve

Очень нехорошо забывать старых знакомых. Я надеялась, что вы будете писать… Или Вы так мечтаете об Египте или какой-нибудь другой сказочной страсти, что совсем забыли нас, простых смертных.

Садовской – Чубаровой

26 сентября 1907 г. Москва

Я очень тоскую по Египту, в первый раз Москва меня не радует так, как бывало раньше за эти последние 3 года. Участь моя подобна, должно быть, участи Наполеона: он был счастлив в Египте и несчастлив в Москве. Я надеюсь, всё же, что Вы в следующем письме сообщите мне что-нибудь о Египте.

Я вышел из «Золотого Руна» [43]. Повесть XVIII в. [44] принята в «Весы» и скоро начнет печататься.

Здесь чудесная погода – золотистые деревья, бледно-синеватое небо. Но вечерами очень холодно и свежесть загоняет в уютное кафе на Тверском бульваре, где за турецким кофе целый вечер шумит литературная молодежь. Я, впрочем, больше сижу дома и с каждым днем, перелистывая латинских и греческих поэтов, с ужасом убеждаюсь, что одно лишь я твердо знаю, – это то, что я ничего не знаю. Стихи не выходят. Сонливость и апатия одолевают.

Садовской – Чубаровой

1 января 1908 г. Нижний

Вы не знаете, конечно, что я был опасно болен и даже семь; У меня неврастения, признаки которой я подмечал за собой в течение последних двух лет. В октябре в Москве она завладела мной совершенно.

Месяца полтора я чувствовал себя каким-то покойником, которого забыли похоронить, и без отвращения не мог подумать о писании. <…>

Что Вы делаете? Завидую Вам, особенно Вашей поездке на юг. Вспомнились ли Вам тютчевские стихи?

О, этот юг, о, эта Ницца!

Как этот блеск меня тревожит.

Мысль, как подстреленная птица,

Подняться хочет и не может. [45]

…Повесть XVIII века напечатана в № 12 «Весов». Из «Зол. Руна» я вышел. В «Голосе Москвы» имею хороший заработок, рублей до 200 в месяц, так что хотел было отложить на заграничную поездку, но болезнь помешала – и весь запасной капитал я не удержался истратить на Святках.

Садовской – Чубаровой

31 января 1908 г. Нижний

<…> Скоро неделя, как я не был ни в «Египте», ни в «Германии». Да, я теперь бываю и в «Германии»… и сдается мне, чары Лорелеи, поющей давно и обаятельно, превозмогают (по крайней мере, с ним борются) сухое обаяние «вечно чудной тени» «Египта». Говоря между нами (а ведь мы старые друзья), я давно махнул на себя рукой, Ольга Геннадиевна, и свыкся с мыслью, что нет неожиданности, на которую я не был бы способен. Нет человека, менее размышляющего. Серьезно, я никогда в жизни не размышлял о том, что я делаю и что делается вокруг меня. Я похож на равнодушного зрителя в синематографе. Посмотреть можно, а пущать о том, что видишь, не стоит, да и лень.

Я, кажется, совершенно оправился от своих недомоганий: потянуло к перу и бумаге, а это первый признак выздоровления. В Москву поеду к 1-му марта и засяду за экзамены. <…>

Хотел было послать Вам какие-нибудь свои стихи, но оказывается, что со дня создания «Свадьбы Зины» у меня почти ничего не прибавилось.

Вы ведь знаете, как серьезно я был болен: я был буквально манекен и ничего не чувствовал. А теперь под лучами музыки и пения я по-прежнему трепещу, как осина, и, гуляя по улице, уже не натыкаюсь на прохожих, смотря в землю, как бешеная собака, – улыбаюсь во весь рот и узнаю знакомых. Скорее бы весна!

Хотелось бы жить полной жизнью, не чувствуя черных призраков за спиной.

Завидую Вам, живущей, как ласточка под крышей, в теплом климате, среди веселых людей, занятой любимым делом. Я как-то был у Вас. Наталья Александровна ко мне относится в высшей степени любезно и ласково, сестры Ваши тоже, так что я чувствую себя у Вас, как в немногих домах, хотя Ваше отсутствие все-таки незаменимо.

Да, вот еще: я забыл Вам написать, – дело в том, что моя повесть («Весы», № 12) посвящена Вам, но самого посвящения я не выставил и сделал это вот почему. Повесть написана в виде мемуаров, и посвящение при ней лицу современному было бы неуместно, как нарушающее стиль. Но я обещаю Вам непременно в отдельном издании, где будет каждое название на новом листке, поместить Ваше имя. Не сочтите за невнимание мой поступок: он вызван чисто художественными соображениями.

Пока до свидания. Не забывайте горячо преданного Вам

Бориса Садовского

Чубарова – Садовскому

1 февраля 1908 г. Geneve

Захотелось поболтать с Вами, как мы болтали во время оно в Нижнем без связи, а так, обо всем понемногу.

Вижу, что Вы хандрите: разве чары Египта перестали действовать, и гипноз, который действовал на Вас, стал направляться на другие лица? Или кто-нибудь занял место Мемфисской жрицы? Уж не какая-нибудь героиня немецких романов с поварской книгой в одной руке и романсом Кюи в другой? Напишите мне. Я надеюсь, что такому старому человеку, как я, можно поведать одну из этих тайн, о которых, вероятно, говорят в Нижнем.

А относительно Вашей болезни, самое лучшее о ней не думать, заниматься чем-нибудь серьезным, и пройдет. Впрочем, не буду распространяться об этом, ибо Вы, пожалуй, действительно подумаете, что мне 100 лет.

Желаю Вам всего хорошего, успехов, побед и т. д. и т. д., а между этими важными делами, не забывайте и меня.

Чубарова – Садовскому

3 .III. 1908. Geneve

Ваше письмо довольно кислое. Мои тоже не веселы.

Ваше настроение, пишете Вы, заставляет Вас думать о самоубийстве, и, несмотря на это, Вы идете на костюмированный вечер и, как я знаю из других источников [46], отрекаетесь от древнего еврейства и переходите на сторону протестантства (шаг довольно рискованный, из одной крайности в другую без всякой середины). Ну, да это неважно, ибо думаю, что и эта религия не удержит Вас долго, и какую Вы изберете потом, вопрос только времени. А, кроме шуток, Вы ведь ничего мне не написали, кроме самоубийства и вечера в военном училище. Как это вяжется?

<…> Читаю большое количество романов, французских и английских, рисую, переплетаю и даже немного пишу: прозу, конечно, и жгу по мере того, как пишу. Жаль, мое письмо не рассеет Вашей грусти, которую Вы так красноречиво описали. Читайте стихи старые, только до Пушкина включительно. Это, я думаю, наилучшее лекарство. Почитайте греков. Это хорошо. А между всем этим и визитами, вечерами и так далее не забывайте и меня.

Садовской – Чубаровой

<1908>

Что касается меня, я очень скучаю по Нижнему. Погода в Москве прекрасная; целые дни я провожу в Сокольниках или в Петровском парке, где пишу и размышляю… о многом. <…> Иногда захожу в университет слушать скудно посещаемые лекции. Жизнь тянется довольно монотонно. Но сколько поэзии в московских улицах!

Видел 2 первых выпуска брокгаузовского издания Пушкина под ред. Венгерова, по образцу прежде вышедших Шекспира, Байрона etc., но только несравненно роскошнее. Всё издание (6 т.) будет стоить 30 р. По обилию материалов, рисунков, портретов и автографов – это лучшая книга о Пушкине, какую мне когда-либо доводилось видеть [47].

Стихи не вяжутся. Египет не изобразим стихами. Лучше так любоваться им молча.

Хандрящий Борис Садовский

* * *

Когда поэт «снова оживает», то всё меньше и меньше места в его сердце занимает Ольга Геннадиевна. Свою первую книгу стихов «Позднее утро» он подарил ей через полгода после выхода с надписью: «В память дальних дней. 29 июля 1909». И в надписи, и в самой книге между строк можно прочесть, что ушло безвозвратно счастливое время юности. В книге последний раздел «1908» посвящен таинственной Л.M.C. (Лидия Михайловна Саранчева стала его женой). А этому предшествуют строки, завершающие раздел «1907»:

Но сердцу ты чужда давно,

Моя любовь, моя невеста.

* * *

Вновь они встретились в Нижнем Новгороде осенью 1909 года. Ее возвращение домой по окончании учебы он отметил особым образом. Сочинив для нее романс «Весенняя элегия», он написал его на старинной гербовой бумаге, синей, толстой, с водяным знаком, используя архаический шрифт. Текст сопроводил язвительными по отношению к Женеве словами (что в 1917 г. повторится в его гневном возгласе: «Иль стал Женевой Третий Рим?»):

«Сей романс писан по поручению Высокородной Госпожи Ольги Геннадиевны Чубаровой, от пресловутой Швейцарской республики титул Бакалавра носящей, студентом словесного отделения ИМПЕРАТОРСКОГО московского университета Садовским Борисом на бумаге 1803 года.

1909 году месяца Novemбpia в 18 день».

…Но до этого первое, что он сделал, явившись в Нижний Новгород после долгого отсутствия, – принес в дом Чубаровых стихотворение «Как звезды в небе, сонмы тайных знаков…», отражающее его ощущение краха жизни (после несложившегося брака, когда жена оставила его и увезла сына). Однако поэт предвкушал, что «спасительные доски» как после кораблекрушения вынесут его «к заветным берегам».

Все изменило: Муза, жизнь, любовь.

И только вы всё те же вновь и вновь, –

читал он в доме Чубаровых 5 октября 1909 года.

Памятным для обоих друзей остался день 8 ноября 1909 года о этот день в Военном собрании давали бал. Мог ли не попасть туда Садовской? В «Побегах жизни» [48] сто герой «с юношеских лет полюбил чарующий мир танцевальных вечеров <…> яркую торжественность балов и кружение влюбленных пар. И мерные бархатке из сверкающих труб призывы вальса». Этот бал для Садовского и Ольги Геннадиевны был последний. Как воспоминание о нем четверть века спустя возникнет стихотворение «Помнишь, как на бале по блестящей зале…».

Датой 8 ноября 1909 года помечено стихотворение, посвященное в последний раз О. Г. Чубаровой (вскоре он встретит ее под другой фамилией). В этом стихотворении он предугадал свою «онегинскую» участь, высоко вознеся образ «бедной Тани». В книгу «Полдень» оно включено под названием «Татьяна» с ослаблением интимного подтекста из-за значительных разночтений и без предпоследней строфы. Воспроизводим его по рукописи.

О. Г. Чубаровой

Средь бледных жизненных видений,

Горящих в царстве дум моих,

Ты властвуешь над сонмом теней, –

Звезда меж призраков ночных.

Всегда являешься ты первой.

И вижу я в уме моем

Тебя божественной Минервой

С горгоной шлема и с копьем.

Глубокие суровы очи,

Спокойны вещие слова.

Им внемлет спутница полночи –

Твоя послушная сова.

Но чаще в облаке мечтаний

Иной являешься мне ты,

И милой Тани, бедной Тани

Я узнаю в тебе черты.

И знаю: ждешь ты безнадежно

Того, кто был мечтой твоей, –

С душою девственной и нежной,

Бродя в тени родных аллей.

А твой бездушный друг Евгений

Стал жертвой пошлой суеты.

Он чужд глубоких вдохновений,

Его спасти бессильна ты.

Кто знает, может быть, влюбленный

Он ждет, что ты простишь его.

Безумец жалкий, ослепленный,

Бежавшийсчастья своего?

Но если б вновь он боязливо

Припал с мольбой к ногам твоим,

Скажи, была ли б ты счастлива

Мгновением любви одним.

8 ноября 1909. Нижний

В пачке писем от Садовского у Ольги Геннадиевны сохранилось еще восемь стихотворений в виде газетных вырезок. Они напечатаны в «Нижегородском листке» в ноябре-декабре 1909 года, как раз в период прощального бала и завершения юношеской дружбы. Только над одним – «Девичья тоска» (написанном в женском роде, как ранее «Молодость») выставлено посвящение О.Г.Ч. Но и без прямого упоминания ясно, что стихотворение «Лилия», например, тоже посвящено ей. Примечательно также, что точно такие же газетные вырезки расклеены Садовским в его биографическом альбоме на «Чубаровской странице» вокруг миниатюрной фотографии периода «незабвенных репетиций» (РГАЛИ ф.464).

Еще один мотив их общих воспоминаний запечатлен Садовским в дарственной надписи на оттиске его статьи «Поэт-чиновник (Поэзия В. Г. Бенедиктова)», напечатанной в «Русской мысли» (1909, кн. XI): «Ольге Геннадиевне Чубаровой в воспоминание утренних чтений в октябре и ноябре 1909 г. Борис Садовской, 24 ноября 1909. Н.».

Была ли это любовь? Или дружба, которая выше любви? Захватывали ли воображение поэта «первоцветение красоты», «блеск бездонных глаз», отразившиеся в его поэзии?

В последний раз поэт направил записку в столь дорогой ему дом Чубаровых в конце года: «…Буду Вам очень благодарен, если пришлете мне обещанных Бодлэра (хорошо бы также и "Poemes en prose") и Мопассана. Если последнего не имеется, дайте, что хотите, по своему выбору. Подношу Вам оттиск моей поэмы и прошу не забывать Вашего Бориса Садовского. 27 дек. 1909. Нижний». Приложена с дарственной надписью поэма «Она», напечатанная в XII книге «Русской мысли».

Несмотря на спокойный тон отношений, поэт, видимо, психологически был не готов потерять свою «подругу муз». Расставание с ней происходило на фоне тяжелых душевных переживаний. Впоследствии скрытые терзания поэта «выдаст» герой его повести «Побеги жизни». Когда он узнает о предстоящем замужестве вчерашней гимназистки, в ночь перед венцом бродит под ее окнами, терзаясь мучительными вопросами: «Да. Я люблю ее. Люблю!.. А люблю ли? И мог бы я на ней жениться? Нет. Никогда. И можно ли жениться на той, кого любишь?» Дав волю фантазии, автор даже заставляет героиню умереть. И заканчивает повествование почти стихами в прозе: «Радостна мне могила твоя. Вечно–юная, пройдешь ты здесь об руку со мной, Богом данная невеста, и бессилен пред нашей любовию змий».

В жизни всё обошлось без подобной аффектации. Пришлось ограничиться запоздалым поздравлением с замужеством.

II

1910-1917

Садовской – Шереметевой [49]

30 июня 1910 г. Нижний Новгород

Лучше поздно, чем никогда. Начиная письмо этой избитой фразой, я прошу Вас, Ольга Геннадиевна, не сердиться на меня и принять мое запоздалое поздравление вместе с искренним пожеланием Вам счастья в Вашей новой жизни.

В то время как Ваше семейное гнездо свивалось, я безжалостно разорял свое, — и это главная причина, почему я не мог своевременно послать Вам телеграмму. С марта по июнь скитался я по России, не давая о себе вестей никому: жил в Одессе, Киеве, Петербурге, а теперь засел в Новой Деревне. Чувствую себя в положении Робинзона, выброшенного волнами на дикий остров, где предстоит строить одинокий очаг и запасаться средствами к жизни.

Жизнь пронеслась без явного следа.

Душа рвалась – кто скажет мне, куда?

С какой заране избранною целью?

Но все мечты, все буйства первых дней

С их радостью — всё тише, всё ясней

К последнему подходят новоселью.

Так завершив беспутный свой побег,

С нагих полей летит колючий снег,

Гонимыйранней, буйною метелью.

И на лесной остановясь глуши,

Сбирается в серебряной тиши

Глубокой и холодною постелью. [50]

Но сознавая себя отрезанным от всего, что давало смысл жизни в ее первую половину, я с любопытством жду, что принесет вторая, и менее чем когда-либо расположен падать духом.

Передайте, пожалуйста, мой привет и поздравления уважаемому Борису Борисовичу и не забывайте преданного Вам

Б. Садовского

Шереметева – Садовскому

17 июля 1910 г. <Москва>

Давно-давно собиралась написать Вам, да не могла выбраться. Сегодня случайно под руку попалась майская книга «Русской мысли», а там Ваш «Пушкин в Москве» [51]. И так живо вспомнилась эта зима, и так захотелось поболтать с Вами. Правда, сколько перемен, сколько новых вопросов, сколько переживаний, по крайней мере, у меня, да, не сомневаюсь, и у Вас. Здесь в Москве я сравнительно недавно, тоже поездила достаточно по России, была в Астрахани, Петровском, Ростове-на-Дону, проехала весь судоходный Дон, была, наконец, в Романове-Борисоглебске, Ростове, Ярославле, объехала много имений, начиная от Лытарева [52] и кончая Кусковым. Здесь, в Москве, вернее в Волоколамске, по дороге в имение дяди Дмитрия Николаевича Шилова [53], познакомилась с одним из Ваших знакомых. Разговорились. Забавно, что разговор как-то сразу попал на Борисова-Мусатова, а оттуда на Белого Раз говор был обыкновенный, литературный, и вскоре после нескольких отзывов я поняла, с кем имею дело, но мне хотелось, чтобы он сам назвал себя, что он и сделал. Это бывший редактор «Перевала» С. Кречетов, или С. А. Соколов[54]. Говорили о Вашей милости в которой он, Кречетов, признает талант, и о Городецком, и о Брюсове, которого он упрекает в пушкинианстве. Он преклоняется перед Сологубом, но, что хотите, я этого понять не могу.

Ну, как Вы? Воображаю, сколько материала у Вас теперь. Очень бы хотелось увидеть Вас. Надеюсь, что, будучи в Москве, Вы будете у меня. Напечатали ли что-нибудь о Давыдове? Где напечатан «Стрельчонок»? [55] Знаете, что я недавно была в Ростове Великом, вот город, в котором удивительно много настроения. Впечатление Рериха, особенно Билибина, если бы я была художником или поэтом, я оттуда бы не уезжала. Но, так как я не художник и не поэт, то благополучно прибыла в Москву и читаю Горбунова[56], который великолепно подражает стилям (Петровского времени, Екатерининского и т. д.). Ну вот, довольно о себе. Жду длинного отчета о Вашей жизни, пока хотя бы письменно <…>.

О. Шереметева

Садовской – Шереметевой

21 июля 1910 г. Нижний Новгород

<…> Оказывается, что и Вы порядком поколесили по Руси святой. Но лучше Москвы все-таки нет места, и Вы в этом со мной непременно согласитесь…

Воображаю беседу Вашу с Кречетовым. То-то, чай, распускал, свой индейско-петуший хвост! Пояснить Вам подробно, что за птица Кречетов, полагаю, излишне: его можно понять с двух слов; в нашем же литературном кружке он считается человеком безнадежно бездарным. Но в то же время он парень милый и добрый, и я его очень люблю. Напрасно он только лезет в литературу. А адвокат он прекрасный. Тайна любви его к Сологубу объясняется очень просто: Сологуб издает у него свои вещи, он же чуть ли не единственный писатель в России, который любит Кречетова и покровительствует ему.

Благодарю Вас за приглашение, которым поспешу воспользоваться тотчас по приезде в Москву, т. е. через месяц.

«Стрельчонка» два журнала отказались печатать, боясь штрафа, и я послал его с горя в «Современный мир», где вряд ли его примут. Неудачный мальчишка! В настоящее время печатаются две моих книги: «Русская Камена» (статьи) и «Узор чугунный» (рассказы) – заглавие взято из Пушкина («Медный всадник»). Готовлю помаленьку второй сборник стихов «Полдень» и пишу роман времен Екатерины «Двуглавый орел» [57].

Горбунова Вы, конечно, читаете в прекрасном шереметевском издании. Хороший писатель, умеющий смаковать слово, как немногие.

Стихи пришлю, хотя хороших мало. Между прочим, написал на днях еще поэму в октавах [58].

Привет супругу. Желаю Вам всего лучшего.

Б. Садовский

Садовской – Шереметевой

Москва 18 сентября 1910 г.

<На бланке книгоизд-ва «Мусагст»>

Уважаемая Ольга Геннадиевна!

Чтение моего романа [«Двуглавый орел». – Т.А.] будет проходить в помещении книгоиздательства во вторник, 21 сентября Мне будет очень приятно, если Вы исполните Ваше обещание и, вместе с супругом, придете к нам в 8 1/2 час. вечера.

Преданный Вам Борис Садовской

Шереметева – Садовскому

31 декабря 1912г. Москва

.. .Очень рада была получить Вашу (визитную) карточку. По крайней мере, знаю, куда Вам писать и поблагодарить Вас за Вашу книгу [59], которая доставила мне большое, большое удовольствие.

Поздравляю Вас с Новым годом и желаю, во-1-ых, всего, что полагается, во-2-ых, чтобы Вы не высохли в Петербурге, а в-3-их, чтобы в 1913 г. хоть изредка давали о себе вести, если Вы окончательно уехали из Москвы. Мне интересно знать, как Вы довольны своей новой службой, что пишете. Многие из Ваших стихов в Вашем Н-ом сборнике очень хороши, хотя большую часть их я читала в разных журналах.

Может быть, будучи редактором Петербургской газеты, Вы не захотите даже вспоминать и отвечать старой знакомой. Это будет не очень хорошо с Вашей стороны: мы ведь знакомы почти с детства, и я очень желаю, чтобы наши отношения остались прежними <…>.

Садовской – Шереметевой

2 января 1913 г. СПБ

<на бланке газеты «Русская молва» [60]>

Ваше письмо, дорогая Ольга Геннадиевна, получил я, придя сейчас в редакцию, и так мне захотелось вдруг Вам ответить, что взял я казенный бланк и вот пишу. С Новым годом, с новым счастьем! Вам желать нечего: Вы у пристани, а я все еще мечусь и беснуюсь (хотя тише: мне ведь 32 скоро). А Вы в письме все такая же: всё та же смесь благожелательности с иронией, тихой доброй улыбки с ядовитой (подчас) гримаской.

Тысячу раз собирался Вам написать, да всё как-то не решался. Зачем будет писать богема знатной московской барыне? Шутки в сторону: я по опыту знаю, как люди меняются, хотя о Вас я этого не думал, – и вот Ваше письмо живо напомнило мне моего друга, если не детства, то юности, лучшего времени жизни.

Живу я пока хорошо. Высохнуть мне мудрено, Петербург же теперь интереснее и живее Москвы, которая действительно вянет и сохнет (в литературном смысле, конечно). Служба меня не обременяет (от 4-х до 6-ти время летит быстро), в литературном отношении дела так хороши, что приходится класть лишние деньги «на книжку», а в довершение всего завел я турецкий диван и бухарский халат, предметы, доступные только богачам.

С января «Русская мысль» печатает мой роман, о котором я очень хочу знать Ваше мнение. Помните только, что заглавие его не «Княгиня Зенеида», как в тексте, а «Лебединые клики»[61]. Пришлось поменять из-за одного обстоятельства.

Пишите мне, Ольга Геннадиевна, пишите чаще, не забывайте. Скажу откровенно, что Вы и Ваше семейство (Чубаровы) в моем прошлом единственное приятное воспоминание и, порвав со всеми, я только с Вами сохранил чистое чувство дружбы и признательности. Хотелось бы по-былому поглядеть в Ваши ясные, чистые глаза, чтобы проверить себя и устыдиться настоящего <…>

Всегда Ваш Бор. Садовский

Шереметева – Садовскому

12 января 1913 г. Москва

Большое спасибо за Ваше милое письмо, оно так напомнило мне старое. Сразу захотелось ответить, но потом решила, что нельзя так утруждать занятых людей, и отвечаю теперь.

В Москве всё так же, как и было 100 лет назад, так и теперь. Та же погоня за модой (во всех видах) и претензии на то, чтобы не отстать от Европы, в результате скучно и ужасно глупо. Ненавижу Москву и в ней кисну и мечусь из стороны в сторону; никак не могу подладиться под общий тон. Хуже всего то, что никак этого тона не поймешь. Ну, да Бог с ним! Очень завидую Вам, что у Вас есть интересное дело <…>.

Я бы тоже хотела на Вас посмотреть: только боюсь, что тахта и бухарский халат будут иметь на Вас сугубо гордое влияние, и увидеть Вас не удастся. Ну, как Ваша работа<…>

Ольга Шереметева

Садовской – Шереметевой

17 января 1913 г. СПб.

Напрасно Вы считаете меня занятым человеком: по природе я бездельник и признаю безделье нормальным явлением, ибо происхожу от Адама, считавшего труд наказанием за сбой грех.

Не Вы одна, все жалуются на Москву, на одичалость ее и скуку.

Вы ли это, Ольга Геннадиевна? Вам ли следить за модой и унижаться до подражания птицеподобным дамам? Вы были и будете всегда «вне моды».

И какая Вы старая?! Мать семейства в полном расцвете сил. Это вот я – старый холостяк <…>

13-го в литературно-артистическом кабаре «Бродячая собака» (есть такой подвал у Михайловского театра) был вечер Козьмы Пруткова с очень интересной программой. Ставили пьесу покойного юбиляра «Сродство мировых сил», читали и пели с эстрады. Были Сологуб, Кузмин и прочие знаменитости [62]. Ваш покорный слуга пребывал там с 12 ночи до 8-ми утра и, пробуя беспрестанно различные сорта вин, объяснился в любви поочередно трем дамам и притом с полным успехом. Зато и сбылась над ним пословица о двух (трех!) зайцах, т. к. ни одной из них провожать ему не пришлось <…>

Я основываю здесь собственный журнал. Называться он будет «Галатея» [63].

До свиданья – не забывайте всегда Вашего

Бориса Садовского

Шереметева – Садовскому 11 февраля 1913 г.

Москва

<…> Посоветуйте мне что-нибудь интересное читать, а то я обратилась совсем в архивную крысу, разбирая разные письма, записки, дневники и т. д. всяких дедушек и бабушек [64].

<…> А что Вы скажете о «Профессоре Сторицыне» и «Екатерине Ивановне»? [65] У нас об этом порядочно кричат. Ну, пока прощайте.

Садовской – Шереметевой

13 февраля 1913 г. СПБ

19-го я приезжаю в Москву, где буду до субботы 23-его. Надеюсь увидеться с Вами. <…> Дался Вам мой халат! Знаете: каков в колыбельку, таков и в могилку. Так поможет ли тут халат?

Неужели Вас вправду интересуют андреевские пошлости?

Теперь из Москвы еду в Нижний на весь пост, а осенью (в конце лета вернее) отправлюсь в Италию, оттуда до Рождества – в Париж. Только выдержу ли без самовара, без пельменей и блинов?

Вы спрашиваете, что читать? Читайте Ремизова: талантливый писатель. «Шиповник» издал его сочинения в 7-и томах [66].

До свиданья Борис Садовский

Садовской – Шереметевой

29 апреля 1913 г. Нижний Новгород

<ответ на поздравительную открытку к Пасхе от 18 апреля 1913 г с изображением картины М. Добужинского «Великий четверток»>

Благодарю Вас, Ольга Геннадиевна, что Вы не забываете меня. Я же всегда о Вас помню. Грустное чувство вынес я из нашей последней встречи – показалось мне, что Вы недовольны жизнью и потеряли веру в нее. Думаю, что если это так, то это у Вас временное, и уверен, что Ваша жизнь вся впереди. Вот и я проведен жизнью сквозь строй и побывал на пыточном колесе: что ж, искалеченный, помучился несколько лет и все-таки выздоровел, а теперь живу, надеюсь и хочу счастья. А захотеть – значит получить. Теперь я чувствую в себе ту же живую силу, как во время оно, когда мы встречали зарю жизни. Теперь полдень настает, а до вечера еще ой как далеко!

Не закисайте, Ольга Геннадиевна, и помните, что, если скалы и рифы не дают ходу кораблю, то можно всегда сесть в лодку и пуститься наугад в море. Необитаемые острова тоже очень хорошая вещь.

… Вы спрашивали как-то, что читать. Горячо советую прочесть две последние гениальные книги В. В. Розанова: «Уединенное» и «Опавшие листья» (эта только что вышла) [67].

Из своих вещей могу указать Вам на не совсем удачную I-ую часть романа «Побеги жизни» [68] («Северные записки», февраль-март).

Если можно, пришлите мне Ваш последний портрет, а я, если угодно, дам свой, петербургский.

Шереметева – Садовскому

26 июня 1913 г., Ботово

<…> Теперь живу в деревне под Москвой, у родных, одна с детьми. Отдыхаю от нелюбимой Москвы и набираюсь новыми силами на зиму.

Что-то Вы делаете? Слышала от мужа, который сейчас путешествует по Волге, что у Вас в Нижнем выстроили какой-то необыкновенный государственный банк [69], а кажется, кроме этого здания ничего нового нет.

Мне бы очень хотелось иметь Ваш портрет, ведь у меня Вы только гимназистом. Сама же буду сниматься осенью и пришлю Вам непременно.

Садовской – Шереметевой

10 июля 1913 г. Щербинка

Вы в деревне и, видно, настоящей.

«Ни резкий крик глупцов, ни подлый их разгул

Сюда не досягнут…» [70].

Я больше живу один в лесном домике, в Ройке; недавно приезжала ко мне одна московская художница-футуристка[71]; там же я встретил экс-Ангела, печальное зрелище!

Завтра еду под Москву в Гиреево (близ Кусково) к приятелю – декаденту Владиславу Ходасевичу [72] – обдумывать план журнала. Собственно, всё готово, кроме… денег. Вот, Ольга Геннадиевна случай Вам сделать благое дело. Не даст ли кто из Шереметевых 6000 на первый год нашей «Галатее»? И как это было бы хорошо!

Нет, я серьезно. Похлопочите? Неужели всё только жуликам во всем удача, а идеалистам ходу нет? страшно обидно, что искусство зависит от прихоти купца, «отваливающего» на журнал, как на кутеж. А потом кричащего везде, что он «всех писателей за целковый купит». Так было с Рябушинским.

Ну, да не буду надоедать Вам литературными делами и дрязгами. Теперь хочу отдыхать, отдыхать! Из Москвы в Петербург, в Финляндию, а потом в Крым. Путешествие – лучшее лекарство для моих пошаливающих нервов. Я ведь не могу уж, как Вы, жить безмятежно и тихо: у меня душа отравлена, а на возможности личного счастья я давно махнул рукой. Сказать правду, я сам виноват во всем и, знаете ли? ни на йоту не раскаиваюсь в этом. У меня натура созерцательно скользящая, во мне есть нечто от бабочки, привыкшей жить

На солнце радостном, играя.

Постой, оно зайдет, и блеск его лучей

Запрет на западе далеком,

И в час таинственный я упаду в ручей,

И унесет меня погоном. [73]

Посылаю портрет, снятый в феврале [74], с нетерпением жду Вашего. В конце августа ворочусь в Нижний и до отъезда в Париж (т. е. до октября) проживу дома… Не увидимся ли в Москве?

Всего, всего лучшего

Ваш Б. Садовский

P.S. По поводу карточки. Здесь я похож на Победоносцева, а есть такие, где я схож с оперным Онегиным. Те продаются у Здобнова до рублю за штуку для поклонниц . А друзьям я дарю только эти.

Садовской – Шереметевой

4 октября 1914 г. Нижний

Пишу Вам, дорогая Ольга Геннадиевна, из нашего «доброго, старого» Нижнего, будь он трижды проклят. Более мертвого, сонного и гнусного городишки, по-моему, и выдумать нельзя. Война не отразилась на нем нимало.

Вы, конечно, заняты делом, облегчаете заботы о раненых героях, а я, закоренелый эгоист, по-прежнему думаю только о стихах и книгах.

<…> Прочитал переписку Орлова с Шереметевым: действительно, прелесть. Я Ал. Орлова вообще люблю, у меня два есть его портрета; особенно хорош один раб<оты> Erichsen'a [75] (оригинал в Гатчинском дворце), изображающий Орлова в костюме сарацина, верхом, во весь рост.

Прочли ли Вы мой рассказ о Ведерникове? Если интересуетесь произведениями такого рода, возьмите журнал «Северные записки» 1913 г. (февр., март, июль, август), там найдете много знакомых лиц, сцен и мест в моем романе «Побеги жизни».

<.. .> P.S. Встретил на улице Л. Д. Яхонтову: она поправилась, похорошела и из Ангела превратилась в очень милую надворную советницу. Поговорили о Вас; единодушно восхищались Вашими дочерьми.

Садовской — Шереметевой

31 декабря 1916г.

<письмо написано чужой рукой, подпись-автограф искаженным почерком>

От всей души благодарю Вас, дорогая Ольга Геннадиевна, за Ваш изящный подарок. Я еще не вкусил от него как следует, но любителю тонких блюд довольно пройти мимо кухни, чтобы по запаху отличить жареных дупелей от котлет на бараньем сале. Перелистывая Вашу книгу, чувствуешь настоящий вкус, что в современной литературе (даже исторической) большая редкость.

Извините за это несколько неуклюжее сравнение: я после болезни так ослабел, что глупею не по дням, а по часам.

Поздравляю Вас и Бориса Борисовича с наступающим Новым годом и желаю всяческого благополучия.

Шереметева — Садовскому

6 декабря 1917 г. Москва

Мой милый старый друг. Как Вы тронули меня своею памятью и как я Вам благодарна за Вашу книгу[76].

Знаете, как странно, эти последние дни я всё думала о Вас, но я воображала, что Вы в Москве, как-то Вы переживаете здешние безобразия, один, больной. Последние известия я имела от Вашей сестры.

Она мне сказала, что Вы в больнице, и я собиралась зайти туда к Вам сама, но расхворалась, а потом наступило октябрьское сидение, и я никуда не попала. Потом всё собиралась написать Вал, да вот до сего дня не успела. По тому, что надпись на книге была сделана не Вами, заключаю, что Вы себя чувствуете не очень хорошо, и это меня очень огорчило.

Ваши стихи хороши, очень хороши, и страшно близки: их не читаешь, а чувствуешь, и это самая высокая степень искусства, по-моему.

Как Вы живете теперь? Теперь уже не грядущий хам, а Великий Хам Самодержец, и жить гадко, именно гадко и противно.

Если Вы можете, сообщите что-либо о себе. Вы знаете, что всегда Вас очень люблю, и всегда хочется знать о Вас.

А пока спасибо, что не забыли; как-то тяжело писать обо всем, что делается…

Нельзя ли достать где-нибудь Ваш «Самовар», в Москве его нет?

Садовской – Шереметевой

18 декабря 1917г. Нижний

<письмо, как и все последующие, написано карандашом искаженным почерком>

Не знаю, как благодарить Вас, дорогая Ольга Геннадиевна, за Ваше отношение ко мне. Правда, что старый друг лучше новых двух. Пишу Вам сам – по почерку можете судить о моем здоровье. Но всё же надежда есть.

Весь октябрьский ужас я пережил в Москве в клинике и привык к канонаде.

Сейчас занят переводами древних и изучением немецкого языка.

Целы ли Остафьево и Кусково?

«Самовара» в продаже нет уже, но попытайтесь спросить у Суворина мой «Полдень», туда вошел и «Самовар».

Не может ли Ваш склад выслать мне наложенным платежом Шумахера [77], а кстати, и список имеющихся у них книг? Простите за беспокойство и верьте любви и дружбе всегда Вашего

Бориса Садовского

1921-1928

Шереметева — Садовскому

9 марта – 1 апреля 1921 г. Москва

Милый Борис Александрович. Не знаю, помните ли Вы меня, а я перед Вами так виновата, что не знаю, как оправдаться. Подумать только, я отвечаю через 2 с лишним года на Ваше письмо. И на такое хорошее, теплое письмо. Послать Вам тотчас после получения Вашего письма ответ я была не в состоянии, да и жизнь трепала, но вот в последнее время Вы не выходите у меня из головы, а я всё думала, как Вы поживаете, здоровы ли? Если можете, черкните словечко. Я служу в детской колонии в Николо-Угрешском монастыре [78]. Учу истории, истории литературы и французскому языку. Как видите, вроде Мюр и Мерилиза [79] в прежнее время, всего понемногу, но зато дети со мной. Тоскливо ужасно, но да уж такая знать, судьба. Мама и Лила [сестра. – Т.А.] живут в Москве в двух комнатах моей квартиры, остальная часть квартиры реквизирована моряками и красноармейцами. Чрезвычайно приятно…

От Шуры уже 3-ий год нет известий, очевидно, теперь он по-настоящему погиб. Вот Вам все, что нас касается.

Если еще помните меня, напишите. Не будем терять друг друга из виду. Ведь у нас так много общего в прошлом…

Что Вы пишете? Как поживаете? Как поживают Ваши?.. Спасибо за письмо 1919 года.

Садовской – Шереметевой

30 марта 1921 г. Нижний

<…> Спасибо за память. Только что это такое: «помните ли Вы меня?» да «разберете ли адрес?» – точно Вы пишете какому-нибудь выжившему рамоли [80]. Оно, положим, с 10 февраля пошел мне пятый десяток, борода у меня по грудь и седеет сильно, однако до второго детства еще далеко. А Вас забыть я не могу, если бы и хотел. Теперь только, когда жизнь подошла к закату, начинаешь понимать, что было в ней подлинное и что так себе – воспоминания неумолимы, – а для житейских неудачников, вроде меня, только и остается, что «тревожить язвы старых ран». Впрочем, я считаю себя человеком органически-несчастным, с вывихнутой от природы душой и в этом вижу свое земное назначение. Жить полюдски я не способен и оттого являюсь сплошным недоразумением.

Живу я в тихой кабинетной обстановке, пишу, читаю, думаю. Время для меня остановилось на 1916 году, и я во всех отношениях не только экстерриториален, но даже, смею сказать, внемирен. Жизнь sub specie aeternitatis [81] имеет свои хорошие стороны. Особенно в обществе доброго самовара. Читал я все эти 5 лет серьезные книги, но только успел убедиться в их несуразности. Вам как другу скажу, что весь я без остатка растворился в православии и им одним жив. Вера спасла меня и примирила с моим вывихом. Горячо советую Вам прочесть книгу Флоренского «Столп и утверждение истины» – она мне очень помогла.

Здоровье не хуже – спасибо и на том. Очень хотелось бы умереть, но и тут, как и во всем, неудача. Впрочем, затеваю поездку за границу и хлопочу о пропуске. Думаю подлечиться в Берлине. Есть и еще кое-какие планы. В общем, я слаб на ноги (правую еще ухитрился сломать), т. ч. хожу на костылях и плохо действую руками: как-нибудь улучшить состояние конечностей и составляет мою задачу.

Я тоже читаю лекции по истории литературы в Археологическом институте. Слушатели ходят ко мне на дом. Много хорошеньких слушательниц, на которых я смотрю, как обшарпанный кот на птичек.

<…> О сыне моем два года известий нет, а с женой я развелся. В церковной бумаге сказано, что я имею право опять жениться. Это уже какая-то шекспировская ирония. Зло шутит судьба…

Знаете, я перечитывал «Соборян», когда принесли Ваше письмо. Помните, как мы с Вами любили читать Лескова?

Еще раз спасибо Вам, Ольга Геннадиевна, за Ваши добрые чувства, за внимание ко мне. Я всё понимаю и ценю. Хотел бы с Вами повидаться, полюбоваться на Ваших детей. Сколько им? чай, уж совсем большие. Сына зовут Сережей, не так ли? Если поеду за границу, мы можем в Москве увидеться…

Ваш всегда Б.С.

Садовской – Шереметевой

26 апреля 1921 г. Нижний

Христос Воскрес!

Дорогая Ольга Геннадиевна! Еще не знаю, получили ли Вы мое первое письмо, и уже посылаю Вам второе. Прежде всего, о деле.

Мечты мои о заграничной поездке, по-видимому, начинают сбываться. Но т. к. один я ехать не могу, то хотел бы достать провожатую – даму «средней культуры», полуэкономку, полубонну. И может быть, Вы могли бы мне одну из них сосватать? В дворянских семьях их очень много, и не может быть, чтобы Вам не приходилось встречаться с ними. Важно, чтобы это была честная и добрая женщина – вот тут-то я верю Вашему чутью и надеюсь на Вашу дружбу.

Знание хотя бы одного иностранного языка необходимо, ибо я умею лишь с грехом пополам объясняться смесью французского с нижегородским. Если у Вас есть что-нибудь подходящее на примете, не откажите известить.

Я много пишу. И всё в крупных размерах: романы, хроники <…>

Шереметева – Садовскому

15 мая 1921 г. Николо-Угреша

Милый Борис Александрович. Большое спасибо за Ваши два письма…

Что касается Вашего дела: есть для Вас на примете девица идеальная во всех отношениях, т. е. великолепная женщина: сильная, выносливая, бывшая сестра милосердия, знает немецкий, французский, английский, знакома с секретарской работой и вполне интеллигентная <…>

У нас всё по-старому. Я очень занята и поэтому пишу всего только два слова. Еще: не купит ли Ваш Археологический институт историческую библиотеку, около 9000 томов. Если да, сообщите<…>

Садовской – Шереметевой

13 июня 1921 г. Нижний

...За границу меня не выпустили. Министр Луначарский очень мило, именуя меня товарищем, лично прислал отказ. Хоть и лестно быть товарищем министра, но, видно, правда и то, что гусь свинье не товарищ [82].

Насчет библиотеки обратиться надо к А. И. Успенскому [83], директору Московского отделения.

Шереметева – Садовскому

27 декабря 1922 г Москва

Опять через несколько лет перерыва пишу Вам, мой милый старый друг. <…> После 3-х летней добровольной ссылки я вернулась в Москву и, несмотря на то, что занята целые дни, чувствую себя у тихой пристани и надеюсь, что отсюда выеду только в Новоспасский [84], если к тому времени «товарищи» еще будут пускать туда желающих.

Ну а пока живу, вернее, учу, учу до того, что не вижу дня, думаю, что учу скверно, но имею довольно много учеников. Никуда не тянет, никого не хочется видеть, кроме тех, с кем могу вспомнить прошлое. С'est un bonheur се pouvoir dire te en souviens – tu [85].

Дети уже большие. Наташа уже до меня доросла. В общем, живешь только для них, и хорошо, а то совсем было бы без смысла всё это трепание по Москве. Мне так бы хотелось поговорить с Вами, на бумаге это не выходит. Ведь мы одни из последних могикан.

Борис Александрович, милый, ответьте хоть несколько слов, сейчас я в таком состоянии, что мне нужна дружеская поддержка, иначе у меня в душе ничего не останется. Не смейтесь. Мне очень грустно и очень тяжело, а на душе пусто, пусто, как в доме после уплотнения: шум и движение, а пусто и печально. Вы любите лампады? Я повесила везде, где могла. Два-три года жизни в монастыре дали отпечаток. Для чего?

Читали ли Вы А. Н. Муравьева? [86]. Меня он очень интересует и как мыслитель, и как человек, и как писатель.

Что Вы пишете?

Сколько лет мы с вами знакомы, пожалуй, лет 20?

Садовской – Шереметевой

5 февраля 1923 г. СПб.

Наконец-то весточка от Вас, дорогой друг, Ольга Геннадиевна!

Но где же я? С 1-го октября в Петербурге, в клинике. Лечусь изо всех сил и надеюсь белые ночи встретить на ногах. А пока лежу. Не от слабости, а для улучшения походки. Оттого и почерк гнусный.

Зачем это, Ольга Геннадиевна, – для кого пишется: если Вы меня забыли, что не пишете и т. д., точно еще у Ведерниковых [87] в почту играем. Могу ли я забыть Вас, когда Ваш образ ярче всего сияет в туманных снах памяти, в том бреду, которым кажется юность на склоне лет? Тьфу, какая витиеватость вышла – точно у Тургенева – но не виноват – лучше «Первой любви» Тургенев ничего не написал, а там всё витиевато и всё верно. Не бойтесь старости – чрез нее, как через воду, всё видно. Мое глубокое убеждение (на опыте понял), что живо и существует одно прошлое — настоящее же и будущее лишь переходные ступени к прошлому.

Прошлое и есть то, что мы называем вечностью: мир кончится, прошлое останется вечно.

Муравьева не читал, а Вам горячо рекомендую достать книгу С. Булгакова «Свет невечерний» – изд. Путь. М. 1917, а впрочем, вы ее верно читали.

Лампадки обожаю, особенно голубые, лунные, софийные.

Осенью вышла моя книжка «Морозные узоры» – рассказы в стихах и в прозе – отыщите в Москве – у меня ее нет. Напишите Ваше мнение. Жаль, много опечаток… «Ангел», говорят красится. Sic transit gloria mundi [88]. Хоть бы карточку Вашей Наташи мне прислали – не спрофанирую, не бойтесь. Ведь она вылитая Вы.

Не 20, а 22 года мы знакомы – с января 1901 г.

СПб Литейный 30 кв. 19 Георгию Петровичу Блоку для меня.

Садовской – Шереметевой

15 декабря 1923 г. Нижний Новгород, Тихоновская 27

Покоя не дает мне одна фраза в вашем письме, что вам нужна нравственная поддержка. За этой поддержкой обратились Вы ко мне и что получили? Глупое самодовольно-легкомысленное письмецо. Уж такая моя участь всегда отвечать на серьезные речи пошлостью.

Но я сам нуждаюсь в дружбе. Целый год провел в клинике и недавно воротился домой всё таким же беспомощным калекой. Будь я здоров, поселился бы в Москве и помогал бы Вам как-нибудь морально. А теперь я – навоз, негодный на удобрение. Но духом всё же не падаю и молюсь. Крепитесь и Вы <…>

Читали ли Вы вышедшую недавно переписку Победоносцева?[89] Рекомендую.

Садовской – Шереметевой

8 июля 1924 г. Нижний Новгород, Тихоновская 27

<….> Как Вы живете, дорогой друг? Укрепились ли духом? Я целый год с октября 1922 по октябрь 1923 прожил в Петербурге и чуть было не женился. Такая история…

Сейчас я ликвидирую себя во всех отношениях. Как писатель я кончился, как человек кончаюсь. Жить нашему брату можно только в прошлом. Крупная пенсия мне дает возможность пить чай с саговым медом и варить глинтвейн. Читать не хочется. За глинтвейном иногда читаю вслух стихи (чужие, конечно). Меня навещают приятели и дамы. Я очень люблю Екклезиаста и Вам советую читать его чаще. Он говорит, что самое лучшее, что может сделать человек, – это есть, пить и веселиться [90]. К сожалению, третьего номера программы нельзя выполнить по заказу…

Может быть, я скоро буду в Москве, и тогда увидимся.

Пишите. Знайте всегда, что я – Ваш верный друг и всегда готов Вам помочь, чем только могу. Вы бы приехали к нам. Вот бы наговорились! Кстати и Нижний посмотрите. <…>

Шереметева – Садовскому

17/30 июля 1924 г. Москва

Два года молчала, милый, старый и верный друг, и вдруг захотелось поговорить с Вами, как может говорить машина, в которую я обратилась. Так, кое о чем: об обывательщине, тяжелой жизни, детях, квартире и т. д. Нет, всё так надоело, так навязло в зубах, что и об этом не хочется.

Когда прочла Ваше письмо, мне несказанно захотелось увидеть Вас, это одно, а с другой стороны, явился страх, – да увидишься, и будет не о чем говорить, не будет ничего общего. По Вашему письму я ясно увидела, что, хотя вы и пишете, что Вы конченый человек, но Вы всё же живете, а я уже много лет как машина, которая делает то, что ей нужно делать, и не очень думает, ничего не желает, ничего не помнит.

Когда мне нужна была нравственная поддержка, и я обратилась к людям, вернее к одному человеку, с которым была связана целым рядом воспоминаний, но по его ответу я поняла, что ему не до меня, я решила, что сумею и сама жить, и стала автоматом.

...И все-таки мне очень хочется Вас видеть, пусть мы разошлись на жизненном пути, пусть вся жизнь прошла, что-то в далеком прошлом делает нас не совсем далекими друг другу. Мне особенно ясно вспомнилась весна в Нижнем, Волга, а, да что вспоминать…

Приезжайте, расскажу про всех. Как жаль, что Вы бросили писать. Напрасно.

Садовской – Шереметевой

14 августа 1924 г. Нижний

<…> Просьба к Вам, дорогой друг – простите, что беспокою.

Не можете ли Вы узнать адрес (частный), имя и отчество наркомздрава Семашко. Я хочу просить его о поездке в Москву на казенный счет, – если это удастся, мы скоро с Вами увидимся…

За почерк, особенно скверный сегодня, простите: весь день писал повесть и адски устал.

Садовской – Шереметевой

14 августа 1924 г. Нижний

<пространное письмо с просьбой помочь ему устроиться в клинику проф. Дорошкевича (где лежал в 1917-18 гг.) для лечения «на казенный счет» с припиской: «Помните главное, я инвалид, заболевший на советской службе и получивший за это пенсию 15 руб. в месяц!»>

Меня берет сомнение, имею ли я право тревожить Вас, посылать к Дорошкевичу, требовать помощи <…>. Но с другой стороны, думается, что 25-летняя дружба что-нибудь да значит.

Есть люди, тактичные от природы, другие, благодаря воспитанию, и есть нетактичные от рождения, дикие – им воспитание не поможет: таков я. У меня всё выходит не по-людски.

Fiat volunta tua! [91]

<…> А все-таки Вы напрасно искушаете Бога. Я бы за глаза поменялся с Вами участью. Иметь детей, здоровье, ноги – Боже, какое счастье!

Шереметева – Садовскому

1925 г.

Сегодня, разбирая свои старые письма и вспоминая старое, меня заставил задуматься вопрос: пробежала ли между нами черная кошка или просто встретились люди и увидели, что они совершенно чужие, и разошлись. Представляю эти вопросы на разрешение Вам, многоуважаемый Борис Александрович. Как я выяснила, люди, именовавшие себя старыми друзьями и знакомыми, жили в Москве чуть ли не до лета и не могли черкнуть открытку.

Менять отношение к людям больно в известные годы.

А засим желаю Вам всего хорошего и остаюсь «известная» Вам

Ольга Шереметева

Садовской – Шереметевой

30 августа 1925 г. Нижний

Дорогая Ольга Геннадиевна! Никакой черной кошки я лично не видел, а если и пробегала таковая, то только с Вашей стороны.

И письма Ваши и краткая беседа с Вами в Москве убедили меня, что Вы одержимы жестокой ипохондрией, что Вы больны, и если будете продолжать так же, то можете кончить нехорошо. Вы ушли в дебри собственного «я», опоры извне не имеете и даете призракам Вашего воображения разрастаться до размеров исключительных. Ведь мои последние 3-4 письма вы оставили без ответа, а почему?.. Если я Вам не дорог нисколько, а превратился во «многоуважаемого», то значит я вам и не нужен. Так я и понял…

Что же – дуйтесь, воображайте, выдумывайте, если у вас бессонница, так это можно и невесть что насочинять. А подумали ли Вы, что дни бегут, что нас мало, что я и Вы, старые друзья, любившие когда-то друг друга благородно и бескорыстно – так пристало

ли нам тратить на глупости «судьбой отсчитанные дни»?

Что до меня – я отношусь к Вам по-прежнему. Снова протягиваю Вам руку, и если Вы и теперь ее оттолкнете, то это будет уже не по моей вине.

…4 июля ст. ст. я женился на княжне Татьяне Владимировне Звенигородской [92], сестре известных Вам князей.

Если хотите, будем переписываться, как старые друзья, а не перепискиваться, как мыши, бросьте духовное подполье и верьте, что у Вас есть прежний друг, мечтавший до самого последнего времени о возможности быть Вам полезным и оказать Вам поддержку по мере сил.

Нежно целую Ваши руки

Борис Садовский

Шереметева – Садовскому

19/6 сентября 1925 г.

Сказать Вам не могу, милый Борис Александрович, как меня обрадовало Ваше письмо (несмотря на все Ваши «теплые» слова по моему адресу). Но когда я узнала, что Вы женитесь, я была очень, очень рада. Вы не одиноки больше… Я так давно желала Вам этого, ждала, что вот-вот Вы мне это сообщите, и я от души поздравляю Вас и Вашу жену.

На меня последнее время нашел запой чтением, и очень хотелось бы знать Ваше мнение по поводу многого. Например, как вы относитесь к А. Ахматовой, Есенину (не удивляйтесь), Безыменскому. Читали ли вы «Конспиративную тайну» Шипулинского [93]? Все наши Вас поздравляют.

Садовской – Шереметевой

1925г.

Дорогой друг, Ольга Геннадиевна! Не сочтите за умышленную небрежность мое долгое молчание – не мог писать. Вот уже 45 стукнет, а всё волнуюсь и обновляюсь духом. В письме всего не упишешь. Это письмо передаст Вам моя жена. Вы тепло отнеслись к ней в письме, надеюсь, также приласкаете и при встрече.

Книжек, о которых Вы пишете, не знаю. Ахматова – Надсон в юбке. Есенин – хулиган (это по личному знакомству, а стихов его не читал). Как живу? Ах, приезжайте в Нижний – вот и увидите.

Пишите – буду отвечать тотчас, ибо теперь настроился и похож не на бесструнную, а на самую настоящую балалайку.

Шереметева – Садовскому

21 ноября 1925 г.

…Если Вы настроились, то я даже не расстроенная балалайка, а просто балалайка без струн. Страшно много дела, и очень занята… Не сердитесь, что пишу ерунду, дети болтают и ужасно мешают.

Садовской – Шереметевой

9 марта 1926 г. Нижний

<…> Жена у меня хворает: туберкулез. Устроиться в Москве ей не удалось, а здешний климат неотразимо ведет ее к могиле! Вон, как мрут молодые люди: Есенин, поэтесса Л. Рейснер [94] — все мои знакомые…

Садовской – Шереметевой

5 мая 1928 г. Нижний

Христос Воскрес! Дорогая Ольга Геннадиевна!

Вы недовольны сухостью и краткостью моих писем – знаю – но иначе и невозможно, раз нет постоянного живого общения. Тем для беседы у нас нет, и приходится перебирать старье или говорить отвлеченности. Вот погодите, скоро приеду в Москву на целый месяц, и тогда найдется о чем спросить и ответить.

У меня к Вам маленькое дело по книжной части. Я разбираю и привожу в порядок мою библиотеку и хотел бы пополнить коекакими книгами. Вот что мне нужно:

Записки Вигеля, 2-е изд., 1892

Записки Порошина

Соч. Нарежного

Стих. Языкова, изд. 1858. [95]

И вообще из мемуаров или старой русской литературы. Булгарин, Марлинский, Лажечников, Кукольник [96] – всё это мне подойдет.

Если кто-нибудь из Ваших знакомых пожелает продать или поменять на новых (декадентских) писателей названные книги, прошу иметь меня в виду. М. б., кто-нибудь заходит к букинистам – сейчас такие книги очень дешевы.

Я не хочу Вас затруднять исполнением моей просьбы непременно , это только на всякий случай.

Садовской – Шереметевой

8 сентября 1928 г. Нижний

Дорогая Ольга Геннадиевна!

Отыскал «Узор чугунный»[97] и посылаю. Уж не взыщите, что книжка немного растрепана.

Не знаете ли вы где-нибудь продажных «Записок» Ф. Ф. Вигеля в изд. «Русского архива», 1891 г. и собр. соч. гр. Л. Н. Толстого – в изд. графини, т. е. 80-х или 90-х гг. – первые 12 томов? Дальше покупать не стоит. Если сосватаете мне эти книги, буду весьма благодарен.

Садовской – Шереметевой

8 октября <1928 г>

Напрасно Вы так хлопотали о книгах. Ведь я Вас только при случае просил узнать. Теперь мне стыдно. Заметили, что я всегда Вас о чем-нибудь прошу и всегда причиняю Вам беспокойство? Такой уж эфиопъ. Почему, читая «Дневники» Брюсова [98], Вы думали обо мне? Разве я на него похож? Я «Дневников» не читал, а только «Воспоминания» [99]. Страшная книга. Страшная пустотой и бездарностью своего цинизма.

Сейчас пишу роман «Первое марта». Никак не могу достать материалов о Юрьевской. Нет ли у Вас чего-нибудь? Мне надо знать внешность ее – только. Если знаете, напишите – брюнетка, блондинка, какого роста и т. п. Как только кончу роман, явлюсь в Москву. Устрою так, что у меня никого не будет. Мы побеседуем и вспомним старину. И дочек Ваших увижу.

Садовской – Шереметевой

24 октября 1928г.

Ваше письмо вылилось, должно быть, в момент сильной усталости или под влиянием оживленной беседы с Бахусом.

Во всяком случае за карточку merci.

Если две строчки в вечерней газете [100] считать рекламой, то, разумеется, меня блестяще рекламирует голодный репортер, живущий этими строчками. Сам же я за все 27 лет ни разу себя не рекламировал. Зачем? У меня есть свое маленькое имя.

P.S. Прикажете карточку вернуть?

Садовской-Шереметевой

<5 декабря 1928. Нижний Новгород>

<почерк другого лица>

Посылаю Вам, дорогая Ольга Геннадиевна, мою последнюю книгу. Не судите строго. Надеюсь, скоро увидеться с Вами, т. к. в воскресенье 16-го думаю выехать в Москву. По прибытии туда, тотчас сообщу Вам мой адрес. Извините, что задержал фотографию Юрьевской: привезу с собой. Всем Вашим мой привет.

Преданный Вам Б.С.

1929-1941

В конце 1928 года Борис Садовской, женившись на Надежде Ивановне Воскобойниковой, ее заботами обосновался на постоянное местожительство в Новодевичьем монастыре. Сначала они жили в квартире ее сестры в корпусе № 7, а с 1932 г. – в подвале, бывшем склепе под Успенской церковью. Как мечтала его жена, так и сделала:

«Устрою Вам дивную комнату <у сестры> до получения квартиры. Днем Вы будете сидеть на кладбище в кресле, а утром и вечером у себя… Вы будете работать, и к Вам будут заходить друзья для Ваших дел и развлечений».

Стараниями обоих в их «чуланчике», а потом и в «подвальчике» был создан такой уют, что многие тянулись туда «на огонек», вернее, «на чаек из самовара», а главное, на встречу с интересным собеседником, каким был Садовской.

Ольга Геннадиевна приходила навестить «старого друга» чаще других. Даже тогда, когда писатель перестал кого-либо интересовать и записал в дневнике: «Точно ветром сдуло всех друзей, знакомых, дам», она оставалась его неизменным другом. К ней на Воздвиженку посылались короткие приглашения на открытках: «Не зайдете ли на днях?», «Б. А. хочет что-то прочесть», «Буду рад видеть в удобное для Вас время», «Жалуйте к нам, когда хотите», «Очень бы хотелось Вас повидать», «Что Вы нас совсем забыли?», «А старых друзей забывать грешно». И она приходила и по-прежнему приносила книги.

Сохранилась любопытная записка от Надежды Ивановны о небольшом бытовом казусе в марте 1934-го: «Вы, <уходя от нас>, по ошибке одели одну из Бориса Александровича калош. Будьте добры, верните с подательницей этой записки. А Вашу калошу посылаю… P.S. Увидимся 17-го в Большом театре». А это значит, что вместе ходили слушать оперу «Снегурочка», которая шла в этот день. Видимо, билет им устроил Борис Александрович, как когда-то устраивал билет на любимую им оперу своему брату, используя старые театральные знакомства.

Приходила она не только к нему. Поднималась также в Напрудную башню, где почти в каменном мешке жил с семьей двоюродный племянник ее мужа Павел Сергеевич Шереметев, граф, лишенный титула и наследственного имения Остафьево. Садовской был очевидцем того, как перевозил он сюда на двух жалких подводах книги, и сделал запись: «Одет буквально по-нищенски: рваный пиджак, грязный картуз, на ногах обмотки… Потом граф и графиня вышли из монастырских ворот. Сдается мне, что у графа не было чем заплатить возчикам, и он пошел искать денег. Трогательнее всего, что он привез с собой, вероятно, жалкие остатки Колоссальной Шереметевской библиотеки, последнее свое утешение. Возчики продолжали стоять несколько часов… Когда-то была поговорка – выпить на шереметевский счет; Шереметевым принадлежали колоссальные имения…»

По-прежнему нуждался Садовской в беседе с «подругой муз» с глазу на глаз. В порядке вещей попросить ее прийти в день, когда «никого не будет, уж наговоримся». Вот одно из приглашения на такой вечер: «28.Х.ЗЗ. Надежда Ивановна едет в Петербург лечиться, а я остаюсь недели на две один. Навестите старика. Если на двери увидите замок, не смущайтесь: он фальшивый; снимите и смело шествуйте в квартиру…» А «Роковые минуты»? Что означает сия приписка? Возможно, имеет отношение к его записям «Мистические случаи из жизни»: он собирал «страшные рассказы», а потом вставлял их в свои произведения. Незадолго до этого он записал в дневнике рассказ О.Г. мистического порядка: «Ольга Геннадиевна Шереметева в день именин 11 июля 1922 года в Угреше увидела своего двойника… Ночью подходит к скамье у пруда: видит, сидит женская фигура в юбке Ольги Геннадиевны, бывшей в этот момент на ней, смотрит на нее. Страха никакого, но из опасения, что двойник может заговорить, О.Г. удалилась. Уходя, обернулась: двойник продолжал сидеть». Этот случай был использован писателем в романе «Пшеницы и плевелы» о Лермонтове, в эпизоде, где герой видит своего двойника накануне дуэли.

Еще одна запись разговора с О.Г. о таинственных провиденциальных явлениях: «Когда кто-нибудь из Шереметевых умирает, часы, принадлежащие покойнику, останавливаются. Так было в ряду поколений <…> Накануне смерти Бориса Борисовича вечером Ольга Геннадиевна хочет узнать, который час, и видит, что часы стоят на 10 1/2. На всех часах время одно и то же: на десяти с половиной остановка. Утром (21 янв. 1919 г.) Борис Борисович скончался от слабости сердца на руках у жены, ровно в 10 1/2 часов. Перед смертью в бреду сам себя отпел: заупокойная лития, парастас – всё было им прочитано и пропето: церковную службу он знал в совершенстве. Вот смерть настоящего русского барина!»

В дневнике О.Г. есть несколько записей о встречах с Б.С. в его подвале. Вот одна из них: «1935 г. 2 мая<…> Вечером поехала на кладбище к Садовскому. Говорили о его знакомстве с Брюсовым, Белым. Вспоминали старое. Он прочел мне отрывок из своего рассказа "Охота". Имели забавный разговор, кто кого переживет. Б.А. рассказывал: вдова Форесто заказала ему на могилу эпитафию в стихах. Я: – "Если Вы меня переживете, не пишите эпитафию, я их не люблю, а напишите стихи обо мне на смерть". Б.А.: "Я не понимаю, зачем Вам они? Если хотите известности, то я дам Вам ее в будущем. У меня несколько стихов и роман посвящены вам. Вы можете быть спокойны. Если буду известен я, то будете известны и вы". После такого заявления я не нашлась что сказать…»

Впрочем, в эти годы полного забвения поэта Серебряного века О.Г. была достаточно известна в литературных кругах, работая вместе с Д. И. Шаховским над архивом П. Я. Чаадаева. Ею составлена картотека и описание книг библиотеки философа. Она хорошо знала (по родственным связям) подробности биографии декабриста И. Д. Якушкина и немало помогла исследователям своими комментариями.

Что еще скрепляло добрые отношения Б. Садовского с О. Шереметевой? Они свято блюли обычай поздравлять друг друга с именинами и днями рождения, на «именинный пирог» сзывались друзья. Это было последнее, что осталось от прежнего уклада жизни. В 1934 году в свой день рождения 23 (10) февраля Борис Александрович находился в клинике. Ольга Геннадиевна, как и в былые годы, принесла ему книгу и передала через жену свой подарок. А 17 апреля того же года на Воздвиженку пришло его поздравительное письмо с припиской: «…Прилагаю сонет, которым недоволен. Что делать? "слапъ сталь"»

О.Г.Ш.

Над миром пролетел непобедимый час –

Для каждого иной, для всех единый.

Тогда мы встретились, и голос лебединый

Запел так сладостно в сердцах у нас.

Я помню грустный блеск твоих бездонных глаз,

Плененныхзапредельною картиной:

Из груд стекляруса сиял тебе алмаз,

Ты не искала роз над смрадной тиной.

И вот теперь, когда твой старый друг,

Разбитый, клонится под вихрем вьюг,

Когда в лицо ему хохочет Мефистофель,

Тебе не страшен вечный спор с судьбой;

Склоняется незримо над тобой

Продолговатый благородный профиль.

Б.С.

В стихотворении сквозит грусть воспоминаний о давно отзвучавших «лебединых голосах» и прочитывается скрытое поздравление подруге юности со вторым замужеством (в ее жизнь вошел крупный ученый, генеалог и нумизмат А. А. Сиверс, с которым Садовской поддерживал добрые отношения до конца своих дней).

Последнее стихотворение прислано вместе с поздравлением с днем рождения, в тот момент, когда атмосфера в стране сгущалась: набирала силу волна репрессий. «У Садовского говорили об арестах Усова, Мейера…» – записала в своем дневнике О. Г. Шереметева 26 января 1935 года. Вскоре арестовали ее дочь – Елизавету Борисовну, научного сотрудника Академии архитектуры. И вот стихотворение, похожее на сказку. Тихие утешительные строки.

О.Ш.

Печальная русалка

Глядела на закат.

Здесь ландыш, тут фиалка,

А там березок ряд.

Неумолимый гений

Русалку перенес

Из царства снов и теней

В мир суеты и слез.

Но в безответных взорах

Всё тот же тихий лес,

Весенней ночи шорох,

Румяный край небес.

Б.С.

17 апреля 1936

Последнее поздравительное письмецо написано на клочке выцветшей бумаги, трудно разбираемым почерком:

Дорогая Ольга Геннадиевна!

Поздравляю, желаю счастья. Очень хотел бы увидеть Вас и Александра Александровича в день моих именин. Ведь мы четыре года не виделись, а время бежит…

Eheu fugaces… [101]

Итак, буду ждать

Б.С.

М<осква>

17 апреля 1941 г.».

Неизвестно, произошла ли эта встреча в день Бориса и Глеба, 2 (15) мая. А если и произошла, то была последней. Началась война, которая унесла жизнь Ольги Геннадиевны Шереметевой. Она погибла во время дежурства у своего дома № 8 на Воздвиженке в ночь страшной бомбежки (именно тогда был разбит дом № 12, в котором жил философ А. Лосев). Не стало «подруги муз» и верного друга всей жизни Бориса Садовского.

…Давно замурована жуткая пробоина в толще фундамента Успенской церкви, ведущая в подвал Садовского. На одной из фотографий писатель сидит перед ней, как перед черной дырой под № 59а, похожей то ли на печь крематория, то ли на провал в преисподнюю. Словно из-под земли звучат голоса наших героев, но в сохранившихся письменах дышит жизнь.

Письма Садовского и фотографии, составившие Чубаровский архив, сберегла и предоставила для публикации дочь Ольги Геннадиевны – Ольга Борисовна Шереметева (Бредихина), за что выражаем ей самую искреннюю сердечную благодарность. Письма О. Г. Шереметевой (Чубаровой) хранятся в фонде Б. А. Садовского в РГАЛИ (Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 205, 233, 237).

Публикация Татьяны Анчуговой.

ТАТЬЯНА АНЧУГОВА

ИЗ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА – В «ОБИТЕЛЬ СМЕРТИ»[102]

(ПОСЛЕСЛОВИЕ)

Борис Александрович Садовской (наст, фамилия – Садовский; 1881, Ардатов – 1952, Москва) при жизни был известен как автор четырнадцати книг, в основном в дореволюционных изданиях. Семь из них – поэтические сборники. В других – представлен жанр «исторической прозы», очерки – «портреты» поэтов XIX века, критические и полемические статьи. Однако большая часть творческого наследия осталась вне книг: затерялась на страницах дореволюционной периодики; написанное после 1917 года при жизни Садовского – за редким исключением – не печаталось. Только в 1990-е годы впервые извлечены из архива его рукописи (к сожалению, уцелевшие далеко не полностью); стали публиковаться его романы, повести, рассказы, мемуары, дневниковые записи (в сокращении), поэтические произведения [103].

* * *

Самые ранние впечатления детства Борис Садовской получил в имении бабушки в Щербинке – в девяти верстах от Нижнего Новгорода на высоком берегу Волги. Здесь поиграли силы мироздания, вздыбив земную твердь, подняв из недр мощный кряж. Под стать ему был и уклад жизни, здоровый, крепкий, основательный. Мальчик вырос на природе – «среди ружей, удочек и собак». А дома — бабушкин уют, благожелательность, книги: всё позднее переплавится в поэтические строки.

Вновь вижу я знакомый сельский дом,

Где шли мои младенческие годы,

Где старый быт и чувством и умом

Я постигал среди родной природы.

Там тихо взрос я с Пушкиным в руках.

Таинственное чувство приобщения к минувшим временам, столь характерное для писателя Садовского, он испытал еще ребенком, слушая семейные предания о героической жизни прадеда И. И. Голова – участника Бородинского сражения и других военных походов. На определенный лад настраивали хранимые в доме его награды – знаки блестящих российских побед: медаль за взятие Парижа, кавказская шашка, полученная за участие в походах Ермолова, и др. В дальнейшем интерес к русской истории прививал будущему поэту его отец – Александр Яковлевич Садовский, прекрасный знаток нижегородской старины, автор краеведческих сборников, собиратель предметов материальной культуры древности. Уйдя в отставку с поста управляющего удельной конторы, он возглавил Нижегородскую губернскую архивную комиссию и работал в ней вплоть до 1920-х годов в тесном общении с известным ученым, создателем Московского археологического института А. И. Успенским.

Щербинка («Новая Деревня тож») неизменно указывалась как адресный план стихов Садовского: здесь их было написано множество. Потом появилась Ройка, где поэт обустроил себе «лесной домик» и в уединении писал стихи. Но Щербинка была Садовскому роднее и ближе, чем Ройка, чем Нижний Новгород, где вместе с родителями, братьями и сестрами он прожил свои молодые и зрелые годы. Это остро почувствовал приезжавший к нему в гости в 1919 году юный друг, поэт Юрий Никольский. Возвратившись к себе, он написал в письме: «Щербинка издали мерещится концом мира или блаженной ассирийской горкой праведников, откуда рукой подать до голубого неба… Я понимаю, что для тебя не может быть смерти иначе как продолжения жизни: вечность тут, она за картофельным полем» [104].

Учился Садовской сначала в нижегородском Дворянском институте, затем перевелся в гимназию, но нигде не преуспевал в учебе, получая двойки, чем крайне огорчал отца. Увлечения молодого человека были безудержными: театры, танцы, любительские спектакли, «кумпании», озорство, позже – кутежи в ресторанах на пароходах. Однако при этом энергия творчества перекрывала все Садовской был буквально заряжен стихами, сначала адресуя их своим друзьям в виде посланий за подписью «Бобочка-поэт», потом вынося на публику на вечерах, на торжественных актах в гимназии. Юный поэт был замечен такими разными лицами, как Великий Князь Константин Константинович (поэт К. Р.) – он в октябре 1900 года посетил Нижний Новгород – и… Максим Горький. Отзыв последнего записала в своих воспоминаниях Анастасия Цветаева: с Садовским она познакомилась на совместных поэтических вечерах и потом поддерживала с ним добрые отношения через поэта Бориса Зубакина (оба позже, узнав о болезни Садовского, проявили к нему внимание). Вот запись слов Горького: «Еще поэтах: Бориса Садовского уже с 15-ти лет считал выдающимся талантом. Он и вправду талантлив. Помню его в мундирчике, тонким голосом читающим стихи, – как игрушечка. Его очень в семье баловали. Был кумиром. Каждое желание исполнялось». [105]

В 1902 году Садовской поступил в Московский университет на отделение классической филологии, на котором числился до 1911 года, но так и не окончил курса. Он сильно отстал от своих друзей-однокашников С. М. Соловьева, В. О. Нилендера, так и не овладел выбранной специальностью. Отсутствие системного образования компенсировалось познанием Москвы как феномена русской культуры. Свой интерес к истории юный студент удовлетворял хождением в Кремль к могилам царей, искал и находил церковки исторического значения: «Вот храм, где Елизавета Петровна венчалась с Разумовским…» Погруженный в прошлое, он искал знакомств с московскими старожилами. Сблизившись с издаем «Русского Архива» П. И. Бартеневым, он стал собирать в свою писательскую копилочку его оригинальные суждения, лукавый и благодушный юмор: шуточки, словечки, обороты речи, чтобы впоследствии вплести их в свои воспоминания и оживить привлекательный для него образ старого «хранителя московского быта и русского стиля». Он также бывал в домах собирателей и знатоков искусства И. Е. Цветкова, Н. Н. Черногубова. Поэт любил посещать в Москве те места, где когда-то жили обожаемый им Фет, Денис Давыдов, ставший героем его рассказа «Житель белокаменной Москвы», Василий Львович Пушкин, к которому также относился с большим вниманием. Он отыскал в Скатертном переулке домик, принадлежавший чтимому им К. П. Победоносцеву, позднее, через 30 лет, в романе «Александр III» воссоздал эпизоды его приездов сюда с целью отдохнуть «на лоне московского быта».

Была и другая сторона медали. В те годы студентов притягивали «соблазны Вакха и Венеры». Падкий на них, «Бобочка-поэт» стал захаживать в развратнейший район Москвы – Грачев переулок. Его описал М. Волошин, назвав «Московской Субуррой»: «Он весь проникнут запахом сифилиса, вина и проституток» [106], – обращая внимание на то, что здесь, по соседству, прошла юность Брюсова. Но, в отличие от других, Садовской здесь заразился сифилисом, что в конечном счете превратило его в калеку со страшным диагнозом – спинная сухотка. Всю жизнь он был вынужден заниматься лечением и преодолевать болезнь.

Литературные пристрастия Садовского сложились еще в Нижнем Новгороде, где он зачитывался «декадентами». Естественно произошло его сближение с Брюсовым – лидером символистов, мэтром, покровительствующим молодым поэтам. Ему студент принес свои первые стихи, после чего стал время от времени появляться в его доме на Цветном бульваре (позднее описал эти встречи в своих мемуарных очерках). Брюсов открыл молодому человеку путь к успеху, пригласив его участвовать в журнале «Весы» (1904-1909), и Садовской с головой ушел в работу, написал большое количество статей – не столько во славу «нового искусства», сколько ругательных пассажей в адрес старых авторитетов. За свои «зубастые» наскоки он получил прозвище «цепной пес "Весов"» [107].

В журнале тогда участвовали творческие силы, во многом создавшие культуру Серебряного века. Да и сама редакция, обустроенная по западноевропейским образцам, расположенная в новеньком роскошном здании «Метрополя», являла собой олицетворение «нового стиля». Здесь «студентик» прикоснулся к культуре московского модерна. Тогда же ему открылись двери Литературно-художественного кружка на Большой Дмитровке; позднее он вошел в общество «Свободной эстетики», где встречался с именитыми писателями, художниками, актерами. Свои заметки о московской литературно-художественной жизни Садовской одно время помещал в газете «Голос Москвы» и зарабатывал «хороший гонорар – 200 рублей» (как сообщал он в письмах домой).

Когда в 1910 году «весовцы» после закрытия своего журнала перешли в организованное Э. К. Метнером издательство «Мусагет», Садовской перешел вместе с ними. Главенствующую роль в издательстве играл Андрей Белый, который несколько раз выказывал Садовскому знаки внимания. Так, он посвятил ему в сборнике «Урна» стихотворение «Ночь и утро» (1908), отстаивал (но безуспешно) напечатание стихотворения Садовского «Заклинатель стихий». В письме к отцу Садовской сообщает: «8 сент. <1910> я читал в тесном кругу сотрудников "Мусагета" свой роман и имел огромный успех. Восторг был общий. Андрей Белый тут же объявил, что роман тотчас по напечатании в "Русской мысли" будет куплен "Мусагетом" и роскошно издан». Но «Двуглавый орел», о котором идет в письме речь, вошел в состав сборника «Адмиралтейская игла» (1915. Изд. М. В. Попова), а «Мусагетом» в 1910 году «роскошно издана» книга статей о восьми русских поэтах XIX века – «Русская Камена», изящно оформленная гравюрными портретами и виньетками, подобранными самим автором.

Первая книга Садовского – «Позднее утро» (стихотворения 1904-1908 гг.) вышла в 1909 году. В предисловии автор четко декларировал свою позицию: организационно связанный с символистами, он себя символистом не считал, всячески подчеркивал свою приверженность «классической традиции». Книга получила в критике достаточно широкий отклик. О ней писали Ю. Айхенвальд, В. Гофман, Н. Гумилев. «Н. С. Гумилев в литературе был мой противник, но встречались мы дружелюбно», – вспоминал позднее Садовской. Этот дух литературного противоборства символизма и акмеизма отразился в статьях обоих (беспрецедентны были нападки Садовского на акмеизм) [108]. Обозревая творчество поэтов, «выдвинутых "Весами"», Гумилев в стихах Садовского заинтересовался именно «провалами» эстетики символистов: в них нет «тайн» и «безумств». В целом оценка довольно беспристрастная: «Борис Садовской поддерживает воспоминание о традициях пушкинской эпохи, учась у се второстепенных поэтов. Кажется, его совершенно не коснулось веяние модернизма. Однако сухая четкость ритмов и образов, вкус и благородное стремление к работе над стихом – обличают близость поэта к новому направлению, без которого ему вряд ли бы удалось освободиться от пут реализма, так как по темпераменту он – не завоеватель» [109].

Известность Садовского стремительно растет в 1910-1916 годах. Одна за другой выходят его книги (после «Позднего утра» и «Русской камены»): «Узор чугунный» (1911), «Пятьдесят лебедей» (1913), «Самовар» (1914), «Косые лучи» (1914), «Лебединые клики» (1915), «Адмиралтейская игла» (1915), «Полдень» (1915), «Озимь» (1915), «Ледоход» (1916) и последняя, завершающая этот период, «Обитель смерти» (1917). Анонсированы еще три книги [110], но их издание не состоялось. Писатель постоянно печатается в «толстых» журналах. Особенно успешно публикуется в «Русской мысли». Это объясняется давними связями с Брюсовым, который в тс годы заведовал литературно-критическим отделом журнала. Но после 1913 года произошел резкий «обвал» в их отношениях. Особенно Садовской «ополчился» на Брюсова с язвительной критикой в книге «Озимь», которую современники недаром называли «книгой неврастенической злобы». «Конечно, "Озимь" даст Вам много врагов, я не из их числа», – писал Брюсов в своем последнем письме [111].

Садовской переехал в Петербург в пору самого расцвета Серебряного века. Он вездесущ: его имя мелькает в журналах, в газетах, его можно встретить в литературных кругах, среди коллекционеров. Бывает у Блока, Ремизова [112], Городецкого, Розанова, Вяч. Иванова («Все принимают радушно… Петербуржцы меня вообще любят», – сообщает он отцу). Некоторое время заведует отделом в журнале «Современник», в газете «Русская молва» (с 9 декабря 1912 по 9 января 1913). Его письма полны радостных эмоций: как хорошо устраиваются дела в Петербурге, сколько предстоит работы! Он пытается войти в общество завсегдатаев кабаре «Бродячая Собака», в их честь пишет экспромт «Прекрасен поздний час в собачьем душном крове…».

Летом 1914 г. писатель живет на даче рядом с К. Чуковским, он одним из первых заполняет шуточными стихами знаменитый домашний альбом «Чукоккала», его портреты на страницах альбома запечатлели И. Репин и А. Бенуа. Ранее в Москве он неожиданно попал в поле зрения Л. В. Собинова, познакомившего его с композитором Багриновским: по их просьбе поэт начал писать либретто в стихах для оперы «1812» год. Но эта работа вскоре прервалась. Также не доведена до воплощения главная идея поэта (которую разделял с ним В. Ходасевич) – создать альманах, а потом на его базе журнал с названием «Галатея». К этой работе были привлечены молодые петербургские поэты, но предприятие не удалось. Причиной неудачи исследователи считают ссору Садовского с редакцией. Но была и другая – финансовые трудности. Об этом говорится в письме к О. Г. Шереметевой (Чубаровой) от 10 июля 1913 года: «Завтра еду под Москву в Гиреево (близ Кускова) к приятелю-декаденту Владиславу Ходасевичу – обдумывать план журнала. Собственно всё готово, кроме… денег» [113].

Популярность Садовскому обеспечили не меньше, чем книги, «подмостки», на которых разыгрывались его «вещицы»: он угодил публике, осовременив монолог Репетилова. Под аплодисменты, с вызовом автора на сцену, шли его «пиэски» – в основном перепевы сюжетов русских классиков – в театре Никиты Балиева ((Летучая мышь». Здесь же вместе с ним участь писать для заработка разделил В. Ходасевич. По его письму к Садовскому можно судить об этой неблагодарной работе: «Выжал из "Летучей мыши" 600 целковых – и всё тут. А в душу я себе наплевал на 600 тысяч. Балансец неутешительный <…> Я 2000 рифмованных строк отмочил» [114].

Таким образом, Борис Садовской в Петербурге – довольно заметная фигура. Однако в исторической перспективе его роль оказалась не столь велика. Даже когда он был на виду, ему не удалось вписаться в «петербургский Серебряный век». Более того, явление модернизма в любой форме было ему чуждо по существу: будучи по натуре консерватором, писатель подчеркивал свою привязанность к старине даже внешне — носил николаевскую шинель, дворянскую фуражку с красным околышем, «усердно стилизовал себя, под человека послепушкинской эпохи», как заметил К. И. Чуковский в примечаниях к «Чукоккале». Своим странным поведением («дворянскими придурями», как назвал его Георгий Иванов) писатель консервативно-монархической ориентации отталкивает от себя «блистательный Петербург», в отместку провоцирует скандалы, пишет «пасквильные гимны». Его дружба с одиозным поэтом А. Тиняковым только усугубляет отрицательное к нему отношение. Он не прорастает корнями в почву европейского города [115]. Не случайно он так и не совершил ни одной поездки за границу, хотя неоднократно их планировал. Не случайно в его творчестве нет в современном понимании «петербургского текста». Не случайно его «визитной карточкой» стала книга «Самовар», а сам он в статьях петербуржцев представлен как «бывший москвич».

В то же время Садовской испытал по отношению к себе подлинную душевную привязанность молодых поэтов (А. Конге, В. Юнгера, М. Долинова, позднее Ю. Никольского), которые нашли в нем покровителя и стали его друзьями. Начинающий тогда поэт-импровизатор Борис Зубакин запомнил их первую встречу и через тринадцать лет написал:

Я помню ласковый Ваш взгляд

…………………………………

Я помню теплое пожатье,

Сухую узкую ладонь –

И умный тютчевский огонь

Усмешки. С той поры – мы братья. [116]

Для поэта всегда много значило окружение женщин, и он умел их привораживать. Его слабость – «ухаживать одновременно за 3-мя дамами» вышучивали друзья, а он не без гордости сообщал, что его фотографии продаются по рублю за штуку у Здобнова (престижное фотоателье. – Т.А.) для поклонниц. В Петербурге он преуспел по части знакомства с актрисами, «женами поэтов» и многим из них посвятил стихи, как в свое время нижегородским барышням. В духе Серебряного века он пишет стихотворение «А. А. Ахматова» и получает «Ответ»; воспевает другую королеву богемы – Палладу Богданову-Бельскую, посвящает стихи красавице Нимфе Городецкой. Самые теплые лирические строки посвящены Зое Юнгер. Несколько эротических стихотворений создано под влиянием встреч с мало кому известной М.Д.Н. Во многих других возникает какой-то образ, далекий от конкретного лица. Черты его переходят из стихотворения в стихотворение, и сам поэт утверждал, что в его стихах — «отвлеченная "она"». Чуткий к его поэзии Юрий Никольский даже выдвинул такую версию: «Мне почему-то думается, что за всем успехом у женщин, он [Садовской] страшно таил преданность "А.М.Д." [Ave, Mater Dei – надпись на щите рыцарей. – Т.А.], настоящей небесной Афродите, о которой тогда и молвить было как-то не по себе» [117].

Однако очень скоро, на высоте житейского успеха, его восходящая нить обрывается. Началось с того, что сорвалась его лекция «Футуризм и Русь», которую он должен был читать в родном Нижнем Новгороде в феврале 1914 года. Афиши заклеивались объявлением – «Доклад в сегодняшнем собрании ЛXK откладывается на неопределенное время ввиду внезапной болезни Б. Садовского». В дальнейшем прогрессирующая болезнь скрутила его по рукам и ногам в буквальном смысле слова. Суть постигшей его трагедии выразил В. Ходасевич в некрологе (написанном по ошибке в 1925 году, когда Садовской был жив, но о его исчезновении ходили разные слухи), выразил кратко и как нельзя более точно: «…болезнь… почти совсем вывела его из литературного строя… на 35-м году жизни и всего на 12-м году писательства» [118]. Над ним зависло слово «конец». А он, распрощавшись с Серебряным веком, всеми забытый, прожил еще ровно столько же – 35 лет – в затворе, в неизвестности.

Революцию 1917 года Садовской встретил в Москве. «Весь октябрьский ужас я пережил в Москве и привык к канонаде». Теперь, если и приезжал в Москву и в Петербург из своего Нижнего, то только с целью полежать в больницах. Вид у него, прежнего фата, был удручающий. Это увидел Ходасевич при последней встрече с ним: «Вдребезги больной, едва передвигающий ноги, обутые в валенки (башмаков уже не мог носить), поминутно оступающийся, падающий… С болью, с отчаянием говорил о войне <…> И заплакал…

– Это всё вы Россию сгубили, проклятые либералы. Ну, да уж Бог с вами» [119].

Последняя книга его стихов «Обитель смерти», вышедшая в 1917 году в количестве 250 экземпляров, полна горестных предчувствий:

Все умерло и стихло навсегда.

Предания, заветы, честь и слава

Искажены усмешкою двуличной,

Завыл отходную гудок фабричный.

Спешит червей неистовая лава,

И празднуют поминки города.

…………………………………

И алчные несутся чужаки [120]

Торжествовать над свежею могилой…

………………………………………

Склонился Дух пред золотою силой,

И выпал жезл из царственной руки.

По поводу книги В. Ходасевич написал автору: «…есть в ней прекрасные стихи – "Памятник", например. Холодновата она местами – да уж таков Садовской. Вероятно, ему и не надо быть иным. Многое из того, что в ней сказано в смысле "политическом" (глупое слово), – как Вы знаете, для меня неприемлемо по существу» [121]. Действительно, «вдребезги разбитый болезнью» Садовской воспринял политические события крайне обостренно – как крушение России. «Русь погребена безвозвратно, причем на ее могиле не крест даже вбит, а осиновый кол» — с таким настроением он жил последующие годы. Монархист по природе, он не принимал ни малейшего либерализма, никакого «западничества». Он всегда интересовался масонской темой, прозревая червоточины уже в тайных страницах истории Российской империи. Нельзя отказать ему в прозорливости, когда он, подобно Мережковскому, предрекал пришествие хама . В своей нижегородской повести «Побеги жизни» (1913) он писал: «Да, мы — хамы, но сейчас идет наше хамье царство и, пока что, хозяева мы, а не культура, мы, а не народ. Нас много. Наше, брат, всё будет, дай срок. Мы и культуру-то охамим, да и мужикам пару поддадим».

В 1921 году он предпринимает попытку выехать за границу. Его не останавливает даже чуть ли не предсмертное письмо Блока, предостерегающее от этого шага: «…лечат ли сухотку за границей?.. как Вы проживете там? Русским там плохо» [122]. Он настойчив в своих хлопотах, даже подыскал себе для сопровождения патронажную сестру-секретаря. Но полученный от Луначарского отказ решает всё. Многих выпускали за границу для «лечения», только не его, кому лечение было действительно необходимо.

О. Г. Шереметевой он пишет из Нижнего Новгорода: «Живу я в тихой кабинетной обстановке. Пишу, читаю, думаю. Время для меня остановилось на 1916 году, и я во всех отношениях не только экстерриториален, но даже, смею сказать, внемирен. <…> Вам, как другу, скажу, что я весь без остатка растворился в православии и им одним жив. Вера спасла меня <…>» (30 марта 1921).

Смысл того, что с ним произошло, можно понять, сопоставив с записью епископа Варнавы о его посещении Садовского: «Позвали к одному больному, уже второй раз. Это известный наш поэт N (Садовской, который написал "Ледоход"). Прожил жизнь блудно и атеистом. Теперь расплачивается за прошедшую жизнь (впрочем, он молодой человек, лет 35-40), прикован к креслу и постели. Но хотя с виду он жалкий человек, душа же его раскаялась во всех своих прегрешениях, а болезнь его теперь является, с одной стороны, очищением от прежних грехов, а с другой – пособием и побуждением к духовной жизни. Господь не оставляет его Своим утешением» [123].

Уход с головой в православие наступит для поэта значительно позже, а тогда «побуждение к духовной жизни» помогло ему преодолеть состояние отчаяния, овладевшее им после революции и подталкивавшее его то к самоубийству, то к антропософии (о чем писал Андрею Белому в 1918 году). Почуяв в себе жизненные силы, он начинает преподавать в Археологическом институте, за что получает звание «красного профессора». Ситуацию эту он изображает комически в письме к Шереметевой: «Слушатели ходят ко мне на дом. Много хорошеньких слушательниц, на которых я смотрю, как обшарпанный кот на птичек». А несколько позже ей же сообщает: «Я много пишу. И всё в крупных размерах: романы, хроники» (26 апреля 1921). Приблизительно в это же время «Летопись Дома литераторов» извещает читателей о новинках в творчестве Садовского: несколько книг, готовых к печати, «Воспоминания», пьеса в стихах (эпохи Дмитрия Самозванца), очерк о Блоке. Но названные вещи тогда не дошли до читателя. Известные по другим источникам его «крупные размеры» – романы «Первое марта», «Охота», «Евгений Ардашев», пьеса «Федор Кузмич», поэма «Последняя любовь», воспоминания о «Мусагете», о «Золотом руне» – затерялись вообще. В одну из последних его книг – Морозные узоры» (1922) – вошли так называемые «рассказы в шах». Этот жанр тогда пришелся по вкусу поэту-стихотворцу: он был мастер фантазировать, придумывать «странные сюжеты» излагать их иронически заостренно. Выпуск книги состоялся только благодаря содействию друга Садовского Г. Блока, который был пайщиком издательства «Время»[124].

Приспосабливаясь к новым условиям жизни, Садовской приобретает статус члена Всероссийского Союза Поэтов (ВСОПО). От этой организации получает приветствие (первое и последнее в жизни) в день двадцатипятилетня литературной деятельности. Среди подписавших: Г. Шенгели, Рюрик Ивнев, А. Крученых, Нина Манухина, Дм. Кузнецов, Евг. Сокол – все те, кто с ним общался лично. С их помощью он опубликовал несколько стихотворений в одном из сборников ВСОПО. В дальнейшем это членство обеспечило ему переход в Союз советских писателей.

В конце 1927 года под пером поэта неожиданно возрождается излюбленный им в молодости жанр шутливых, брызжущих остроумием дружеских посланий. Два месяца он проводит в Москве, встречается с бывшими «весовцами» – поэтом и переводчиком Максимилианом Шиком и художником Н. П. Феофилактовым, вновь испытывает подъем жизненных сил. «Игривое настроение» не покидает его и позже, что отметил Н. П. Ашукин при встрече с поэтом в следующем году. Гостил он у Анны Ипполитовны Худяковой, старой нижегородской приятельницы. В се доме существовал «салон московский», очень известный среди интеллигенции. Профессор Сельскохозяйственной академии Н. Н. Худяков собирал у себя друзей – людей разных профессий, а круг их был довольно широк: биологи, зоологи, экономисты, известные адвокаты, художники, писатели (гостем был как-то и Алексей Толстой женой). Здесь царил легкий дух богемы, звучали стихи. До сих пор сохранилась могила Худякова почти в центре Тимирязевского парка, на памятнике золотыми буквами высечены стихи Бальмонта: «Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце…» Своим жизнелюбием хозяин (тоже, кстати говоря, инвалид, прикованный к креслу) заражал всех. Садовской не застал профессора в живых, но успел дать в сборник, посвященный его памяти, стихотворение. В поэтических строках он воскрешал атмосферу, царившую в салоне при хозяине, которая оставалась неизменной, когда его не стало. Здесь по-прежнему разгорались

…Беседы пылкие, живые споры,

И острых парадоксов яркий свет.

(Памяти Н. Н. Худякова)

Поэт отдался этой стихии, не смущаясь налета шутливого московского хулиганства, занесенного в этот интимный кружок с эпатажных вечеров авангардных поэтов. Скандальное имя поэтессы-«беспредметницы» Н. Хабиас (она же Комарова и Оболенская) не раз обыгрывалось в компании острословов [125], особенно таким юмористом, как Н. Н. Минаев. Не уступал ему и Садовской. Результатом дружеских «пикировок» этих поэтов было создание блестящих по остроумию стихов «для домашнего чтения», в т. ч. поэмы-шутки «Нэти».

Последняя книга Садовского «Приключения Карла Вебера» вышла в 1928 году с помощью Сергея Клычкова, в подходящий момент слияния издательств «Круг» и «Федерация». В дальнейшем все заявки в «Федерацию» отвергались.

На страницы периодической печати произведения поэта «просачивались» в единичных случаях, несмотря на усилия расположенных к нему влиятельных литераторов (Цявловский, Вересаев, Ашукин).

В 1937 году имя Садовского было поставлено чуть ли не на одну доску с «провозвестниками современных фашистов» (в статье о «Весах» в 27/28 томе «Литературного наследства»). На него наклеивались громкие ярлыки: «измышлитель контрреволюционной клеветы», «реакционный идеолог». Это могло бы кончиться Лубянкой, если бы писатель к тому времени сам по себе не был «лишен свободы»: волею обстоятельств он уже не покидал Новодевичий монастырь, где жил уже восьмой год.

В 1929 году Садовской переехал в Москву и поселился в Новодевичьем монастыре, превращенном к тому времени в «жилой массив». Здесь он имел «подобие квартиры» – сначала чулан, потом подвал, отделенный от бывшего склепа под Успенской церковью («под Красной церковью» – уточнял он двусмысленно). Его подвальное оконце упиралось в черный силуэт надгробного памятника. Словно материализовались прежние образы его рассказов и стихов: гробы, могилы, кельи, мертвецы [126]. Знак «обитель смерти» вечно стоял перед глазами. Если Садовской и выходил погулять, то только на монастырское кладбище: жена катала его на инвалидной коляске по дорожкам или оставляла у какого-нибудь надгробия, где он сидел с карандашом и тетрадкой, не уставая писать.

Новодевичий монастырь с его «милыми могилами», в первую очередь Владимира Соловьева, – одна из самых притягательных мифологем в поэзии символистов. С особой любовью писали об этом святом для них месте Андрей Белый, Сергей Соловьев, Вячеслав Иванов. К ним присоединил свой голос и Борис Садовской:

Люблю я вечером, как смолкнет голос птичий,

Порою майскою под монастырь Девичий

Отправиться и там вдоль смертного пути

Жилища вечные неслышно обойти.

(1913)

Словно накликал свою судьбу: в другую эпоху он окажется привязанным к «вечным жилищам» уже навсегда. На его глазах разрушалось все дорогое, что в молодости вошло в душу с поэзией символистов. Церкви приспосабливались под музеи, «сахарная колокольня» молчала, в ней, ставшей мастерской В. Татлина конструировался аппарат «Летатлин». «Москва без колокольного звона – nonsense», – с грустью констатировал поэт. Шла расчистка кладбища, эксгумация, перезахоронение на новом месте. Когда–то, в 1904 году, Андрей Белый обдумывал свою статью о Чехове, стоя над его могилой, и сказал самое главное: «Над его прахом шелестят грустные березы. Слаще всех речей их шелест… И долго будут приходить к тихой могиле, омытой вечным покоем». Через тридцать лет Садовской на этом же месте записал совсем иное: «Гроб Чехова недавно открывали: костюм вполне сохранился, но лицо принуждены были закрыть» [127]. Подобных записей в его дневнике множество: о перенесении из Данилова монастыря праха Гоголя, Аксакова, Хомякова, об уничтожении могил В. Розанова и Константина Леонтьева в Черниговском скиту, о злобном поругании «чернью» могил «господ».

Несмотря на то, что «изгнанник» жил на обочине литературного мира, по старой памяти навестить его приходили поэты. Позднее, когда он стал распродавать свою библиотеку, приходили и библиофилы, заинтересованные в приобретении собранных им уникальных изданий, подлинных раритетов, иногда на условиях «должок сквитаем». У него побывали Б. Пастернак с К. Локсом, В. Нилендер, Рюрик Ивнев, С. Шервинский, Н. Ашукин. Переводчик Д. Усов, живший также на территории монастыря, приводил к нему коллекционера Е. Архиппова (Садовской оставил свой автограф в его альбоме); вместе с ним появлялись ленинградский поэт Вс. Рождественский и Лев Горнунг, сделавший ряд фотографий писателя у входа в страшное жилище. Примечательные слова написал Садовской в своей «домашней» рецензии на стихи Л. Горнунга, как будто писал о себе: «"Пером сердитым водит ум" (Лермонтов) – эпиграф ко всему творчеству <…> Л.Г. – поэт-“одиночка” (и это хорошо). Несомненно талантливая поэзия, искренняя и честная» [128]. Приходил к нему переводчик М. Шик (в молодости тоже «весовец») с сыном Ю. Овсянниковым. В конце 1920-х годов его увешали непризнанные поэты: Д. Кузнецов, Н. Минаев, Е. Сокол. И совсем неизвестные «имели потребность» вести с ним переписку. Стихи некоторых из них сохранились в его архиве. Позднее побеседовать с писателем Серебряного века в его «келью» наведывался Лев Гумилев в сопровождении художника Василия Шереметева, прямого потомка знаменитого фельдмаршала.

Но самые задушевные беседы в «квартире под Красной церковью» велись с Ольгой Геннадиевной Шереметевой (Чубаровой). Вот как она описывает свой приход к Садовскому после переезда его в перестроенный бывший склеп: «Под трапезной церковью, под алтарем, где когда-то <…> видели плиту Ел. Ив. Шереметевой, жены царевича Иоанна Иоанновича, светится окно. Дома… Вход в подвал ступенек семь вниз, они обледенели. Думаю – сколько покойников снесли сюда, и чуть не слетаю к двери. Подвал, перегороженный на несколько частей. Самая крайняя под алтарем – Бориса Александровича, там горит печка, там и он сидит. Шум города не доходит. Мы вспоминаем старое, смеемся, перемешивая серьезное, грустное и веселое. Я подхожу к окну, оно в нише почти наравне с землей, кругом могилы, белые неровности, кое-где еще кресты, а надо всем черное небо. Как бы раньше было жутко и казалось бы немыслимым жить здесь!» [129]

Все эти годы не забывал опекать больного писателя друживший с ним со времен нижегородской юности М. Цявловский – известный пушкинист. Через него проникали в подвал литературные новости, доставлялись необходимые для работы писателя материалы – журналы и книги XIX века, и через него же шли хлопоты во внешнем мире – о пенсии, например. Неплохое впечатление произвел Садовской на Т. Г. Цявловскую-Зенгер, которая описала свой визит к нему в письме к матери от 20 января 1931 года: «Он вообще очень колоритная, своеобразная фигура. Он – разбитый параличом человек; максимальное, на что он способен, это сидеть в креслах. Он не стар. Ему, может быть, 50 лет. Но при этом необыкновенно интенсивно работающая мысль, он все время пишет обдумывает романы, весь погружен в творчество… Мы были у него с Мстиславом [Александровичем Цявловским]. Он принял нас в небесно-голубом халате, с кружевным воротничком и серебряными бомбочками-пуговицами» [130].

Необычным нарядом («в красной рубашке и сапожках») Борис Александрович поразил навестивших его петербургских «дам» – Зою Юнгер с дочерью. Е. В. Юнгер, будущая знаменитая актриса, описала эту встречу с большой теплотой [131].

Общими литературными интересами с Садовским и Цявловским был объединен также Павел Сергеевич Шереметев, приходивший к Цявловскому на разного рода литературные вечера. Появлялся там и Георгий Шенгели, который приносил с собой и читал новые стихи Садовского. В подвале также было заведено читать отрывки из новонаписанного. Некоторые вещи «затворника» расходились по рукам. Так, его друг Николай Арнольд [132] сохранил у себя некоторые рукописи Садовского, ныне находящиеся в РГАЛИ.

Как известно, в подвал Садовского перенесла свой архив Марина Цветаева. Перед отъездом в Елабугу она приходила сюда раза два-три на ночлег с сыном. Архив был помещен в сундук, на котором спал писатель, и сохранен. Ранее приходила в монастырь по-дружески повидаться с Садовским Анастасия Ивановна Цветаева, впоследствии сочувственно и благожелательно отзывавшаяся о его жене Надежде Ивановне.

Однако в писательском мире «затворник» представлял собой некую анекдотическую фигуру. Кто-то придумал «байку»: «Какая разница между Борисом Годуновым и Борисом Садовским? Первый начал свою карьеру в стенах Новодевичьего монастыря, второй ее здесь кончает». Остроумных собеседников хватает, и сам он бы остроумен. Но черным пятном на его репутацию легли «злые розыгрыши» – мистификации, когда он предоставлял своим друзьям для публикации сфабрикованные им подделки. С его подачи в печать попали несуществующие стихи Блока и Некрасова в воспоминаниях о Есенине Садовской приписал ему два своих стихотворения и намеревался их опубликовать как есенинские [133]. О себе он тоже распространял иногда фальшивые сведения. Так, сочиняя пьесу «Кравчий», Садовской ввел в нее в качестве героя молодого человека по фамилии Садовский, который, услужив царице Марине Мнишек, получил от нее земли у Щербинского оврага близ Нижнего. И уже всерьез от этого вымышленного персонажа начал строить свою биографию – она зафиксирована на страницах книги Е. Ф. Никитиной «Русская литература от символизма до наших дней» (М., 1926), а до того – в добротно составленной И. Ежовым и Е. Шамуриным антологии «Русская поэзия XX в.» (1925), которой мы пользуемся до сих пор в репринтных изданиях. В биографической справке сообщалось буквально следующее: «Потомок литовца Александра Яна Садовского, въехавшего в Россию в 1606 году в свите Марины Мнишек. В числе предков по женской линии – византийцы и выходцы из Золотой Орды, но преобладающий элемент великорусский».

Зная склонность Садовского к мистификациям, никто не может подтвердить, правдива или выдумана дошедшая до нас история (не исключено, что это факт), будто бы писатель повстречался со Сталиным на кладбищенской дорожке, где по обыкновению совершал на коляске прогулку. На вопрос вождя о его просьбах к советскому правительству попросил провести радиоточку. Действительно, в его дневнике (по времени вскоре после похорон Н. Аллилуевой, когда Сталин мог приходить на ее могилу) записано о прослушивании радиопередач, что в те годы было малодоступной роскошью, тем более во всеми забытом подвальчике.

Садовской написал в Новодевичьем монастыре романы «Пшеницы и плевелы», «Александр III», «Охота», рассказы, множество стихов, записки мемуарного характера. Задумав автобиографическое полотно «Истоки дней», начал реанимировать впечатления давних лет, записывать в дневнике свои «сны»: «То видел себя у Ведерниковых или Чубаровых, то в Военном собрании, то на пароходе…». Но вдруг он резко обрывает сладкие грезы: «И вроде во всех этих местах всё то же, да не то. “Не то” была и вся жизнь моя» [134]. С ним произошло нечто важное, какое-то обновление. Он почувствовал себя другим человеком: ему стало неинтересно «перетряхивать нижегородский сор».

По его дневниковым записям прослеживается перелом в сознании, характерный для человека, выбирающего путь покаяния и спасения.

Верни меня к истокам дней моих,

Я проклял путь соблазна и порока.

Многообразный мир вдали затих,

Лишь колокол взывает одиноко.

Намоленное в веках пространство монастыря, присутствие в нем «насельниц», ставших уборщицами, реставраторами, действовало на писателя необычайно благотворно. Судьба свела его со священниками большой духовной силы. В его «келью» приходил о. Сергий (Лебедев), которого в Москве хорошо знали как особо благочестивого батюшку, а люди постарше помнили, как он благоговейно совершил панихиду на могиле Владимира Соловьева по случаю пятнадцатилетия его кончины (1915). Возможно, не без его влияния, а также наслушавшись рассказов бывших послушниц, помнивших, «как Владимира Сергеевича хоронили», писатель проникся уважительным чувством к философу – вместо прежнего высокомерного. Соловьеву я многим обязан, особенно последнее время. Его могила видна из моих окон. Он действительно помогает мне». В тридцать третью годовщину кончины Вл. Соловьева, когда философа никто не вспоминал, Садовской почтил его память по церковному обряду: «31 <июля>. День кончины Вл. Соловьева. За упокой его души сегодня вынута частица. Благословение его да будет со мной на остальном пути» [135].

От священника Сергия (Лебедева) он получил неоценимый подарок – «полного Филарета». Личность митрополита Московского Филарета (Дроздова) необычайно увлекла писателя: наставлениями «мудрейшего из мудрейших» он руководствовался каждодневно, встав на путь духовного обновления, и не случайно встали целые страницы его афоризмов в роман, написанный в монастыре, – «Пшеницы и плевелы» (о Лермонтове). Суть своих перемен он выразил кратко: «Мой путь от Фета к Филарету» [136]. О.Сергий, уезжая в ссылку весной 1931 года, приходил в чуланчик проститься и дать последние наставления его обитателям: «в духовники советовал пригласить о. Евфимия». С о. Евфимием Рыбчинским – настоятелем Новодевичьего монастыря – Садовской имел духовные беседы еще в 1929 году, записал несколько его рассказов о том, как блаженная Ксения Петербургская по молитвам покровительствовала семье Александра III (эти мотивы вошли в роман «Александр III»), Да и самому священнику помогла: «Я всегда обращаюсь к ней в трудные минуты. На суде, когда ждал вопросов прокурора, помолился: блаженная Ксения, научи, как ответить. И так сумел сказать, что меня одного из всех освободили» [137]. Подтверждение этому факту находим сегодня в надписи на памятных досках репрессированных священников, установленных в Бутове: «Протоиерей Евфимий Рыбчинский, арестованный в 1922 году, – оправдан». Протоиерей Сергий (Лебедев) арестовывался в 1922 году и отбывал ссылку несколько раз, в 1938 году расстрелян на полигоне в Бутове. Но их духовное окормление оставило глубокий след в душе Садовского. В его дневнике отмечены даты, когда он подходил к причастию: это как раз дни воспоминания Ксении Петербургской (24 января), святого Филарета митрополита Московского (19 ноября), преподобного Серафима Саровского (19 июля и 2 января).

Исповедь и причастие, так же как чтение духовной литературы (Игнатия Брянчанинова, Иоанна Кронштадтского), чтение акафистов, самоограничение, преодоление в себе «ветхого человека» («Боже, пошли нового вина») входили в его домашнее правило. По-видимому, нет никакой позы в том, что Садовской себя называет «бескелейным, безмонастырским монахом времен антихриста». Его записи свидетельствуют: он предпринимает немалые усилия, чтобы таковым стать, прибегая к самоограничению, к пересмотру всего на «пробном камне православия». Изменяется его отношение к родителям, взгляд на писательский труд: «хватит писать, надо делать самого себя». Он давно отвернулся от литературы Серебряного века, столь дорогой ему в молодые годы, теперь «замахнулся» на любимого Фета, на Пушкина, «в сущности безбожных», как ему казалось, заявив, что «из всей нашей литературы можно оставить только Жуковского и Гоголя». Зато такие книги, как автобиография архимандрита Фотия, приводят его в восторг: «Какой ум, какой характер! Какая красота! Пленительна эта детская наивность и простодушие ребенка. "Аще не будете как дети…"» [138].

Живя на территории Новодевичьего монастыря, поэт остро почувствовал, что в его жилах течет кровь предков-священников и она более живительна, чем кровь отца и дяди – интеллигентов, индифферентных к религии. Записал: «Как было не вернуться в лоно Православной церкви потомку благочестивых иереев, священнодействующих, быть может, с великокняжеских времен». Однако современная исследовательница И. Андреева справедливо отмечает полную неосведомленность Садовского в деяниях предков-иереев. Он не знал, например, что протоиерей Василий Садовский был очень близким человеком к преподобному Серафиму Саровскому, написал о нем воспоминания, ныне изданные. По-видимому, и в Сарове Садовской не бывал, хотя его друг князь Андрей Звенигородский не раз зазывал его: «Тебе надо быть в Сарове, в Дивееве. Нельзя же умереть, не побывав у наших святынь. Весь твой дух обновится и возродится там… Читал ли ты “Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря" Архимандрита Серафима Чичагова? Если не читал, то обязательно достань, прочти. Там все упоминания для тебя, как ардатовца, должны быть особенно дороги» (27 октября 1926 г.) [139]. Но, при всей неполноте духовного перерождения, Садовской был счастлив, что преодолел не только соблазны Серебряного века, но и охладел к своему любимому увлечению – книжному собирательству. «Но приобрел зато такие внутренние сокровища, – писал К. Чуковскому, – о которых и мечтать не смел. Былые мои интересы перед нынешними то же, что горошина перед солнцем» [140].

Несмотря на уединенность, оторванность от мира, поэт всё же был немного «обогрет» Союзом писателей, секцией переводчиков: ему заказывали переводы, рецензии. Так появилось несколько его переводов Дживани, Александра Цатуряна, Сильвы Капутикян, Рубена Севака в «Антологии армянской поэзии» (1940). Затем Садовской перевел шестнадцать стихотворений (легенды, баллады, басни), которые вошли в книгу Аветика Исаакяна «Избранные стихи» (1945). Самое удивительное, что его перевод патриотического стихотворения Аветика Исаакяна, написанного в самом начале войны как ответ на гитлеровское нашествие, был напечатан в газете «Правда» 2 февраля 1942 года и через несколько дней перепечатан в армянской газете «Коммунист» [141].

Знаменательная дата – шестидесятилетие Садовского и сорокалетие его литературной деятельности – Союзом писателей никак не отмечалась. Накануне его жена и верная помощница – Надежда Ивановна обратилась к М. Цявловскому с просьбой похлопотать, чтобы в «Литературной газете» хотя бы появилась заметка, на что тот откровенно отвечал: «Дело безнадежное. Отмечают лишь тех писателей, которые не только состоят членами Союза, но и, как принято выражаться, активно участвуют в литературной и общественной жизни» [142]. Сохранилось еще одно обращение в Союз писателей, которое характеризует крайне тяжелое положение писателя: «…На просьбу моей жены о выдаче мне единовременного пособия в виде продуктов питания Литфонд ответил отказом. Сейчас я буквально умираю с голоду. <.. > Жена моя тяжело больна и я вынужден беспокоить Вас этим письмом. 22. II. 1942» [143]. В этот год – тяжелый год войны – жена Садовского умерла, и он лишился верной помощницы, которая делала для него всё, придавая привлекательность «подвальному» быту, поднимая дух больного человека, умело скрашивая шутками невзгоды, а главное – помогала ему писать письма, помогала переписчице разобраться в его рукописях, так как почерк дрожащих рук Садовского никем не прочитывался.

Что касается стихов, тс никакие «заглушки» не могли остановить творческий «водомет». Не всё, что писалось Садовским рифмованными строками, можно квалифицировать как произведения искусства. Много однодневок «на случай»: для знакомых ко дню рождения, на именины, приветствие врачу; заказывались даже эпитафии [144]. Какие-то странные отрывки рождались у поэта «из ничего», как стихотворный пересказ картинок, гравюр: дополненные фантазией, они оживали. Беспрецедентный, может быть, случай в литературе – создание двенадцати стихотворений об учителях без какого бы то ни было философского или поэтического обобщения, а просто так – на бытовой основе, но зато как ярки подробности старого, давно отошедшего быта! Стихами сами собой написались и воспоминания детства.

Опыты «домашнего рифмования» отвергнутого издательствами поэта не помешали, однако, ему одновременно создавать подлинно художественные вещи. Еще в 1917 году М. Гершензон, пленившись стихами книжечки «Обитель смерти», писал автору: «"О, милый брат, какие звуки!" <…> Не узнаю Вас в них, так удивительно выросла в Вас душевная сила и мощь дарования» [145]. Эти слова можно отнести ко всему творчеству поэта второй половины его жизненного пути. Он сам все-таки верил, что его стихи когда-нибудь увидят свет, сам скомпоновал рукописные листки для будущего издания, а также составил проспект Собрания сочинений в 7-ми томах.

Симптоматично завершение творческого пути писателя именно в 1944 году. Он дождался-таки отрадных перемен. В 1944 году в стенах Новодевичьего монастыря стало возрождаться богословское образование, зазвонили колокола, зазвучали церковные хоры, обустроилась библиотека.

Об этом оставила воспоминания вдова поэта С. Я. Алымова: при посещении могилы мужа она удостоилась какой-то наскоро написанной «оды» в ее честь (РГАЛИ). Автору этой статьи довелось видеть портрет Садовского, подаренный в 1936 году молодой женщине, гуляющей в Новодевичьем монастыре с малюткой-племянницей. Он ей тогда сказал: «Я бы вашу девочку поцеловал, да ведь она не крещеная», на что женщина (ее звали Лиза) подумала «Еще чего?! Будет целовать ребенка всякий сифилитик». А ведь несправедливо было его так называть в те годы. За ним тянулся шлейф прошлого, и она это знала. Оттого всегда была рада встретиться и поговорить с ним и потом всю жизнь хранила фотографию с надписью в стихах, от которых мне запомнилось двустишие: «Лизку – сестре Наполеона. / Садовский – старая ворона» (Наполеончиком он звал мать девочки: она была небольшого роста и с животиком). Еще одну фотографию, подаренную по случаю первого знакомства, с надписью: «Б. А. Садовской в Новодевичьем монастыре, где имел подобие квартиры», можно видеть в коллекции P. Л. Щербакова. В 1951 году, будучи студентом МВТУ, он приходил на кладбище к могиле Брюсова и у монастырского корпуса встретил старичка-инвалида, который в разговоре спросил: «Мои книги – Садовского – видели хоть раз?» И в ответ услышал свои стихи из книги «Самовар», наизусть прочитанные молодым человеком. Редкая фотография Садовского в старости вручена ему за эти стихи.

Успенская трапезная церковь, под которой в подвале жил Садовской, была возвращена Патриархии; в прилегающих к ней залах обосновались учебные классы. Там же в общежитии жили студенты. В 1945 году пришло новое пополнение студентов появились молодые люди, сменившие солдатскую шинель на рясу студента Богословского института; в их числе будущий известный протоиерей Дмитрий Дудко.

Освящение храма и праздничные церковные службы здесь совершал патриарх Алексий (Симанский) в сослужении особо почитаемого, ныне канонизированного архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого).

Даже тогда, когда была открыта духовная Академия в Троице-Сергиевой лавре, Успенская церковь оставалась Академическим храмом. До 1950 года студенты приезжали сюда из Лавры, ночевали в общежитии и после Литургии уезжали обратно.

А на государственных праздниках, например в честь дня Конституции, слушали доклад гос. уполномоченного, и хор пел «Широка страна моя родная».

Таковы были реалии послевоенной сталинской эпохи. Учащиеся находились под бдительным оком 42-го отделения милиции. Один из бывших учеников, насельник Лавры М. Трофимчук, вспоминал, как по повестке милиции его увели со спевки хора прямо в прокуратуру. Протоиерей Дм. Дудко, с которым мне довелось побеседовать, припоминая, что во время учебы видел здесь писателя-инвалида на коляске, пояснял: «Но нам не разрешалось подходить ни к одному из живущих в монастыре». И грустно добавил: «Отсюда-то меня и забрали».

И все-таки атмосфера возрождения духовной жизни, особенно в начале, в 1944-м году, сильно повлияла на Садовского. Именно в этот год он окончательно для себя решил: «Искусство и служение ему теряет всякий смысл для человека духовного» – и перестал писать. Завершил свой творческий путь на высокой ноте – переложением Псалмов Давида.

Его квартира под алтарем действующей церкви более не существовала, и теперь, как отмечено в домовой книге, он «постоянно проживал на площади Аббасовой», то есть там, куда его привезла жена в 1929 году.

Умер он 5 марта 1952 года. Его заброшенную могилу, без креста и надгробия, с трудом можно отыскать на Новодевичьем кладете. Памятник поэту – его стихи.

Блажен, кто к нечестивцам не входил,

И с грешниками дружбы не водил,

И со злодеем не садился,

Но волею закон Всевышнего следил

И день и ночь ему учился.

Как дерево, цветущее у вод,

Листву свою хранит и в срок приносит плод,

Так он во всех делах успеет…

«И будет яко древо, насажденное при исходящих вод, еже плод свой даст во время свое, и лист его не отпадет, и вся, елика аще творит, успеет…» (Пс. I, 3).

Повторим эту мысль еще раз, закончив статью о Борисе Садовском словами его любимого писателя А. К. Толстого: «Мир праху вашему, люди честные!.. Жизнь ваша не прошла даром, ибо ничего на свете не пропадает, и каждое дело, и каждое слово, и каждая мысль вырастает, как древо…»

Татьяна Анчугова

Составитель благодарит за творческую поддержку и помощь в работе Сергея Викторовича Шумихина, Евгения Владимировича Витковского, Маргариту Васильевну Ногтеву, Светлану Николаевну Щербакову.

Издательство выражает благодарность Николаю Алексеевичу Богомолову за сделанные замечания, уточнения и деятельное участие в подготовке книги.

ПРИМЕЧАНИЯ

Условные сокращения

ПУ – Б. Садовской. Позднее утро. 1904-1908. М., 1909.

ПЛ – Б. Садовской. Пятьдесят лебедей. Стихотворения 1909—1911. СПб 1913.

Записки– Борис Садовской. Записки (1881-1916) / Публ. С. В. Шумихина // Российский Архив. Т. 1. М., 1991.

Знамя – Борис Садовской. Заметки. Дневник (1931-1934). Публ. И. Андреевой // Знамя. 1992. № 7.

ЛH – «Литературное наследство».

НЛ – газ. «Нижегородский листок».

НЛО – ж. «Новое литературное обозрение».

РМ – ж. «Русская мысль».

BE – ж. «Вестник Европы».

В примечаниях указаны первые (и др.) публикации в периодической печати, сборниках, альманахах, все публикации в «Нижегородском листке».

ИЗ СЕМИ КНИГ

В данном разделе воспроизводятся полностью три книги: «Полдень. Собрание стихов. 1905-1914» (ГШ: Лукоморье, 1915), в ее составе – книга «Самовар» (Нижний Новгород [на обложке – М.]: Альциона, 1914), и «Обитель смерти. Стихи» (Нижний Новгород, 1917. Изд. автора), а также стихи из книг «Позднее утро. 1904-1908» (М., 1909) и «Пятьдесят лебедей. Стихотворения 1909-1911 (СПб., 1913) – те, которые автор не включил в состав книги «Полдень», куда вошло большинство стихов из этих сборников. Из книг «Косые лучи. Пять поэм» (М.: Изд. В. Португалова. 1914) и «Морозные узоры. Рассказы в стихах и прозе» (Пг., 1922) публикуется по одному произведению. В архиве Садовского (РГАЛИ. Ф. 464) сохранились экземпляры книг «Позднее утро» и «Пятьдесят лебедей» с авторской правкой 1930-х гг., которая и обозначена в примечаниях.

ПОЗДНЕЕ УТРО 1904-1908

Предисловие автора:

«Сборник стихов можно уподобить собранию изображений самого поэта. Каждое стихотворение, однажды возникая, является более или менее схожим изображением породивших его переживаний. Но невозможно прошлое мешать с настоящим, – и стихи, как отдельные точки поэтического сознания, должны восприниматься в той самой последовательности, какую создало для них время. Оттого строго-хронологический порядок всегда представлялся мне единственно удобным и нужным в деле собрания лирических произведений.

Причисляя себя к поэтам пушкинской школы, я в то же время не могу отрицать известного влияния, оказанного на меня новейшей русской поэзией, поскольку она является продолжением и завершением того, что дал нам Пушкин. С этой стороны, минуя искусственные разновидности так называемого "декадентства", которому Муза моя по природе всегда оставалась чуждой, я примыкаю ближе всего к нео-пушкинскому течению, во главе которого должен быть поставлен Брюсов. Основные черты моего творчества были бы намечены не с должной ясностью, если бы я забыл упомянуть имя Фета <…>.

25 декабря 1908 г. Москва».

«Строго-хронологический порядок» определил структуру книги: в ней 5 разделов по годам, каждый открывается посвящением определенному лицу и эпиграфом.

1904 С. А. Листову

Мой друг, забыты мной следы минувших лет

И младости моей мятежное теченье

Пушкин

[Из ст-ния «Мой друг, забыты мной следы минувших лет…» (1821)]

1905 Н. К. Алфераки

Любовник рощиц и лугов,

Колышет розой полевою,

Летя с тенистых берегов.

Пушкин

[Из отброшенной строфы ст-ния «Окно» (1816)]

1906 В. О. Нилендеру

С любимою мечтою

Не хочется сердцу расстаться.

Фет

[Из ст-ния «Как мошки зарею »

1907 Ю.А. Сидорову

Померкла молодость моя

С ее неверными дарами.

Пушкин

[Из ст-ния Юдин, один остался я. » (1822)]

1908 Л.М.С.

Пора, мой друг, пора!

Покоя сердце просит.

Пушкин

[Из ст-ния «Пора, мой друг, пора!» (1834)]

Сергей Аркадьевич Листов – приятель Садовского в годы нижегородской юности и первых университетских лет. «Сержу-философу» поэт посвятил в 1902 г. шутливое послание, обрушившись на его политический либерализм со своих ультраконсервативных позиций (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 30). Николай Константинович Алфераки – ближайший друг юности Садовского, с которым «кутили на ярмарке»; позднее отличился на военной службе, получил награду за «японский поход»; страдал запоями. Владимир Оттонович Нилендер (1883-1965) – филолог-классик, переводчик, друг Садовского по университету; оба сотрудничали в издательстве «Мусагет». Юрий Ананьевич Сидоров (1887-1909)– поэт. Б. Садовской писал о нем: «…юноша с желтым египетским профилем, студент-филолог. Он скоро сделался моим лучшим другом <…> 21 января 1909 г. Юрий скончался в Калуге от дифтерита» (Записки. С. 156, 162). См. также ст-ние «Другу» (с. 172). Л.M.C. – Лидия Михайловна Саранчева стала женой Садовского вскоре после их знакомства в Ялте летом 1908 г. «16 июля 1909 г. в Москве родился у меня сын Александр. С женой я вскоре расстался и получил потом формальный развод» (Записки. С. 164).

«Бежим! Едва в лазури пенной…». Понедельники газеты «Слово». 1906, 22 мая.

«В сумерки весенние я бродил полями…». В авторской правке 1930-х гг. озаглавлено «Предчувствие».

«Поздний жук, прожужжав…» (с. 11). Голос Москвы. 1907, 5 окт., под загл. «Любовь».

Агасфер в пустыне. Агасфер (Вечный жид) – герой средневековых сказаний, обреченный Богом на вечные скитания и бесконечную жизнь за отказ Христу в отдыхе по пути на Голгофу.

Сумасшедший. Золотое Руно. 1906. № б. Напечатано с переводом на франц. яз. («Le fou»), пер. Эсмер-Вальдор (псевдоним А. Мерсеро; см. о нем: Богомолов Н. А. Символистская Москва глазами французского поэта // Наше наследие. 2004. № 70).

роенной музыке (с. 18). Там же, с переводом на франц. яз. («А la musique militaire»), пер. Эсмер-Вальдор. В авторской правке 1930-х гг. последняя строфа читается: «О, зов торжественно-свободный / Летит, и в небе далеко… / Под этот голос благородный / И умереть и жить легко».

Перед памятником Державина. Хризопраз. М., 1906-1907.

Хрисантемы. Современный мир. 1909. № 4. Посвящение заимствовано из автографа в письме О. Г. Чубаровой (см. Приложение). В правке 1930-х гг. озаглавлено «Романс».

ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕБЕДЕЙ

1909-1911

В книге пятьдесят стихотворений, в оглавлении расположены по алфавиту, в сборнике – в хронологическом порядке. Разделы – по годам. Эпиграфы к ним вместе с эпиграфом ко всей книге составляют стихотворение Фета «Е. Д. Дункер» 1888 г.

Если захочешь ты душу мою разгадать,

То перечти со вниманием эту тетрадь.

1909<год>

Можно ли трезвой то высказать силой ума,

Что опьяненному Муза нашепчет сама?

1910<год>

Я назову лишь цветок, что срывает рука,

Муза раскроет и сердце и запах цветка.

1911<год>

Я расскажу, что тебя беспредельно люблю.

Муза поведает, что я за муки терплю.

А. Фет

«Не жди: не для тебя прольются звуки…». Весы. 1909. № 8. В последующей правке – разночтения:

Не жди: не для тебя весна рассыплет трели

И запоют, дрожа и торопясь, ручьи:

Ты будешь угасать, сгорая на постели,

И ночь не облегчит страдания твои.

Но в черной тишине, встречая месяц острый, <…>

«На тихих тучах отблеск розоватый…». Литературные приложения к журналу «Нива». 1913, март. Правку 1930-х гг. см.: Ст-2001

Заклинатель стихий. Вячеслав Иванович Иванов (1866-1949)– один из столпов русского символизма, поэт-философ, теоретик искусства, филолог-классик. Упомянут в фельетоне «Рыцарь на час» (1915) как «герой», противостоящий разгулу «хулиганов от литературы» (Ледоход. Пг., 1916). В мемуарах описана встреча в ресторане «Прага», устроенная «Мусагетом» в январе 1910 г.: «В. Иванов, уже прославленный и признанный мистагог, с облезлыми рыжими кудрями и жидкой бородкой, походил на стертый образ Спасителя. Он скромно спросил себе "расстегайчика"» (Записки. С. 164).

Облакам. НЛ. 1911, 28 окт.

«Спокойный лес дремал…». Нива. 1911. № 47; НЛ. 1911, 28 янв.

Виолончель. НЛ. 1910,25 дек.; перепеч.: Бирж. вед. 1913, 31 марта.

Июнь. Мария Александровна Садовская – сестра поэта, в замужестве Соколова.

«Вновь весной заиграли леса…». Всеобщий ежемесячник. 1911. № 12.

Моя душа. Юлиан Павлович Анисимов (1886-1940) – поэт, автор сб. стихов «Обитель» (1913), переводчик, «талантливейшее существо и человек большого вкуса, начитанный, образованный, говоривший на нескольких иностранных языках» (Б. Пастернак); организатор кружков «Сердарда» и «Лирика». О встречах «у Юлиана» с Б. Садовским и Б. Пастернаком см.: Локс К. Повесть об одном десятилетии (1907– 1917)// Минувшее: Ист. альманах. Вып. 15. М.; СПб., 1994.

Из книги

КОСЫЕ ЛУЧИ

Любовь. Воспроизводится «маленькая поэма» «Любовь». Помимо нее в книге еще 4 поэмы: «Леший» (май 1906 г. Нижний. Опубл.: Золотое руно. 1906. № 7-9, с посвящ. О. Г. Гладковой), «Лаура» (ноябрь 1906 г. Москва. В автографе посвящение О. Г. Ч. (О. Г. Чубаровой). Опубл.: Корона: Альм. М., 1908), «Она» (июль 1910. Шава. Опубл.. РМ. 1909. № 12; Полдень), «Праздники в гостях у Ильи Пророка» (март 1911 г. Нижний. Поев. А. К. Виноградову).

8 июня 1910 г. Садовской пишет отцу из Шатков (поселка, где гостил у сестры Натальи): «Прошу привезти книгу Фета "Мои воспоминания” ч. 1 – она мне нужна для статьи, которую я здесь пишу и которую должен отправить в Москву как можно скорее» (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 277). Вскоре сообщает О. Г. Шереметевой (Чубаровой): «Между прочим, написал на днях еще поэму в октавах» (21 июля 1910 г. Нижний Новгород), имея в виду ранее подаренную ей поэму «Она» и вновь написанную «Любовь». В поэме варьируется автобиографический мотив: поэт в детском возрасте влюбился в девушку, которая стала невестой его дяди. «Чувства свои я выражал по-детски <…> На 1891 г. отец выписал для меня московский журнал "Царь-колокол". Там было стихотворение Фета "Сентябрьская роза". Я тщательно его переписал и поднес» (Записки. С. 125).

Марциал Марк Валерий – римский поэт I века. «Эпиграммы» в 2-х томах в переводе и с объяснениями Фета вышли в свет в 1891 г.

САМОВАР

стихи 1913 г.

Книга «Самовар» (М.: Альциона, 1914) вызвала беспрецедентный поток откликов в прессе и надолго утвердила за Садовским несколько одиозную репутацию певца «самоварной идиллии». Обзор откликов см. в комментариях С. Шумихина – Ст-2001. С. 360-364. Апекссшдр Мелетьевич Кожебаткин (1884-1942) – владелец изд-ва «Альциона», секретарь изд-ва «Мусагет», нижегородец, друг Садовского с ученических лет. Владыкино – в те годы пригород Москвы в районе ст. Петровско-Разумовское. В декабре 1913 г. Садовской лечился в санатории барона Унгерн-Штернберга «Владыкино».

Родительский самовар. Дату своего рождения 10 (23) февраля 1881 г. поэт связывает с подготовкой террористами-«первомартовцами» покушения на Александра II.

Самовар в Москве. В ст-нии описан домик Н. Н. Черногубова (см. примеч. к ст-нию «Моей луковице», с. 158). Ср.: «Всюду старые картины, иконы, целый шкап с фарфором <…> тарелки и миски старинные, древнего фарфора, самовар ампирный, в виде вазы, на львиных лапах. Куранты времен Петра Великого играли шведский марш и еще три пьесы. При доме сад, представлявший остатки парка Алексея Орлова, со столетней липой; там за столиком, весной мы пили чай. Хозяин иногда приходил в умиление и вслух восторгался: "Какие вещи имею! Чего у меня нет!"» (Записки. С. 168).

ПОЛДЕНЬ

1905-1914

Помимо новых стихов в книгу вошли стихи из предыдущих сборников и публикаций в периодической печати. Отказавшись от ранее принятого «строго хронологического порядка», автор сгруппировал стихи по циклам, причем в отдельные разделы выделил книгу «Самовар» и поэму «Она». Датировка офаничивается только годом. Число и место написания, а также посвящения, известные по предыдущим публикациям, мы восстанавливаем в угловых скобках. В целях художественного единообразия автор оставил посвящения только в разделе «Послания», причем в каждом стихотворении.

Природа

На мельнице. Понедельники газеты «Слово». 1906,20 марта, ПУ. Это и другие ст-ния цикла «Природа» навеяны впечатлениями детства. Вспоминая поездки с отцом на Пятницкую мельницу, Садовской писал: «Я любил удить под шумящим колесом. Плавал я как рыба, бросаясь в воду с разбега: случалось купаться на дню раз по восьми, особенно по жаре» (Записки. С. 120). См. также «На мельнице» (22 июня 1903 г. Пятницкая мельница, с. 277), «Не говори, что жизни след…» (24 июня 1903 г. Пятницкая мельница, с. 422).

Сова. Весы. 1906. № 6; ПУ.

«Печальная сова…». Нива. 1908. № 22; ПУ.

Сове. Северные записки. 1913. № 10, под загл. «Сова».

«На заре охотник, опьянен лучами…». Весы. 1906. № 6; НУ.

На рассвете. ПУ.

«Запестрели морем точки…». ПУ.

Июньский закат. Весы. 1907. № 7; ПУ. В правке 1930-х гг.: «Июньский закат разливается сладким покоем / В его глубине исчезают вечерние звуки».

Идиллия. НЛ. 1909, 13 нояб., без загл.; перепеч.: ВЕ. 1914. № 2, разночтения.

Июль. ПЛ. 1911, 13 авг., с посвящ. Н. А. Иг-вой (Игнатьевой), нижегородской знакомой (в архиве Садовского сохранилась ее фотография); ПЛ, без посвящ.

Лопух. НЛ. 1914, 28 апр.; Северные записки. 1914. № 7.

Август. Современный мир. 1912. № 8; ПЛ.

Дуб. ПЛ, с посвящ. князю А. В. Звенигородскому. В местах, где прошло детство Садовского, «мзжду Личадеевым и Ардатовым, в поле, был старый дуб. На нем харкал ворон, кругом заливались ржаные нивы. Всё было как при Иоанне Грозном» (Записки. С. 123). Андрей Владимирович Звенигородский (1878-1961) – происходил из древнего княжеского рода, поэт, печатавшийся в НЛ, жил в Ардатове. Его первые книги «Delirium tremens» (М., 1906) и «Sub jove frigido» (М, 1909) были замечены немногими. В узких литературных кругах Москвы была известна его книга «Чуть на крылах» (машинопись). В конце жизни был принят в Союз писателей, где оказался «чужаком» (об этом оставил воспоминания Л. В. Горнунг). Его сестра Татьяна Владимировна Звенигородская (ум. 1962) в 1925-1926 гг. была женой Садовского. См. о нем: Звенигородский Андрей Владимирович, князь. Генеалогия и биография; Стихи разных лет; Воспоминания современников / Автор проекта и составитель издания Сорокоумова Елена Александровна. М., 2008.

Полет сокола. Понедельники газеты «Слово». 1906,27 февр.; ПУ.

Луне. Лебедь. 1909, март.

Море. ПУ.

«Над крутизной нависли глыбы…». Весы. 1908. № 11; ПУ

Морское купанье. Там же, без загл., под общим с предыдущим стихотворением загл. «Крымские напевы»; ПУ.

Любовь лебедя. ПУ, с подзаголовком «Крымское предание». В правке 1930-х гг. озагл. «Лебедь», 3-я строфа зачеркнута.

Любовь

«В лугах, при колокольном звоне…». ПУ, с разночтениями. Автограф (без предпоследней строфы) в письме к О. Г. Чубаровой от 6 мая 1907 г.: «Хоть и совестно посылать Вам такие скверные стихи и жалею я, что Вам сказал о них, – тем не менее приходится держать слово. Прочтите и лучше всего порвите». Посвящение восстановлено по авторской правке 1930-х гг. В ст-нии отражены нижегородские реалии. На пересечении улиц Тихоновской, где жил поэт, и Мартыновской стоял «дом на горке», где жила О. Г. Чубарова. Отсюда начинался спуск в заросший овраг, который пересекала О.Г., совершая конные прогулки. Здесь же, по дороге вдоль оврага, ежегодно 21 мая (ст. ст.) совершался крестный ход в честь иконы Оранской Божией Матери, которую переносили из дальнего монастыря в город. Несмотря на недовольство автора, ст-ние в критике было отмечено как лучшее в ПУ (В. Волькенштейн).

«Месяц замер одиноко…». Весы. 1908. № 11; ПУ.

«Смотрю и слушаю вокруг…». ПУ.

«Яблонь белых, белых вишен…». ПУ.

Свидание. НЛ. 1912, 2 сент., под загл. «Осень»; РМ. 1913. № 12.

Письмо. Антология. М.: Мусагет, 1911; ПЛ, с посвящ. М.

Заря. Антология. М.: Мусагет, 1911; ПЛ.

«Царица желтых роз и золотистых пчел…». НЛ. 1911, 15 янв., под загл. «Из восточных мотивов», с посвящ. М.Н.; Антология. М.: Мусагет, 1911, под загл. «М. Д. Нефедьевой»; ПЛ. «Борис Садовской ужасно ухаживает за m-me М. Д. Нефедьевой» (из письма Н. А. Чубаровой к дочери, О.Г., от 1 февр. 1911 г. из Нижнего Новгорода). «О смерти Нефедьева слышал, слышал также, что М. Д. где-то на Украине» (из письма Сергея Соловьева нач. 1920-х гг.). В альбоме Садовского (РГАЛИ) сохранилась фотокарточка с надписью «М. Д. Нефедьева» – пышноволосая молодая женщина в вышитой украинской кофточке. Больше никаких сведений о ней найти не удалось. По-видимому, ей посвящены последующие стихотворения 1911 г.

«Люблю следить твой шарф волнистый…». Московская газета. 1911,12 сент.; ПЛ.

«Всё не могу забыть твой взгляд…». НЛ. 1911,4 сент.; ВЕ. 1913. №10.

«Тебя я встретил в блеске бала…». Современный мир. 1913. № 8; послано Брюсову для РМ в письме от 29 сент. 1912 г.

«Под дальний бой перепелов…». Московская газета. 1911, 11 сент.; ПЛ.

Жасмин. Современник. 1912. № 5, без загл.; ПЛ, с посвящ. Н.

«Росистый спит в саду бурьян…». НЛ. 1911, 6 авт.; ПЛ.

«В небе бисерные блестки…». РМ. 1912. № 2; ПЛ.

«На небе дыханье зари…». Приложение к журналу «Нива». 1913. № 12, дек.

«Не любовь ли нас с тобою…». ПЛ, с посвящ. Т.; первая строка последнего абзаца читалась: «Озаряя край постели».

«Уж поезд, обогнув вокзал…». НЛ. 1914,13 апр., с посвящ. З.Ю. Зоя Викторовна Юнгер (Дроздова) – жена петербургского поэта и художника, друга Садовского. В. А. Юнгера (1883-1918). Их дочь, известная актриса Е. В. Юнгер писала: «Бориса Александровича Садовского я помню с самого детства. Он часто приезжал к нам <…>. Он очень любил моего отца, был влюблен в маму, как я поняла из посвящений ей: "Зое-Жизни-Молодости!"». В ее книгу воспоминаний вошли также страницы о поездке с матерью к поэту в Новодевичий монастырь (Всё это было… М., 1990). З. В. Дроздовой-Юнгер посвящен также рассказ «Гроб Мазепы» (Северные записки. 1914. № 1).

«В расцвете чистых первых дней…». ВЕ. 1913. № 5.

«От обмана стремлюсь я обману…». ВЕ. 1914. № 8.

«Где снегом веющая вьюга…». ПУ.

Смерть

«Будь молчалив и верен, как орел…». Нива. 1913. № 20

«В жаркий полдень обвалилась…». Весы. 1908. № 11; ПУ

«Вчера в час утренний, неся тебе фиалки…». ПЛ. В правке 1930-х гг. озагл. «Фиалки».

«Фарфор голубоватый…». ПУ.

Земляника. Маяк. 1912. № 5; ПЛ. С. Раевский – псевдоним Сергея Николаевича Дурылина (1886-1954), поэта, педагога, искусствоведа, участника литературных и религиозно-философских объединений Москвы. С Садовским сблизился в кружке Ю. Анисимова «Сердар, да» и в издательстве «Мусагет», посвятил ему стихотворение «Старая царевна» (письмо от 16 окт. 1911 г. – РГАЛИ. Ф. 464).

«В ту ночь, когда в полях…». НЛ. 1910, 19 дек.; ПЛ.

Весна. ПЛ.

Последний час. Русская молва. 1913, 24 июня (7 июля).

«Смерть надо мной прошелестела…». ПУ.

Тайные знаки

«Как звезды в небе, хоры тайных знаков…». Одесские новости. 1910, 18 апр.; ПЛ. Автограф – в собрании О. Г. Чубаровой.

<Четыре луны>. Гамаюн: Литературный сборник в пользу пострадавших от землетрясения в Семиреченской области. СПб., 1911; ПЛ, под общим загл. «Четыре луны». В правке 1930-х гг. в ст-нии «Луна весенняя» вычеркнута последняя строфа.

Миг (с. 114). Антология. М.: Мусагет, 1911, без загл.; ПЛ.

Обман. НЛ. 1911, 3 февр., без посвящ.; Антология. М.: Мусагет, 1911; ПЛ, с посвящ. В. А. Скворцовой. Елизавета Александровна Скворцова – сестра Садовского.

«Мелкие звезды на небе синем…». ПУ.

Колокольчики. Понедельники газеты «Слово». 1906, 2 апр., ПУ.

«Я возвращался утром. Было…». НЛ. 1912, 29 окт.; ВЕ. 1914. № 1.

«Пробило три. Не спится мне…»; «К тебе, фонарному лучу…»; «Каждый миг жизнь поет надо мной…». ПУ. В правке 1930-х гг. разночтения.

«Гамм заглушенные трели…». Весы. 1909. № 8; ПЛ.

«В глухом бору, на перекрестке…». НЛ. 1910, 24 дек.; Современник. 1912. № 5; ПЛ. В правке 1930-х гг. разночтения.

Минуты злые

Усталость. НЛ. 1909, 23 дек.; ВЕ. 1914. № 4.

«Ах! Опять наплывает тоска…»; «Темно-серым покрывалом…». ПУ.

«Холодный мутный чад в усталой голове…». ПУ. В правке 1930-х гг. разночтения.

«О, светлой юности начало…». ПУ.

Нетопырь. ПЛ. с посвящ. Л.М.С. (Лидии Михайловне Саранчевой – о ней см. с. 504).

Морю. НЛ. 1910, 12 нояб., без загл.; ПЛ.

«Грустно мне, грустно мне…». hЛ. 1910, 10 июля; ПЛ.

Полдень. НЛ. 1910, 17 июля, под загл. «Последняя весна»; Современник. 1912. № 5; ПЛ, с посвящ. Н. А. Богодуровон. Наталья Александровна Богодурова—сестра Садовского, после замужества жила в селе Шатки.

«Торопится ветер и шепчет с листами…». НЛ. 1912, 3 авг.; Огонек. 1913. № 24, июнь; ПЛ.

Белоцвет. НЛ. 1913, 5 нояб.; РМ. 1913. № 10.

Сердцу. ПЛ. В правке 1930-х гг. загл. зачеркнуто, вместо «женские тени» – «милые тени».

Молитва.ВЕ. 1914. № 4.

В ГОРОДЕ

В уездном городе. В архиве Садовского (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2 Ед. хр. 30) то же ст-ние под загл. «Ардатов», 1-я строка 2-го абзаца читается: «Здесь 20 лет из года в год». На газетной вырезке, возможно, имеющей отношение к поездке Садовского в Старую Руссу для лечения (1915), ст-ние напечатано под загл. «Старая Русса».

У окна. Весы. 1906. № 6, с посвящ. О. Г. Гладковой (о ней см примеч. к ст-нию

«Девочка».; ПУ.

Вечер в городе. НЛ. 1912, 4 нояб., под загл. «Вечер».

После обеда. Новый Сатирикон. 1913. № 11, 15 авг.

Проездом. ВЕ. 1914. № 4.

Самара. Написано во время поездки на курорт Серные воды Самарской губ. См. примеч. к поэме «Она» (с. 516).

«В дождливо-сумеречный день…». ПУ.

На бульваре. Хризопраз. М., 1906-1907, с посвящ. С. Листову (см. о нем с. 504); ПУ.

«Ночь серебряная длится…». Современный мир. 1912. № 1.

Морозные узоры. ПЛ, с посвящ. Н. Г. Машковцеву. Николай Георгиевич Машковцев (1887-1962) – историк искусства, художественный критик; Садовской часто встречался с ним в изд-ве «Мусагет».

Танцовщица. Хризопраз. М., 1906-1907; ПУ.

«Знакомый ресторанный гул…». ПУ. В правке 1930-х гг. разночтения.

Пьяница. Современный мир. 1908. № 7; ПУ.

Частушка. Сатирикон. 1911. № 25, 18 июня; ПЛ, с посвящ. С. М. Городецкому. Сергей Митрофанович Городецкий (1884-1967) – поэт; в 1910-е гг. в группе акмеистов провозглашал «адамизм». В его первых выступлениях Садовского привлекали фольклорные мотивы, «почвенность». Ст-ние «Колдунок» он переписал для О. Г. Чубаровой, желая привлечь ее внимание, отметив при этом: «Стихи хороши, только общий тон их как-то хулиганист, некультурен» (26 сент. 1907). Впоследствии он резко критиковал поэта за пустоту и самоповторяемость (Рец. на «Цветущий посох» // Северные записки. 1914 № 5). См. также «Tchukoviana».

Мальчик в конке. НЛ. 1913, 22 нояб.

Двойник. В «Записках» Садовской описал историю «падения» своего друга юности Виктора Мясникова. Он же – «герой» этого ст-ния.

Отголоски ИСТОРИИ

Ковер-самолет. Золотое Руно. 1906. № 11-12,спосвящ. Н.Д.Богодуровой (о ней см. примеч. к ст-нию «Мадригал», с. 519); ПУ. Возможно, написано под влиянием большой картины В. Васнецова «Ковер-самолет» в Нижегородском художественном музее.

Степь. Голос Москвы. 1907, 17 окт.; Современный мир. 1913. № 5.

После тризны. ПУ.

Отрок. НЛ. 1912, 17 дек.; Лукоморье. 1915. № 8, 21 февр., без загл.; НЛ. 1916, 25 нояб.

Грозный царь. ПЛ.

«Семейные портреты». РМ. 1911. № 9; ПЛ. В правке 1930-х гг. в ст-нии «Прадед» исключена 5-я строфа.

Моей луковице. ПЛ. В правке 1930-х гг. исключены 4-я и 7-я строфы; начало 5-й строфы: «И сидя по утрам в халате / За самоваром…». Николай Николаевич Черногубов (1874-1942) служил хранителем в Третьяковской галерее, собиратель и знаток антиквариата, владелец коллекции рукописей Фета и Пушкина. «На любви к Фету мы с ним и сошлись» (Записки. С. 169). Описание его уникального дома см. в ст-нии «Самовар в Москве» (с. 48). Публикация ст-ния в альм. «Союз» с подзагол. «Часы Eardley Norton».

К памятнику Лермонтова в Пятигорске. ПУ; перепеч.: Пятигорское эхо. 1912, 3 окт.

Юбилей Гоголя. В правке 1930-х гг. вместо «нелепый мавзолей» – «надменный памятник», вместо «пир» – «пляс». Отклик на открытие памятника Гоголю на Пречистенском бульваре к 100-летию со дня рождения. Тогда же написана статья Садовского «О романтизме Гоголя» (Весы. 1909. № 4, в разделе «Памяти Гоголя»),

Перед германским посольством (с. 162). Аполлон. 1914. № 6-7; Война в русской лирике / Сост. В. Ходасевич. М., 1915.

Памяти А. В. Самсонова. Биржевые ведомости. 1914 23 авг.; ВЕ. 1914. № 8; Война в русской лирике / Сост. В. Ходасевич. М., 1915. Есть другая версия гибели командующего армией А. В. Самсонова 17 (30) авг. застрелился, не желая сдаваться в плен.

Казачий разъезд. Нива. 1914. № 50.

Она

Она. РМ. 1909. № 12. Впечатления от трех поездок на курорт Сергиевские Серные воды Самарской губ. – в 1902, 1904 и 1907 гг. – легли в основу поэмы в октавах «Она» и нескольких юморесок Садовского, в их числе сохранившиеся в архивной папке с пометой «Мелочи» «Прощанье с Серными водами» (1904) и «Серные воды» (1902). Сюжет – власть Эрота над «серноводовцами» и верность поэта своей любви – Верочке Ведерниковой («V»):

А наш поэт воспламененный,

Когда в отчизну прилетел,

Через неделю облегченный,

Из сердца вынул кучу стрел.

Тогда больному лучше стало.

Но всё же там одна застряла,

И с нею вместе в голове

Одна осталась буква V.

Николай Владимирович Арнольд (1895-1963) – сотрудник Лит. музея, оставался другом Садовского всю жизнь. Примечательна надпись на его фотографии: «…нас связывает светлое прошлое – общая любовь в "Серноводских аллеях". Кажется, так недавно Вы были стройным московским студентом с "выправкой гвардейского офицера", а я маленький симбирский кадет, по-настоящему влюбленный в Марусю Нельговскую и в Ваши стихи. И Вы и я – мы любили там, где

"Серноводские аллеи

сплетают липы в тесный круг".

29.IV.36 г.»

События «светлого прошлого» еще раз отразились в экспромте 1930-х гг. «Воспоминания о Серноводске», листок этот был сохранен Арнольдом (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 30; Оп. 4. Ед. хр. 15).

Послания

Другу. ПУ, под загл. «Посвящение». Автограф в архиве О. Г Шереметевой под загл. «Юрию С.», по нему восстановлена 4-я строфа. О Юрии Ананьевиче Сидорове см. комментарий к вводной части «Позднего утра». Его личность производила сильное впечатление на молодых поэтов, он был близким другом Садовского, которому В. Нилендер писал в сент.-нояб. 1908 г.: «На днях виделся с Ю-Си (китайско-сирийский философ и талантливый поэт)». «Юрий идет громадными шагами вперед. Не узнаешь: очищение слога, точность и искренность» (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 148). По словам А. Белого, он обладал «редчайшим даром, который делает человека знаменосцем целого течения» (см.: Сидоров Ю. Стихотворения / Вст. ст. А. Белого, Б. Садовского, С. Соловьева. М., 2010). См. также: Лавров А. В. Юрий Сидоров: На подступах к литературной жизни // A Century's Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert Hughes / Ed. by Lazar Fleishman, Hugh McLean. Stanford, 2006.

Поэт. Автограф в архиве О. Г. Шереметевой без посвящ. О В. И. Иванове см. примеч. к ст-нию «Заклинатель стихий» (с. 506).

Александру Блоку. ПЛ, под загл. «Крылья» и с посвящ. Александру Блоку. В правке 1930-х гг. много исправлений, после чего ст-ние зачеркнуто с ремаркой «исключить». С Александром Александровичем Блоком (1880-1921) Садовской часто встречался в период своей петербургской жизни (1912-1914 гг.) и в дальнейшем поддерживал с ним дружеские отношения. По его просьбе Блок написал для ж. «Современник» статью «Памяти Августа Стриндберга» (1912. № 5), дал ст-ние «Как тяжко мертвецу среди людей» (1912. № 11) и посвятил Садовскому ст-ние «Шар раскаленный, золотой…». Подробнее см.: Переписка Блока с Б. А. Садовским. Публ. В. Коршуновой // ЛН. 92. Кн. 2. М.: Наука, 1981. См. также мемуарный очерк Садовского «Встречи» 1946 г.: «…встречаюсь я с Блоком то у Алексея Михайловича Ремизова, то у Бориса Михайловича Кустодиева, лепившего большой и очень схожий бюст Блока. Тогда же я задумал роман: одному из героев намеревался я придать черты Александра Александровича» (Звезда. 1968. № 3). Увлекаясь мистификациями, Садовской сочинил подделку «под Блока» – поэму «Белая ночь» и в августе 1944 г. отправил ее для публикации в редакцию «Нового мира» и в сборник «Звенья» с пояснением: «Ровно тридцать лет тому назад я собирался издавать в Москве альманах “Галатея”. В сотрудники приглашен был А. А. Блок, подаривший мне свою поэму “Белая ночь”. Альманах не успел выйти по случаю начавшейся войны, и поэма Блока осталась в моем архиве». Благодаря бдительности сотрудников, поэма не попала в печать. См.: Шумихин С. Мнимый Блок? // Литературное наследство. Т. 92: Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. М., 1987. С. 746-747.

Анне Ахматовой. НЛ. 1913, 26 нояб. Образ Анны Андреевны Ахматовой (1889-1966) как «звезды тринадцатого года» очерчен Садовским в экспромте, посвященном литературно-художественному кабаре «Бродячая собака»:

Прекрасен песий кров, когда шагнуло за ночь,

Когда Ахматова богиней входит в зал.

Известен «Ответ» Ахматовой, написанный на титульном листе книги «Четки» (1913), впервые опубликованный Р. Тименчиком (Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1981. № 4):

ОТВЕТ

И при луне новорожденной

Вновь зажигаю шесть свечей.

Я получила письмо,

Не поверила нежным словам,

Читала, смотрела в трюмо,

Удивлялась себе и Вам.

В окна широкий свет

Вплывал, и пахло зимой…

Знаю, что Вы поэт,

Значит, товарищ мой.

Как хорошо, что есть

В мире луна и шесть

Вами зажженных свеч.

Думайте обо мне,

Я живу в западне

И боюсь неожиданных встреч.

1913

Интересно сопоставить ахматовское «Знаю, что Вы поэт» с недоброжелательным отзывом другого петербуржца – Георгия Иванова: «Борис Садовский был слабый поэт. Вернее, он поэтом не был» (Собр. соч. в 3-х тт. М.: Согласие, 1994. Т. 3. С. 81).

С.П. Ремизовой-Довгелло. Серафима Павловна Ремизова-Довгелло (1876-1943) – жена писателя Алексея Михайловича Ремизова (1877-1952), творчеству которого Садовской давал высокую оценку в своих рецензиях.

И. Е. Репину. Нива. 1914. № 29, с подзагол. «Сонет», в разделе, посвященном 70-летию Ильи Ефимовича Репина (1844-1930). С Репиным Садовской познакомился летом 1914 г., когда гостил на даче у Чуковского в Куоккале. «Меня старик полюбил и нарисовал пером мой портрет в "Чукоккале"» (Записки. С. 177). См. также его воспоминания в кн. «Новое о Репине» (Л., 1969).

Татьяна. ПЛ, под загл. «Послание», без посвящ. Об истории создания этого ст-ния см. Приложение. В правке 1930-х гг. вычеркнута 3-я строфа.

Девочка. hЛ. 1914, 8 марта, без загл. и посвящ. Ольга Григорьевна Гладкова – нижегородская знакомая Садовского, за которой он ухаживал в 1905 г. Ей посвящены первая публикация ст-ния «У окна» (Весы. 1906. № 5) и рассказ-поэма «Леший» (Золотое Руно. 1906. № 7-9).

К портрету. Понедельники газеты «Слово». 1906, 27 марта; ПУ. О Лидии Дмитриевне Глазовой и посвященным ей стихам см. Приложение.

Мадригал. ПУ, без посвящ. Помимо этого стихотворения, Наталье Дмитриевне Богодуровой – нижегородской знакомой Садовского посвящена также первая публикация ст-ния «Ковер-самолет» (с. 150).

Певица. ПУ, без загл. и посвящ. В посвящении стоят инициалы Эльзы Рудольфовны Шеффель . Живя в Нижнем Новгороде в 1907— 1908 гг., Садовской был увлечен ее пением, повлиявшим на преодоление его неврастении. См. Приложение.

На балконе. Клеопатра Михайловна Иванова – одна из дочерей генерала М. Иванова. Садовской был в нее влюблен в 1907 г. См. Приложение.

В альбом. НЛ. 1911, 3 янв., без загл. и посвящ.; ПЛ, с посвящ. Е. А. Уваровой. Елена Александровна Уварова – тогда начинающая актриса, впоследствии артистка Московского Камерного театра, с 1949 г. засл. арт. РСФСР. В 1915 г. переписывалась с Садовским (РГАЛИ)

Обреченная. Современный мир. 1914. № 6. Надежда Александровна Зборовская-Ауслендер (урожд. Зноско-Боровская) – сестра секретаря ж. «Аполлон» Е. А. Зноско-Боровского, с 1910 г. жена писателя С. Ауслендера, актриса. Играла в Ярославле; умерла в 1952 в Бухаресте. Ей посвящен также сонет.

Северянка. НЛ. 1915, 28 мая, без посвящ. З.В.Ю. – инициалы Зои Викторовны Юнгер

Ведьма. П. – неустановленное лицо.

Невеста. Лукоморье. 1915. № 20,16 мая. Н. – Надежда Григорьевна Львова – поэтесса. Отклик на ее смерть (самоубийство) см. также: «Наденька». Загл. и текст восходят к ст-нию Н. Львовой «Я оденусь невестой – в атласное белое платье…», напечатанному Брюсовым в РМ (1911. № 11). Садовской поддерживал с Львовой добрые, дружеские отношения, содействовал публикации ее ст-ния в «Северных записках». С темой гибели Львовой связаны его последующие нападки на Город. «Город – сфинкс без загадки, с искаженным лицом самоубийцы, с автомобильным смрадом вместо души. Надо самому быть вылитым из бетона или чугуна, чтобы не только выдержать эту страшную городскую заразу, но еще и возводить ее в культ… рисовать идеалом для будущих веков. Разумеется, не все выдерживают ее и уже на наших глазах погибли в легионе безымянных нежные души Виктора Гофмана и Надежды Львовой» (Озимь. Статьи о русской поэзии. Пг, 1915. С. 22). Портреты обоих самоубийц в альбоме Садовского наклеены рядом. Памяти Виктора Гофмана, покончившего с собой 31 июля 1911 г. в Париже, Садовской посвятил заметку, которую передал Брюсову для прочтения в «Свободной Эстетике» (текст не сохранился).

Эпилог. Современник. 1914. № 8, без загл. и посвящ. «Нимфой» называли жену поэта С. Городецкого Анну Алексеевну Городецкую (1889-1945). Свое увлечение ей Садовской выразил в шуточных стихах, соревнуясь с Городецким на страницах «Чукоккалы» в октавах.

ОБИТЕЛЬ СМЕРТИ 1917

«Обитель смерти. Стихи». Нижний Новгород (на обложке – М), 1917.

Изд. автора. (Отпечатано 250 экз.).

«Не знал я материнской ласки…», в правке 30-х гг. «Бежал я материнской ласки…», (с. 191). Ст-ние написано под впечатлением встречи с сыном в Ялте в 1916 г. «Я провожу с ним целые дни, и он так меня любит, что я просто не знаю, как его оставить <…> Но т. к. смерть моя уже недалеко, я прошу вас не оставить Алика без меня» (письмо к отцу от 24 мая 1916 г. – РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 277). Связь с сыном была потеряна во время гражданской войны.

Памятник. В поздней редакции (без загл.):

Кровавый враг обрушился жестоко

На наши села и стада.

И долго буду я для многих ненавистен

Тем, что растерзанных знамен не опускал,

Что в век бесчисленных и лживых полуистин

Единой Истины искал.

(Письма Б. Никольского к Б. Садовскому. Публ. С. Шумихина // Звенья. Ист. альм. Вып. 2. М.-СПб., 1992).

«Млечный путь дрожит и тает…». Голос Москвы. 1907, 17 окт.

«Бушует пир, дымятся чаши…». Рудин. 1915. № 3.

Слепцы. О Елизавете Павловне Безобразовой см. примеч.

«Все эти дни живу в тени я…». Пряник осиротевшим детям. Пг., 1914.

Паллада. Паллада Олимповна Богданова-Бельская (1885-1968), тогда графиня Берг по мужу, – автор сборника стихов «Амулеты» (Пг., 1915.), одна из «звезд» литературных салонов и кабаре. Ей посвящено много ст-ний, составивших «Альбом Паллады». Обыгрывается имя Афины Паллады: богиня мудрости изображалась в шлеме со змеей. Сафо – поэтесса, жившая в VI в. до и. э. на о. Лесбос, воспевавшая однополую любовь.

Екатерина Великая. Владимир Александрович Юнгер (1883-1918) – поэт, художник, близкий друг Садовского, написавший несколько его портретов. Его книгу «Песни полей и комнат» Садовской авизировал в «Журнале журналов» (1916. № 5).

Вольтер на табакерке. В. А. Подгорный – актер театра «Летучая мышь», с которым Садовской поддерживал дружеские отношения Вольтер (наст, имя Мари Франсуа Аруэ) – французский писатель философ-просветитель. При Людовике XV был изгнан, нашел приют у Фридриха Великого, в связи с чем упоминается замок Сан-Суси. Версаль и Трианон – дворцы французских королей. С Вольтером переписывалась Екатерина II.

Часы Наполеона. Никита Федорович Балиев – директор и актер театра миниатюр «Летучая мышь», для которого писал инсценировки Садовской.

Сказка. Елена Владимировна Юнгер – дочь В. А. и З. В. Юнгеров.

Гюи де Мопассан. Мопассан Ги де (1850-1893) – выдающийся французский писатель; в своих романах обличал лживость общественной морали. В стихотворении использованы охотничьи мотивы «Рассказов вальдшнепа» с намеком на причину смерти писателя (самоубийство), а также упоминается купленная им яхта «Милый друг», путешествие на которой описано в книге «На воде».

Октябрь 1905. В стихотворении отражена обстановка в Москве в дни стачки на Московско-Казанской железной дороге, которая переросла во всеобщую политическую забастовку в стране.

Уланы. Александр Александрович Садовский (1890-1938, расстрелян) – брат поэта. В 1916 г. после прохождения учебы в армейской кавалерии был зачислен в 3-й уланский Смоленский полк Императора Александра III, который в Первую мировую войну находился на территории Румынии. С 1918 по 1921 г. служил в Красной армии в кавалерийских частях.

Цари и поэты. С. Шумихин, комментируя ст-ние, приводит несколько упреков, высказанных Б. В. Никольским в письме от 10 дек. 1917 г., побудивших автора критически отнестись к своей работе, посчитав ее неудачей: «"…Всего же более несправедливо упоминание по поводу Александра III одного Фета. А Майков? А Голенищев-Кутузов? Если Вы скажете, стихи Фета лучше, то я скажу, что вообще стихов, достойных Александра III, я не знаю. Наконец, Фет воспел в равной мере и Александра II и Александра III, и даже не в равной мере: в Александре III он воспел только его коронацию, а в Александре II предложенное им Герцену помилование <…> Словом, факты слишком говорят не в тон Вашему стихотворению, чтобы не заглушить той доли поэтической истины, которой оно внушено" (Звенья. Ист. альм. Вып. 2. М.-СПб., 1992. С. 350). Садовской вначале подверг стихотворение правке, а потом перечеркнул весь текст, что означало, по-видимому, решение исключить его из планируемого собрания сочинений. Мы все же сочли необходимым поместить это важное для поэта стихотворение в последней редакции. [То же в наст. изд. – ТА ] В печатном тексте Обители смерти предпоследняя строка читается: Царь-мученик с лицом вампира» (Ст-2001. С. 371).

Из книги

МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ

Наденька. См. также ст-ние «Невеста». В конце ноября 1913 г. покончила с собой молодая Поэтесса Надежда Григорьевна Львова (1891-1913), возлюбленная и ученица В. Брюсова. Склонный винить в этом Брюсова, затянувшего молодую «провинциалку» в омут богемно-лживых отношений, Садовской разразился яростными антибрюсовскими выступлениями в кн. «Озимь. Статьи о русской поэзии» (Пг., 1915) и в поэме «Наденька», злобно шаржируя образ «героя» и делая его узнаваемым в некоторых деталях. Под Мукденом пал … – имеется в виду сражение под Мукденом в Русско-японской войне 1905 г., в которой русская армия потерпела поражение, потеряв 90000 человек убитыми. Садовской заострил внимание на этом событии, исказив факты биографии Н. Львовой. На самом деле, брат и отец ее в момент ее самоубийства были живы. См.: Лавров А. В. Вокруг гибели Надежды Львовой. Неизданные материалы (De Visu. 1993. № 2); Лавров А. В. Вокруг гибели Надежды Львовой (материалы из архива В. Брюсова) / в кн.: Русские символисты: этюды и разыскания. М., 2007. Замоскворецкий де-Гурмон … – Гурмон Реми де (1858-1915) – французский писатель, автор «Книги масок» – портретов французских писателей с изложением своей концепции символизма. Солдатёнков покойный – Солдатёнков Козьма Терентьевич (1818-1901) – московский меценат купеческого происхождения, крупный книгоиздатель, коллекционер картин русских художников. К прообразу героя не имеет никакого отношения.

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГИ

СТИХОТВОРЕНИЯ 1894-1916 годов

В 1930-е гг. писатель начал готовить к изданию собрание своих сочинений. Сохранился титульный лист с надписью: «Б. Садовской. Сочинения. Том первый. Стихотворения 1894-1944 гг.», а также несколько папок с подборками стихов в хронологическом порядке (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 30,35). Для данного раздела из них извлечены неопубликованные ст-ния. Сюда же вошли ст-ния из частного собрания (Чубаровский архив), а также найденные в единственной публикации на страницах старых периодических изданий. К сожалению, ввиду недоступности некоторых изданий дореволюционной периодики, полностью собрать стихи Садовского не удалось. Пришлось отказаться и от нескольких ст-ний по причине плохой корректуры и авторских недоработок, а также незрелых поэтических воплощений в ранний период.

В. П. Далматову. В. П. Долматов (1852-1912) – известный актер петербургских театров. «Всю жизнь Далматов стремился к героическим ролям, и всю жизнь они ему не давались. Он остался в истории театра не Фердинандом, Эгмонтом, Гамлетом, а блестящим актером комедии, непревзойденным исполнителем ролей фатов и светских львов» (Русская худ. культура конца XIX – нач. XX в. Кн. I. М.: Наука, 1968. С. 146). О своем увлечении игрой Далматова в героическом репертуаре и о личных встречах с ним Садовской рассказывает в «Записках»: «Страсть к Далматову и театру делил со мной мой одноклассник и приятель Мстислав Цявловский» (с. 137). Жадов, Телятев – герои пьес А. Н. Островского «Доходное место» и «Бешеные деньги».

«Прекрасна юная Джульетта…». Первоначально ст-ние называлось «В. П. Далматову» и заканчивалось посвященной ему строфой:

Художник наш, ты их достоин.

Бессмертны в творчестве твоем

Жених, уснувший вечным сном,

Принц мудрый и державный воин.

(Оп. 4. Ед. хр. 15).

Публикуется в ред. 1930-х гг., отразившей религиозные настроения автора.

Иоанн Грозный. «6 января 1901 г. в газете “Волгарь” появилось мое первое стихотворение «Иоанн Грозный». Раза два я читал его с эстрады и на гимназических вечерах» (Записки. С. 143). Любопытен отзыв Горького, который слышал это чтение и но просьбе автора написал письмо-рецензию: «"…Возьмем начало. Хорошие стихи, но только потому, что они описывают природу". Но сам образ царя Горький разбранил: "Всё это звучит фальшиво. У Вас тут учебник истории перемешивается с балладами Ал. Толстого. Вы не отметили тот факт, что Грозный был великий государственный человек, истребляющий боярство с политической, а вовсе не с личной целью. Никогда он не каялся так слезливо, – и в этом его сила, а не слабость, как выходит у Вас… Конец хорош"» (Горький в Нижнем // Звезда. 1941. № 5). Печатается по автографу из Чубаровского архива. Не исключено, что это – мистификация.

В. В. Розанову. Публикуется исправленный текст но автографу 1930-х гг. Василий Васильевич Розанов (1856-1919) – философ, писатель, публицист, для Садовского также «земляк» по нижегородской гимназии. В первом варианте стихи были ему отправлены 1 сент. 1903 г., что послужило поводом для переписки. «Уж как мне было приятно узнать, что Вам понравилось мое стихотворение, посвященное Вам!» (10 янв. 1904 г.). «Вы мне второй духовный отец. Каждое Ваше слово для меня в откровение» (РГАЛИ.Ф.419.0п. 1.Ед. хр. 724. Л. 216), – писал Садовской, имея в виду огромное влияние розановских работ на его поворот к «новому искусству». В отзыве на книгу «Около церковных стен» (Т. 1) Садовской называет автора «наставником жизни» (газ. «Век». 1906,21 мая).

Из Платона (с. 233). Автограф – РГАЛИ. Ф. 419. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 36. Любопытно сравнить переложение Садовским дистиха, приписываемого Платону, с тем как это сделал Владимир Соловьев:

На звезды глядишь ты, звезда моя светлая!

О, быть бы мне небом, в широких объятиях

Держать бы тебя и очей мириадами

Тобой любоваться в безмолвном сиянии.

Август 1874

У Иверской. Имеется в виду особо чтимая святыня Москвы Иверская икона Божией Матери, хранимая в Иверской часовне у Воскресенских ворот Кремля.

Ночная прогулка; «Гирлянды облаков обагрены закатом…»; «Стемнело. День, что зноем парил…». Чубаровский архив

Семнадцатое октября. Отклик на «Манифест 17 октября 1905 г» с обещанием политических свобод, подписанный Николаем II под напором начавшейся революции 1905 г., воспринятый Садовским как ослабление самодержавия, уступка врагам России.

«Я болен. Лампа, ночь…». Понедельники газеты «Слово». 1906, 1 мая; Чубаровский архив.

«Жуки залетели вечерние…». РГАЛИ. Ф. 1666 (газ. «Речь»). Оп. 1. Ед. хр. 3093. Л. 3-4.

Валерию Брюсову. Валерий Яковлевич Брюсов (1873-1924) – лидер московских символистов, поэт и критик, привлек Садовского к сотрудничеству в «Весах». О посещении дома Брюсова в 1903 г., о встречах в ред. «Весов» Садовской написал воспоминания. Ст-ние было послано Брюсову в письме от 20.VI.1909 с сообщением о намерении поместить его в «Весах», однако оно не было напечатано, как и более раннее – «Сны вещего безумия…» (23 нояб. 1903 г.). См.; Переписка В. Я. Брюсова с Б. А. Садовским / Публ. Р. Щербакова II НЛО. 1993. № 4. Брюсову посвящен рассказ «Петербургская ворожея» в кн. «Узор чугунный» (ранее опубл.: РМ. 1910. № 3). Все отзывы Садовского о Брюсове до 1913 г. были хвалебными, последний – о «Зеркале теней»: «…замечательный мастер достигает всё большего совершенства в своих стихах, раскрывает новые еще никем не угаданные тайны слова» (Русская молва. 1913,1 янв.). О переломе в отношениях см. комментарий к поэме «Наденька». Реакция Брюсова на хвалу и хулу в свой адрес выразилась в эпиграммах:

Пусть обо мне писала сладко

Твоя рука, – мне было гадко.

Вот ругань обо мне всё та же

Рука строчит. Мне ль стало гаже?

1916

На портретике кудрявый,

В сладеньких поэмах – лыс,

Шествует по храму славы

Садовской Борис.

1916

(Брюсов В. Неизданные стихотворения. М., 1935.)

Миг.Весы. 1909. № 8.

«В холодном блеске красоты…». Антология. М.: Мусагет, 1911 (в числе 6-ти др. ст-ний). Галатея (греч. миф.) – статуя прекрасной девушки, изваянная Пигмалионом, ожившая под лучами его любви.

Жертва.Ранний текст этого ст-ния (1907 г.), посвященный Д. Ф. Треневу – организатору вооруженного подавления революции 1905 г., опубл. С. Шумилиным (Ст-2001). Публикатор предполагает, что ст-ние 1911 г. под загл. «Жертва» посвящено П. А. Столыпину, министру внутренних дел, убитому в 1911 г. Однако участие В. Васнецова в украшении его гробницы не находит подтверждения. Вернее всего, это гробница Московского генерал-губернатора Вел. кн. Сергея Александровича и памятный крест, сооруженный на месте его гибели от террористического акта в Кремле. Крест, художественно расписанный эмалью по рисунку Васнецова, уничтожен 1 мая 1918 г. по указанию Ленина (ныне восстановлен в Новоспасском монастыре). Вследствие переадресовки ст-ние приобрело более обобщенный характер.

П. И. Бартеневу. Петр Иванович Бартенев (1829-1912) – историк, редактор-издатель журнала «Русский Архив». Садовской познакомился с ним в 1906 г. при посредничестве Брюсова. «Он взял для журнала мою статью о Тургеневе, и все последние шесть лет я навещал старика» (Записки. С. 162). Ср. точность портрета: «Кто не знал этого хромого человека с костылем, московского старожила, интереснейшего рассказчика… Он был похож на свой "Русский Архив" – неизменный и неизменяемый» (Ашукин Н. Брюсов и П. И. Бартенев // Литературная мозаика. М., 1931).

Бабья. Сатирикон. 1912. № 4, 20 янв.

Желудок. Новый Сатирикон. 1912. № 12, 22 авг.

«В лучистом сумраке звездится…». РМ. 1913. № 6.

«Тоскует вечер, смерть зовет…». Огонек. 1913. № 37, 15 сент.; НЛ. 1916, 21 нояб.

У колыбели; «Твои глаза прозрачнее сапфира…». Северные записки. 1913. № 10.

«Снова мы вместе и снова…». Огонек. 1914. № 22. июнь.

«Ты, нежная, как ветвь оливы…». ВЕ. 1914. № 8.

«Как я любил ночных свиданий…». РГАЛИ Ф. 464. Оп. 4. Ед. хр. 5. Л. 9.

Обрыв. РМ. 1914 № 2.

«Здесь пляшу! голуби над раскаленной крышей…». Современник. 1914. № 8.

К.Р. . Отклик на смерть Великого Князя Константина Константиновича Романова (ум. 2/15 июня 1915), поэта К.Р. В гимназические годы Садовской преподнес Великому князю тетрадку со своими стихами во время его визита в Нижний Новгород.

Четырехстопный ямб. Зеленый цветок. Сб. в пользу лазарета при Пг. Гимназии наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича. Пг., 1915. Михаил Анатольевич Долинов (1892-1936) – петербургский поэт, автор и постановщик театральных представлений на загородной сцене. Участвовал в подготовке несостоявшегося альманаха «Галатея». Составитель ряда сборников, в т. ч. «Зеленый цветок».

Превратности судьбы. Журнал журналов. 1916. № 12. Ст-ние перекликается с фельетоном Садовского «Так было, так будет» (НЛ. 1913, 29 апр.) о футуристах, которые напоминали автору рьяных «московских декадентов» 10-летней давности; «…с дерзновенно-вакхическими лицами, с орхидеями в петлицах, с изящными томиками Ницше и Бодлера под мышкой. В новичков они стреляли "Заратустрой”, в сущности же пробавлялись весьма убогим запасом "новых слов и "устремлений". И я своими ушами слышал, как один из них, едва ли не самый "дерзкий и смелый", готовый "из сочных гроздей венки сплетать", заявил с приличным случаю жестом: "Третьяковскую галерею пора сжечь!"». В воспоминаниях Садовского о «Весах» это – А. Койранский. В собирательном образе «наш герой» угадываются также черты экспансивного характера Андрея Белого, его полускандальные выступления в Литературно-художественном кружке, а также претенциозный декадентский нигилизм А. А. Койранского (1884-1968) – поэта и художника, сотрудничавшего в «Весах»; «Как Обри Бердслей рисовал на собственных обоях» – подлинный факт его биографии (сообщено Р. Щербаковым). «Превратности» отношений с символистами и намек на своего рода «неграмотность» можно отнести к самому Садовскому, судя по его признанию: «Я сделался ярым и убежденным "декадентом", не вполне понимая, что это значит, и смешивая в одну кучу Мережковского и Брюсова, Кречетова и Блока» (Записки. С. 149).

В словах «окончил университет», «бухгалтер» можно усмотреть смысловые параллели с репутацией Брюсова тех лет («академик», «математик»). Мотивы разочарования в Брюсове характерны и для других его бывших адептов. «Он был почти банален. Это какой-то умеренный либерал и в искусстве и в политике. Крайне буржуазен стиль всего дома…» (Из письма С. Соловьева А. Белому – ОР РГБ. Ф. 25. Карт. 26. Ед. хр. 6). Поль Верден (1844-1896), Вилье де Лиль-Адан (1838—1889) – французские поэты и писатели, оказавшие влияние на символистов. Обри Бердслей (1872-1898) – английский график, провозвестник стиля модерн. «Московским Бердслеем» называли художника «Весов» Н. П. Феофилактова.

Cartes postales. Альманах Муз. Пг., 1916. Первые три ст-ния под общим загл. cartes postales (Почтовые открытки). Ст-ние «Твой взор вечерняя истома…» с разночтениями сохранилось в рукописных списках под загл. «Акварель» и с посвящ. разным лицам, с датировкой – 1906 г.

Сонет; Старику, там же.

«Воскинув пред образом руки…». РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 35. Л. 56.

«Люблю я радостно, люблю печально…»; Сон. Полон: Лит. сб. Пг.: Изд. Всероссийского общества помощи военнопленным. 1916.

Из газеты

«НИЖЕГОРОДСКИЙ ЛИСТОК»

Раздел подготовлен при участии Р. Л. Щербакова.

В НЛ было напечатано Солее 80 стихотворений Садовского (и 2-3 прозаических отрывка). Большинство из них опубликовано в его книгах. Однако более 30-ти стихотворений осталось только на газетной полосе, причем, наряду с «однодневками», «затерялись» достойные внимания ст-ния.

Началось сотрудничество Садовского в НЛ с публикации «обоймы» ст-ний в конце 1909 г.: 31 окт. – «Куполы блещут пожаром…», 1 нояб. – «Девичья тоска» (посвящено Ольге Геннадиевне Чубаровой), 13 нояб. – «Уже тянулись обозы…» (посвящено ей же в последней редакции), 10 дек. – «Перед концом» (перепеч.: ВЕ. 1914. № 11), 17 дек. – «Волны музыки опять…», 20 дек. – «Лилия» (перепеч.: РМ. 1913. № 5, с разночтениями), 23 дек. – «Усталость» (перепеч.: ВЕ. 1914. № 4), 29 дек. – «Удрученный нависшими тучами…».

На Новый год. Русская молва. 1913, 3 (16) янв.

«Нет, никому не воплотить так ярко…». ВЕ. 1914. № 10 последняя строка: «Как лебедь дух взлетит…».

Гимн Минину и Пожарскому. К ст-нию даны пояснении «в память 300-летия подвига героев Нижегородского ополчения 1611-1612 г. по просьбе Нижегородской археологической комиссии Б. А. Садовским написан следующий гимн <текст ст-ния>. …Музыка к этому гимну для хора и симфонического или военного оркестра написана Вс. А. Богодуровым. Гимн будет исполнен в день торжества 25-го августа». Гимн вышел в издании Нижегородской ученой археологической комиссии тиражом 10 000 экз.

На мельнице. Автограф – Чубаровский архив, с пометой: «22 июня 1903. Пятницкая мельница Ардатовского уезда Нижегородск. губ.».

Пороша. Варианты в рукописях с другим началом: «Этот день пройдет недаром» или: «Опьяняясь тайным жаром, / Под плащом, как черный инок».

Сонет. Посвящение Н. А. Зборовской, участнице спектакля «Турандот». О ней см. примеч. к ст-нию «Обреченная».

«Люблю тебя, когда помпейской фреской…». Солнце России. 1914. № 23 (226), июнь.

Швейка. Лукоморье. 1915. № 34, 22 авг.

Колокол. Послано В. Брюсову в письме от 29 сент. 1912 для РМ (не напечатано).

Памяти А. А. Савельева. Отклик на смерть (31 мая 1916 г.) Александра Александровича Савельева, общественно-политического деятеля, депутата 3-х дум, бывш. Председателя Земской управы.

Тризна. Новое слово. 1913, июль.

Сонет-акростих. «Героиня» этого ст-ния Софи Рославлева – неустановленное лицо.

«Искрасна-серый туман…». Русская молва. 1912, 28 дек.

НЕВОСТРЕБОВАННОЕ1917-1920-е годы

Печатаются ст-ния из архива Садовского – РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 23, 35 Оп. 4. Ед. хр. 27 (сонеты 1920-х гг.), подобранные автором по годам. Не нарушая этого порядка, публикатор счел возможным объединить их п0 разделам и дать названия, используя ключевые фразы из ст-ний.

«Вертится время назад…»

«Так Вышний повелел Хозяин…». Более поздний автограф в альбоме Н. Н. Минаева, запись 10 окт. 1927 г. (ОР ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 489).

Варяги. Согласно летописной легенде «о призвании варягов», роль основоположников Русского государства приписывается трем братьям-варягам Синеусу, Рюрику, Трувору.

Суворов. Александр Васильевич Суворов (1729-1800) – великий русский полководец. В ст-нии обыгрывается мотив анекдота о Суворове: прокричал петухом, чтобы пробудить солдат от сна. В зачеркнутом варианте: «помнят… побудку мою».

Екатерина. «Есть», «Рцы», «Наш», «Покой» – названия букв в старом алфавите. Подпись Екатерины II стояла на одном из подлинных документов в коллекции Садовских (отца и сына).

Кукольник. Нестор Васильевич Кукольник (1809-1868) – писатель романтического направления, один из «кумиров 30-х годов», содержатель салона, в котором собирались знаменитые люди эпохи; был также петербургским чиновником. Автор быстро забытых исторических пьес («Рука Всевышнего отечество спасла» и т. п.), а также рассказов из итальянской жизни и на темы искусства. Форнарина, Рафаэль!– кисти Рафаэля приписывалась картина «Форнарина» (1520) как портрет его возлюбленной. 3 1837 г. куплена Эрмитажем. В наст. вр. – в ГМИИ им. А. С. Пушкина.

Гоголь. Ст-ние написано в духе высказывания Садовского: «Отчего бы не посмотреть на мир не только с литературной стороны, а и с человеческой, не с лица, а с изнанки» (Знамя. С. 192). Нарочито восстановлена фамилия отца – Гоголь-Яновский – как владельца имения Яновщина.

Жена Пушкина. Новые стихи. Сб. 2. Всероссийский союз поэтов. М.: ВСОПО. 1927, под эагя. «Н. Н. Пушкина». Публикуется с учетом последней авторской правки. Ст-ние было известно в списках. А. Звенигородский писал Б. Садовскому 19 нояб. (2 дек.) 1924 г.: «В Москве я посетил почти всех друзей и многих знакомых. М. О Гершензон просил меня передать тебе привет. Он тебя очень ценит. Списал себе "Н. Н. Пушкина", восторгался твоим шедевром <…> "Н. Н. Пушкина" списана следующими: Булгаковым, Челпановыми, Усовым, Глинкой и др. Все от этого образа в восторге» (РГАЛИ. Ф 464 Оп. 2. Ед. хр. 104. Л. 8-9). Автограф ст-ния с посвящ. князю А. В. Звенигородскому – НИОР РГБ. Ф. 697. Карт. 4. Ед. хр. 1. «Н. Н. Пушкина» упоминается также в письмах к Садовскому В. В. Вересаева (1926 г.), который просил прислать ст-ние для публикации, но отказался от своего намерения: «.. .Я очень сконфужен: когда слушал стихи в чтении [Гершензона. – ТА.] не заметил, что там всё Бог и Господь. А этих слов нынешние редакции боятся больше, чем в прежние времена черт – ладана» (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 1. Ед. хр. 37). Ст-ние известно также под загл. «К портрету Н. Н. Пушкиной» (РГАЛИ. Ф. 1386 [Л. П. Гроссман]).

Фет. Афанасий Афанасьевич Фет (1820-1892) – любимый поэт Садовского, творчеству которого он посвятил несколько статей (собраны в кн. «Ледоход»), готовил книгу «А. А. Фет. Жизнь и творения. Хронологическая канва» (не издана). В ст-нии варьируется мотив из воспоминаний Фета о службе в лейб-гвардии Уланском полку, о царских смотрах, о «колоссальной атаке целой кавалерийской дивизии развернутым фронтом, которую угодно было произвести Императору» (Фет А. Воспоминания. М., 1983. С. 198). Портрет молодого Фета в офицерской форме вклеен в альбом Садовского как эталон «военной красоты».

«Носильщик чемоданы внес…»; Сон. Новые стихи. Сб. 2. Всероссийский союз поэтов: М.: ВСОПО, 1927.

«Прочь, призраки! О, где ты, день вчерашний?..»

«Видел я во сне…». Ср.: «Уж поезд, обогнув вокзал…».

«Испортил ты себе загробную карьеру…». «Умоляю Вас, никогда не думайте о самоубийстве, выбросьте из головы это, Вы же верующий человек», – писала Садовскому в конце 1920-х гг. его будущая жена Надежда Ивановна. Мысли о самоубийстве неоднократно посещали Садовского, особенно в 1918 г.

«Оклеена бумагой голубою…». В образах этого ст-ния можно усмотреть перекличку с мотивами воспоминаний Садовского о «Весах» («Высокие комнаты в стиле модерн. Синие обои»), с пародией на С. Соловьева («чтение Канта», «"ми" да "ми" – / Скучная трель музыканта»), а также со «2-й (драматической) Симфонией» Андрея Белого («герой, свихнувшийся на Канте», «музыка, не известно откуда возникшая», «огромное зеркало», «Там был ужас отсутствия и небытия»).

Шопенгауэр. Ср.: «Я стал искать спасения у мудрецов. Кант помог мне мало, а Шопенгауэр сделал то, что меня дважды вынимали из петли» (письмо к Андрею Белому от 15 дек. 1918 г. // Знамя. 1992. № 7. С. 175). Любопытно, как друг Садовского Ю. А. Никольский откликнулся на это стихотворение в письме 1920 г.: «полечусь… чтобы не дойти до Шопенгауэра».

<Комарович>. Ст-ние обращено к Василию Леонидовичу Комаровичу (1894-1942) – литературоведу; в петербургских дореволюционных журналах печатались его статьи о молодом Достоевском. Вместе со своим другом Юрием Никольским посещал Садовского в 1918—1919 гг., приезжая читать лекции в Нижегородском университете. Из письма Комаровича от 17 авг. 1919 г.: «Как поживает Ваш роман? Я за него, помню, очень "держался" да и сейчас держусь. Потому и спрашиваю, не испугались ли Вы некоторых трудностей в нем (Вы и тогда боялись, помню), и не "выкинули" бы. Очень хочу видеть Вас, даже прямо потребность имею в этом. Да и накопилось много, с чем стоит поговорить. Хотелось бы познакомить Вас с интересными планами своими и даже – чего греха таить? – "подушить" Вас если не трагедией, то вроде…» (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 113). Речь идет, по-видимому, о романе «Кровавая звезда» (опубл. С. Шумихиным: De Visu. 1993. № 4). Подробнее о Комаровиче и его работах см: Бахтин М. М. Беседы с В. Д. Дувакиным. М., 2002, а также в кн.: Тахо-Годи А. А. Лосев. М., 2007 (Комарович был другом и собеседником А. Ф. Лосева). Крафт – персонаж из романа Ф. М. Достоевского «Подросток».

«Уже с утра я смерть за чашкой чаю…». Восстановлена зачеркнутая в рукописи последняя строфа.

«ДЕРЖАВНЫЙ ВЗМАХ ДВУГЛАВОГО ОРЛА»

Публикуется по машинописи с авторской правкой: РГАЛИ. ф. 464. Oп. 4 Ед. хр. 27. Л. 1-9. Часть последнего листа с сонетом «Николай II» оторвана. Работа была задумана как «Венок сонетов», в котором, согласно канонам, 15-й сонет слагается из первых строк предыдущих 14-ти. Этого не происходит, и можно предположить, что работа не завершена.

В НОВОДЕВИЧЬЕМ МОНАСТЫРЕ. 1929-1944 (РГАЛИ.Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 39, Он. 4. Ед. хр. 5,15)

Ст-ния 1929-1944 гг. написаны в Новодевичьем монастыре, где Садовской жил до самой смерти, не выходя за его пределы. Хотя монастырь был изуродован и превращен в жилой массив и все церкви были закрыты, он всё же испытал благотворное воздействие намоленного в веках пространства. Он пропустил через сердце горечь впечатлений от уничтожения святынь, разрушения кладбища. Свои переживания он отразил в «Заметках» и «Дневнике» (Знамя. 1992. № 7). На этих же страницах много записей духовного содержания, выдержек из бесед со священниками. В 1930-е гг. начинается охлаждение Садовского ко всей светской литературе и к писательству как таковому, отсюда его негативные высказывания о всех русских писателях, вплоть до Пушкина. А себе он дает зарок: «Пора мне творить не стихи, а самого себя». Ст-ния, написанные в Новодевичьем монастыре, несут на себе печать замкнутой, обращенной в прошлое жизни, дум, сосредоточенных на смерти, и вместе с тем духовных озарении религиозно настроенного человека.

Расположение ст-ний и датировка представляют большую трудность. В архиве писателя (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 15) они подобраны по двум годам – 1929 и 1935. Но очевидно, что эта датировка условна: на многих листах обозначены две-три совершенно другие даты, потом зачеркнутые, и все они как бы приведены «к общему знаменателю». Нередко записанная в дневнике «заготовка» к ст-нию датируется позже, чем само ст-ние, что говорит о необязательности стоящей под текстом даты. К тому же часть ст-ний расположена в алфавитном порядке. Учитывая черновой характер авторских «подборок», публикатор предлагает сгруппировать ст-ния по циклам, пользуясь «подсказкой» автора, отказавшегося от замысла писать мемуарный роман «Истоки дней» фрагментарной прозой: «Писать надо дневник в стихах, ярко и образно изложить «се эти заметки и мысли. Поле богатое, И особый стиль для каждого рода и отдела (сны, детство, история, обрывки воспоминаний…» (Знамя С. 190). Составились такая схема: I. «Я в келье, как в гробу» (На кладбище), II. «Времени < тайный размах», III. «В твоих стихах мое трепещет детство», IV. (Учителя), V. «Верни меня к истокам дней моих», VI. «От сердца я излил благое слово» (Псалмы).

«Я В КЕЛЬЕ, КАК В ГРОБУ…»

Нине Манухиной. РГАЛИ. Ф. 2861. Оп. 1. Ед. хр. 413. Машинопись с приложенным конвертом из Нижнего Новгорода, штемпель: 31.5.26. Нина Леонтьевна Манухина (1893-1980) – поэтесса, жена поэта Г. А. Шенгели; оба с дружеским сочувствием относились к Садовскому, вместе печатались во 2-м сборнике ВСОПО «Новые стихи» (1927). Двадцать седьмого февраля – 27 февраля 1917 г. было свергнуто самодержавие, что для Садовского означало гибель исконной России. Ср.: «Русь погребена безвозвратно <…> Если Россия умерла, умер и я» (Знамя. С. 183): См. также комм, к ст-нию «27 февраля 1917 г.». В стихотворении присутствует нередкий для Садовского мотив невесты, которую «взяла земля».

Н. И. Садовской. РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 37. Л. 35. Надежда Ивановна Садовская (Воскобойникова; 1889-1942) – жена поэта, ставшая необходимой помощницей для полупарализованного человека. «Женат с 1929 г. И вполне счастлив», – писал он К. Чуковскому в 1940 г. (Знамя. С. 192). После ее смерти Садовской перешел на попечение ее сестры Анны Ивановны Аббасовой.

Е. П. Безобразовой. Елизавета Павловна Безобразова – племянница философа Владимира Соловьева, двоюродная сестра поэта Сергея Соловьева – друга Садовского по университету и по работе в «Весах». В 1912 г. у нее развилась душевная болезнь на почве неудачного «романа» с Садовским. «Елизавета Павловна умерла осенью 1918 г. В больнице совершенно одна <…> за год до смерти она перенесла тиф, после этого несколько месяцев была почти нормальная, но затем впала в прежнее безумие. В бреду она постоянно вспоминала о тебе» (письмо С. М. Соловьева к Садовскому нач. 1920-х гг. – РГАЛИ. Ф. 464. Он. 2. Ед. хр. 208). Ей же посвящено ст-ние «Слепцы».

<На кладбище>. Никита Петрович Гиляров-Платонов (1824— 1887) – философ, публицист, близкий к славянофилам, историк религии, критик западного рационализма. Ср. в «Заметках»: «Сижу у могилы Гилярова-Платонова. Летний вечер. Пьяный молодой рабочие шатаясь, подходит: – "Здесь похоронены подлецы! Положительно одни подлецы! Никита Петрович Гиляров-Платонов! Подлец!.." Вот и Никита Петрович дождался эпитафии от "русского народа"» (НИОР РГБ Ф. 669. Карт. 1. Ед. хр. 12. Л. 124).

«Над крышами клубится дым…». Ср. 3-ю строфу с записью в Дневнике от 27 янв. 1931 г.: «Будущую вечную жизнь за гробом можно сравнить со светом различной силы: кому сто свечей, кому двести, а кому и две. По силе и по заслугам» (Знамя. С. 179).

«Сжат холодный кулачок…». Ст-ние записано в Дневнике в августе 1933 г. после слов «мистические случаи из моей жизни» с последующими словами: «Ах, ты герой, семнадцатого корпуса кавалер» (Знамя. С. 187).

Лермонтов. В дальнейшем свое отношение к Лермонтову Садовский выразил в романе «Пшеницы и плевелы» (опубл. С. Шумихиным: Новый мир. 1993. № 11): «И знаете, кто герой романа? Мартынов <…> А Лермонтов фигура глубоко комическая. Отсюда невозможность дать его художественное изображение <…> Отчего бы не посмотреть на мир не только с литературной стороны, а и с человеческой, не с лица, а с изнанки» (Знамя. С. 192).

Пушкин. В 1930-е гг. Садовской «на пробном камне православия» изменил свои взгляды на литературу, в т. ч. и на Пушкина. «Пушкина необходимо преодолеть. Теперь это очень легко», «И то уж мне скучно становится читать даже Пушкина и Фета» (Дневник: 20 февр. 1931,26 июля 1933 – Знамя. С. 178, 185).

Фет. Фет – последнее звено в цепи «отказов» Садовского от прежних привязанностей в свете «перемены сознания» (метанойя), «создания новых мехов»: «Боже, пошли нового вина!», «Прочь, ветхий человек!», «И какая в сущности разница между Фетом и Некрасовым. Да никакой! Это безбожная литература», «Мой путь от Фета к Филарету» (Знамя. С. 183,184, НИОР РГБ. Ф. 669. Карт. 1. Ед. хр. 12. Л. 44).

«Дух на земле – что пленная орлица…». Садовской полемизирует с Фетом во взглядах на искусство, выраженных в ст-нии «Поэтам» (1890):

В ваших чертогах мой дух окрылился,

Правду провидит он с высей творенья;

Этот листок, что иссох и свалился,

Золотом вечным горит в песнопенье.

«Назойливой гурьбой в уме теснятся предки…». Ср.: «"Истоки дней" [задуманная эпопея семи семилетий 1881-1930. – Т.А. ] я писать не буду. Если их иисагъ как следует, это значит повесить на шею плодную змею и питать ее день и ночь собственным телом и кровью… Перетряхивать старый личадеевский и нижегородский сор?.. Хорошо бы пошло дело моего спасения, начни я теперь писать!» (Знамя С. 187). Личадеевский сор – т.е. воспоминания о детских годах (1885-1992), проведенных в селе Личадеево, где А. Я. Садовский был управляющим на губернской «лесной даче» (Записки, с. 116-127).

«Времени тайный размах…»

В дек. 1940 г. Садовской, посылая первые четыре ст-ния Чуковскому, писал: «Разрешая для себя проблему времени, сделал я независимо от Эйнштейна некоторые выводы. Сущность их можно усмотреть в прилагаемых стихах» (Знамя. С. 192-194). Слова «вечный миг» в ст-нии «Июньский вечер; подо мной…» выделены жирным шрифтом и на полях ремаркой: «Мой термин. Потом объясню». Ср. «Заметки» 1932 г.: «Ни времени, ни пространства не существует: их заменяет движение земли вокруг солнца <…>. Земля, обтачиваясь в беге вместе с моим телом, оставляет цельным мой дух <…>. В духе заключены и солнце, и земля, и движение, и бесконечность, и он сам». «Тело мое носится вместе с землей вокруг солнца, и этот процесс называется временем. Время будто бы старит землю и меня, но старит не время, которого нет, а самое это движение. Осыпаются, сгорая, атомы земли, с ними мое тело, – но ничто не исчезает, а миллионами живых пылинок ждет неподвижно Архангельской трубы в бесконечных безднах между солнцем и землей». «Поэтому и "времени больше не будет", что тотчас после смерти дух мой оставит землю – и движение, т. е. время, для пего прекратится» (Знамя. С. 181-182).

«В ТВОИХ СТИХАХ МОЕ ТРЕПЕЩЕТ ДЕТСТВО…»

«Тридцатое число. Ноябрь уж исчезает…». «Сентябрьская роза» – ст-ние Фета 1890 г. См. также: Любовьиз кн. «Косые лучи».

«В твоих стихах мое трепещет детство…». Имеется в виду поэзия и проза Алексея Константиновича Толстого (1817-1875) упоминаются любимые Садовским в детстве произведения «Портрет», «Алеша Попович».

«Я выдержал экзамен; уж на мне…». РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 4. Ед. хр. 5. Л. 8. «15 сентября 1892 г. держал я вступительный экзамен Во второй класс Нижегородского Дворянского института императора Александра II. <…> С восторгом обновил я форменную одежду: черный с красным воротником мундир и фуражку с витьеватым гербом на красном околыше. На плоских золотых пуговицах сиял нижегородский олень с короной» (Записки. С. 127). «Дунайские волны» – популярный вальс румынского композитора И. Ивановичи (1880).

Учителя

Цикл из двенадцати ст-ний, посвященный учителям Нижегородского Дворянского института Александра II. Все ст-ния написаны в 1942 г. Ср. с «Записками». В альбоме Садовского сохранились портреты этих учителей.

<Г. Г. Шапошников>. «Директор Гаврила Гаврилович Шапошников держался твердых религиозных и политических взглядов. Он был сторонником телесного наказания. Наказывали виновных в библиотеке в присутствии институтского врача». Восьмеричное «и» – буква ї, в отличие от i (десятиричного), имевшая в древнерусской письменности значение цифры 8.

<А. А. Аллендорф>. «Старик – инспектор Аллендорф, высокий представительный немец со вставными челюстями, не любил меня за своевольство и шаловливость… особенно за то, что я нарушил данное ему слово до 25-ти лет не писать стихов». Bin zides Hundchen… – вероятно, искаженное «Bin sie des Hundchen» – «Если бы я был собачкой». Благодарю за эту справку Е. В. Витковского.

<Н. Н. Костырко-Стоцкий>. «Н. Н. Костырко-Стоцкий, прекрасный педагог, по наружности настоящий математик: в очках, сухой, с длинным носом».

<А. П. Никольский>. «А. П. Никольский, талантливый словесник, сгубивший себя слабостью к вину. С нами он обращался круто: кричал, выгонял из класса, ставил в угол. Маленький, толстый, красный, руки в карманах, Никольский вполне оправдывал данное ему прозвище Самовар».

<И. М. Голан>. «Из классиков видную фигуру являл Иван Михайлович Голан… с величавыми приемами и властной походкой. В классе у Голана сидели смирно: лишних разговоров он не любил. "Вынимайте книги упражнений"…Впрочем, давались иногда и посторонние объяснения: "Бактерия; палка; бактерия"». Приведенный факт описан также в повести «Побеги жизни» (1913).

<М.Н.Чох>. Mehcrcule…Deabus… Nefas-fas… Mehercule – «клянусь Геркулесом» (встречается у Плавта). Deabus – дательный / отложительный падеж множ.числа от слова «dea» – «богиня», на него специально указывается, потому что он неправильно образуется. Nefas – «беззаконие, злодеяние»; fas – «дозволенное» (лат.). Благодарю за справку Р. Л. Шмаракова.

<В. Л. Парше>. Марго – учебник французского языка.

<И. С. Просвирнин>. «На уроках чистописания и рисования подымался шум. Старик-учитель И. С. Просвирнин, в темных очках, сурово угрожал: "Запишешься". Его не боялись, и он никого не записывал. Лентяев и шалунов ставил за доску, иные сами отправлялись туда перед началом урока; прочие тайком читали или заводили разговоры и препирательства с учителем».

<И. И. Жихарев>. «Учитель гимнастики И. И. Жихарев, стройный, молодцеватый, с лихими усами, водил нас в манеж… Хорошим гимназистам он кричал: "Сердечное спасибо! Благодарю!" Шалунам: "Пустой мешок!" Жихарев преподавал и танцы».

<М. М. Никольский> . «Помощник классных наставников М. М. Никольский прозывался Стрижом. Черный, приземистый Стриж прогуливался по коридору во время перемен со связкой ключей и постукивал ими в стеклянные двери шумящих классов».

«Верни меня к истокам дней моих…»

<Старая Москва>. Широкую картину исчезновения стародворянской Москвы под напором новокупеческого мира в бурлении культурных сил Садовской дал также в очерке «Московский хаос» (Новый журнал [Нью-Йорк]. 1918. № 133). Интерес к Василию Львовичу Пушкину (поэту и дяде А. С. Пушкина) отразился в ряде произведений, в частности в кн.: Пушкин В. Л. Опасный сосед. Вступительная статья и примечания Б. Садовского. М., 1918.

Нижегородский театр. Модная пьеска «Мадам Сан-Жен» французского драматурга Викторьена Сарду (1831-1908) упомянута в Записках, с. 130.

Случевский (с. 354). Случевский Константин Константинович (1837-1904) – поэт, прозаик; будучи чиновником высокого ранга, совершал поездки по России, писал бытовые очерки о русской провинции, особенно о Севере. Критика отмечала многообразие и противоречивость его творчества, соединение «рационализма и мистических озарений» Садовской в 1933 г. писал: «Случевский – поэт воспоминания. Оно его и пришибло. Запутался он на самых простых начальных путях духовной жизни <…> Я воспоминания уже поборол. Там их не будет» (Знамя. С. 190).

В. И. Савиновой. Ср.: «Летом <1904> я гостил опять на Серных водах. Там сияла красотой и изяществом В. И. Савинова, самарская гимназистка» (Записки. С. 153). Валерия Савинова упоминается в ст-нии «Прощание с Серными водами» как Валя Кавальери: нижегородцы в те годы увлекались портретами итальянской певицы Лины Кавальери.

«От СЕРДЦА Я ИЗЛИЛ БЛАГОЕ СЛОВО»

Садовской переложил пять псалмов из «Псалтыри» в 1944 году. Печ. по машинописной копии (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 39).

«АХ, ВОСПАРЮ ЛЬ НА ОСТРЫЙ ВЕРХ ОЛИМПА…»

(Шуточные произведения.Стихи на случай)

«Юмористический шарм» Садовского ценили многие его современники. В юности он одаривал нижегородцев экспромтами «на злобу дня». И впоследствии, приезжая в родной город, всегда вносил оживление в общество друзей. По этому поводу редактор газеты «Нижегородский листок» В. И. Блюм (псевд. Садко) писал:

Люблю я твой приход нежданный,

Когда появишься ты вмиг,

Чела сияньем осиянный,

Уйдя в высокий воротник!

Струясь от лысины высокой,

Таинственные Х-лучи

По келии моей широкой

Плывут, как тучи саранчи.

Плывут и воздух наполняют

Озоном радостным Москвы…

(РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 259)

В московских и петербургских литературных кругах Садовской также славился остроумием и, что многих раздражало, «колким язычком». Всякого рода литературные забавы, особенно «дуэли», зажигали в нем азарт. Он оставил по себе память на страницах домашнего рукописного альбома «Чукоккала». К. Чуковский же, в дальнейшем не питая к нему особых симпатий, все-таки ценил его склад ума, называя «занятным собеседником». В. Ходасевич, сблизившийся с Садовским в предреволюционные годы, поддерживал в переписке с ним тон веселого остроумия и, зная его расположенность к творениям «для узкого круга», видимо, не раз просил: «Пришлите стишков для чтения "в кругу семьи"».

Сочинения подобного рода теряются во времени. Случайно уцелело лишь несколько «вешиц». Они могут прибавить несколько дополнительных штрихов к портрету Садовского.

Наша рота. РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 30. Л. 29-30.

Свадьба Зины. Чубаровский архив. Шутливое послание О. Г. Чубаровой в Женеву – отчет о свадьбе общей знакомой Зинаиды Краснопольской. Ангел пухленький – изменившаяся со временем Л. Д. Глазова, к которой обращено ст-ние «К портрету» (с. 180).

<Пародия на Сергея Соловьева>. Печ. по: Садовской Б. А. «Весы» (Воспоминания сотрудника). Публ. Р. Л. Щербакова // Минувшее: Ист. альманах. Вып. 13. М.; СПб., 1993. «Соловьев был моим товарищем по классическому отделению историко-филологического факультета <…>. Присоединились к нам третий классик, эллинист В. О. Нилендер и с философского отд. юный поэт Ю. А. Сидоров – оба случайные сотрудники "Весов". Часто обменивались мы шутливыми эпиграммами и дружескими остротами; всё это пропало; помню лишь мою пародию на Соловьева». Первое четверостишие приведено в заметке Садовского «О современной поэзии» (Лукоморье. 1915 л« 45 из уст стихотворца, похваляющегося «новаторскими» рифмами. Тема «рифмы» в эпиграмме не случайна: в редакции «Весов» Брюсов не редко предлагал соревноваться в буриме. Сергей Михайлович Соловьев (1885-1942) – поэт, переводчик, исследователь античной трагедии религиозный публицист, автор монографии о Владимире Соловьеве. С 1915 г. – священник, в 1923 г. перешел в католическую церковь восточного обряда, в советский период подвергся репрессиям. Ближайший друг Андрея Белого. В письме к нему от 25 ноября <1906> сообщил: «Познакомился с Садовским и говорил с ним о Пушкине как с человеком, понимающим дело» (НИОР РГБ. Ф. 25. Карт. 26. Ед. хр. 6). О его увлечении Брюсовым и подражании ему в рифмах см.: Анчугова Т. В. От обожания к отрицанию (Отклики Сергея Соловьева на поэзию Брюсова 1903-1912 годов) // Брюсовские чтения. 1996. Ереван: Лингва, 2001, а также ранние письма Соловьева к Брюсову (НИОР РГБ. Ф. 386. Карт. 103. Ед. хр. 23). «Обмен остротами» вокруг «золотых рифм», имен Пушкина и Брюсова присутствует во взаимной переписке, а также в рецензиях: Садовского – на «Цветы и ладан» (РМ. 1907. № 6) и Соловьева – на «Позднее утро» (Весы. 1909. № 3). В последней приведены шутки ради несуществующие стихи Брюсова и «не напечатанные одного поэта» в качестве образцов «пересоздания Пушкина», чего не может добиться Садовской, претендующий на принадлежность к «нео-пушкинской школе». 10 декабря 1910 Соловьев пишет Андрею Белому: «Б. Садовской уезжает в Нижний на месяц. Читал ли ты его рассказ "Под Павловым щитом"? Мне антипатичен хромизм Садовского, проявляющийся тут и, вероятно, в "Двуглавом Орле", которого я не читал. Стихи его для меня непонятны <нрзб>, груб и провинциален» (НИОР РГБ. Ф. 25. Карт. 26. Ед. хр. 10). Тем не менее добрые отношения поэтов поддерживались через переписку до 1918 года, нередко опираясь на их взаимный интерес к Пушкину и на общие воспоминания.

<Гнездо «Мусагета»>. Печ. по: Записки. С. 181-182. Размер элегического дистиха, возможно, выбран в подражание Сергею Соловьеву, написавшему «Червонный потир» по образцу гекзаметров Жуковского. В корчах скончались «Весы» … – в марте 1910 г. вышел последний номер «Весов» (1909. № 12). За год до этого «Брюсов совершенно отстранился от редактирования журнала». Начались его переговоры о предполагаемом вхождении в редакцию РМ. Александр Александрович Кизеветтер (1866-1933) – деятель кадетской партии, журналист; вместе с П. Б. Струве возглавил РМ. Семен Владимирович Лурье (1867– 1927) возглавлял лит.-крит. отд. РМ, на этой должности его сменил Брюсов (См.: Азадовский К. М., Максимов Д. Е. Брюсов и «Весы» (К истории издания) // ЛН. Т. 85. М.: Наука, 1976). …гнездо «Мусагета» – созданное Э. К. Метнером издательство. В марте 1910 г. состоялось его официальное открытие; редакция располагалась на Пречистенским бульваре, вблизи памятника Гоголю работы скульптора Н. А. Андреева. А. М. Кожебаткин (см. примеч. к кн. «Самовар») вел секретарскую работу в изд-ве «Мусагет» в 1909-1911 гг., после него секретарем стал Витольд Францевич Ахрамович (Ашмарин; 1882— 1930), до этого занимавшийся корректурой. Владимир Оттонович Нилендер (1883-1965) – поэт, переводчик, эллинист, друг Садовского по университету. Речь идет о кн.: Гераклит Эфесский. Фрагменты. В переводе В. Нилендера. М.: Мусагет, 1910. Ходит туда Соловьев… – печатался его сб.: Апрель. Вторая книга стихов. 1906-1909. М.: Мусагет, 1910. Дмитрий – конторский служащий. Эмилий Карлович Метнер (псевд. Вольфинг; 1872-1936) – музыкальный критик, впоследствии публицист-гетеанец, пропагандист Вагнера, в 1910 г. друг и сподвижник К. Г. Юнга; в созданном издательстве Андрей Белый играл главенствующую роль. О развитии их отношений см.: Магнус Юнггрен. Русский Мефистофель. Жизнь и творчество Эмилия Метнера. СПб.: Академический проект, 2001. См. также: Андрей Белый. На подступах к «Мусагету» // Между двух революций. М., 1990. С. 335-343. «Мемуары о «Мусагете», написанные Садовским и упомянутые в письмах Цявловскому в 1928 г., утеряны.

«Экспромт о «Бродячей Собаке». Печ. по: Записки. С. 182, 183. Литературно-артистическое кабаре «Бродячая собака» открылось в ночь под Новый год 1912, закрыто 3 марта 1915 г. …пред зеркалам Кузмин подводит брови – ср.: «…удивительное, ирреальное, словно капризным карандашом художника-визионера зарисованное существо <…>. Черные, словно лаком покрытые, жидкие волосы зачесаны на боках вперед, к вискам, а узкая, будто тушью нарисованная, бородка вызывающе подчеркивает неестественно румяные щеки» (Шайкевич А. Петербургская богема (М. А. Кузмин) // Воспоминания о Серебряном веке. Сост. Вадим Крейд. М.: Республика, 1993. С. 236). Трижды упомянут в экспромте Александр Иванович Тиняков (Одинокий ; 1886-1934) – поэт. «При Садовском он был не то в камердинерах, не то в адъютантах <…> Это был человек страшного вида, оборванный, обросший волосами, ходивший в опорках, и крайне ученый <…> В трезвом виде был смирен и имел вид забитый и грустный. В пьяном, а пьян он был почти всегда, – он становился предприимчивым» (Иванов Г. Петербургские зимы // Собр. соч. в 3-х тт. М : Согласие, 1994. Т. 3. С. 82. См. также вступительную статью Е. В. Витковского [т. 1] и его комментарии к очерку «Александр Иванович» и «Человек в рединготе» [т. 3]). О скандальной «тиняковской истории», рассорившей его с Садовским, написал В. Варжапетян (Литературное обозрение. 1992. № 1). О махайродусах Нагродской рассказал – Евдоксия Аполлоновна Нагродская (1866-1930) – беллетристка. «Махайродусы» – ст-ние М. Зенкевича из сб. «Дикая порфира», которое отметил Садовской в своей рецензии (Современник. 1912. № 5). Петр Петрович Потемкин (1886-1926) – поэт, автор и постановщик скетчей в «Бродячей собаке». О нем писал Борис Зайцев: «…дитя богемы, вскормленник литературных кабачков, возросший в воздухе "предгрозовой" России…» (Указ. соч. С. 540). Александр Александрович Конге (1891– 1915) – поэт, погибший на войне, входил в возглавляемую Садовским редакцию неосуществленной «Галатеи». «…юный студент, изумлял стихийной силой таланта. Конге был до мозга костей петербуржец» (Записки. С. 172). Подробнее о «Бродячей собаке» см.: Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки» // Памятники культуры. Новые открытия. 1983. Л.: Наука, 1985.

Tchukowiana. Это и два следующих ст-ния печ. по первой публикации в статье: Андреева И. «Чукоккала» и около // De visu. Ист.-лит. и библиогр. журнал. 1994. № 1/2 (14). Летом 1914 г. Садовской гостил на даче у К. И. Чуковского в Куоккале и одним из первых оставил автографы нескольких ст-ний на страницах рукописного альманаха «Чукоккала». Особенно «блистал» Садовской в пикировках, нанося удары литературным противникам – акмеистам в лице Гумилева и Городецкого. Ожесточенно нападал на них и в критике (статьи «Аполлон-сапожник», «Конец акмеизма»), нередко теряя чувство меры и переходя на грубость. На листке с поэмой Tchukowiana («Чуковиана») К. Чуковским сделаны пометы: 1 июня 1914 г., «Всё написано экспромтом».

С. Городецкому и Н. Гумилеву. Цехисты – кружок акмеистов «Цех поэтов» возник осенью 1911 г. по инициативе Гумилева и Городецкого, при их непосредственном участии издавался журнал «Гиперборей».

Сонет. Жанр сонета-акростиха привлекал Садовского в обращении к «дамам». Сонет, посвященный жене Чуковского Марии Борисовне, выдает его пристрастие к налаженному быту: он излил благодарственные чувстве радушной хозяйке.

Юрию Ивановичу Юркуну на память. Печ. по Ст-2001. С. 97. комментарий СВ. Шумилина: «Ю. И. Юркун (1893-1938) в 1914 г. дебютировал романом "Шведские перчатки", что нашло отражение в экспромте, датированном 13 сентябре 1914 г. и, вероятно, переданном Юркуну Михаилом Кузминым, который встречался в этот день с Садовским. В дневниковой записи от 13 сентября 1914 г., отмечая неблагоприятную обстановку вокруг альманаха "Петроградские вечера" и удрученное настроение Юркуна, Кузмин записал: "Садовской его несколько утешил"». См.: Кузмин М. Дневник 1908-1915 / Подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. – СПб., 2005. С. 478). Следует отметить, что отношение критики к «Шведским перчаткам» было таким же, как к «Самовару»: в основном отрицательные отзывы.

Нэти. Печ. по тексту рукописной книги, сделанной поэтом Н. Н. Минаевым в 1959 г. (ОР ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 64); там же 3 ст-ния Минаева, посвященные Садовскому: дарственные надписи в шутливой форме на 2-х экз. его сб. ст-ний «Прохлада» (М., 1926; 2-й экз. послан в связи с утратой 1-го в похищенном чемодане) и «Послание Б. Садовскому» как отклик на «Нэти». В том же фонде (Ед. хр. 436, 489) еще 3 ст-ния Садовского: 1. «Так Вышний повелел Хозяин…» (автограф по старой орфографии, датированный 10 окт. 1927 г., в альбоме Н. Н. Минаева); 2. «Н. Н. Минаеву» (акростих) – 1927 г., ноябрь; 3. «Арзамасский с яблоками жареный гусь — Борису Садовскому» – 1928 г., Нижний Новгород, с примеч.: «Чтобы понять смысл стихотворения, следует ознакомиться с брошюрой – Хабиас-Комарова. Стихетты. Петроград. 1922. (100 экз. напечатано в Москве без разрешения цензуры)»; автограф карандашом, название в конце как подпись, и рисунок – сердце, пронзенное стрелой; опубликовано А. Галушкиным в кн.: Хабиас. Степы. М., 1997. Николай Николаевич Минаев (1893– 1967) – поэт, автор сб. «Прохлада» (1926), печатался в изд. ВСОПО, «Лит. особняк» и др. Известен как талантливый юморист, продолжатель традиций своего однофамильца, поэта XIX в. Д. Д. Минаева:

Писать экспромты мне судьбою суждено!

Явившись в мир с фамильей экспромтиста,

Хоть в том, конечно, не вина его.

Приходится сейчас обделать дело чисто

Вам написать в альбом в мгновение одно…

Был активным участником и инициатором всяческих поэтических состязаний, в частности на собраниях у Е. Ф. Никитиной в Лианозове. В 1920-е гг. собрал большую коллекцию автографов – рукописный альбом со стихами малоизвестных, не печатавшихся поэтов. В 1929 г арестован, впоследствии арестовывался еще два раза, отбывал ссылку. В описываемый в «Нэти» период был мужем Софьи Богодуровой племянницы Садовского, дочери его сестры Натальи. В «Нэти» действуют поэты из близкого окружения Минаева. Хабиас (Нина Петровна Комарова-Оболенская) оставила в альбоме Минаева такие строки:

О, Россия, что же делать

В этой клетке для желтых зверей,

На цепь посаженное тело

И камень тяжелый на шее.

Всё запутали в этом Содоме,

О, хлебное слово и пост,

Верю – Трувер, Синеус и Рюрик

Принесут полотно и пояс.

Нина Оболенская. 1927 г. 15/XI. Москва.

«Поэтесса», «брюнетка», «Ноки» (т. е. Хабиас) упоминаются в письмах к Садовскому его будущей жены Надежды Ивановны на ранней стадии их знакомства как предмет ревности: «Вас постараются убедить бросить меня и полюбить Ноки» (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 175). «Роман» с Ноки клонился к тому, чтобы «честным цирком да за свадебку», как увещевала дядю Софья Богодурова (Оп. 2. Ед. хр. 133). Дмитрий Иванович Кузнецов (1896-1930) – поэт, известный тогда по книге стихов «Медальон» (1924), печатался в изд. ВСОПО. Садовской написал предисловие к его книге «Елизавета, или Повесть о странных событиях жизни моей» (М.: ВСОПО, 1929). Был ходатаем Садовского по литературным делам. Евгений Григорьевич Сокол (Соколову 1893-1938) – поэт, переводчик, больше известен по дружбе с Есениным. Иван Сергеевич Рукавишников (1887-1930) – поэт, прозаик, происходил из семьи крупных волжских миллионеров, нижегородец. В 1919-1920 гг. возглавлял московский «Дворец искусств». «Адка» – предположительно Ада Владимировна Владимирова (наст, имя и фам. Олимпиада Ивойлова; 1890-1985) – поэтесса, автор нескольких сборников ст-ний, печаталась под маркой ВСОПО и «Никитинские субботники». В альбоме Минаева написала 18 февр. 1929 г.:

И горячей синей струей,

Захлебнувшейся навсегда,

Полюбила пьяной зорей

Все часы, все дни, все года…

Метафоры, имитирующие состояние опьянения, в ее стихах нередки. Федорага – Федоров Василий Павлович (1883-1942) – поэт, представитель объединения «Литературный особняк». Подробнее см. о нем. Дроздков В. «На плаху склонишься ты головой своей…» (О поэте В.П. Федорове) // Новое лит.обозрение. 2002. № 56(4). С. 213-220. В ст-нии Минаева «Разговор за шахматами» назван «Вы мой ближний и солидное лицо», фигурирует в следующем контексте:

Улыбнется федорага

И прикинувшись тихоней,

Он прибавит: Здесь, Ник.-Ник.,

Ваш роман с лошадкой Соней

На глазах моих возник.

Мной, ни кем иным он начат,

Вспомни, правды не тая,

Познакомил я вас, значит,

Ваше счастье это – я!

Михаил Львович Мандельштам – адвокат, прозванный в узких кругах «московским Златоустом», несмотря на то, что сильно шепелявил, усердный посетитель собраний литературной богемы. О его выступлениях в салоне Брониславы Матвеевны Рунт (свояченицы Брюсова) писал Дон-Аминадо: «Непременным завсегдатаем был знаменитый московский адвокат Михаил Львович Мандельштам, седой, грузный, представительный, губастый, с какой-то не то кистой, затвердевшей от времени, не то шишкой на пухлой щеке <…>. Неутомимый Мандельштам встал в позу, начал читать, шепелявя, не без волнения в голосе: "В день собранья винограда…" [стихи А. Майкова. – Т.А.]» (Поезд на третьем пути. М.: Вагриус, 2000. С. 144).

Папе на семидесятипятилетие. Это и два следующие ст-ния печ. по Ст-2001. Речь идет о работе Александра Яковлевича Садовского в качестве председателя Нижегородской губернской ученой архивной комиссии, членом которой состоял также Борис Александрович (в газ. «Речь» была его рецензия на печатные издания Комиссии). В ст-нии упоминаются видные краеведы-нижегородцы: Н. С. Храмцовский – автор «Истории Нижегородского края», писатель П. А. Мельников-Печерский и его сын – археолог Андрей Павлович М А. С. Гацисский – один из основателей Архивной комиссии и Музея, С. М. Парийский – тогда производитель дел при Председателе А. Я. Садовском. В заслугу А. Я. Садовскому поставлены его научные изыскания, опровергнувшие ложную концепцию Мельникова-Печерского двойной фамилии Минина (Минин не был Сухоруком).

Бернард Шоу. Английский писатель Бернард Шоу приезжал в Москву в 1931 г., ему была устроена помпезная встреча. Тридцать пятая квартира – Корп. 7, кв. 35 – адрес свояченицы Садовского, у которой он жил с женой в «чуланчике» до получения квартиры в «подвальчике».

Лебедеву-Кумачу. Василий Иванович Лебедев-Кумач (наст. фам. Лебедев, 1898-1949) – поэт, известный автор массовых песен. Обращение к нему как к депутату в такой форме вряд ли могло быть отправлено по назначению.

Ковчег. .Печ. по машинописной копии – РГАДИ. Ф. 464. Оп. 4. Ед. хр. 5, 15. Там же список перечисленных в ст-нии лиц. Среди них: А. И. и Е. В. Пятницкие – соседи по монастырю; С. С. Михеев – художник; А. В. Зубов – художник-карикатурист; О. Н. Аракчеева – врач; Ирина Матвеевна Пыпина – врач; Владимир Григорьевич Сутеев – художник-мультипликатор, кинорежиссер; С. С. Финдеров – бухгалтер-ревизор; Н. В. Арнольд – сотрудник Лит. музея (см. о нем примеч. на с. 516); Яков Самсонович Хачатрянц – издательский работник, переводчик прозы с армянского яз., составитель сборников, в том числе готовил сб. «Армянские поэты о Сталине», муж Мариэтты Шагинян (сведения взяты из архивных бумаг Л. Горнунга), вероятно, он привлекал Садовского к переводам армянских поэтов; Георгий Аркадьевич Шенгели (1894-1956) — поэт, прозаик, переводчик, теоретик стиха. Ст-ние написано по поводу переезда Садовского из «подвальчика под Красной церковью» в квартиру свояченицы Анны Ивановны Аббасовой и по случаю ее именин. Переезд состоялся, т. к. здание Успенской церкви с прилегающими помещениями к тому времени было передано Патриархии (решение от 5 июля 1945 г.). 29 декабря 1945 г. освещение храма и первое богослужение совершил Патриарх Алексий I, ему сослужил ныне канонизированный архиепископ Лука Войно-Ясенецкий. Но до полного возрождения монастыря было еще далеко: жильцы продолжали жить обычной жизнью в бывших кельях вплоть до 1960-х годов, Садовской – до своей смерти в 1952 г.

Примечания

1

1. Н. В. Арнольд – кадет Симбирского корпуса, литературовед и поэт, мой друг. (Примеч. автора)

2

Используя букву «фита», Садовской пародирует Сергея Соловьева, который употреблял греческие буквы в написании слова «гиакинф», обнажая греческий корень в дорогой для него фамилии – Гиацинтова.

3

Борис Ведерников.

4

Ольга Киршбаум.

5

Анатолий Ведерников.

6

Елизавета Горовая.

7

С. П. Копьевский.

8

Вера Ведерникова.

9

Алексей Ведерников.

10

О. Чубарова, Елизавета Чубарова, Валерия Савинова, Маша Быбина.

11

Я.

12

Чижевский.

13

Эмма Герц – гувернантка Ведерниковых. (Примеч. автора.)

14

παvτα ρει (др.-греч) – всё течет.

15

А.И. Тиняков (Одинокий) был постоянным посетителем кабака. (Примеч. автора.)

16

Поэма-шутка под псевдонимом Б. Санпье-Дюжарден (фр. Безногий-Садовской) вошла в состав книга, изготовленной поэтом Н. Минаевым с его пояснениями и дополнениями. В предисловии сказано: «Поэма "Нэти" – произведение шуточно-сатирическое и полностью, так сказать, домашнее. Все ее "герои" – люди, так или иначе общавшиеся с автором во время пребывания его у А. И. Худяковой в Тимирязевской академии в ноябре – декабре 1927 г. Что же касается сюжета поэмы, а также поведения, помыслов и отношения действующих лиц друг к другу, то здесь всё от начала до конца – плод не в меру разыгравшейся фантазии поэта. Исключение составляет лишь факт пропажи чемодана, который, действительно, был украден на Курском вокзале при проводах Б. А. Садовского домой. Написана "Нэти" тотчас по возвращении поэта из Москвы, т. е. во второй половине декабря 1927 г.».

17

«Бриллианты Тэта» – т.е. фальшивые бриллианты, подделка.

18

Перифраз строки Брюсова «Окрутимся без брака».

19

См. также наши публикации: «В Москве многое запрятано в глубину» / Поэт Борис Садовской и О. Г. Шереметева: Неизвестные материалы // Московский архив. Историко-краеведческий альманах. – Вып. 3. – М., 2002; «О, светлой юности таинственные годы» (Роман в письмах) // Кириллица. – Январь-март 2003 (Нижний Новгород); Неувядаемый цвет / Отзвуки Серебряного века и другие впечатления жизни. – М., 2005.

20

Лопухина Евдокия Федоровна – первая жена Петра Великого, жила в заточении в Староладожском Успенском монастыре с 1718 по 1725 гг.

21

Упомянуты писатели, затрагивавшие темы отечественной истории: А. П. Сумароков (1717-1777), Я. Б. Княжнин (1742-1791), Ф. В. Булгарин (1789 1859), М. Н. Загоскин (1789-1852).

22

Козлов И. И. (1779-1840) – поэт, по матери принадлежал к роду Хомутовых (см. ст-ние Лермонтова «А. Г. Хомутовой»).

23

Вероятно, описка. По смыслу: 18-го.

24

Тредиаковский В. К. (1703-1768) – поэт, автор пространной эпической поэмы «Тилемахида» (1766).

25

Репин И. Е. Воспоминания, статьи и письма из-за границы / Под ред. Н. Б.Северцевой СПб., 1901; Шашков С. С. (1841-1882). История русской женщины // Собр. соч. Т. 1. СПб., 1898; граф Салиас де Турнемир Е. А. (1840-1908). Пугачевцы: роман в 7 частях (1879). Впоследствии, живя в Новодевичьем монастыре, Садовской нашел могилу Салиаса и отмстил это в своих записях.

26

Аксаков И. С. (1823-1886). Сборник стихов. – М., 1886. – С. 98-99.

27

Трубецкой С. Н. (1862-1905) – философ, проф. Московского ун-та, с 1905 его ректор.

28

Лохвицкая М. Л. (1869 1905). ПСС. Стихи. III-ий том (1898-1900). СПб.: Изд. Суворина. Книга отмечена высоким признанием критики и читателей.

29

Андреев Л. Н. (1871-1919). Рассказ «Жили-были» (Жизнь. 1901. Т. III) высоко оценен критикой и самим писателем.

30

Фруг С. Г. (1860-1916) автор нескольких сборников стихов и рассказов из еврейского быта.

31

«Месть Амура» – пьеса-шутка Т. Л. Щепкиной-Куперник.

32

Лидия Дмитриевна Глазова.

33

Тэн Ипполит Адольф (1828-1893) – французский философ, социолог искусства. В России получили распространение «Лекции об искусстве» (Перевод В. Чуйко. СПб., 1866); Милюков П. Н. (1859-1943). Из истории русской интеллигенции. Сб. статей и этюдов. СПб., 1902; Гиро Поль. Частная и общественная жизнь римлян. Пер. с. фр. С. П. Морозова. СПб., 1899.

34

Амфитеатров А. В. (1862-1938). В его проблемных романах о женской эмансипации требование свободы выставлялось в крайних формах («отзывалось Увеселительными заведениями»), Роман «Виктория Павловна (именины)» написан в 1900 г. – Изд.: СПб., 1903.

35

Стихотворение посвящено Л.Д. Глазовой (ср. «К портрету»)

36

О пребывании Б. Садовского на курорте Серные воды см. комментарий к поэме «Она».

37

Кавальери Лина (1874-1944) – итальянская солистка оперы, обладала исключительно красивой внешностью (см.: Собинов Л. В. Письма. Т. 1. М.: Искусство, 1970); «Это чудный цветок, это нежная благоухающая орхидея очень красива». Ее фотографиями увлекались сестры Чубаровы в юношеские годы.

38

Лесков Н. С. (1831-1895). Захудалый род. Семейная хроника князей Протозановых (из записок княжны В.Я.П.) в 2-х частях. 1873.

39

Аналогично высказывался о галерее А. Р. Томилова художник В. Максимов, уроженец Старой Ладоги, вспоминая, как сам «дивился тому, что люди со стен глядят, как живые» (Автобиография // Голос минувшего. 1913. № 4. С. 160).

40

Приложено ст-ние «Зеркало (par clair)».

41

Ст-ние написано на оборотной стороне присланной фотографии. РГАЛИ, ф. 464. В Чубаровском архиве на отдельном листе.

42

Горький в Нижнем // Звезда. 1941. № 6. С. 174.

43

В августе 1907 г. прекращается участие «весовцев» в ж. «Золотое руно» из-за конфликта с Рябушинским. См.: ЛH. Т. 85. М: Наука, 1976. С. 341; Андрей Белый. Между двух революций. – М.: Худ. лит., 1990. С. 219-227, 510. Подробнее см.: Лавров А. В. «Золотое Руно» / В кн.: Лавров А. В. Русские символисты: этюды и разыскания. – М., 2007. С. 457-485.

44

Черты из жизни моей. Памятные записки гвардии капитана А. И. Лихутина. писанные им в г. Курмыше в 1807 г. // Весы. 1907. № 12. Посвящение О.Г. проставлено в кн. «Узор чугунный» (М.: Альциона, 1911).

45

Не совсем точная цитата. У Тютчева: «О, как их блеск меня тревожит!».

46

Из письма Н. А. Чубаровой: «На костюмированном балу замечательно интересна была Клеопатра Иванова в древнееврейском костюме, который к ней удивительно шел. Борис Садовский ухаживал за Эльзой Шеффель, чем меня даже огорчил».

47

Пушкин. ПСС. СПб.: Изд. Брокгауза-Ефрона, 1907-1915. Т. 1-6. (Б-ка великих писателей. Под ред. С. А. Венгерова.) Впоследствии оценка Садовским этого издания изменилась: «т. 6 – бездарность и безвкусица… Все 6 огромных томов Венгеровского Пушкина можно сжать в 1 т. Несколько слов о мнимой "роскоши" брокгаузского издания. Это убогая роскошь с ее жалкими цинкографиями и "шикарным" переплетом, со всею ужасающей безвкусицей наскоро состряпанных статеек и комментариев "по-Белинскому", с обилием ненужных приложений – это всё знакомая нам современная "дешевка"» (Лукоморье 1915. №25).

48

О героине повести «Побеги жизни» (1913) сказано: «Как прекрасна была она на ученических и клубных вечерах в форменном коричневом платье с бантом в пышной косе… или на балах… Тогда выступала еще нежней, еще невинней первоцветная красота в гаснущих полудетских чертах». Это – Оля Чубарова, хотя заметно, что на ее портрет набрасывается легкий флер с чертами ее гимназической подруги (к которой поэт давно заметно охладел, а когда писал повесть, сообщал Ольге Геннадиевне из Нижнего: «видел ex-ангела, печальное зрелище»; о «подруге МУЗ» ему никогда не пришлось сказать ничего подобного).

49

Став женой Бориса Борисовича Шереметева, Ольга Геннадиевна поселилась на Воздвиженке, д. 8, в известном доме графа С. Д. Шереметева, прожила здесь всю жизнь; вырастила четверых детей, была свидетельницей страшных революционных событий; расстрела Кремля, разорения графского дома и расправы с его обитателями. В январе 1919 года здесь у нее на руках умер муж (см. Шереметева О. Г. Дневник и воспоминания / Публ. Г. И. Вздорнова. М.: Индрик, 2005).

50

Стихотворение А. Фета, 1864 г. У Садовского – с разночтениями.

51

50. Садовской Б. Пушкин в Москве. Комедия в одном действии в стихах. Посвящено Сергею Соловьеву // Русская мысль. 1910. № 5.

52

Романов-Борисоглебск – с 1918 г. город Тутаев. В окрестностях Ярославля находилось несколько шереметевских имений. Лытарево – родовое имение Хомутовых в Рыбинском уезде.

53

52. Шипов Дмитрии Николаевич (1851-1920) – политический деятель, организатор Земского самоуправления, автор книги «Воспоминании и думы о пережитом» (М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1918) – о политической жизни в 1900-х гг. Арестован ЧК в 1919 г., умер в тюрьме. Родной брат свекрови Ольги Шереметевой. В его имение Ботово О. Шереметева уезжала с детьми на лето все годы, вплоть до революции.

54

Соколов Сергей Алексеевич (псевд. Кречетов; 1878-1936) – адвокат, владелец издательства «Гриф», редактор одноименного альманаха и журнала «Перевал», редактор литературного отдела журнала «Золотое Руно».

55

Денис Давыдов – герой рассказа «Житель Москвы» (1909) в книге «Узор чугунный»; статья о его стихах в кн. «Русская Камена». Рассказ «Стрельчонок», написанный в декабре 1909 г. в Нижнем Новгороде, опубликован во «Всеобщем еженедельнике» (1911. X), вошел в книгу «Адмиралтейская игла. Рассказы 1909-1914».

56

Отзвуки рассказов И. Ф. Горбунова 1883-1895. Граф Павел Шереметев. СПб., 1901. В семейных архивах О. Шереметевой сохранился экземпляр книги с надписью «Дедушке Борису Сергеевичу от Павла Шереметева. Уборы. 3 авт. 1901».

57

Русская Камена. Статьи. М.: Мусагет, 1910; Узор чугунный. М.: Альциона, 1911; Полдень. Собрание стихов 1905-1914. Обл. Д. Митрохина. Пг: Лукоморье, 1915; Двуглавый орел. Повесть // Русская мысль. 1911. № 7-8.

58

Поэма «Любовь» написана в июле 1910 г., вошла в кн.: Косые лучи. Пять поэм. М.: Изд. В. Португалова. 1914. Предыдущая поэма в октавах «Она» (Русская мысль, 1909. – № 12), подарена О. Шереметевой с надписью: «Ольге Геннадиевне Чубаровой от искренне преданного Бориса Садовского. 27 дек. 1909. Нижний».

59

Пятьдесят лебедей. Стихотворения. 1909-1911. СПб.: Огни, 1913 С дарственной надписью: «О. Г. Шереметевой. В память старинной дружбы Борис Садовской, <красивый росчерк. – Т.Л.> 17 нояб. 1912. Москва».

60

«Русская молва» – газета, выходившая в Петербурге. Садовской заведовал в ней лит. отделом с 9 дек. 1912 по 9 янв. 1913. С апр. по июнь 1912 заведовал лит. отделом ж. «Современник».

61

Княгиня Зенеида. Повесть в 6-ти главах // Русская мысль. 1913. № 1-2.

62

Об этом вечере в «Бродячей собаке», посвященном 50-летию со дня кончины Козьмы Пруткова 13 янв. 1913 г., см., Парнис А. С., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки», в кн.: Памятники культуры. Новые открытия. 1983. – Л.: Наука, 1985. С. 205.

63

«Галатея» – предполагаемый, но не осуществленный журнал. Подробнее см.: DcVisu. 1994. № 1/2. С. 31.

64

О.Г. участвовала в подготовке публикаций родового архива Шереметевых в издании графа С. Д. Шереметева.

65

Пьесы Л. Андреева «Профессор Сторицын» (Земля. Сб. 11. М., 1913) и «Екатерина Ивановна» (Шиповник: Альм. Кн. 19. СПб.. 1913) вызвали много споров, особенно после постановки на сцене: первой – в Александрийском театре 14 дек. 1912 г.. второй – во МХАТе 17 дек. 1912 г.

66

Рецензия Садовского на это издание – Современник. 1912. № 5. Его заметка «Ремизов о России» (отзыв на кн.; Подорожник СПб.: Сирин, 1913) – Северные записки. 1913. № 5-6.

67

Розанов В. В. Уединенное (почти на правах рукописи). СПб.: Изд-во А. С. Суворина, 1912; Розанов В. В. Опавшие листья. СПб.: Изд-во А. С. Суворина, 1913. Впоследствии мнение Садовского о Розанове резко изменилось: «Всё его учение – импровизационная чепуха» (Дневник 1933 г. // Знамя. – 1992. – № 7. – С. 185).

68

Садовской Б. Побеги жизни. В 3-х частях // Северные записки. 1913. № 2– 3, 7-8.

69

Имеется в виду известное здание банка на Б. Покровской, построенное в неорусском стиле арх. В. А. Покровским к 300-летию Дома Романовых (роспись И. Я. Билибина). 17 мая 1913 г. его посетил Николай II.

70

Фет А. А. Тургеневу (1864).

71

Имеется в виду Нина Яковлевна Серпинская (1895-1955) – художница, поэтесса. В «Мемуарах интеллигентки двух эпох» пишет: «Красивый брюнет с узкими азиатскими глазами, с подчеркнуто провинциальным "шиком" манер, поэт и классик, как он называл сам себя – Борис Александрович Садовской и Николай Георгиевич Машковцев, ухаживали за мной, дразня футуристкой, называя "Засахаре-Кры"» (см.: Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 92). В одном из альбомов Садовского нарисован пастелью его портрет с надписью: «Н. Я. Серпинская в Ройке. Июнь, 1913».

72

Речь идет о проекте издавать «Галатею» в виде журнала с участием В. Ходасевича, что так и не осуществилось. В июле 1913 г. Садовской гостил у Ходасевича в Гиреево.

73

Ст-ние А. Фета «Мотылек и мальчик».

74

Фотография с дарственной надписью: «Ольге Геннадиевне Шереметевой. В знак неизменной дружбы и преданности. Борис Садовской. 10 июля 1913. Нижний».

75

Имеется в виду подготовленная Б. Б. Шереметевым по материалам архива книга: Письма гр. Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского и Василия Владимировича Шереметева с 1798 по 1804. М.. 1911. Эрихсен Вигилиус (V. Erichsen) – датский портретист, работал при дворе Екатерины II, автор конных портретов императрицы и вельмож.

76

Садовской Б. Обитель смерти. Стихи. – Нижний Новгород (на обложке М.): Изд. автора, 1917. С дарственной надписью чужой рукой: «О. Г. Шереметевой от старого друга».

77

Речь идет об издании гр. С. Д. Шереметева «Стихи и песни П. В. Шумахера» с портретом и автографом (М., 1902). По-видимому, Садовской, бывая в доме О.Г., имел возможность познакомиться с семейной реликвией – книжечкой «Шутки последних лет П. В. Шумахера» (М., 1879, с авторской правкой текста и дополнениями), подаренной в знак дружбы Борису Сергеевичу Шереметеву 30 янв. 1887 г.

78

В 1921 году в Николо-Угрешском монастыре решением ВЧК была образована детская трудовая колония, где О.Г. получила место учительницы. Учителя из аристократии тогда еще не казались старомодными. Монастырь, несмотря на разорение, внешне еще сохранял прежний вид, что отражено в нескольких небольших картинах О.Г., возобновившей свои занятия живописью.

В эти годы жизнь в монастыре озарялась присутствием «святого старца» – так называли Московского митрополита Макария, жившего здесь в изоляции после изгнания его Временным правительством. Духовная сила «старца» была так велика, что ее чувствовали все, посещавшие его в митрополичьем доме, в том числе и дочери Шереметевой.

Шереметева – Садовскому

Письма О.Г. из Угреши шли в Нижний Новгород: Садовской жил там в родительском доме на Тихоновской улице вблизи церкви Св. Тихона Амафунтского. В письмах Садовскому почти нет слов о влиянии особой монастырской атмосферы на О.Г. Но влияние это скажется позднее, когда в 1926 году она войдет в секцию выдающегося историка М. И. Александровского, будет изучать и обобщать сведения о древних монастырях и церквях, над которыми нависла угроза уничтожения. Отсюда, возможно, и выбор профессии ее дочери Екатерины Борисовны (архитектор-реставратор).

79

Мюр и Мерилиз – известный универсальный магазин в Москве, названный по имени совладельцев. В советские годы – ЦУМ.

80

Ramolli (фр.) – старчески расслабленный.

81

С точки зрения вечности (лат.).

82

На самом деле, в ответе А. В. Луначарского вовсе не было общепринятого обращения «товарищ», и Садовской обыгрывает это слово в язвительном контексте: «товарищ министра» – чиновничья должность в царской России; «гусь свинье не товарищ» – хлесткая пословица.

83

Успенский Александр Иванович – создатель и директор Московского археологического института (с 1907 г.). В 1922 г. был репрессирован.

84

Фамильное кладбище Шереметевых в Новоспасском монастыре.

85

Это счастье иметь возможность, вспоминая, говорить тебе «ты» (фр.)

86

Муравьев Андрей Николаевич (1806-1874) – выдающийся деятель русской православной церкви, духовный писатель, автор 20-ти книг, из которых «Путешествие по святым местам русским» в нескольких переизданиях получило широкое распространение в обществе. Его раннее сочинение «Путешествие по святым местам в 1830 году» высоко оценивал Пушкин.

87

Ведерниковы – нижегородские друзья Садовского юношеских лет: три брата и сестра Вера (в стихах «VV»), в которую поэт был влюблен.

88

Так проходит мирская слава (лат.).

89

Победоносцев К. П. и его корреспонденты. Письма и записки с предисловием М. Н. Покровского. Т. 1. М.-Пг: Гос. изд-во, 1923.

90

С горькой иронией истолкованные слова Екклезиаста: «И похвалил я веселие; потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться; это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем» (VIII, 15).

91

Да будет воля Твоя! (Мф. VI, 10).

92

Звенигородская Татьяна Владимировна – сестра нижегородского друга Садовского Андрея Владимировича Звенигородского. Умерла в 1962 г.

93

Шипулинский Николай Платонович. Шекспир – Рэтланд. Трехвековая конспиративная тайна истории. М.: Гос. изд-во, 1924. В книге излагается гипотеза, приписывающая авторство пьес Шекспира графу Рэтланду.

94

Рейснер Лариса Михайловна (1895-1926), писательница. Издавала вместе с отцом журнал «Рудин» (1915-1916), в котором печатался Садовской. После Революции активно участвовала в Гражданской войне.

95

Вигель Филипп Филиппович (1781-1856) – вице-директор, затем директор департамента духовных дел иностранных вероисповеданий, мемуарист. См. также отзыв о Вигеле в «Заметках 1931 г.» (Знамя. 1992. № 7. С. 180). Порошин Семен Андреевич (1741-1769) – мемуарист, воспитатель Павла I. Его «Записки» являются ценным источником по истории царского двора. Изданы в сокращении в 1847 г.; полностью – в журнале «Русская старина» в 1881 г. Нарежный Василий Трофимович (1780-1825) – романист-бытописатель. Наиболее известен его роман «Российский Жилблаз», с авантюрным сюжетом. Языков Николай Михайлович (1803-1843) – поэт Пушкинского круга. В 1830-е – 1840-е гг. – славянофил.

96

Булгарин Фаддей Венедиктович (1789-1859), Лажечников Иван Иванович (1792-1869) писали на исторические темы. Марлинский Александр Александрович (наст. фам. Бестужев; 1797-1837) автор романтических повестей. Кукольник Нестор Васильевич (1809 1868) – см. прим. к ст-нию «Кукольник».

97

Узор чугунный. М.: Альциона, 1911. С дарственной надписью карандашом искаженным почерком: «Ольге Геннадиевне Шереметевой на память о старом друге. 9 сент. 1928 г. Н<ижний> Б.С.». На 2-м шмуцтитуле обещанное ранее посвящение рассказа «Черты из жизни моей» – «Ольге Геннадиевне Чубаровой».

98

Брюсов В. Я. Дневники 1891-1910. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1927.

99

Брюсов В. Я. Из моей жизни. Моя юность. Памяти. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1927.

100

Вечерняя Москва. 1928, 27 окт.: В «"Пролетарии" выйдет роман Б. Садовского "Современник" история известного журнала».

101

Начало горациевской оды 11,14: «Eheu, fugaces, Posthume, Posthume, labuntur ami» – «Увы, быстрые, Постум, Постум, летят годы». Благодарю за справку

Р. Л. Шмаракова

102

Подробнее см.: Анчугова Т. В. Вблизи Серебряного века. М.: Русский Miръ, 2010.

103

Помимо журнальных публикаций см.:

Садовской Б. Лебединые клики / Сост. С. Шумихин. – М., 1990. Садовской Б. Стихотворения. Рассказы в стихах. Пьесы / Сост. С. Шумихин. – СПб., 2001. Новая библиотека поэта. Малая серия.

104

Судьба Юрия Никольского: (Из писем Ю. А. Никольского к семье Гуревич и Б А. Садовскому. 1917-1921) / Публ. С. Шумихина // Минувшее: Ист. альманах. Вып. 19. М.; СПб.. 1996. С. 180.

105

Мейн Л. (Цветаева). Из книги о Горьком // Новый мир. 1930. № 8/9. С. 96. В мемуарном очерке «Горький в Нижнем» Садовской приводит письменный отзыв Горького о своем стихотворении «Иоанн Грозный», а также его устные наставления в личной беседе: «Не увлекайтесь через меру стариной и историческими темами… Не будьте Шлиманом, будьте Колумбом» (Звезда. 1941. № 6).

106

Волошин М. Валерий Брюсов. «Пути и перепутья». Кн. 1 // Лики творчества Л., 1988. С. 410.

107

См также в мемуарах Андрея Белого: «Часто являлся в "Весы" к нам поджарый, преострый студентик; походка – с подергом, а в голове ржавчина; лысинка метилась в желтых волосиках, в стиле старинных портретов, причесанных крутой дугой на виски, глазки – карие; сведены сжатые губы с готовностью больно куснуть те две книги, которые он получил для рецензий <…> мальчик с нравом, с талантами, с толком <…> оскалясь, как пес, делал стойку над прыгающим карасем <…> "карась" лирика Бунина …» (Белый Андрей. Начало века. М., 1990. С. 421).

108

Конец акмеизма // Современник. 1914. № 14/15; Аполлон-сапожник // Русская молва 1912, 17 (30) дек.

109

Гумилев Н. С. Поэзия в «Весах» // Письма о русской поэзии. М., 1990. С 111.

110

«А. А. Фет. Жизнь и творения. Хронологическая канва»; «Цветной занавес. Пиесы»; «Император Николай Павлович. Анекдоты».

111

Переписка В. Брюсова и Б. Садовского / Публ. Р. Щербакова // Новое литературное обозрение. 1993. № 4.

112

«В Петербурге открылась новая большая газета [«Русская молва». Т.А. ). Устроили меня туда Блок и Ремизов» (Садовской Б. Записки / Публ. С Шумихина // Российский Архив. Т. 1. М., 1994. С. 172. Далее – Записки).

113

См. Приложение: Из переписки Б. А. Садовского с О. Г. Шереметевой (Чубаровой).

114

Письма В. Ходасевича Б. Садовскому / Подготовка текста И. Андреевой. Ардис,1983. С. 22.

115

114. Любопытно упоминание Москвы и Петербурга в следующем контексте: «В творчестве, как и в жизни, бывают явления самобытные, т. е. возникающие органически, и надуманные или головные. К первым относятся средневековые рыцари, Москва, поэзия Фета; ко вторым: партия октябристов, Петербург, труды Валерия Брюсова» (Дмитрий Кузнецов. Елизавета, или Повесть о странных событиях жизни моей / Предисловие Бориса Садовского. М.: ВСО – ПО. 1929. С. 4). Ранее, в книге «Озимь» (1915), две столицы объединены в единое явление – Города, разлагающего молодые души ядами современной культуры (в определении Садовского: «брюсовщина», «футуризм», «бальмонтовские яды», «общеевропейское нивелирующее начало», «подчинившее себе русскую поэзию – исконную дочь Деревни»). Защищая самобытность <«от страшных даров чуждой по духу культуры», Садовской заканчивает книгу красивой, но сомнительной утопией: «Песня соловьем заливающегося солдата, с поля сражения идущего к родным нивам, не спугнет ли она, наконец отвратительную стаю каркающих дегенератов?» (с. 46).

116

РГАЛИ Ф. 464. Оп. 3. Ед. хр. 2.

117

Судьба Юрия Никольского: (Из писем Ю. А. Никольского к семье Гуревич и Б. А. Садовскому. 1917-1921) / Публ. С. Шумихина // Минувшее: Ист. альманах Вып. 19. М.; СПб.. 1996. С. 173.

118

Ходасевич В. Собр. соч.: В 4-х тт. М.: Согласие, 1997. Т. 4. С. 310-314.

119

Там же. С. 313.

120

Нашествию «чужаков» посвящен роман «Шестой час». Подробнее см.: Изумрудов Ю. А. Тернистый путь // Нижний Новгород. 2000. № 3.

121

Письма В. Ходасевича Б. Садовскому. С. 37.

122

Переписка А. А. Блока с Б. А. Садовским // Литературное наследство Т. 92. Кн. 2. М.: Наука, 1981. С. 314.

123

Цит. по: Проценко П. Г. Биография епископа Варнавы (Беляева) // В небесный Иерусалим История одного побега. – Н. Новгород, 1999. С. 274.

124

Об этом см.: Влюбленные в Фета. Письма Г. И. Блока к Б. А. Садовскому, 1921-1922 / Публ. С. Шумихина // Наше наследие. 2007. № 83/84. 2008. № 85.

125

Юмореска Садовского в ответ на стихи Хабиас опубликована в кн : Хабиас (Н. Оболенская). Стихетты. Собрание стихотворений / Сост А. Галушкин. М., 1997.

126

Например, в 1910 г. им написаны такие строки. «Гробик мой, гро-о-обик, Вечный мой домик! / Камни соседи мои, / Черви друзья мои».

127

Садовской Б. Заметки. Дневник (1931-1934) / Публ. И. Андреевой // Знамя. 1992. № 7. С. 190. Далее – Знамя. Рукопись в полном объеме – ОР РГБ. Ф. 669. Карт. 1. Ед. хр. 12.

128

ОР ГЛМ. Ф. 397. Оп. 2. Ед. хр. 268.

129

Шереметева О.Г. Дневник и воспоминания / Публ. Г.И. Вздорнова. – М.: Индрик. 2005. – С 124-125.

130

Архив Р. Л. Щербакова. Цит. по: Садовской Б.А. «Весы» (Воспоминания сотрудника) / Публ. Р. Л. Щербакова // Минувшее: Ист. альманах. Т. 13. М СПб, 1993. С. 14.

131

См. примеч. к ст-нию «Уж поезд обогнул вокзал…».

132

Арнольд Николай Владимирович (1895-1963) – сотрудник Государственного литературного музея, близкий друг Садовского. См. также примеч. к поэме «Она».

133

О выявленных и разоблаченных мистификациях Садовского см: Шумихин С. Мнимый Блок? // Литературное наследство. Т. 92: Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. М., 1987. С. 736-751, а также его комментарий к публикации воспоминаний Б. А. Садовского «Встреча с Есениным» (Есенин С. А. Материалы к биографии. М., 1992. С. 430-432).

134

Знамя. С. 186.

135

OP РГБ. Ф. 669. Карт. 1. Ед. хр. 12. Л. 76.

136

Там же. Л. 44.

137

OP РГБ. Ф. 669. Карт. 1. Ед. хр. 12. Л. 63 об.

138

Знамя. С. 180, 189.

139

РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 104. Л. 15.

140

Знамя. С. 192.

141

Поэтому представляется крайне сомнительной и бездоказательной ходячая версия о вступлении Садовского, да еще в качестве одного из главных участников, в подставную организацию «Престол», созданную НКВД в 1941 году, костяк которой якобы составили жители монастыря, поджидающие прихода немцев в Москву. Логика развития его взглядов: последовательное отрицание западничества, американизма, фашизма (см.: Знамя. С. 188), к тому же его тяжелая болезнь, – не позволяет отнестись к этой версии всерьез. На нее откликнуться можно только пословицей: «без меня меня женили», т.к. явно Судоплатовы, создававшие «Престол», играли с ним «в темную», т.е. включили в список без его ведома.

142

РГДЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. Ед. хр. 342.

143

РГАЛИ. Ф. 3102. Оп. 1. Ед. хр. 917.

144

Немало случаев, когда Садовской дарил экспромты просто случайным лицам.

145

РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 1. Ед. хр. 42.

Content

БОРИС САДОВСКОЙ.
МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ:
Стихотворения и письма

ИЗ СЕМИ КНИГ

ПОЗДНЕЕ УТРО (1904-1908)

ЯСТРЕБ

"Бежим! Едва в лазури пенной..."

ВАСИЛИЮ ВАСИЛЬЕВИЧУ РОЗАНОВУ

ВЕСЕННИЙ ДОЖДЬ

"В сумерки весенние я бродил полями..."

"Поздний жук, прожужжав, утонул в фиолетовой дали..."

ПОЛНОЧЬ

АГАСФЕР В ПУСТЫНЕ

ШТОРА

ОДИНОЧЕСТВО

СУМАСШЕДШИЙ

ВОЕННОЙ МУЗЫКЕ

"Сад весенний непогода..."

ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ ДЕРЖАВИНА

ХРИСАНТЕМЫ

"Я обречен судьбою на мученья..."

ЗВЁЗДАМ

ПОКОЙ

ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕБЕДЕЙ 1909-1911

"Не жди: не для тебя прольются звуки..."

"На тихих тучах отблеск розоватый..."

ЗАКЛИНАТЕЛЬ СТИХИЙ

"Вот забредила лунная мгла"

ОБЛАКАМ

"Рдяный теплый пар..."

"Вина, вина! Пусть жизнь горит в разгуле!.."

"Спокойный лес дремал. Прозрачные верхушки..."

ВИОЛОНЧЕЛЬ

ЭКСПРОМТ

ИЮНЬ

"Вновь весной заиграли леса..."

МОЯ ДУША

"Справа лес, седой и дикий..."

Из книги «КОСЫЕ ЛУЧИ»

ЛЮБОВЬ

I

II

САМОВАР стихи 1913 г.

ИЗДАТЕЛЮ А. М. КОЖЕБАТКИНУ

ПРЕДИСЛОВИЕ

"Страшно жить без самовара..."

РОДИТЕЛЬСКИЙ САМОВАР

СТУДЕНЧЕСКИЙ САМОВАР

САМОВАР В МОСКВЕ

САМОВАР В ПЕТЕРБУРГЕ

В САНАТОРИИ

УМНОЙ ЖЕНЩИНЕ

МОНАСТЫРСКИЕ МЕЧТЫ

НОВОГОДНИЙ САМОВАР

РАЗОЧАРОВАНИЕ

ПОЛДЕНЬ 1905-1914

ПРИРОДА

НА МЕЛЬНИЦЕ

1 "Лесная мельница меня..."

2 "Возле мельничной запруды..."

3 "Когда застынут берега..."

"Эта тишь, этот ясный закат..."

СОВА

"Печальная сова..."

СОВЕ

"На заре охотник, опьянен лугами..."

НА РАССВЕТЕ

"Запестрели морем точки"

ИЮНЬСКИЙ ЗAKAT

1 "Июньский закат преисполнен блаженным покоем..."

2 "После полдня золотого..."

ИДИЛЛИЯ

ИЮЛЬ

БАБОЧКА

ЛОПУХ

АВГУСТ

ДУБ

ПОЛЕТ СОКОЛА

ЛУНЕ

МОРЕ

"Над крутизной нависли глыбы..."

МОРСКОЕ КУПАНЬЕ

ЛЮБОВЬ ЛЕБЕДЯ

ЛЮБОВЬ

"В лугах, при колокольном звоне.."

"Месяц замер одиноко..."

"Смотрю и слушаю вокруг..."

"Яблонь белых, белых вишен..."

СВИДАНИЕ

ПИСЬМО

ЗАРЯ

"Царица желтых роз и золотистых пчел..."

"Люблю следить твой шарф волнистый..."

"Всё не могу забыть твой взгляд..."

"Тебя я встретил в блеске бала..."

"Под дальний бой перепелов..."

ЖАСМИН

"Росистый спит в саду бурьян..."

"В небе бисерные блестки..."

"На небе дыханье зари..."

"Не любовь ли нас с тобою..."

"Уж поезд, обогнув вокзал..."

"В расцвете чистых первых дней..."

"От обмана стремлюсь я к обману..."

"Где снегом веющая вьюга..."

СМЕРТЬ

"Будь молчалив и верен, как орел..."

"В жаркий полдень обвалилась..."

"Вчера в час утренний, неся тебе фиалки..."

"Фарфор голубоватый..."

ЗЕМЛЯНИКА

"В ту ночь, когда в полях, кружась, стонала вьюга..."

ВЕСНА

ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

"Смерть надо мной прошелестела..."

"Снова о смерти мечтаю любовно..."

ТАЙНЫЕ ЗНАКИ

Как звезды в небе, хоры тайных знаков..."

<ЧЕТЫРЕ ЛУНЫ>

Луна осенняя

Луна зимняя

Луна весенняя

Луна летняя

МИГ

ОБМАН

"Мелкие звезды на небе синем..."

КОЛОКОЛЬЧИКИ

"Я возвращался утром. Было..."

"Пробило три. Не спится мне..."

"К тебе, фонарному лучу..."

"Каждый миг жизнь поет надо мной..."

"Гамм заглушенные трели..."

"В глухом бору, на перекрестке..."

МИНУТЫ ЗЛЫЕ

УСТАЛОСТЬ

"Ах! Опять наплывает тоска..."

"Темно-серым покрывалом..."

"Холодный мутный чад в усталой голове..."

"О, светлой юности начало..."

НЕТОПЫРЬ

МОРЮ

"Грустно мне, грустно мне..."

ПОЛДЕНЬ

"Торопится ветер и шепчет с листами..."

БЕЛОЦВЕТ

СЕРДЦУ

МОЛИТВА

В ГОРОДЕ

В УЕЗДНОМ ГОРОДЕ

У ОКНА

ВЕЧЕР В ГОРОДЕ

ПОСЛЕ ОБЕДА

ПРОЕЗДОМ

САМАРА

"В дождливо-сумеречный день..."

НА БУЛЬВАРЕ

"Ночь серебряная длится..."

МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ

ТАНЦОВЩИЦА

"Знакомый ресторанный гул..."

ПЬЯНИЦА

ЧАСТУШКА

МАСЛЕНИЦА

МАЛЬЧИК В КОНКЕ

ДВОЙНИК

ГОРОД

ОТГОЛОСКИ ИСТОРИИ

КОВЕР-САМОЛЕТ

1 "Я лечу. Сапфирной далью..."

2 "Шумит узорный самолет..."

3 "Со свистом крыл, визгливой тучей..."

СТЕПЬ

ПОСЛЕ ТРИЗНЫ

ОТРОК

ГРОЗНЫЙ ЦАРЬ

<СЕМЕЙНЫЕ ПОРТРЕТЫ>

Прадед

Прабабка

МОЕЙ ЛУКОВИЦЕ

К ПАМЯТНИКУ ЛЕРМОНТОВА В ПЯТИГОРСКЕ

ЮБИЛЕЙ ГОГОЛЯ

ПЕРЕД ГЕРМАНСКИМ ПОСОЛЬСТВОМ

ПАМЯТИ А. В. САМСОНОВА

КАЗАЧИЙ РАЗЪЕЗД

ОНА

ОНА

ПОСЛАНИЯ

ДРУГУ

ПОЭТ

АЛЕКСАНДРУ БЛОКУ

АННЕ АХМАТОВОЙ

С. П. РЕМИЗОВОЙ-ДОВГЕЛЛО

И. Е. РЕПИНУ

ТАТЬЯНА

ДЕВОЧКА

К ПОРТРЕТУ

МАДРИГАЛ

ПЕВИЦА

НА БАЛКОНЕ

В АЛЬБОМ

ОБРЕЧЕННАЯ

СЕВЕРЯНКА

ВЕДЬМА

НЕВЕСТА

ЭПИЛОГ

ОБИТЕЛЬ СМЕРТИ 1917

"Скучен удел Всемогущего Бога..."

"Вы прозябали в мутном полусне..."

"Не знал я материнской ласки..."

МОЙ ПАМЯТНИК

"Млечный Путь дрожит и тает..."

"Давно ли жизнь, вставая бодро..."

"Бушует пир, дымятся чаши..."

ИВОЛГА

СВЕЧА

СЛЕПЦЫ

"Отряхнула туманные крылья..."

"Все эти дни живу в тени я..."

"Дышат ландыши весной..."

"Что мне взор, Мария, твой..."

НОВЫЙ ГОД

ПАЛЛАДА

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ

ВОЛЬТЕР НА ТАБАКЕРКЕ

ЧАСЫ НАПОЛЕОНА

НИКОЛАЙ ПЕРВЫЙ

ПУШКИН

СКАЗКА

ГЮИ ДЕ МОПАССАН

"Что день, то яростней идет война..."

ОКТЯБРЬ 1905

УЛАНЫ

ЧЕРВИ

ЦАРИ И ПОЭТЫ

27 ФЕВРАЛЯ 1917

КОНЕЦ

Из книги «МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ» (1922)

НАДЕНЬКА

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГИ

СТИХОТВОРЕНИЯ 1894-1916 годов

"Я поднял парус, сам не зная..."

"На темном зеркале реки..."

"Опять по кочкам и корягам..."

В. П. ДАЛМАТОВУ

"Прекрасна юная Джульетта..."

"Сняв ружье, я прилег на лугу..."

ИОАНН ГРОЗНЫЙ

"Звенят серебряные шпоры..."

"В долгие летние дни..."

ЛИСТЬЯ (Из осенних мелодий)

"По ночам, когда высоко..."

В. В. РОЗАНОВУ

ИЗ ПЛАТОНА

У ИВЕРСКОЙ

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

"Гирлянды облаков обагрены закатом..."

"Стемнело. День, что зноем парил..."

СЕМНАДЦАТОЕ ОКТЯБРЯ

"Я болен. Лампа, ночь… В печали одинокой..."

"Жуки залетели вечерние..."

ЯЛТА

ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ (После «Всех напевов»)

МИГ

"В холодном блеске красоты..."

ЖЕРТВА

П. И. БАРТЕНЕВУ

БАБЬЯ

ЖЕЛУДОК

"В лучистом сумраке звездится, сыплет снег..."

"Тоскует вечер, смерть зовет..."

У КОЛЫБЕЛИ

"Твои глаза прозрачнее сапфира..."

"Снова мы вместе, и снова..."

"Ты, нежная, как ветвь оливы..."

"Как я любил ночных свиданий..."

ОБРЫВ

1. "В сверканье знойном дня люблю лесной обрыв..."

2. "В вечернем зареве обрыв отрадней мне..."

"Здесь пляшут голуби над раскаленной крышей..."

К.Р.

ЧЕТЫРЕХСТОПНЫЙ ЯМБ

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

CARTES POSTALES

I "Твой взор – вечерняя истома..."

II "Сражен я златокудрым Фебом..."

III "Заблудившись в безжалостном терне..."

СОНЕТ

СТАРИКУ

"Воскинув пред образом руки..."

"Люблю я радостно, люблю печально..."

СОН

ИСТОРИЯ КУПЛЕТА

I Двадцатые годы

II Сороковые годы

III Шестидесятые годы

IV Восьмидесятые Годы

МОНАШЬЯ

Из газеты «НИЖЕГОРОДСКИЙ ЛИСТОК»

"Куполы блещут пожаром..."

ДЕВИЧЬЯ ТОСКА

ПЕРЕД КОНЦОМ

"Волны музыки опять..."

ЛИЛИЯ

"Удрученный нависшими тучами..."

НА НОВЫЙ ГОД

"Между сомненьем и надеждой..."

ИТОГ

У КОЛЫБЕЛИ

"Нет, никому не воплотить так ярко..."

В ДОРОГЕ

СОЛНЦЕВОРОТ

КРАСОТА

ГИМН МИНИНУ И ПОЖАРСКОМУ

"Сноси, не внемля оскорбленью..."

НОЧНОЙ ПЛОВЕЦ

"У чьей груди, на чьем я лоне..."

НА ВОКЗАЛЕ

МИРАЖ

НА МЕЛЬНИЦЕ

РУСАЛОЧЬЯ ПЕСНЯ

"На закате синем полосы червонные..."

ПОРОША

В РОЩЕ

НЕДОСТАВЛЕННАЯ ТЕЛЕГРАММА

СОНЕТ

"Люблю тебя, когда помпейской фреской..."

ПОХОРОННАЯ

ВОРОН

ШВЕЙКА

КОЛОКОЛ

ПОРТРЕТ

"От нежной шеи твоей..."

КИНЖАЛ

ПАМЯТИ А. А. САВЕЛЬЕВА

ТРИЗНА

СОНЕТ-АКРОСТИХ

"Искрасна-серый туман..."

БАРОН

НЕВОСТРЕБОВАННОЕ 1917-1920-е годы

«ВЕРТИТСЯ ВРЕМЯ НАЗАД»

"Так Вышний повелел хозяин..."

ВАРЯГИ

"Он гриву растрепал коню..."

"Бог всемогущий, продли мои силы..."

"Душный туман заплели..."

СУВОРОВ

ЕКАТЕРИНА

КУКОЛЬНИК

ГОГОЛЬ

ЖЕНА ПУШКИНА

ФЕТ

"Останься навсегда в моем альбоме..."

"Носильщик чемоданы внес..."

"По неотесанным громадам..."

СОН

«ПРОЧЬ ПРИЗРАКИ! О, ГДЕ ТЫ, ДЕНЬ ВЧЕРАШНИЙ?..»

"Видел я во сне..."

"В ресницах солнце забродило..."

"Какая в сердце радость..."

"Ещё в небесном царстве рано..."

"Испортил ты себе загробную карьеру..."

"Оклеена бумагой голубою...'

ШОПЕНГАУЭР

"Кобчик трепещет над синим оврагом..."

<КОМАРОВИЧ>

"Шлемы, щиты, алебарды..."

"Стою один на башне у окна..."

"Уже с утра я смерть за чашкой чаю..."

"— Я, дедушка, хочу покою..."

«ДЕРЖАВНЫЙ ВЗМАХ ДВУГЛАВОГО ОРЛА»

1. ПЕТР ПЕРВЫЙ

2. ЕКАТЕРИНА ПЕРВАЯ

3. ПЕТР ВТОРОЙ

4. АННА

5. ИВАН ШЕСТОЙ

6. ЕЛИСАВЕТА

7. ПЕТР ТРЕТИЙ

8. ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ

9. ПАВЕЛ

10. АЛЕКСАНДР ПЕРВЫЙ

11. НИКОЛАЙ ПЕРВЫЙ

12. АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ

13. АЛЕКСАНДР ТРЕТИЙ

АВРЕЛИЯ

В НОВОДЕВИЧЬЕМ МОНАСТЫРЕ 1929-1944

«Я В КЕЛЬЕ, КАК В ГРОБУ…»

НИНЕ МАНУХИНОЙ

Н. И. САДОВСКОЙ

Е. П. БЕЗОБРАЗОВОЙ

"В черном саване царевна..."

<НА КЛАДБИЩЕ>

"Над крышами клубится дым..."

"Сжат холодный кулачок..."

"Над усадьбой занесенною..."

ЛЕРМОНТОВ

ПУШКИН

ФЕТ

"Узоры люстр, картины, зеркала..."

МАРТЫНОВ (Отрывок из поэмы «Лермонтов»)

АКВАРЕЛЬ

"Дух на земле – что пленная орлица..."

"Смешно тревожиться, что полночь наступила..."

"Назойливой гурьбой в уме теснятся предки..."

"Ты вязнешь в трясине, и страшно сознаться..."

"Карликов бесстыжих злобная порода..."

«ВРЕМЕНИ ТАЙНЫЙ РАЗМАХ»

"Времени тайный размах никому не известен..."

"Они у короля в палатах..."

"Плывут и тают грядки облаков..."

"Июньский вечер; подо мной..."

"Пришлось мне встретить в разговоре..."

"Во сне гигантский месяц видел я..."

"Мне часто снятся дикие леса..."

"Лети хоть миллионы лет..."

"Отчего всю ночь созвездья..."

"Когда настанет Страшный суд..."

"Воспоминанья лгут. Наивен, кто им верит...

"Как весело под свист метели..."

«В ТВОИХ СТИХАХ МОЕ ТРЕПЕЩЕТ ДЕТСТВО…»

"Смеркается. Над дремлющей усадьбой..."

"Ночь зимняя не спит, припав к окну столовой..."

"Жизни твоей восхитительный сон..."

"Тяжелый том классических страниц..."

"Крестная этой весной привезла..."

"Тридцатое число. Ноябрь уж исчезает..."

"Нет, этот сон не снится..."

"У широкого дивана..."

"В твоих стихах мое трепещет детство..."

"Я выдержал экзамен; уж на мне..."

УЧИТЕЛЯ

<Г. Г. ШАПОШНИКОВ>

<А. А. АЛЛЕНДОРФ>

<Н. М. АРХАНГЕЛЬСКИЙ>

<Н. Н. КОСТЫРКО-СТОЦКИЙ>

<А. П. НИКОЛЬСКИЙ>

<А. В. ЗАХАРОВ>

<И. М. ГОЛАН>

<М. Н. ЧОХ>

<В. Л. ПАРШЕ>

<И. С. ПРОСВИРНИН>

<И. И. ЖИХАРЕВ>

<М. М. НИКОЛЬСКИЙ>

«ВЕРНИ МЕНЯ К ИСТОКАМ ДНЕЙ МОИХ…»

<СТАРАЯ МОСКВА>

"По ступеням театральным..."

НИЖЕГОРОДСКИЙ ТЕАТР

СЛУЧЕВСКИЙ

"Упорный, долгий звук охотничьего рога..."

ВОРОН

"Она читала «Ревизора»..."

"Помнишь, как на бале по блестящей зале..."

"Над миром пролетел непобедимый час..."

"Печальная русалка..."

В. И. САВИНОВОЙ

"Чёрные бесы один за другим..."

"Верни меня к истокам дней моих..."

«ОТ СЕРДЦА Я ИЗЛИЛ БЛАГОЕ СЛОВО»

ПСАЛОМ 1

ПСАЛОМ 14

ПСАЛОМ 44

ПСАЛОМ 126

ПСАЛОМ 132

«АХ, ВОСПАРЮ ЛЬ НА ОСТРЫЙ ВЕРХ ОЛИМθА…» (ШУТОЧНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ.СТИХИ НА СЛУЧАЙ)

НАША РОТА

СВАДЬБА ЗИНЫ Ода

<ПАРОДИЯ НА СЕРГЕЯ СОЛОВЬЕВА>

<ГНЕЗДО «МУСАГЕТА»>

<ЭКСПРОМТ О «БРОДЯЧЕЙ СОБАКЕ»>

TCHUKOWIANA

С. ГОРОДЕЦКОМУ И Н. ГУМИЛЕВУ

СОНЕТ

ЮРИЮ ИВАНОВИЧУ ЮРКУНУ НА ПАМЯТЬ

НЭТИ Романтическая эпопея

Песнь I

Песнь II

Песнь III

Песнь IV

Песнь V

Песнь VI

Эпилог

Н. Минаев ПОСЛАНИЕ Б. САДОВСКОМУ

ПАПЕ НА СЕМИДЕСЯТИПЯТИЛЕТИЕ

МУШКЕ

В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НАДИ

БЕРНАРДУ ШОУ

ЛЕБЕДЕВУ-КУМАЧУ

КОВЧЕГ

ПРИЛОЖЕНИЕ Из переписки Б. А. Садовского с О. Г. Чубаровой (Шереметевой)

ТАТЬЯНА АНЧУГОВА ИЗ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА – В «ОБИТЕЛЬ СМЕРТИ» (ПОСЛЕСЛОВИЕ)

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания